# Химия одержимости

Сергей Стариди

ОНИ ИСКАЛИ ТИШИНУ. НО НАШЛИ АД.

София Воронова привыкла управлять миром. Бизнес-леди, Снежная королева, она купила этот ретрит в глуши Карелии, чтобы сбежать от городской суеты. Но вместо элитного отдыха её ждет заброшенный санаторий НКВД, ледяной холод и один номер на двоих с мужчиной, которого она презирает.

Павел художник в творческом кризисе, неудачник, чье присутствие раздражает Софию. Но когда метель отрезает их от внешнего мира, а в стенах отеля начинает звучать сводящий с ума гул, социальные маски спадают.

Здесь, в изоляции, просыпается нечто древнее, превращающее людей в рабов своих инстинктов. Воздух пропитан химией одержимости. Реальность плавится, а ненависть перерастает в звериную, неконтролируемую страсть.

Смогут ли они сохранить рассудок, когда собственное тело становится врагом? И что ждет их в подвале, где до сих пор бьется страшное сердце Тихой Заводи?

## Глава 1

Снег летел в лобовое стекло, как бесконечный рой белых насекомых-камикадзе. В свете фар старого «Ленд Крузера» они вспыхивали на долю секунды, прежде чем разбиться и превратиться в грязную жижу под скрипящими дворниками.

София сидела на заднем сиденье, максимально прижавшись к левой двери. Она старалась не касаться соседа даже рукавом пуховика. Между ними на потертом велюровом диване лежала невидимая, но ощутимая граница — демаркационная линия брезгливости и социального неравенства.

Она скосила глаза на мужчину справа. Павел — кажется, так он представился на вокзале, когда их запихивали в этот катафалк. Помятая куртка, дешевая шапка, взгляд, устремленный в никуда. Типичный неудачник, решивший сэкономить на новогодних праздниках. София поморщилась. Сама она купила этот «Эксклюзивный ретрит в Карелии» импульсивно, повелась на красивый лендинг в Инстаграме: «Тишина. Природа. Перезагрузка». Цена была подозрительно низкой, но менеджер уверял, что это «промо-акция для избранных». Теперь «избранная» ехала в глушь с каким-то маргиналом, а её сумка Louis Vuitton на коленях выглядела как насмешка над здравым смыслом.

— У вас тоже нет сети? — голос мужчины прозвучал хрипло, будто он давно не разговаривал. София даже не повернулась.

— Нет. И это было в описании тура. «Цифровой детокс», — процедила она ледяным тоном, давая понять, что беседа окончена.

Павел усмехнулся, глядя на её профиль. Жёсткая, дорогая, красивая. И абсолютно невыносимая. Он купил горящую путевку, чтобы сбежать от себя, от пустой квартиры и творческого кризиса. А получил в попутчицы «Снежную королеву».

— Глухо тут, — сказал он, скорее себе, чем ей. — Идеальное место, чтобы исчезнуть.

София напряглась. В контексте темного леса и молчаливого водителя эта фраза прозвучала двусмысленно.

Машина дернулась на ухабе. Плечо Павла по инерции ударилось о плечо Софии. Она отшатнулась, как от удара током.

— Аккуратнее можно?

— Извините. Дорога не хайвей.

Водитель, мрачный тип с квадратным затылком, молчал всю дорогу. Он вез их, как дрова. В салоне пахло бензином и перегретой печкой. Духота была плотной, липкой. Софии казалось, что этот воздух оседает на коже грязной пленкой.

— Приехали, — буркнул водитель, сворачивая в ворота.

«Тихая Заводь». Вывеска едва держалась на ржавых петлях. Здание, выступившее из метели, напоминало декорации к хоррору: сталинский ампир, облупившиеся колонны, темные провалы окон. Никакого «эко-лакшери», обещанного на сайте. Только мрачная монументальность заброшенного санатория НКВД.

Они вышли из машины. Холод ударил наотмашь. Минус тридцать. Воздух здесь был хищным, он мгновенно высушил ноздри и заставил глаза слезиться.

— Жутковато, — заметил Павел, доставая из багажника свою спортивную сумку. София проигнорировала его, выдергивая свой чемодан. Ей хотелось одного: получить ключи от своего номера, принять душ и забыть эту дорогу как страшный сон.

Внутри гостиницы было пусто. Огромный холл с мраморным полом и советской лепниной давил масштабом. Здесь пахло пылью, старым лаком и чем-то еще… Чем-то приторно-сладким, едва уловимым. Как будто кто-то варил сироп в подвале.

— Добрый вечер, — администратор за стойкой, бледный парень с бейджиком «Егор», дернулся при виде гостей. Его руки мелко дрожали.

— Воронова. Бронь на одноместный люкс, — София положила паспорт на стойку. — И для господина… — она кивнула в сторону Павла, — …отдельно. Мы не вместе.

Егор опустил глаза в монитор. Он кликал мышкой слишком часто, беспорядочно.

