Лора Джек, Джонни Лейн
Кего

1.

Небольшой дождик обещали только к вечеру, и довольные горожане вовсю пользовались тем, что до вечера ещё полно времени.

Суббота была просто отличной и выманила на прогулку, казалось, полгорода. Местный Арбат – центральная часть городской набережной – привлёк молодых и пожилых, как это бывает всегда в такую замечательную погоду. Дети катались на роликах, скейтах и велосипедах, а взрослые чинно прогуливались вдоль многочисленных киосков с едой и напитками. Даже те, кто по привычке уткнулись в свои смартфоны, не забывали поглядывать на окрестности, на бликующую за парапетом речку, на яркую июльскую зелень, прислушивались к шуршащему в кронах деревьев ветерку. Он шептал о чём-то добром и приятном.

С одной стороны прогулочная зона упиралась в площадку аттракционов для самых маленьких, а с другой – в симпатичный фонтан в форме кувшинки. Фонтан был окружён шестью скамейками.

На двух из них расположились старушки, ещё на одной – дети, а на той, что была ближе всего к тротуару – ярчайшей красоты женщина лет тридцати пяти – сорока. Впрочем, при взгляде на неё мысли о возрасте как-то не приходили на ум, хоть и было, конечно, ясно, что её красота – не прелесть юности, а роскошь зрелости.

На ней был бежевый сарафан самого простого кроя и белые босоножки на небольшом каблучке, однако не всякий королевский наряд сидит так безукоризненно. На коленях у неё лежал абрикосовый клатч по которому она постукивала матово-розовыми ноготками, выбивая какой-то, одной ей известный, ритм.

Солнечный свет золотился на её светло-русом, блондинистом «каре», подчёркивал и без того безупречный загар, заглядывал в васильковые, мастерски, в естественных тонах оттенённые косметикой глаза, выискивая в их васильковых глубинах какие-нибудь тайны. А эти тайны несомненно там прятались. Не просто же так возникает на свете такая красота. Ничего на этом свете не возникает просто так.

– Лорка! Ларусик! Ты просто цветёшь и светишься! – подлетела к ней проходившая мимо толстушка с большущим пакетом. По-своему она тоже была приятная женщина и примерно того же возраста, но несколько запущенная.

Стрижка – явно большей давности, чем следует допускать, о косметике не шло и речи. Одета в коричневую футболку с узором из начинающих отваливаться пайеток, и джинсы, потерявшие возможность придавать форму и придающие только банальность и ощущение неряшливости. Белые кроссовки давно уже не белые. И всё же какое-то обаяние в ней было – в её миловидном, круглом, простоватом лице, в том, как искренне она обрадовалась встрече.

– Все цветут. И все светятся, – довольная комплиментом, явно идущим от сердца, улыбнулась Лора. – Ты тоже, Соньчик, хорошо выглядишь.

– Спасибо конечно. Но не выгляжу я хорошо. И шесть кило прибавила…

– А кушать поменьше?

– Тогда я помру с тоски, – вздохнула Соня, присаживаясь рядом и устроив свой мега-пакет на скамейку. – Для чего тогда жить?

– Глупости. Всегда найдётся для чего, – уверенно произнесла Лариса. Спорить с нею не хотелось: уж она-то наверняка имеет представление, о чём говорит!

– Ты что, опять вышла замуж?! – потрясённая догадкой, подскочила со скамейки толстушка. – Когда ты успеваешь?

– Мы вообще-то полгода не виделись, подруга. Успела бы, если бы захотела.

Не так давно они действительно были довольно близкими подругами и соседками по площадке, но потом Лора переехала ко второму мужу, затем, довольно скоро, к третьему, и общение стало телефонно-интернетным, а вскоре и вовсе заглохло. В последний раз они столкнулись друг с другом случайно. В буквальном смысле столкнулись – Сонечка налетела на Лору на эскалаторе торгового центра. После этого – опять парочка звонков и опять глухо.

– Так вышла или нет? – не отступала Соня.

– Нет.

– И я нет. И Тофик перестал мне звонить. Сказал, что надоело… – Сонечка вернулась на скамейку, опустив плечи. – Знаешь, я загадала: если сегодня ничего не произойдёт в моей жизни…

– То что?

– То уже никогда не произойдёт.

– А в моей уже произошло, – как-то совсем уж загадочно произнесла Лора.

– В твоей всегда происходит! Опять встретила кого-то?

– Встретила. У меня… квартирант, – как бы размышляя, говорить или нет, поведала бывшая подруга. Хотя – почему бывшая?

Глядя на Сонечку, Лора вдруг подумала именно об этом: их общение надо возобновить. Словно сама судьба привела к ней за ручку эту толстушку! Именно ей она сможет рассказать и показать… Да, так она и сделает. Надо, чтобы кто-то был в курсе, нет сил молчать. И нет сил решать одной, как поступать дальше.

Сонечка болтлива, но добродушна и действительно хорошо к ней относится. По крайней мере не попытается напакостить ей специально, чего не скажешь об остальных. К тому же, в принципе она прошла испытание тайнами: чего только о Лоре ни знала и, похоже, никому не сболтнула. Если бы начала сплетничать, рано или поздно это стало бы известно, таких вещей не утаишь. Нет, не болтала. И это при том, что у самой у неё тайн не имелось. Какие там тайны, когда у неё и мужчинки-то, чаще всего, никакого, даже самого завалящего, не наблюдалось. В любви не везло просто катастрофически!

Это была трагедия всей её жизни, она даже к ведунье ходила, снимать венчик безбрачия. В итоге два раза снимала деньги с карты, а венчик, видимо, остался, поскольку брака так и не наметилось.

Именно любовные неудачи и связывали подруг, но это были неудачи разного рода. Даже противоположного.

Сонечка безумно хотела замуж, хотела ещё со школы, со времён неоперившейся юности, когда люди хотят всяких невозможных волшебных вещей, чувствуют, как мир открывает им все свои дороги, уверены, что их ждёт успех, и везде, где бы они ни появились, их примут с распростёртыми объятьями.

Сонечка же мечтала только об одном виде объятий – брачном. Но судьба ей отказывала, отказывала с неумолимым постоянством, не давала даже шансов, даже отдалённых намёков на возможность услышать вожделенный марш Мендельсона.

Проблемы Лоры были другими. Замуж она не стремилась. Ей хотелось непрерывного обожания, всё время продолжающегося конфетно-букетного периода, дорогих подарков, приятных походов в рестораны – и лучше, чтобы эти походы осуществлялись где-нибудь за границей родины. Против родины она ничего не имела и переезжать из неё бесповоротно цели не ставила, просто романтика, приправленная экзотикой, всегда острее.

Но судьба была неумолима и к Лоре. Как назло, ей встречались мужчины с самыми серьёзными намерениями. Она без сожаления отказывалась от их руки и сердца, не пренебрегая, впрочем, другими органами. Секс она любила и уважала, но была уверена: к серьёзным намерениям нужны ресурсы совсем другого уровня. Проще говоря, Лору не устраивали доходы и статус претендентов. Она стойко продержалась до двадцати трёх лет, выучилась на товароведа, работала и вообще была исполнена самостоятельности и не обделена вниманием сильного пола, и всё-таки выскочила замуж. На этот раз ресурсы были хорошими – Мусатов был директором мясокомбината.

Но он оказался неистовым бабником. Пять лет, пять долгих лет Лора терпела как могла, приструняя свою гордость, но поймав муженька на двадцатитысячном подарке какой-то пигалице… Это было нежное, тонкое кольцо с воздушными завитками, усеянными бриллиантиками. По центру благородно сверкал аккуратный изумруд.

Лора плакала навзрыд, представляя, что это изумрудное сияние – лишь жалкая толика всего того, чем её обносят. Сама она таких подношений не видела давненько. Мусатов не скупился на еду, но о подарках и не вспоминал. Лора начинала полнеть, а изумрудно-бриллиантовый дождь сыпался на каких-то бессовестных сучек!

Она подала на развод, благо детей к тому времени они не нажили. У Мусатова были какие-то сложные планы по части того, чтобы «сначала как следует встать на ноги», а она, как-то не слишком задумываясь почему, на малыше не настаивала, хотя и считала, что на ногах супруг-мясник стоит достаточно крепко.

Не слишком расстроившись, он купил ей малюсенькую квартирку далеко на окраине, за промзоной, и на этом, кажется, забыл.

Квартирку Лора возненавидела, прозвав «душегубкой» – малая площадь и южная сторона делали её невыносимо душной. Лора накупила вентиляторов и, обдуваемая их ветрами, самоотверженно худела. Больше такой ошибки – разъедаться – она не делала никогда. Заниматься же установкой кондиционера не стала, поскольку была намерена вскорости съехать с этой богом забытой окраины, из душегубки на девятом, последнем, этаже.

Единственным плюсом этого душного курятника была соседка по этажу Сонечка, вечно озабоченная недосягаемым замужем. На Лору она смотрела снизу вверх, как на старшего по званию – ведь Лора там уже была!

Сонечка работала кем-то там на складе, жила с престарелой матерью и старшей сестрой-инвалидом, ухаживая за обеими, но находила время забежать к новой подруге, снисходительно делившейся мудрыми советами. Не один вечер скоротали они вместе. Сонечка тоже делилась. В основном нытьём и исключительно про замужество и отношения, вернее, на их отсутствие. На мать и сестру она никогда не жаловалась, хотя и невооружённым взглядом было видно – злоупотребляют они её безотказностью.

Выглядела она простушкой и растрёпой и при этом искренне ждала того единственного. Единственный не появлялся, не появлялись даже очередные. Мелькало что-то совсем уж эпизодическое.

Лора попыталась изменить Сонечкин подход к внешности, но это оказалось совершенно невозможно. Та обладала удивительной способностью ни в чём не выглядеть действительно хорошо, в лучшем случае – так, на троечку. Достаточно сказать, что будучи на пять лет моложе Лоры, она смотрелась ровесницей, да и то в удачные дни, а бывало и хуже, то есть – старше! Дорогие вещи сидели на ней как с чужого плеча, спортивные превращали в какую-то гопницу, женственные делали ещё проще и как-то старше – ну просто тётка тёткой! Лора выбилась из сил и бросила эти «потуги стилиста», тем более, что прекрасно понимала: и куда более запущенные женщины находят свою половину. Выглядеть – это важно, но ещё не всё…

Через полтора года Лоре подвернулся Олег. Спокойный интеллигентный врач-офтальмолог из «МедПлюс». Звёзд с неба он не хватал, но зарплата впечатляла, и жил он в шикарной трёшке в самом центре. Он красиво ухаживал. Лоре всё так нравилось, что её желание переехать в трёшку боролось с желанием растянуть все эти удовольствия – романтические свидания в Свечном уголке ресторана «Эльмира», катания на лодке с сервированным столиком, букеты, абонемент в бассейн и сертификат в ювелирку.

Однако Олег не стал затягивать с предложением.

Свадьба была роскошной (всё познаётся в сравнении, только теперь невеста осознала, каким прижимистым был её первый жених, мясник-крохобор!), а после свадьбы Лору ждал сюрприз со знаком минус. Олег оказался садистом.

Ничего подобного Лора не могла и предположить, он был даже преувеличенно галантен и предупредителен. Пока они не расписались…

Получив в первый раз хорошую затрещину в постели, Лора обалдела до онемения. Но конечно и представить не могла, что скоро будет ходить с рассечённой губой и думать, чем замазать подбитые глаза. Синяки отвратительно маскируются, тонируй сколько хочешь, а припухлость остаётся, и каждому понятно, что это не от недосыпа, а самый настоящий, хоть и замазанный, фингал!

После каждого мордопобоя Олег клялся, что ничего подобного не повторится, объяснял всё какими-то длинными медицинскими терминами, тяжёлым детством, свойствами психики, не зависящими от наших желаний, а Лора не верила и терпела только из одного побуждения: кредитного.

Олег выплачивал кредит, сдуру взятый ею на двадцатидневный теплоходный тур, когда она пыталась развеяться после развода с Мусатовым. Она тогда как раз похудела, и ей хотелось в свет, а тут подвернулся этот тур. Теплоход был красивым, но программа утомила. Все эти экскурсии и «зелёные стоянки» так и не отвлекли её от грустных мыслей и недовольства собой. Как она могла повестись на Мусатова! Зачем терпела его выходки целую пятилетку!

Ещё год пришлось терпеть Олега. До выплаты.

Лора благодарила бога и свою жадность, что не успела продать «душегубку», выставив, как выразилась Сонечка, «конскую» цену. Сонечка приглядывала за квартирой, а когда приезжала избитая подруга, ужасалась и сочувствовала. Правда, ужасалась она не с возмущением, а с каким-то забавным даже волнением, сочувствовала же чуть ли не с завистью.

Лора вернулась на девятый этаж на окраине с твёрдым намерением больше не ходить ни в какие замужи, – так и пообещала невольной холостячке Соне. И до возраста Христа действительно дожила разведёнкой (дважды разведёнкой! в глазах Сонечки это было что-то вроде «дважды героя»), однако вдруг заскучала, затосковала, стала замечать, что знакомства, которыми богиня случайностей раньше буквально сыпала, становятся редкими и до неприличия короткими. Мужики, как водится, хотели одного. Они и раньше хотели того же, но как-то сильнее, что ли. Ярче, с выдумкой.

«Неужели годы? Рановато…» – вглядывалась «дважды героиня» в гусиные лапки, расходящиеся от глаз. Её простодушная подруга, увы, не могла ей объяснить, что дело не в лапках, которых со стороны практически не видно, а в самих глазах. Лора выглядела разочарованной и уставшей.

Как раз в таком состоянии она и пребывала в момент появления на её горизонте Павла Анастасыча («Анаста-сыч! Сыч, короче», – заключила восхищённая Сонечка, когда услышала впервые).

Ему было пятьдесят семь, и чем-то он, так и есть, напоминал сыча: напряжённый взгляд круглых светло-карих глаз, крючковатый нос, косматые седые брови, выразительно, по-сычиному приподнятые на внешних углах. В молодости он промышлял каким-то криминалом, а потом остепенился. Рисовал и, говорят, довольно удачно продавал картины – пейзажи, портреты. Хотя, конечно, вряд ли его обеспеченность можно было объяснить каким-то особо выдающимся талантом, скорее она была «рудиментом молодости».

Лору он сразил тем, что написал её портрет по памяти и вручил, дождавшись, когда она выйдет вечером с работы, из мебельного салона, где она была продавцом-консультантом.

С портрета смотрела тоскливая русалка в духе «зачарована, заколдована». Похоже, в Ларисиной усталости художник увидел какую-то тайну, какую-то прелесть. Что ж, он художник, он так видит, подумалось Ларисе, одинаково равнодушной ко всем видам искусств сразу. Сразу за вручением шедевра последовало приглашение в мастерскую, бурный секс среди набросков и готовых работ и почти сразу же – Лора едва успела отдышаться – прозвучало предложение руки и сердца.

Под влиянием минуты она согласилась. Свадьбу не устраивали, просто расписались и молодая супруга переехала к пожилому художнику, в элитный пригородный посёлок Солнечный, в небольшой, но довольно приятный коттедж.

Это было, конечно, безумие – что общего могло у неё быть с экс-бандитом, съехавшим на живописи? Секс в качестве ответа не годился. Оказалось, тот случай в мастерской был из ряда вон выходящим, Сыча (про себя Лора так, по-птичьи, его и звала) постель не интересовала. По крайней мере, интересовала так мало, что в качестве причины его предложения рассматриваться не могла.

Причиной скорее могла быть его некоторая чудаковатость. К любым своим желаниям и задумкам он относился очень трепетно, чуть ли не как к святыне.

Однако довольно скоро Лора поняла, что на этот раз ей больше повезло, чем наоборот: конкретно её Сычёвы задумки почти не касались. Он жил какой-то своей жизнью, пропадал в городской мастерской, возился с садом и участком, немногословно, но подолгу говорил с кем-то по телефону.

Поначалу Лора опасалась, не в поисках ли обслуги для этого самого сада он женился, но нет, сад был только его епархией, и она успокоилась. К работе с землёй её никогда не тянуло. Да и обычная работа была ей в тягость, но у салона шли хорошие продажи. Бросать источник такого дохода?

Ну, может быть, позже, в перспективе. Надо было посмотреть, что будет дальше с этим эксцентрическим браком. Она не слишком доверяла мужу. А если он разводится так же импульсивно, как женится? По этой же причине тридцатитрёхлетняя Лора не стала сходу заводить речь о ребёнке. В этом вопросе они с Сонечкой были едины: у ребёнка должен быть отец.

Но в принципе, не будучи дурой, Лора, конечно, понимала, что во-первых, бабий век недолог, а во вторых, она как-никак замужем. Выждав год, она решила, что ситуация созрела для бэбика и со дня на день собиралась обсудить это с Сычом. Судьба распорядилась иначе.

Сыч скоропостижно скончался – просто упал на участке около забора. Обширный инфаркт.