— Простите… — голос парня сорвался. Он бросил быстрый, испуганный взгляд на вентиляционную решетку под потолком. Оттуда доносился низкий, едва слышный гул. София почувствовала, как заложило уши. — У нас проблема.

— Какая еще проблема?

— Сбой в системе бронирования. Ваш туроператор… они продали один и тот же пакет дважды. Овербукинг.

— Что? — София подалась вперед. — Вы шутите? В этой глуши? Я не вижу здесь толпы туристов.

— Гостиница полна, — соврал Егор. Это было так очевидно, что Павел, стоявший сзади, хмыкнул. Парень врал плохо, его зрачки были расширены, а на лбу выступила испарина. — У нас заезд корпоративной группы завтра. Свободен только один номер. Двухместный.

Повисла тишина. Тяжелая, ватная. Гул вентиляции, казалось, усилился, вибрируя где-то в диафрагме.

— Вы предлагаете мне жить в одном номере с посторонним мужчиной? — голос Софии стал тихим и опасным. — Вы в своем уме?

— Я… я ничего не могу сделать. Других номеров нет. Совсем.

— Я уезжаю, — она резко развернулась. — Где водитель?

— Уехал, — тихо сказал Павел, глядя в темное окно. — Только что. Я видел фары.

София подбежала к дверям, толкнула их. На крыльце никого не было. Только красные габариты джипа, исчезающие в метели.

— Связи нет. До города шестьдесят километров, — констатировал Павел. Он выглядел спокойным, но его пальцы нервно сжимали ручку сумки. — Похоже, у нас нет выбора.

— Выбор есть всегда, — огрызнулась она. — Я буду спать в холле на диване.

— Не выйдет, — прошептал Егор. — Ночью здесь… холодно. Отопление в холле отключают. И… небезопасно.

— Небезопасно? — переспросил Павел.

— Старое здание. Проводка. И вообще… — администратор сглотнул. — Пожалуйста, возьмите ключ. Номер 12. Там две подушки.

Это была ловушка. София чувствовала это инстинктом зверя, загнанного в угол. Но холод, проникающий от дверей, уже кусал за лодыжки. А перспектива остаться одной в этом огромном темном холле с трясущимся администратором пугала её больше, чем наличие соседа. Павел, по крайней мере, выглядел живым человеком.

— Послушайте, — Павел шагнул к ней, соблюдая дистанцию. — Я не маньяк. Я художник. Я лягу на пол или в кресло. Мне всё равно. Замерзать насмерть из-за принципов — глупо.

София посмотрела на него. В тусклом свете люстры его лицо казалось уставшим и серым.

— Если вы хоть пальцем меня тронете… — начала она.

— Больно надо, — фыркнул он, забирая у Егора тяжелый латунный ключ.


Дверь номера открылась с тяжелым, влажным вздохом, словно они входили в герметичную барокамеру, а не в жилую комнату. Павел вошел первым, бросив сумку на пол. София задержалась на пороге, брезгливо оглядывая пространство, которое ей предстояло делить с незнакомцем.

Номер был просторным, но эта просторность пугала. Высокие потолки тонули в полумраке — света единственной люстры с тусклыми желтыми лампами явно не хватало. Стены были оклеены обоями темного, винного цвета с тисненым узором, напоминающим переплетение вен или корней. Мебель — массивный дуб, тяжелый, монументальный, словно привинченный к полу. Но главным объектом в комнате была кровать. Она стояла посередине, как жертвенный алтарь. Широкая, с высокой деревянной спинкой и белоснежным бельем, которое в этом сумраке казалось неестественно ярким, почти фосфоресцирующим. Одеяло было одно.

— Прекрасно, — выдохнула София, закрывая за собой дверь. Замок щелкнул громко, сухо, отрезая их от остального мира. — Просто прекрасно.

В номере было невыносимо жарко. Старые чугунные батареи жарили так, словно пытались компенсировать ледниковый период за окном. Воздух был густым, плотным, насыщенным запахом старого текстиля и той же сладковатой химической нотой, что и в холле, только здесь она была концентрированнее. Этот запах оседал на языке привкусом металла и перезревших фруктов.

София почувствовала, как под пуховиком по спине течет струйка пота. Ей нужно было раздеться, снять с себя эти слои синтетики и шерсти, но присутствие постороннего мужчины парализовывало. Павел, казалось, не испытывал таких проблем. Он стянул шапку, обнажив взъерошенные, потемневшие от пота волосы, и начал расстегивать куртку. Звук молнии — з-з-з-ип — прозвучал в тишине вызывающе громко.

— Вы могли бы отвернуться? — ледяным тоном попросила София. Павел замер, стягивая один рукав. Он посмотрел на неё странным, расфокусированным взглядом. Его зрачки были расширены, почти закрывая радужку, отчего глаза казались черными дырами.

— Здесь везде зеркала, — сказал он, обводя рукой комнату. — Куда ни отвернись.

София только сейчас заметила эту деталь. Зеркала были повсюду. Огромное, в пол, на дверце шкафа. Овальное над комодом. И еще одно, узкое и длинное, прямо напротив кровати. Архитектор этого номера явно был вуайеристом. Комната была спроектирована так, что любой угол просматривался через систему отражений.

— Просто. Отвернитесь. К окну, — отчеканила она. Павел пожал плечами и послушно подошел к окну, задернутому плотными бархатными шторами.

София начала раздеваться. Движения были нервными, дергаными. Пальцы плохо слушались, словно онемели. Она стянула пуховик, оставшись в кашемировом свитере и джинсах. Жара давила на виски обручем. Во рту пересохло так, что язык прилипал к нёбу. «Воды, — подумала она. — Мне срочно нужна вода». На прикроватной тумбочке стоял графин. Стекло запотело.

Она наклонилась, чтобы расстегнуть сапоги, и в этот момент пол ушел из-под ног. Не буквально — вестибулярно. Её качнуло. В ушах нарастал низкий, вибрирующий гул. Это был не звук, а физическое давление на барабанные перепонки. Поднимая голову, она бросила взгляд в зеркало шкафа. В отражении, за её спиной, стены дышали. Темный узор на обоях медленно, едва заметно пульсировал, сжимаясь и разжимаясь, как живая ткань.

София резко обернулась. Стена была неподвижна. Обычные старые обои. «Усталость, — сказала она себе, чувствуя, как сердце колотится в горле. — Это просто усталость и перепад давления».

— Вы долго еще? — голос Павла у окна прозвучал глухо. — Всё.

Он повернулся. Без верхней одежды он выглядел еще более худым и жилистым. На серой футболке темнели пятна пота под мышками и на груди. От него пахло телом — острый, мужской запах, который в этой духоте казался агрессивным. Он посмотрел на неё, и София вдруг остро ощутила свою физическую оболочку. Как ткань джинсов давит на бедра, как влажная от пота кожа соприкасается с тканью свитера.

— Жарко, — пробормотал Павел, проводя ладонью по лицу. Его движения были замедленными, словно он двигался в воде. — Пить хочется. Адски.

Он подошел к тумбочке, налил воды из графина в стакан. Рука дрогнула, и вода плеснула на полированную поверхность. Он жадно, в несколько глотков, осушил стакан.

— Будете? София хотела отказаться. Принять что-то из его рук казалось ей нарушением гигиены. Но жажда была сильнее.

— Да.

Она взяла стакан. Их пальцы соприкоснулись. Эффект был мгновенным и странным. Статический разряд был такой силы, что они оба отдернули руки. Но это была не просто искра. София почувствовала, как от кончиков пальцев вверх по руке, к плечу и шее, пробежала волна горячих мурашек. Это было неприятно и одновременно… притягательно. Её тело, находящееся в стрессе, среагировало на контакт выбросом адреналина.

— Статика, — хрипло сказал Павел, глядя на свою руку.

— Синтетика, — автоматически поправила София, делая глоток. Вода была ледяной и имела странный, чуть горьковатый привкус. Металлический. «Трубы», — успокоила она себя.

Она села на край кровати, стараясь занимать как можно меньше места. Пружины жалобно скрипнули.

— И как мы будем… это делать? — спросила она, глядя в пол.

— Спать? — Павел сел в кресло в углу, вытянув ноги. — Вы ложитесь. Я посижу пока. Порисую. Не могу спать.

Он достал из сумки скетчбук и угольный карандаш.

В комнате повисла тишина, нарушаемая только шуршанием карандаша по бумаге и далеким, ритмичным гулом вентиляции. Вум-вум-вум. Звук был на грани слышимости, около 19 Герц. Частота страха. София чувствовала, как внутри, в солнечном сплетении, завязывается тугой узел беспричинной тревоги. Ей казалось, что за зеркалом в шкафу кто-то стоит. Что в темном углу за шторой сгущается тень. Она посмотрела на Павла. Он рисовал быстро, размашисто, почти яростно.

— Что вы рисуете?

Он не ответил сразу. Потом поднял на неё глаза. В полумраке его зрачки казались огромными, поглотившими радужку целиком.

— Вас, — тихо сказал он. — Но получается почему-то… не совсем вы.

Он развернул блокнот. София прищурилась. На белом листе грубыми, черными штрихами был набросан женский силуэт. Поза была той же — она сидит на краю кровати, сгорбившись. Но лицо… Лица не было. Вместо него был черный вихрь, спираль, затягивающая внутрь. А вокруг фигуры, из теней, тянулись десятки маленьких, тонких рук.

— У вас больное воображение, — прошептала София, чувствуя, как холодок ползет по позвоночнику.

— Может быть, — он закрыл блокнот. — Или просто место такое. Вдохновляющее.

Он встал и начал расстегивать ремень джинсов.

— Что вы делаете? — София вжалась в спинку кровати.

— Мне жарко, София. Мне плевать на ваши правила. Я хочу снять штаны. Если вас это смущает — закройте глаза.