Кроме коттеджа, «криминальный художник» оставил вдове машину, которую она тут же продала (к автомобилям у неё никогда душа не лежала, не было даже прав) и небольшое состояньице. «Душегубку» на окраине тоже удалось продать, и на удивление выгодно. Шёл четвёртый год, как Лора с облегчением ушла с ненавистной работы, до которой к тому же добираться из этого пригорода было дорого и хлопотно…

Вот и теперь, глядя на огромный пакет Сонечки, на её совсем не «выходной» вид, Лора сомневалась, что подруга к ней поедет, в такую даль, да ещё и вот так, спонтанно, незапланированно. А если не поедет сейчас, то потом её уже не выманишь, мать и сестра крепко сидят у неё на шее. И если не поедет, бесполезно рассказывать ей про «квартиранта». Сонечка должна быть там собственной персоной. Она должна попробовать…

Она, разумеется, уже заинтересовалась («Квартирант? Да ты чё! Прямо с тобой вот так и живёт? В одном доме?»), глазки у неё загорелись, но поездка к чёрту на куличики – это всё-таки другое, чем поболтать на скамейке между делом. А то, что у Сонечки тут какое-то дело, было очевидно.

– Соньчик, ну что за вопросы. Конечно в доме. Не в сарае же я его поселю, – с лёгкой снисходительностью, как всегда в общении с наивной подружкой, ответила Лора. – Слушай, а что у тебя в пакете? – решила она зайти издалека. – Что-то купила? Большущее что-то…

– Ой, тут всего хватает. Киноа красная, киноа белая, киноа чёрная, семена чиа…

– Погоди-погоди. Семена чего?

– Чиа. Тут же магазин «Моя Индия» – видишь красную вывеску? Мать и Вера недавно Аюрведой увлеклись, а я вот таскаю…

– И как срочно им нужно это… чиа и киноа всяких цветов?

– Да слава тебе господи и этот, Шива многорукий, не срочно, – широко улыбаясь редкой вспышке своего остроумия, ответила Сонечка. – Не придётся мне бегом бежать, даже если и ещё с тобой посидим! – уверила она.

– А если пару часиков?

– А что нам тут пару часиков делать? На солнце? Шутишь?

– Когда ветер в нашу сторону, брызги от фонтана долетают, заметила? – машинально защитила выбранное место Лариса. Её предложение состояло совсем в другом.

– Да что-то не сильно. Может, давно в нашу сторону ветра не было. А солнце для кожи опасно.

– Да, опасно, – согласилась Лора, внутренне усмехаясь: надо же признать своим главным врагом солнце! А вес? А неухоженность? А отсутствие вкуса? – Соня, сосредоточься. Мне нужны пару часов твоего времени. Ты главное не неткай сразу, как обычно, – нет, я не могу, у меня то, у меня сё…

– Я не неткаю, – по всей видимости, успела обидеться Соня. Обижаясь, она отводила взгляд и смотрела куда-то в сторону, один раз увидишь – не перепутаешь. – И у меня не «то, сё», а…

– Соня, послушай, – перебила её и перешла на какой-то заговорщицкий полушёпот Лариса. – Я не шучу. Мне нужна твоя помощь.

– Помощь? – бесхитростно, как делала всё и всегда, удивилась Соня. На её лице было словно написано: «Ну какая помощь может понадобиться такой как ТЫ от такой как Я? Ты цветёшь, а я – таскаю!».

– Да, – односложно ответила Лариса. Но получилось убедительно.

– И в чём? Квартирант пристаёт? Ко мне бы кто-нибудь пристал… – поджала Сонечка губы, позабывшие помаду.

– Что за вопросы, Соня! Чем бы ты мне помогла, если бы приставал? Но дело – в нём. Ты угадала! – выпалила Лора с несвойственным ей жаром.

– Я вроде ещё и не угадывала ничего. Пошутила просто.

– В общем, план такой, подружка, – энергично продолжила Лора. – Сейчас мы едем ко мне, и я показываю тебе кое-что… кое-кого… ну и кое-что тоже. Что-то, чего ты раньше не видела. И никто не видел. Я например, когда увидела, думала, поседею. Или заикаться начну.

– Не пугай меня. Хотя – уже напугала… Знаешь, что я сейчас подумала? Может, я не зря загадала? Ну, про это – что сегодня что-нибудь должно случиться.

– Не зря. Конечно не зря. Зря ничего не бывает, – подхватила эту продуктивную мысль Лариса. – Поедем быстро и дёшево, на Убере. Потом я тебя на нём же обратно отправлю. В два часа должны уложиться. Ну, как?.. Что молчишь? Ну, решайся! Часто ли я тебя о чём-то просила? А сейчас – прошу.

– Так я решилась уже. Знаешь, Ларусик, теперь я точно поняла: это судьба. Как раз сегодня мои поехали с соцзащитой в заповедник. Их на автобусе повезли, бесплатно, представляешь? Для них там программа, накормят, напоят и развеселят. Всё-таки молодцы соцзащитовцы, да? Главное – накормят. А то бы я сейчас не с тобой сидела, а обед готовила. Моим «кашалотам» только не приготовь, они ж меня съедят. И не подавятся, – добродушно улыбнулась она, словно была биологом и рассказывала о настоящих кашалотах. – Ты знаешь, у обеих такой аппетит! Верка ведь тоже кучу кило прибавила. А мама ест, ест – куда что девается? Вот казалось бы…

– Соня! Давай к сути.

– Ну а что к сути? Привезут их только к пяти. А сейчас нет и двух. Значит, успеваем.

– Так бы и сразу! – похвалила Лора.

– Только ты всё-таки сейчас, сразу скажи, что там у тебя такое. Ну, или хотя бы в машине.

– В машине не пойдёт. Это если б мы на лимузине ехали.

– Почему?

– Потому что тогда между нами и водителем была бы перегородка. И я бы рассказывала что хотела. А так… Не рассказывают при третьих лицах таких историй.

– Ну спасибочки. Теперь я не только от страха помру, но ещё и от любопытства!

– Так. Что ты там про солнце говорила? Пойдём вооон в тот тенёк, там и лишних ушей ни одного. – Вставая, Лора покосилась на взгромоздившуюся на соседнюю скамейку тётку, похожую на Наталью Крачковскую.

– Пойдём, – кивнула Сонечка, прихватывая свой необъятный пакет…

Вот что рассказала Лора в теньке, без единого лишнего уха.

Четыре дня назад, в ночь с понедельника на вторник, она проснулась в сильной тревоге, каком-то странном беспокойстве. Посмотрела на время – три часа. Повалялась, повздыхала. Уснуть не удавалось.

В целом такие штуки, как ночные беспокойства и бессонницы, не были ей свойственны. Бывало, конечно, несколько раз за всю жизнь, но эти разы можно было перечесть по пальцам. И все они имели под собой достаточно ясные конкретные основания. Теперь же их не было.

Были только общие – что она уже отнюдь не юна, что на ребёнка не решилась вовремя, а теперь уже, пожалуй, и поздно, да и не от кого. Никого у неё не появилось, на кого бы можно было понадеяться в этом отношении хотя бы призрачно.

Но если по таким поводам не спать, погибнешь от бессонницы, и очень скоро…

Окна озарились ослепительно белым мгновенным светом. Молния? Грома не последовало. Да и погода не была похожа на грозовую.

Лора встала выпить «Корвалола», а по дороге, остановившись на лестнице между вторым и первым этажом, взглянула в длинное, во весь рост, окно. И обомлела. В левом углу сада, между кустами смородины, что-то белело.

После смерти Павла Анастасыча она ухаживала за садом кое-как, без души и рвения, только потому, что совсем бросить это дело было как-то неудобно, хотя бы даже и перед соседями.

Соседских коттеджа было три. С двумя из них были глухие высоченные заборы, идеальные варианты, как в поговорке – чем выше заборы, тем приятней соседи. И всё же: что творится у неё в саду, не было для них загадкой. С их вторых этажей сад так или иначе просматривался.

Ещё одни соседи, те, что справа, были за стильным, но бесполезным прозрачным ограждением. С хозяевами этого участка приходилось раскланиваться при встрече, по крайней мере если эта встреча происходила невдалеке, на расстоянии взгляда. Как назло, хозяйкой за «прозрачностью» была неприятная, вычурно одевающаяся и манерно ведущая себя Селена, а хозяином – никогда не раскрывающий рта увалень. Раскланиваясь с Селеной, Лора всегда мечтала вцепиться ей в глотку и сильно подозревала, что это взаимно, а здороваясь с увальнем (кажется, его звали Андрей), неизбежно чувствовала себя идиоткой. Он только кивал. Считать ли это ответом?