Он говорил спокойно, но в его действиях была какая-то механическая, трансовая неотвратимость. Звук расстегиваемой пряжки, шелест джинсовой ткани, сползающей вниз. София не закрыла глаза. Она смотрела в зеркало напротив кровати. В отражении она видела мужчину в серых боксерах, стоящего посреди комнаты. Его тело было жилистым, бледным, покрытым легкой испариной. На бедре — длинный, старый шрам. Но пугало не это. Пугало то, что в зеркале, на долю секунды, ей показалось, что за его спиной стоит вторая фигура. Тень. Высокая, темная, повторяющая его движения.

Она моргнула. Тень исчезла.

— Ложитесь, — сказал Павел, бросая джинсы на кресло. — Свет я выключу.

Щелчок выключателя. Комната погрузилась в темноту, разбавленную лишь слабым лунным светом, пробивающимся сквозь щель в шторах. Теперь остались только звуки. Дыхание Павла. Скрип пола. И этот проклятый, сводящий с ума гул, от которого вибрировали зубы.

София легла, не раздеваясь, прямо в одежде, натянув одеяло до подбородка. Она лежала на самом краю, боясь пошевелиться. Ночь в «Тихой Заводе» началась.

## Глава 2

Темнота наступила не мгновенно. Сначала лампочка в люстре мигнула — раз, другой — словно умирающее сердце, пытающееся сделать последний удар. Затем раздался сухой электрический треск, похожий на хруст ломаемой кости, и номер погрузился в абсолютный мрак.

— Твою мать, — голос Софии в темноте прозвучал визгливо, на октаву выше обычного.

— Спокойно, — отозвался Павел. Скрипнули пружины кровати — он сел. — Видимо, генератор сдох. Буран.

Вместе со светом исчезли привычные звуки: шум воды в трубах, гудение холодильника в мини-баре. Остался только Он. Гул. В наступившей тишине инфразвуковая вибрация стала почти осязаемой. Она не была слышна ушами, она ощущалась диафрагмой, как басы на концерте, только медленнее и тяжелее. Стены номера словно превратились в мембрану гигантского динамика.

София судорожно шарила руками по тумбочке, сбив стакан. Звук падения показался оглушительным, но звона разбитого стекла не последовало — ковролин погасил удар.

— Где мой телефон? — шептала она. — Где этот чертов телефон?

Наконец, её пальцы нащупали холодный корпус. Вспышка экрана ослепила её на секунду. «Заряд: 2%».

— Не может быть, — выдохнула она, глядя на красную полоску батареи. — Было шестьдесят. Было шестьдесят процентов десять минут назад!

Экран мигнул и погас. Черный зеркальный прямоугольник превратился в бесполезный кусок стекла.

— Холод, — голос Павла доносился со стороны стола. — Аккумуляторы дохнут на холоде. Или…

— Или что?

— Или здесь что-то с электромагнитным полем. Я читал про такие аномалии.

Шорох. Чирканье спички. Резкий запах серы ударил в нос, перебивая сладковатый аромат гостиничного воздуха. Огонек вспыхнул, дрожа в пальцах Павла. Он поднес спичку к толстой восковой свече, стоящей в бронзовом канделябре на столе.

— Откуда здесь свечи? — спросила София, садясь на кровати. Она подтянула ноги к груди, обхватив колени руками. Поза эмбриона. Инстинктивная защита живота — мягкого подбрюшья.

— Лежали на видном месте. Словно нас ждали, — Павел зажег вторую свечу, затем третью.

Комната преобразилась. Электрический свет был плоским, мертвым. Живой огонь сделал пространство объемным и зловещим. Тени от ножек кресел вытянулись по полу, как паучьи лапы. Узор на обоях — эти странные переплетения вен — в колеблющемся свете начал шевелиться. Казалось, стены медленно сжимаются, пульсируя в такт тому самому неслышимому гулу.

Павел повернулся к ней. Пламя свечи снизу подсвечивало его лицо, искажая черты. Глубокие тени залегли в глазницах, делая их похожими на череп. Нос казался острее, скулы — жестче. На секунду Софии показалось, что перед ней сидит не уставший художник-неудачник, а кто-то другой. Чужой. Опасный.

— Пить, — хрипло сказал он. София почувствовала, как её собственный язык прилип к небу. Жажда накатила внезапно и была нестерпимой. Это было не просто желание выпить воды — это была физиологическая засуха. Слизистая рта пересохла так, что стало больно глотать.

— Да, — просипела она. — Дай мне воды.

Павел налил воды из графина в уцелевший стакан. Руки у него дрожали. Вода плескалась, золотясь в свете свечей. Он подошел к кровати.

— Пейте.

София схватила стакан двумя руками. Её пальцы коснулись его пальцев. Снова разряд. Но теперь он не отпугнул. Наоборот, её тело, измученное вибрацией и страхом, потянулось к этому источнику тепла. Она пила жадно, давясь. Вода была ледяной, с отчетливым привкусом металла и чего-то цветочного, приторного. Но сейчас этот вкус казался ей божественным нектаром.

— Еще, — потребовала она, протягивая пустой стакан. Павел налил снова. Потом налил себе и выпил залпом, прямо из горла графина, пролив воду на подбородок и серую футболку. Мокрая ткань облепила грудь. София завороженно смотрела, как дергается его кадык при каждом глотке. Это зрелище — движение хряща под кожей — вызвало у неё странный, тошнотворный спазм внизу живота. Не отвращение. Возбуждение. Грязное, неправильное, но мощное.

Она мотнула головой, пытаясь отогнать наваждение.

— Что с нами происходит? — спросила она. Язык заплетался. Слова выходили ватными, округлыми. Павел опустился в кресло, поставив графин на пол. Он смотрел на пламя свечи немигающим взглядом. Его зрачки расширились настолько, что радужки почти не было видно. Два черных провала в бездну.

— Мы просто звери в клетке, София, — сказал он медленно. Его голос изменился. Исчезла просящая интонация. Появилась жесткость. — Крысы в лабиринте. Нас изучают.

— Кто? — она хихикнула. Смешок вырвался сам собой, истеричный и неуместный. — Тот, кто дышит за стеной. Тот, кто включил этот звук.

Павел вдруг встал. Резко, порывисто. Он подошел к зеркалу шкафа и уставился в своё отражение.

— Я вижу их, — прошептал он. — Тени. Они стоят за моим плечом. Они хотят войти.

— Прекрати, — София почувствовала, как страх снова сжимает горло, но теперь этот страх был смешан с эйфорией. Ей стало жарко. Невыносимо жарко в свитере.

— Ты ведь тоже это чувствуешь, — он не спрашивал, он утверждал. Он повернулся к ней. — Тебе жарко. Тебе хочется содрать с себя кожу, потому что она слишком тесная.

София провела рукой по шее. Кожа горела. Пульс бился в яремной вене, как пойманная птица.

— Замолчи, — прошептала она. — Просто замолчи.

— Как скажешь, начальница. Он усмехнулся. Усмешка была кривой, пьяной. Он вернулся в кресло и закрыл глаза, откинув голову. — Я помолчу. А ты послушай стены. Они расскажут тебе про твои грехи.

В комнате стало тихо. Только треск свечей и гул. Вум-вум-вум. И в этом ритме Софии начало казаться, что узор на обоях складывается в лица. Лица людей, которых она уволила. Лица мужчин, которых она бросила. Они кривились и смеялись беззвучным смехом. А во рту снова пересохло. Ей нужно было больше этой странной, сладкой воды.


Холод пришел не снаружи. Казалось, он сочился прямо из стен, проступал сквозь винные узоры обоев, как трупная испарина. Еще минуту назад София задыхалась от духоты, чувствуя, как свитер липнет к мокрой спине. А теперь воздух в номере стал кристальным, режущим.

Она увидела это первой: тонкая струйка пара вырвалась изо рта Павла, когда он выдохнул. Белое облачко повисло в дрожащем свете свечи и медленно растворилось.

— Пар, — прошептала София. Её собственный голос тоже превратился в белый туман.

— Отопление, — Павел вздрогнул всем телом, словно его ударили. — Батареи. Они ледяные.

Он протянул руку к чугунному радиатору и тут же отдернул её.

— Остыли моментально. Так не бывает. Чугун держит тепло часами.

— Здесь ничего не бывает «так», — София обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь. Зубы начали выбивать дробь, неконтролируемую и унизительную. Клац-клац-клац. Свечи на столе затрепетали, хотя сквозняка не было. Пламя прижалось к фитилям, став синим и тусклым. Тени в углах комнаты сгустились, стали плотными, почти осязаемыми. Софии показалось, что одна из теней у шкафа отделилась от стены и сделала шаг к кровати. Она зажмурилась, мотая головой. «Нервы. Это просто холод и нервы».

— Надо одеться, — Павел встал. Его движения стали дергаными, угловатыми. Он схватил свою куртку, но, надевая её, запутался в рукаве.

— Черт!

— У меня пуховик… там, на вешалке, — София хотела встать, но ноги не слушались. Мышцы бедер свело судорогой. Холод проникал под джинсы, касаясь кожи ледяными пальцами. Это было физически больно, словно с неё сдирали верхний слой эпидермиса.

— Поздно, — Павел бросил куртку на пол. Он подошел к кровати. Его лицо в полумраке казалось маской: впалые щеки, огромные черные глаза, в которых отражались лишь крошечные точки свечей. — Мы не согреем эту комнату одеждой. Стены… они высасывают тепло. Ты чувствуешь?

София чувствовала. Ей казалось, что сам номер — это желудок гигантского ледяного зверя, который начал переваривать их.

— Что ты делаешь? — взвизгнула она, когда Павел рывком откинул одеяло.

— Ложись, — приказал он. В его голосе не было ни просьбы, ни угрозы. Только голая, звенящая необходимость. — Одеяло одно. Мы ложимся вместе. Сейчас.

— Нет. Я не лягу с тобой. Я лучше посижу в кресле…

— Ты сдохнешь в кресле к утру, дура! — он схватил её за лодыжку. Его ладонь была горячей, обжигающей.