Глядя на появившийся в пяти довольно крупных кустах смородины белёсый «объект», Лора была абсолютно уверена, что он именно появился, ничего подобного там не было ещё вчера вечером.

«Объект» был немаленьким, вполне соотносимым с кустами по величине и, получалось, стоял в их окружении, хотя, конечно, в темноте об этом можно было только догадываться. Лоре вдруг подумалось: он должен быть не каким-нибудь белёсым, а белоснежным, чтобы так выделяться в этой самой темноте!

Что бы это могло быть?

Бояться выйти на собственный участок, пусть даже и ночью, показалось ей каким-то противоестественным. Направляясь в сад, она взяла большой, стилизованный под старинный железнодорожный, фонарь и накинула длинную футболку, прикрывающую «все дела» (так выражался её первый муж, Мусатов, вот что в её жизни от него осталось). Летом она ходила в таких футболках дома и по участку, а сейчас надела по привычке и чтобы уверенней себя чувствовать. Встретить кого бы то ни было она, конечно, не рассчитывала.

Шла Лора неожиданно долго, ей успело надоесть это мероприятие. Она ни разу не бывала в саду ночью и с удивлением обнаружила, что дневной и ночной сады – очень и очень разные вещи.

Под ногами, в траве, шмыгали какие-то животины. Лора самоотверженно убеждала себя, что это лягушки – если представить, что мыши, она бы завизжала.

Несмотря на фонарь, она то и дело на что-нибудь натыкалась – на какую-нибудь ветку, которой днём тут, казалось бы, не было, ограничивающий колышек, про который должна бы помнить, или буйно разросшийся наглый сорняк вроде конского щавеля.

В траве было как-то склизко, скользко – несколько раз она чуть не упала, подскользнувшись.

Довершали эту «идиллию» нудные, неотступно преследующие комары.

Борясь со всеми этими силами и чудесами природы, Лариса как-то и не поглядывала на «объект», к которому шла. В итоге получилось, что она подняла на него глаза, уже подойдя вплотную. Подойдя – и направив свет фонаря практически в упор…

Она всё-таки коротко взвизгнула. И даже отпрыгнула. Манекен! В ванне!

Именно так это и выглядело: что в белоснежной ванне сидит манекен. Или скульптура в рост человека.

Фигура была повёрнута к ней спиной и сидела абсолютно неподвижно. Цвет кожи тоже наводил на мысль об искусственном происхождении фигуры, о том, что перед Лорой не человек, а какой-нибудь экспонат: кожа была насыщенно оранжевой, и это было ясно даже ночью, в свете фонаря.

Судя по сложению, «экспонат» был мужского пола: широкие плечи, узкие ягодицы, совсем не женские мускулистые руки… Он был совершенно лысым и скорее всего таким же совершенно голым (его ног Лоре, с этой позиции, видно не было, но что-то ей подсказывало, что вряд ли они в носках, и вскоре она убедилась, что не ошибалась).

На нём была только лента, обрамлявшая голову, и широкий пояс, ярко и сложно украшенный какими-то штуками – может стёклами, а может и камнями…

– Так. Надо звонить, – бодро сказала Лора. Таким способом она подбадривала сама себя, однако прекрасно понимала, что не представляет, а куда же, собственно, надо звонить. И что сказать. Что в её саду кукла в ванне?

Тем временем «кукла» повернула голову, но не на Лору, а в сторону.

Лора отпрыгнула в очередной раз, опять подскользнулась и больно упала на пятую точку, в мокрую и от этого почему-то казавшуюся грязной траву. Фонарь она выронила, но не разбила.

Испуг сменился раздражением и сразу же – злостью.

– Что вы тут делаете? Это частная территория! Убирайтесь! Хотите неприятностей? Будут вам неприятности! – негромко, но по-настоящему злобно пообещала она, оставаясь сидеть в траве и светя в его профиль. Надо сказать, в прекрасный профиль, правильный и какой-то особенно благородный. Это почему-то злило ещё сильнее, словно будь это небритый опухший бомж, было бы лучше. Хотя… пожалуй что и лучше – бомж бы мог сюда заползти по многим причинам, а вот появление этого прекрасного принца объяснить не хватало воображения.

– Мужчина! Вы глухой, может быть?

Никакого ответа.

Чертыхаясь, Лариса поднялась. Она сама не понимала, куда ушёл страх. Неужели его победило мерзкое ощущение собственного мокрого зада?

Так это или нет, она бы не смогла сказать тогда, не скажет и теперь, но она подошла к мужчине совсем близко и светя ему прямо в лицо, отчётливо произнесла:

– Я вас спрашиваю: что вы тут делаете?

Мужчина не двинулся и даже не моргнул. И это был скорее парень. Тонкими и строгими чертами лица он напоминал Лоре то ли египтянина с картинок, то ли индейца из фильмов. И всё же в нём было что-то не вполне живое, словно механическое. И эта кожа… Не только странного цвета, но и абсолютно гладкая, ни единого шрамика, изъяна, ни одной родинки, ни пушка, ни волос.

Лора невольно глянула туда, где «все дела». Дела были, и вполне себе все, но волос не было и там.

Имелись ли брови, понять было невозможно – лента была надвинута слишком низко. Но ресницы были, очень коротенькие, она не сразу их и разглядела.

Чёрные глаза совсем не отражали свет, были какими-то бархатными. И отрешёнными.

Было такое впечатление, что он не вполне здесь, где-то внутри себя, во что-то внимательно вслушивается и вглядывается, но это «что-то» совсем не Лора.

– Эй! Слышишь или нет? – перешла она на «ты» и потрясла перед его благородной физиономией фонарём. Никакой реакции.

Много чего ещё сказав в попытках как-то его окликнуть, она окончательно убедилась, что это бесполезно, и вдруг её осенило предположение: а не сумасшедший ли это косплэер? Из тех, кто наряжаются рыцарями, Наполеонами, пиратами, эльфами? Это объясняло и его вид (даже кожу – побрился с головы до пят, натёрся чем-то оранжевым, хорошим таким слоем, так, что ни родинки не видно), и его поведение (играет какую-то роль, вот и ведёт себя странно).

Но предположение тут же разбилось об эту белоснежную ванну. Она-то как тут оказалась? Да и что это за роль? Египтянин в ванне?

Выглядела ванна акриловой, но на Лорин стук (а Лора совсем осмелела и решила по ней постучать) отозвалась скорее как чугунная. Оранжевый принц предсказуемо не отозвался никак.

Каких-то прибабахов, похожих на слив, заглушки и прочие ванные прелести видно не было. Имелась только одна-единственная «доп. деталь» – сбоку, снаружи была полочка. Что-то вроде ступеньки. И эта ступенька не была приделанной, она была с ванной единым целым.

Лора вздохнула.

– Ванна-то зачем?.. – спросила она неизвестно у кого. На то, что этот оранжевый принц ответит, надежды не было.

Но он ответил!

Повернув голову к Лоре, хотя и не глядя на неё, с жутким хрипением, бульканьем, в какой-то недовольной, даже сердитой интонации он проговорил:

– Кего!

По крайней мере, Лоре так услышалось.

– Так он всё-таки был живой? Или… – не сдержалась и спросила Сонечка. Это был первый раз за весь монолог, когда она перебила. Своего рода достижение.

– Что «или»?

– Или робот? – не моргнув глазом, договорила она.

– Ну ты как спросишь, Соня! И почему «был»? Он и сейчас живой. Только вот что мне с ним делать?

2.

Лариса рассказала своей так удачно подвернувшейся подружке совсем не всё, и вдруг заторопилась, засуетилась, стала говорить, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, и достала из клатча телефон.

– Добрый день. Нас двое. Набережная, фонтан, – быстренько и очень деловито вызвала она машину, которая появилась как из под земли.

Белый седан остановился за витой решёткой, надёжно защищающей пешеходную зону от посягательств автомобилей. Пока подруги огибали решётку, Сонечка успела спросить:

– И как же у тебя получилось этого принца в дом затащить? Ты говорила, он в доме.

– Да вот получилось, Соньчик. Получилось, – уклончиво ответила Лора. – Потом дорасскажу.

Откровенно говоря, она просто опасалась, что совсем запутает или, не дай бог, запугает компаньонку и опять останется со своими вопросами наедине, вернее, в компании странного человекоподобного существа по имени Кего, а это всё равно что наедине, ведь вопросы касались именно его.

В том, что это не человек, она уже не сомневалась, и не по доверчивости или склонности к фантазиям, а как раз наоборот. Здравый смысл говорил: легче представить, что это пришелец из других миров, чем что человек способен проделывать такие трюки, как тот, о котором Лариса предпочла пока умолчать. Трюк был поистине искромётный, в буквальном смысле. Вот что произошло сразу после того, как оранжевый гость выдал своё хрипяще-булькающее «Кего!».