Контраст между ледяным воздухом и жаром его руки вызвал у Софии шок. Тело предало её разум. Оно само потянулось к источнику тепла.

— Не трогай меня! — крикнула она, но сопротивление уже угасало. Инстинкт выживания, древний, рептильный мозг, вопил: «Тепло! Иди к теплу!»

Павел не стал спорить. Он просто залез на кровать, прямо в джинсах и футболке, и натянул одеяло до подбородка.

— Иди сюда, — прорычал он из-под одеяла. — Или замерзай. Мне плевать.

София сидела еще секунду, чувствуя, как мороз сковывает легкие. Вдохнуть стало трудно. Воздух загустел, пахнуло чем-то сырым, землистым. Могилой. Она нырнула под одеяло, как в прорубь. Они лежали на разных краях широкой кровати, разделенные полуметром ледяной простыни. София свернулась в тугой комок, натянув свитер на нос. Её трясло так сильно, что кровать вибрировала.

— Ближе, — голос Павла прозвучал у самого уха.

— Нет.

— Ближе, София! Греть воздух бесполезно. Нам нужен теплообмен.

Он не стал ждать. Он придвинулся сам. Его грудь коснулась её спины.

В этот момент реальность в комнате дрогнула. Касание было не просто физическим. Оно было электрическим. Словно между лопатками проскочила искра в тысячи вольт. София судорожно втянула воздух. Тепло его тела прожгло свитер, прожгло кожу, ударило прямо в позвоночник. Это было не мягкое тепло домашнего очага. Это был жар печи. Агрессивный, животный жар.

Но страшнее всего было то, что происходило ниже пояса. Она чувствовала его эрекцию. Твердый, напряженный бугор упирался ей в ягодицы сквозь грубую ткань джинсов. При каждом его вдохе, при каждом микродвижении этот бугор терся о неё. И вместо того, чтобы отстраниться, её тело — предательская биологическая машина — отзывалось на это трение влажной, ноющей пульсацией.

— Перестань, — прошептала она. Голос был сухим, как шелест бумаги. Слюны во рту не было совсем.

— Я не могу, — выдохнул Павел. Его рука, лежавшая у неё на животе, сжалась, комкая свитер. — Я не контролирую это.

Он не врал. Кровь, отлившая от замерзающих конечностей, застаивалась в малом тазу, требуя разрядки. Это была не похоть. Это была паническая атака, конвертированная в возбуждение.

Павел дернулся, прижимаясь к ней еще плотнее. София ощутила, как головка члена, даже через два слоя джинсовой ткани, жестко прочертила линию вдоль её копчика. Вспышка. Перед глазами Софии взорвались цветные пятна. Страх трансформировался в острое, болезненное желание быть заполненной. Заполненной чем угодно, лишь бы вытеснить эту звенящую пустоту внутри.

— Повернись, — скомандовал он. Она не хотела. Но её тело, накачанное адреналином и страхом, послушалось. Она перевернулась на другой бок, лицом к нему. В темноте под одеялом их колени столкнулись. Джинсовая ткань зашуршала о джинсовую ткань. Павел притянул её к себе. Грубо, резко. Он обхватил её руками, прижимая к своей груди.

— Тише… Тише… — зашептал он, и его дыхание обожгло ей лоб. — Сейчас согреемся.

София уткнулась носом в его футболку. От него пахло потом, страхом и той странной, сладкой пылью, которой пропиталась гостиница. Но сейчас этот запах казался ей самым лучшим на свете. Она почувствовала, как её дрожь передается ему, или его дрожь — ей. Границы тел стерлись. Было непонятно, где заканчивается она и начинается он.

Её рука, зажатая между их телами, невольно легла ему на грудь. Сердце Павла колотилось бешено, неровно, ударяясь о ребра. Тум-тум… Тум-тум-тум… Этот ритм совпадал с ритмом того низкого гула, который всё еще давил на уши извне.

— Ты слышишь? — прошептала она в его ключицу. — Они ходят…

— Кто? — его рука начала гладить её спину. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Механически. Сильно. До боли вжимая пальцы в мышцы вдоль позвоночника.

— Тени. Я слышу шаги.

Павел замер.

— Я тоже, — выдохнул он. — Но это не в коридоре, Соф. Это у нас в головах.

Он прижался к ней пахом. София почувствовала твердость сквозь джинсы. Это не было осознанным приставанием. Это была физиология. Кровь отлила от замерзающих конечностей к центру тела, к органам, вызывая неконтролируемую эрекцию. Она должна была оттолкнуть его. Ударить. Закричать. Она — София Воронова, высококлассный юрист и топ-менеджер, железная леди. Вместо этого она подалась бедрами вперед, навстречу этому давлению.

Тепло внизу живота вспыхнуло сверхновой звездой. Это было облегчение, граничащее с безумием. Боль от холода отступила, сменившись тягучей, темной пульсацией желания.

— Тепло… — простонала она. Павел издал горловой звук, похожий на рычание. Его рука скользнула с её спины ниже, на поясницу, и с силой, почти до синяков, прижала её к себе.

Они лежали в темноте, задыхаясь, переплетенные в клубок нервов и мышц, а вокруг кровати, в пляшущих тенях, комнате казалось, что стены действительно начали дышать.

## Глава 3

Темнота под одеялом была плотной, душной и пахла животным страхом. Они лежали, вцепившись друг в друга, как два утопающих, которых тянет на дно одной воронкой. Зубная дробь Софии постепенно стихала, сменяясь тяжелой, лихорадочной дрожью. Тепло Павла, поначалу просто спасительное, теперь казалось агрессивным. Оно проникало сквозь слои одежды, нагревая кожу до состояния ожога.

София чувствовала каждое движение его тела. Он дышал ей в макушку — тяжело, хрипло, с присвистом. Его сердце колотилось о её лопатки с пугающей силой, и этот ритм — тум-тум-тум — странным образом резонировал с вибрацией, идущей от стен.

В темноте она не видела его лица, только чувствовала горячее дыхание на своих губах. Его рука рывком скользнула между их телами, нащупывая пуговицу на её джинсах. Пальцы были холодными, и этот контраст — ледяные фаланги на горячем животе — заставил её выгнуться дугой.

— Черт, — шипел он, сражаясь с жесткой петлей. — Чертова пуговица.

Движения были грубыми, лишенными всякой романтики. Это была борьба с одеждой. Металлический скрежет молнии прозвучал как выстрел. София сама стянула джинсы до колен, путаясь в штанинах. Ей было тесно, неудобно, резинка трусов врезалась в бедра, но она не могла остановиться. Павел возился со своим ремнем. Пряжка звякнула. Шуршание ткани, сбивчивое дыхание, запах пота, который вдруг стал густым, мускусным, сводящим с ума.

Он навалился на неё сверху. Тяжелый. Угловатый. Его рука, грубая и шершавая, нырнула ей в трусы. София вскрикнула. Касание было сухим. Она была возбуждена, но физиологически, из-за обезвоживания, смазки почти не было.

— Сухо, — прохрипел Павел. — Блять, как сухо.

Он убрал руку. София услышала характерный звук плевка — он плюнул на ладонь. Густая, вязкая слюна. Снова рука между ног. Теперь влажно и скользко. Пальцы раздвинули половые губы, грубо растерли слюну по клитору. Это не было лаской. Это была техническая подготовка механизма.

— Давай, — выдохнула София. Ей было нужно это давление. Прямо сейчас. Она почувствовала его член — голый, горячий, пульсирующий. Головка уперлась во вход во влагалище, скользнула по слизистой, ища путь. Он вошел резко, одним толчком, разрывая её узкую сухость. Боль прошила низ живота, но тут же сменилась ослепительной вспышкой удовольствия. София запрокинула голову, вжимая затылок в подушку. Из горла вырвался не стон, а какой-то жалкий, скулящий звук.

Они замерли на секунду. Он был внутри. Глубоко. Она чувствовала, как его член пульсирует внутри неё, распирая стенки. Это ощущение наполненности стало единственной точкой опоры во вращающемся мире.

— Ты горячая, — прошептал он ей в шею, и она почувствовала, как он кусает её кожу. Не целует. Кусает. Он начал двигаться. Ритм был рваным. Кровать под ними скрипела, ударяясь изголовьем о стену. Скрип-удар. Скрип-удар. Этот звук смешивался с низкочастотным гулом в стенах. Вум-вум-вум. Павел двигался не как любовник, а как поршень. Жесткие, короткие фрикции. Он вбивал себя в неё, пытаясь заглушить собственный ужас. София обхватила его ногами за пояс, царапая ногтями его спину через футболку. Трение нарастало. Смазки всё еще не хватало, каждое движение обжигало, но эта боль только подстегивала.

Павел закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на ощущениях, но тьма под веками вспыхнула красным.

— Соф… — выдохнул он, проводя ладонями вверх, по её талии к ребрам. И тут его пальцы споткнулись.

Кожа. Её кожа под его руками изменилась. Секунду назад она была гладкой и горячей, покрытой испариной. Теперь, проводя ладонью по её боку, он ощутил шершавость. Сухую, жесткую текстуру, похожую на мелкую наждачку или… чешую. Павел распахнул глаза, глядя на женщину под собой. В полумраке её тело изгибалось, белое и уязвимое, но его тактильные рецепторы кричали об обратном. Ему казалось, что он трахает не женщину, а какое-то древнее, хладнокровное существо, сбросившее человеческий облик.

Он сжал её сильнее, пытаясь продавить эту иллюзию, нащупать живое, человеческое тепло. Текстура снова изменилась. Теперь под пальцами было что-то мягкое, податливое, как теплый воск или талое сало. Его пальцы словно проваливались в её плоть, оставляя вмятины, которые не выправлялись.