Сначала где-то вдалеке залилась лаем Истеричка. В Солнечном собак немного, и большинство из них не цепные, а домашние, но Истеричка была досадным исключением. У неё была цепь, будка, невыносимые характер и голос. Благо, жила она ближе к другому краю улицы, однако истерики её доносились до каждого угла посёлка, за что она и получила своё обидное прозвище, имея, конечно, другую, какую-нибудь вполне благозвучную кличку.

Оранжевый «любитель ванн» обернулся на её лай, как Ларисе показалось, несколько обеспокоенно. В его глазах пропала отрешённость, да и весь он как-то взбодрился. Встал вдруг во весь рост и, уже явно обращаясь к Лоре и намного чище, почти не хрипя, повторил:

– Кего.

Сердитость из его голоса пропала, теперь это был просто голос, а благодаря уважительной позе – он склонил голову и прижал руки к груди – Лора даже кое-что начинала понимать. Он или здоровается, или представляется.

Она решила, что всё-таки представляется, поставила фонарь на траву, тоже прижала руку к груди и сказала:

– Лариса. Тебе, наверно, будет проще – Лора.

Он молчал, как будто не расслышал.

– Ло-ра. Лора! – как можно чётче повторила она.

– Ора, – кивнул пришелец.

Больше он ничего не предпринимал. Истеричка замолчала, и Лариса впервые в жизни об этом пожалела. А если этот Кего опять усядется в своё белоснежное корыто и будет как замороженный?

Но нет. Он остался стоять. Просто стоял перед ней во всей своей красе – в ленте и в украшенном фигурными стекляшками (ну, или каменьями, кто ж их, пришельцев-принцев, знает) поясе.

Лоре стало немного не по себе. Парень. Совершенно голый. В ванне. И она, взрослая женщина, напротив.

Она вдруг подумала, как всё это может смотреться со стороны, и поняла, что надо этого Кего отсюда уводить. Отсюда, из сада, просматриваемого со всех сторон. Вернее, не со всех, а только с трёх, но и этого более чем хватало.

Но куда?

– Куда-куда, – еле слышно пробормотала она сама себе. – Домой…

Как назло, загадочный принц всё-таки уселся обратно в ванну.

– Ну вот. Куда – это одно. А ведь надо придумать, ещё и как! – вздохнула Лора, немного помолчала и совсем другим, ласковым и как будто обращённым к ребёнку голосом сказала: – Кего, в гости – пойдёшь?

Ноль реакции. Но смотрит внимательно.

– Ко мне в гости, ко мне, – похлопала она себе по груди ладонью. – Вон он мой дом, – показала она в сторону коттеджа, попутно предположив довольно странное, но… исходя из ситуации, может, не такое и невозможное: не живут ли оранжевые в таких ваннах? Вот и объясни ему тогда, что коттедж – это дом!

– Дом, мой дом, – махала она рукой на своё вполне достойное и даже элитное жилище, пожалуй впервые сомневаясь, оценят ли его по достоинству.

Похоже, что не оценили.

Кего снова встал, резко поднял руку вверх и, глядя в том же направлении, то есть, собственно говоря, в небеса, пафосно произнёс:

– Анкига!

– Твой дом? Анкига? Там?

Вместо ответа он протянул руку ей.

В его лице была какая-то торжественность, словно он приглашает её на важное, значимое мероприятие. Лора замешкалась. Воображение услужливо нарисовало примерно такую картинку: не успеет оглянуться, как окажется в каком-нибудь Тронном зале чужой планеты – в домашней футболке и трусах, с мокрым (всё-таки чёртова трава!) задом.

Кего настойчиво не убирал руку, и как раз его настойчивая решимость заставляла её медлить.

– Ну хорошо, – сдалась она, протягивая ему ладонь и остановившись на мысли, заставившей её внутренне улыбнуться: «И всё-таки вряд ли они летают на керосине марки «Рукопожатие»! Ну что такого случится-то?».

Она ошиблась. Кое-что случилось, и крайне неприятное.

Стоило ей коснуться его руки, как из точки соприкосновения посыпались искры. Они были оранжевые и, как бенгальский огонь, шипящие, а главное – жутко жгучие, буквально кусающие!

Рефлекторно, а потом и вполне сознательно Лора пыталась отдёрнуть руку, но что-то словно приклеило её к оранжевой, совершенно неподвижной руке Кего. Лариса бы сказала, что у него железная хватка – если бы он хоть каким-то образом её удерживал! Но нет. Их «склеило» что-то другое. Видимо, то же, что создавало эти жгущиеся сияющие крупинки.

Искры летели и на Кего, но он оставался невозмутимым. Совершенно точно можно было сказать, что он их не ощущает или ощущает как-то по-другому.

Тщетно пытаясь отклеиться, Лора с ужасом заметила, что весь этот «искрящий фейерверк» пополз по её руке выше, к локтю. Кто бы знал, каких огромных усилий ей стоило не сопровождать свои попытки вывернуться криками и визгами! От особенно крупных искр она вся передёргивалась и шептала «блин-блин-блин!». Если заорать, проснутся соседи. А соседей ей тут только и не хватало!

Ватага искр, обвив всю её руку, доползла до шеи. То же происходило и с оранжевым принцем. Он стоял всё такой же торжественный, а Лора поняла, что вот-вот закричит, потому что к жжению добавилась ещё и боль, и эта боль усиливалась.

Одна из искр – такая крупная, что уже практически огонёк – оторвалась от своих «сотоварищей» и поскользила по Ларисиному лицу, затылку, спине, другой руке. Она скользила, всё ускоряясь, носилась по всему телу, напоминая по ощущениям что-нибудь острое и только во вторую очередь горячее.

– ДА ЧТО ЖЕ ЭТО ТАКОЕ! – заорала Лариса. Шёпотом. Она и сама не знала, что можно заорать таким образом, пока не сделала этого. Вся сила ушла не в звук, а в отчаянный порыв освободиться: дёрнула руку так, что если бы не оторвала её от руки Кего, наверно оторвала бы от себя.

Но у неё получилось! Получилось освободиться от этого необъяснимого искрящего склеивания.

Искры пропали.

Лора отлетела прямо в куст смородины, стараясь удержаться на ногах, но всё-таки потеряла равновесие и хлопнулась на траву, рядом с кустом. Теперь это её нисколько не напрягало – мокрая трава, мокрый зад…

Она оглядывала руку, плечо, трогала шею… Фонарь стоял чуть поодаль, но ожоги она бы не пропустила, увидела бы. И уж конечно бы почувствовала! Всё вроде в порядке. Не болит, не обожжено. С облегчением вздохнула и взглянула на Кего.

Тот замер в каком-то недоумении. Понедоумевав ещё несколько секунд, он снова уселся в свою любимую ванну. За всё это время он не удостоил Ларису ни единым взглядом. Вид у него был если не обиженный, то разочарованный. Впрочем, Лора не была уверена, как выражаются эмоции оранжевых. Может быть, не вполне так же, как у людей? По крайней мере, приглашающе протянутая рука означала у них что-то совсем, совсем своё…

Лоре было как-то не по себе. Испуг прошёл, и нахлынуло чувство неловкости. Может, так они, на своей Анкиге, любовью занимаются? А она, получается, согласилась, а потом оттолкнула?

Лора поднялась с травы и стояла в нерешительности, не зная, что же ей теперь делать. Утешать пришельца не хотелось, казалось глупым. Это была бы сценка из серии «Прости, дорогой, что я тебе не дала, и уже не дам!».

А в том, что не даст, она была уверена на все двести – если это секс, то она пас! Даже теперь. Несмотря на то, что мужчины у неё не было чуть ли не полгода, и на постель у неё широкие взгляды, трудно, казалось бы, чем-то её удивить.

Парень он, конечно, симпатичный… да что симпатичный – красивый, благородный, королевских скорее всего кровей, не зря она его принцем определила, – но вряд ли она когда-нибудь захочет поджариться на расползающемся по телу бенгальском огне с дополнительными ощущениями режущего. Как говорится – прости, дорогой!

«Дорогой» сидел всё такой же неподвижно-недовольный.

Лариса задумчиво почесала переносицу. Её озадачила только что пришедшая мысль: если их, анкигянский, секс – только эти дурацкие искры, зачем же этому принцу… В общем, то, что было под его роскошным поясом, было тоже роскошным. И весьма. Такая роскошь – и что, бутафория?!

Но с этой мысли Ларису сбило кое-что другое. Она ещё раз потрогала переносицу, но уже не задумчиво, а встревоженно, быстро оглядела руку, побывавшую в атаке искр, потом всю себя… Потрогала лицо, погладила тыльную сторону ладоней. Что-то изменилось!

Она подошла к фонарю. Сомнений не оставалось. Её кожа стала лучше! На ощупь – мягче, а на вид, даже в свете фонаря, – здоровее, чище, комариные укусы – и те исчезли!

Лора потянулась к волосам. То, что они окажутся мягкими, как шёлк, она в какой-то мере уже догадалась, но то, что они станут гуще… Это было сюрпризом и привело её в такой восторг, что она чуть было тут же, не медля, ни кинулась в дом, к зеркалу.

– Так. Нет, – остановила она сама себя, глянув на «голыша» в ванной. Подходить к нему по-прежнему не хотелось. Не дай бог, коснёшься, и мало ли что там ещё заискрит или задымит! Может, конечно, после этого она и превратиться в Елену Прекрасную или Белоснежку, но экспериментировать желания не возникало, к тому же – она уже похорошела, а как вредно хорошеть до бесконечности, она знала не понаслышке, а по неудачному курсу мезотерапии…

Её осенила совершенно гениальная мысль – по крайней мере, на тот момент она показалась ей таковой. Надо притащить тент и накрыть этого «ванного сидельца» от чужих глаз, от греха подальше! До рассвета рукой подать.

Если он надумает вылезти и, чего доброго, разгуливать по участку – на то его воля и противостоять этому она всё равно бы никак не смогла. Зато если останется сидеть в этой импровизированной «палатке», у Лоры будет время подумать, что же делать дальше. Всё-таки не каждый день в её сад сваливается пришелец из Анкиги. Сколько за всю жизнь с нами случается чудес? Да порою и нисколько. А с нею – случилось. О том, что такое повторится, не было и речи, получалось, это единственный шанс… Но шанс на что?

В седьмом классе, выгуливая вечером свою обожаемую таксу Пусю по близлежащей стройке – там, на месте развалин дореволюционного пивзавода, строили авторазвязку – Лора нашла старинный золотой крест с девятью жемчужинами. Крест забрали в городской музей, в газете написали – «Удивительная находка овчарки» («Пуся не овчарка! Почему все врут?!»), а про Ларису никто и не вспомнил. Ах как часто припоминала она тот случай! Припомнила и теперь.

Надо было, чтобы этот Кего не оказался таким же «крестом с жемчужинами», на который все будут креститься и любоваться, позабыв про Лору, как будто её и не было, как будто она тут и ни при чём. Это ЕЁ находка. Пусть идут ко всем чертям. Что это будет за «музей», на это раз она выберет сама. Просто надо подумать. А для этого нужно время. И не нужны соседские любопытствующие глаза. Нужен тент. И он у Ларисы был.

Как всё-таки непредсказуема жизнь. Можно ли было предположить, что выпадет случай помянуть добрым словом так раздражавшую её любовь последнего муженька к его «железной лошадке»! Всё он её чем-то натирал, чем-то брызгал, чем-то накрывал. Вот уже нет ни муженька, ни «лошадки», а тент остался. Да не какой-нибудь «колхозный», не кургузый кусок синтетики, а двухсторонний, с молнией и клапанами для вентиляции!

– Сиди тут. Я сейчас, – сказала Лариса больше для связки своих действий, внятности для самой себя, чем для оранжевого. Судя по его настроению, он никуда и не собирался.

Через десять минут, не больше (она и сама удивилась своей ловкости), пришелец-принц был в тентовом «домике»: Лора накинула тент на два противоположно стоящих смородиновых куста и хорошенько закрепила.

Ванна с Кего была как раз между этими кустами. Кусты порядком пригнуло, и «крыша» домика нависала прямо над головой сидящего принца, а Ларисе, пока она находилась внутри, приходилось нагибаться, но в конце концов – сидится ему нормально, а стоять она тут и не планировала.

– Доброй ночи. Увидимся утром, – как можно более нейтрально сказала она. С отношением ко всему происходящему ей ещё предстояло определиться.

Лариса немного беспокоилась, что от впечатлений она не уснёт, будет ворочаться до утра, но стоило ей добраться до кровати, как она провалилась в сон и спала как дитя. Показалось, что только сомкнула глаза – уже утро!

Чтобы не привлекать соседского внимания больше, чем оно уже было привлечено («Автомобильный чехол? На смородине? Что происходит?» – было написано на вытянутом лице Селены, и совершенно то же самое, слово в слово, на круглой физиономии её мужа-увальня) Лора навещала пришельца всего два раза за день: утром – чтобы глянуть, там ли он ещё и принести ему воды и шоколадку (воды попил, от шоколадки отказался), и после обеда – убедиться, что он ещё не спёкся под этим чудесным тентом. Погода была солнечной, и всю первую половину дня смородиновый угол находился на солнцепёке, тенью от забора его накрыло только часам к трём.

Изумление на лицах соседей Лора прочла в свой второй, дневной заход. Она уже придумала, что сказать – обработала кусты от тли, а чехол – чтобы раствор не выветривался, – но они не спросили.

Кего сидел тихо, как мышь. На Лору не смотрел и, казалось, вообще потерял к ней всякий интерес. «Как его всё-таки подкосил этот неудачный искро-секс», – с некоторой обидой думала она, в принципе понимая, что сильно обижаться на представителя неизвестной цивилизации не стоило. Вдруг они там съедают партнёршу после того, как насладятся искрящимся соитием? Тогда не обижаться надо, а радоваться, что её обглоданные косточки не лежат под кустами смородины!

Повод порадоваться был и более конкретный, зримый: ещё вчера, добравшись наконец до зеркала, она ахнула. Её кожа и волосы действительно преобразились, они просто лучились здоровой красотой. А сегодня, в солнечный денёк (в кои-то веки погода расщедрилась и была такой, какой обещали), Лора не могла спокойно пройти мимо своего отражения – останавливалась полюбоваться.

Однако такая хорошая погода имела и минусы.

Под тентом не было жарко – Лора расположила его светоотражающей стороной наружу, – но на солнце серебристая сторона сияла просто со страшной силой. Солнечные зайчики от неё заполонили Лорину комнату, казалось, укоряя в недальновидности: чего стоило развернуть всё это дело другой стороной? Другая сторона у этого чехла – защитного цвета, почти зелёного, и с садом бы практически слилась, не мозоля глазки таким, как Селена. Легенда с обработкой от тли была запасным вариантом, тонким льдом, по которому Лоре лучше бы не ходить. Соседи были куда более искушёнными садоводами.

Но ведь серебристой стороной внутрь – это был бы настоящий термос для принца! Вот и думай, так или эдак…

Вообще, эта идея с тентом уже не виделась Ларисе такой замечательной, как вчера. Виделась довольно обременительной, хотя делать вроде ничего особенного не приходилось. Просто тратились нервы, она дергалась, глядя на солнечных зайчиков, выглядывая в окно, представляя, как Кего уже вылез из под тента и ходит-светит своими поясными и подпоясными богатствами. Всё-таки нервное это занятие, держать у себя в саду «неведому зверушку»!

Она твёрдо решила перевести его в дом. К обеду было придумано, как это сделать, но осуществлено только ночью – чтобы оранжевый мог выйти из-под покрова тента прямиком под покров темноты.

Лора сфотала на планшет свою ванну, а потом посетила пришельца и проделала следующую, смешащую её (но она, конечно, держалась, не смеялась) сценку: стучала по его белоснежной ванне, приговаривая «ванна, ванна», и показывала фото, приговаривая то же самое, а иногда добавляла, тыкая пальцем в сторону мягко светящегося зашторенными окнами коттеджа:

– Там, там. У меня в доме.

И это почти сразу сработало. Несколько напряжённых секунд принц вслушивался в её слова и оглядывал сам планшет, как бы минуя изображение (надо сказать, секунды были напряжёнными и для Ларисы – она боялась его прикосновений в буквальном смысле как огня), но потом просто встал во весь рост («крыша» из тента тут же легла ему на голову), и перешагнул через бортик ванной, явно направляясь к дому.

Лора помогла ему выбраться, держась по возможности на расстоянии, потом быстро пошла вперёд, чтобы открыть дверь заранее. На удивление быстро перемещалась она по саду и участку, по которому прошлой ночью, что называется, еле ползла!

Сейчас, на обратном пути, она даже фонарь выключила, чтобы свет от него не попадал на принца, не выхватывал его из темноты для случайного взгляда. Ей хватало освещения, долетавшего от ворот и площадки с другой стороны коттеджа. Оранжевому, получается, тоже. Оказывается, когда нельзя подскальзываться, так и не подскальзываешься! Невероятно, но факт.