— Господи… — прохрипел он, отдергивая руки от её груди. Ему стало мерзко и страшно, но остановиться он уже не мог. Физиология взяла верх над рассудком. Член пульсировал, требуя финала, даже если этот финал будет в объятиях монстра.

София застонала. И этот звук ударил Павла по ушам новым кошмаром. Стон был двойным. Он слышал голос Софии — высокий, срывающийся. Но сразу за ним, с задержкой в долю секунды, из углов комнаты донеслось низкое, утробное эхо. Словно сама гостиница, сами стены передразнивали её, стонали вместе с ней гулким басом вентиляционных шахт.

— Замолчи! — рыкнул он, ускоряя темп, вбивая себя в неё с яростью отчаяния. Он хотел заглушить эти звуки, забить их плотью о плоть. Его ладони снова легли на её плечи. Ощущение воска исчезло. Вернулась чешуя. Жесткая, холодная, скользкая от чужого секрета. «Это глюк, — билась мысль в его угасающем сознании. — Это просто нервы. Трахни её и закончи с этим».

София открыла глаза. В темноте номера, подсвеченного лишь тусклым лунным лучом из щели штор, она увидела потолок. Лепнина шевелилась. Тени от люстры вытягивались, превращаясь в длинные, тонкие пальцы. Ей казалось, что они тянутся вниз, к кровати.

— Паша… — простонала она, чувствуя, как его темп ускоряется. Он не отвечал. Он дышал как загнанная лошадь. Его мошонка шлепала по её ягодицам, и этот звук — влажный, плотский шлепок — казался в тишине непристойно громким.

Внезапно София увидела боковым зрением движение у шкафа. Там, в углу, где сгустился мрак, стояла фигура. Высокая, серая, без лица. Она просто стояла и смотрела, как они совокупляются. София хотела закричать, но спазм наслаждения перехватил горло. Павел попал в нужную точку, и её накрыло. Она кончила некрасиво, с судорогой, выгнувшись мостом. Серые пятна перед глазами сложились в калейдоскоп.

Павел зарычал, сжав её плечи так, что наверняка останутся синяки. Несколько резких, судорожных толчков — и он замер, тяжело навалившись на неё всей массой. Она почувствовала, как горячая сперма толчками изливается внутрь, смешиваясь с её скудной смазкой.

Он обмяк, тяжело навалившись на неё. Текстура кожи под его щекой снова стала человеческой. Влажной, соленой, горячей.

Тишина обрушилась на них мгновенно. Остался только их сиплый, свистящий вдох-выдох. И запах. Резкий запах секса — спермы, пота и слюны — заполнил душное пространство под одеялом. Фигура у шкафа исчезла. Но София знала: она всё еще там. Ждет.


Они отшатнулись друг от друга резко, словно однополюсные магниты. Секунду назад их тела были единым, судорожным узлом, а теперь между ними пролегла ледяная пропасть простыни.

София отползла к стене, натягивая одеяло до самого носа. Её трясло. Но теперь это была не дрожь от холода или возбуждения, а дрожь от омерзения. Ощущения вернулись в норму, и эта норма была ужасной. Она чувствовала липкость на внутренней стороне бедер — смесь его семени и её пота, которая на холодном воздухе номера мгновенно остывала, превращаясь в противную, склизкую субстанцию. Ей казалось, что она испачкана чем-то чужеродным, ядовитым. «Что я наделала? — стучало в висках. — Господи, что я наделала?»

Павел сидел на краю кровати, сгорбившись, спиной к ней. Его лопатки остро торчали под мокрой футболкой. Он тяжело дышал, уперев локти в колени и закрыв лицо руками. Он смотрел на свои ладони. В темноте он всё еще чувствовал фантомное ощущение — жесткую, чешуйчатую кожу под пальцами. Он потер руки друг о друга, пытаясь стереть эту тактильную память, но ощущение жирного воска не уходило.

Тишина в комнате была звонкой, давящей. И в этой тишине Они вернулись.

София лежала неподвижно, боясь моргнуть. Её взгляд был прикован к темному углу у платяного шкафа. Сначала это было просто уплотнение мрака. Пятно, чуть более серое, чем остальная темнота. Но потом, периферийным зрением, она увидела фигуру. Оно было высоким. Ненормально высоким — голова почти касалась лепнины потолка. Тонкое, вытянутое, как серая спичка. У него не было лица, только гладкий овал. Существо стояло абсолютно неподвижно, словно часовой.

— Паша… — прошептала София. Имя вырвалось само, жалко и тихо.

— Что? — его голос был глухим, хриплым.

— У шкафа. Ты видишь?

Павел медленно, неохотно поднял голову. Он не хотел смотреть. Он боялся увидеть подтверждение своего безумия.

— Там никого нет, Соф.

— Посмотри! Справа. У зеркала.

Он повернул голову. Как только его прямой взгляд коснулся угла — фигура исчезла. Растворилась, как дым на ветру. Остался только старый дубовый шкаф и пыльная портьера.

— Никого, — выдохнул он. — Это тени. От свечи.