На полпути Лора оглянулась на тент, бесформенный и мерцающий в ночи, как какой-нибудь гигантский минерал, делая себе в памяти зарубку убрать его завтра утром и желательно пораньше. Не возиться же с ним сейчас! А «белоснежное корыто» пусть пока стоит. Выбора нет, ей всё равно его не поднять.

Первое, что сделал Кего, устроившись наконец в её ванне (а устраивался он долго: забирался, выбирался, оглядывал, вставал и садился) – пробежался пальцами по внутренним стенкам. На его лице отразилось изумление – или что-то, на это самое изумление очень похожее.

Затем он принялся с уже видимой силой тыкать пальцами в бежевый бортик Ларисиной ванны – так, словно собирался его проткнуть! Лариса, впрочем, догадалась: он пытается что-то нащупать, что-то найти. Его занимало только это «что-то», ничем другим он не заинтересовался – ни в ванной комнате, ни в самом коттедже.

Если бы Лора самолично, несколько минут назад не показала дотошному пришельцу, где включается вода, она бы решила, что он ищет именно это. Но она показывала. Кего в ответ так странно оскалился, что она и без слов поняла: воды не нужно.

Правда, поскалившись немного, он сам открыл кран, наклонился и попил. Но потом снова занялся поисками, ощупыванием и разглядыванием.

По всей видимости, так и не найдя того, что искал, теперь он сидел в своей привычной позе – как бы то ни было, а Лоре она казалась таковой, привычной: прямая спина, руки на бёдрах, взгляд в никуда…

Лариса внутренне хмыкнула этой картинке. Здесь, в доме, Кего смотрелся как-то ещё более дико и нереально, чем в саду. Ещё более оранжевый, ещё менее «человеческий». Что вообще происходит? Не совершила ли она глупость? Не ошибка ли привести самого настоящего пришельца к себе в дом?

Уже привела… И ведь даже уже придумала, как превратить происходящее в тот самый шанс, шанс что-то изменить к лучшему. Состояньице Сыча совсем не вечно. Сколько Лариса ещё продержится в этом элитном посёлке? Содержание коттеджа и сада съедает деньги безостановочно. А ведь деньги – они как снег, не выпадают только потому, что растаяли предыдущие…

Способность этого принца так волшебно влиять на кожу – вот ключ к ответу! Вот оно, настоящее чудо, а не то, что он откуда-то там прилетел. Как летуна его тут же зацапают спецслужбы, утащат в какие-нибудь свои спецлаборатории, Ларисе будет сказано «гражданочка, а вы, собственно, кто?», и на этом история закончится. Разве что какой-нибудь вольтанутый блогер займётся расследованием, пока не наберёт тыщу лайков и не решит стать стендапером.

Нет, такие картинки Лорину душу не грели. В тех, что грели (а она их, конечно, уже напредставляла), у неё был собственный салон красоты. «Мистическая эстетика» например. Или почему бы и не наоборот? «Эстетическая мистика». В его фойе сидели респектабельные дамы, перешёптываясь о том, каким же чудесным способом в этом необычном, совершенно эксклюзивном месте омолаживают и оздоравливают кожу. И никто не знает точно. Говорят, что искрами…

В какие-то моменты Ларисе казалось, что всё это мечты, которые осуществить не получится никогда и ни за что, а в какие-то ей вспоминались в чём-то похожие проекты и бизнесы, и представлять хотелось ещё и ещё.

Был же, скажем, в Солнечном Дом оздоровительных практик, где чем только ни лечили, от чего только ни спасали – астрологи, йоги, знахари. Одна специалистка по морским животным «снимала негатив», выделывая какие-то пасы сухими плавниками крупных рыб над согласными на всё пациентами. Чем это лучше искр? Искр, которые и работают реально (ни в пасы, ни в плавники Лариса не верила хоть убей), и выглядят чудеснее?

Что чудо должно хорошо продаваться, Лора поняла, не один год проработав за прилавком. Клиент только и делает, что ищет что-нибудь этакое, невозможное, волшебное. А не прослужит ли этот шкаф нашему, следующему и десяти последующим поколениям? А нельзя ли купить всё по отдельности дешевле, чем всё вместе? А нельзя ли, чтобы этот комплект оказался на моём диване раньше, чем я сам? – вот что их волнует и влечёт! Чтобы чудесно – и моментально. А тут как раз так!

Правда, было одно сомнение, возникающее чаще прочих. Одно «но». Что, если эта «искрящая реакция» была единичной? Что, если она бывает – но не всегда, или вообще редко?

Вот коснётся этот Кего кого-нибудь ещё – и будет яснее. Сонечки например…

Сначала Лариса не признавалась себе, что пригласив Соню, она надеялась не только поделиться с нею происходящими чудесами, но и проверить, возникнут ли искры. Потом решила, что ничего страшного в этих надеждах нет – сама же Лариса от этого не умерла. Да, было неприятно, но ведь удалось даже не закричать…

Выехали на трассу, и такси пошло с хорошей скоростью. Трасса была почти пустой. К середине такого хорошего выходного все, кто куда-нибудь собирался, уже определился куда и, как правило, добрался до места назначения.

Сонечка приоткрыла окно со своей стороны, и ветер принялся нещадно трепать её отросшую стрижку.

– Слушай, так ведь это получается, сколько он уже у тебя? – спросила она, уже окончательно растрёпанная.

– Успел надоесть, – коротко ответила Лора, показывая глазами на водителя и думая: «Растрёпа. Растяпа. Сказала же, при таксисте не обсуждать!».

– Ммм… Слушай, а если я не вернусь?

– В каком смысле? Куда не вернёшься? – немного опешила Лора.

– Ну, в город. Домой. Бывает же всякое. Иногда люди не возвращаются.

– Ты, Соньчик, того, на солнышке не перегрелась?

– Мы же в тени сидели.

– Может, ты до этого перегрелась. До тени, – усмехнулась Лора, но забавно ей не было. Ей стало как-то неуютно, даже страшновато.

Чтобы перебить это невесть откуда взявшееся настроение, она покопалась в телефоне, нашла запись с прошлогодней встречи одноклассников и взялась показывать её Сонечке. На записи было много смешных моментов, именно поэтому выбор пал на неё.

Сонечка развеселилась и заинтересовалась, тут же начав примерять Лориных одноклассников себе в мужья, Лора же смеялась и комментировала машинально. Думала она о своём. О своём пришельце.

Она не соврала, сказав, что он успел надоесть. Так и было, хотя и требовало, конечно, некоторых пояснений, которые невозможно было дать при таксисте.

С одной стороны, Лариса не знала, как расшевелить Кего, а с другой – боялась того, что же будет, когда он «расшевелится».

Три дня он просидел у неё в ванной почти без движения, в том же отстранённом состоянии, как в ночь, когда был обнаружен – словно включил какой-то энергосберегающий режим. В бытовом отношении это было не слишком удобно, но терпимо – на втором этаже был другой санузел, правда, не с ванной, а с душевой кабиной. «Горшочек», как Лора ласково называла унитаз, был, слава богу (а точнее, почившему Сычу), на обоих этажах.

Она, как могла, объяснила Кего назначение этого инженерного шедевра. Спящий наяву оранжевый отреагировал как обычно – никак.

Впрочем, с такой «диетой» этот самый горшочек вряд ли мог понадобиться ему в ближайшее время. Пил он редко, небольшими глотками и только воду, от молока и сока неизменно отказывался. Почти не ел.

Иногда, не глядя ни на еду, ни на Ларису, он отламывал кусочек хлеба, печенья или брал щепотку салата и медленно закладывал в рот. При этом Лора не видела, чтобы он жевал, но было похоже, что он всё это рассасывает, как таблетки.

За эти дни Лариса выходила в магазин дважды, оба раза за продуктами и вовсе не потому, что в доме было нечего есть. Она пыталась понять, чем же этот принц чистых кровей питается. Креветки? Сыр? Виноград? Маслины?

Никаких пристрастий обнаружено не было, зато Лариса обнаружила кое-что другое.

Она вдруг поняла, что уходя из дому, чувствует себя гораздо легче, свободнее, как будто избавляясь от опеки над капризным ребёнком или выжившим из ума стариком, по отношению к которому есть только обязанности и никаких прав.

Здесь, в магазине, вокруг неё были люди, с нормальными, обычными, а не оранжево-аристократичными лицами, они говорили, ходили, а не сидели, вытянув ноги и выпрямив спину в струну. И эти люди, движение, вся эта обычность радовала глаз, от этого не хотелось уходить, возвращаться к странной проблеме, прочно усевшейся в её ванной.

При всей своей элитности магазин в Солнечном не был большим, как, собственно, и сам посёлок, это был скорее магазинчик, и бродить там долго не представлялось возможным. Её бы, конечно, не выгнали, но смотрели бы косо. Как говорится, не поняли бы.

Гулять по самому посёлку тоже было негде. На единственном месте, чем-то напоминающем малюсенький скверик – перед Домом оздоровительных практик – никогда никто не гулял. Если люди там и появлялись, они целенаправленно шагали оздоравливаться или, так же целенаправленно, – к своим «феррарям». Если бы Лариса вздумала там разгуливать, это бы смотрелось со стороны довольно дико.

Погулять же в некотором отдалении от «капризного ребёнка», свалившегося с небес, ей совсем бы не мешало. Зная, что он совсем рядом, сидит, как кукла, и неизвестно в чём нуждается, Лора чувствовала себя в каком-то тупике. Думать в сторону «Мистической эстетики» получалось всё хуже, нужна была более длительная передышка от этого беганья вокруг «небесно-царственной особы» и его неразгаданных потребностей.

Так у Ларисы родилась идея съездить в город. Уж там-то было где погулять. Прийти в себя, развеяться. Мысль о том, что это оранжевое чудо останется в коттедже в одиночестве, ничуть её не пугала. Он ведь уже оставался, просто на меньшее время. Да и не верилось, что он наконец-то поднимет свой прекрасный зад, забеспокоившись отсутствием хозяйки. Ничто его не беспокоило, такой у него был вид.

Последней каплей, подтолкнувшей её к решению съездить в город, стало довольно нелепое происшествие.

Пытаясь накормить Кего виноградом (она даже с веток виноградины поотрывала и принесла их в чашке), Лора вышла из себя. Распсиховалась так, что перевернула эту чашку прямо на него.

– Не хочешь сейчас – потом съешь! – прошипела она, едва сдерживаясь, чтобы не надеть эту чашку ему на голову.

Спелый, нежно-зелёного цвета виноград, напоминающий её любимый камень, нефрит, покатился по оранжевому принцу, останавливаясь, в основном… в основном там, куда она избегала смотреть. И избегала, разумеется, не по неискушённости, а совсем наоборот, чтобы себя не распалять. Секса у неё не было пятый месяц, а тут…

Но эти нежно-нефритовые виноградины на оранжевой коже, близость мужского тела… Лариса ощутила такой прилив желания, что едва сдержала себя. Это было бы в высшей степени глупо – повиснуть на совершенно равнодушном, отстранённом пареньке! Да каком «пареньке». Принце!

– Так. Завтра в город съезжу. Прогуляюсь… – сказала она себе. А заодно и ему – слышал же он её, в конце концов, не спал. Не понимал, конечно, но кто же ему виноват? Бороздят космос – пусть изобретают машинки для синхронного перевода!

– Я ведь у тебя никогда и не была, – с еле слышимой, но явно имеющейся обидой проговорила Сонечка, когда бесконечное одноклассниковское видео всё-таки закончилось.

– Была. Много раз. Когда я жила в «душегубке». А теперь я живу в двухэтажном коттедже – и снова будешь. И уже скоро. Подъезжаем, – радушной хозяйкой улыбнулась Лариса. Её неприятно кольнуло замечание Сонечки. Оно было похоже на укор. Но в чём? Сонечка всегда страшно занята, и если Лора никогда её не приглашала, то только поэтому. Не надеялась, что та отыщет время и сможет. Но вот, получается, смогла, и уже на первое приглашение…

– Приехали, Соньчик. Здесь я теперь обитаю.

– И не только ты, – в своём никогда не иссякающем простодушии не забыла уточнить Соня.

Лариса укоризненно на неё посмотрела, но она, похоже, не заметила.

3.

Аза Масси проснулась оттого, что по её щеке крался хитрый солнечный лучик.

К превеликому сожалению, она сразу же поняла, что это не какой-нибудь шмель, а именно луч. Это означало, во-первых, что прихлопнуть его не удастся, и во-вторых, что уже порядочно времени, даже уже не позднее утро, а день. Окна её кабинета выходили на юг, и солнце досюда добиралось только после полудня.

– Чёрт, два чёрта, надо было шторы вчера задёрнуть! – выругалась Аза, поворачиваясь на другой бок.

Диван был офисным, но дорогим и удобным, обтянутым какой-то ультрасовременной тканью, которую можно протирать тряпочкой, чистить щёткой, а можно ничем не протирать и не чистить, потому что ткань эта как-то и не пачкалась. При этом ощущения от неё были самые приятные – как от чего-то полностью натурального и на самом деле тканного, а не клеёнчатого, дерматинового или какой-нибудь труднопроизносимой синтетики.

Аза спала здесь всю неделю – и никаких нареканий. А ведь она не всегда даже косметику снимала. Порой, ленясь, так и укладывалась «при полном мейкапе» и только с утра побеждала свою лень. А как-то раз и с утра не победила. Плюнула и лишь слегка поправила ущерб, всё-таки нанесённый ночёвкой, хотя она и не имела обыкновения утыкаться носом в своё «лежбище».

Некоторые, скажем, плачут в подушку. Но не Аза. Аза была бойцом по жизни. По жизни, которая не сложилась, и она точно знала, кто в этом виноват. В этом были виноваты мужчины.

С этой мыслью она ежевечерне засыпала и с нею же просыпалась по утрам или, как сейчас, днём.

Перевернувшись на другой бок и пытаясь снова провалиться в сон, она стала представлять, что по её щеке полз не луч и даже не шмель, а маленький такой мужчинка. Мерзкий, как они все, с лживыми глазками, шаловливыми ручонками и какими-нибудь пакостными намерениями – других у них не бывает. И что она как следует хлопнула по нему своей широкой плоской ладонью!

Всякую живность Аза просто не любила, а мужчин – ненавидела.

Живность, за небольшим исключением, – что-то бесполезное и путающееся под ногами, как какой-нибудь перемещающийся мусор, а мужики ещё и вредны. Они – зло во плоти, созданное для того, чтобы испоганить этот мир в целом и Азину жизнь в частности.

Корни такого мужененавистничества уходили далеко и глубоко, в те времена, когда Аза Масси была просто Сашенькой Мусиной, только что закончившей школу и поступившей в Мединститут, несмотря на огромный конкурс.

По тогдашней традиции, не успели счастливые абитуриенты нарадоваться зачислению, как их отправили в какую-то богом забытую Масловку, на картошку, капусту и прочие замечательные штуки. Замечательные, когда они у тебя в тарелке. С маслом. А когда ты месишь грязь на каком-то бесконечном поле под серым неуютным небом, готовым разразиться новым дождём, всё это не кажется таким уж замечательным.

Окончательно увязнув в грязи, Саша стояла с полным ведром картошки и понимала, что двигаться дальше она не в состоянии – ни с ведром, ни без ведра. Пытаясь сделать шаг, она чувствовала, что поднимает только ногу, а сапог остаётся в грязевой трясине.

Не придумав, как выйти из положения (не кричать же «помогите!»), юная красавица решила, что пусть положение выруливает само. Она поставила ведро прямо в грязь и стояла, спокойно наблюдая за тем, как мимо неё снуют парни и девушки, оттаскивая собранное в грузовик.

На их сапоги тоже поналипала грязища, но увязла пока только Саша. Приятного в этом было мало, но и очень уж сильно её не смущало. Она была вполне уверенной в себе девушкой, чему, надо сказать, немало способствовала её внешность.

Сашенька была миниатюрной смуглой красоткой с блестящими, чёрными как ночь глазами, точёным носиком и пухлыми губками, не требующими помады. Её собранные в длинный шикарный хвост волосы вились мелкими пружинками, а идеально сложенной фигурке могла бы позавидовать любая. Что-то в ней было от изящной статуэтки, и от цыганочки, и от эльфийки Масси из популярного в то время аниме.

Даже в этом месиве грязи, в явно не подобранных по размеру резиновых сапогах, грязной футболке и неровно обрезанных шортах она выглядела сногсшибательно, так, словно нарядилась подобным образом в шутку.

Был, правда, у неё один недостаток, но чтобы его заметить, надо было приглядываться так, как редко приглядываются при первом знакомстве, а некоторые и вообще никогда. У Саши были великоватые для её роста кисти рук. Широкая и плоская ладонь была некой диспропорцией её сложения. Зная это, при каждом удобном случае она убирала руки в карманы. Так она сделала и теперь. И это придавало её виду дополнительное очарование – очарование независимости.

Она видела, как кривят на неё свои физиономии девчонки и как заинтересованно поглядывают пацаны, но никто не решался заговорить.

Группу привезли в Масловку только вчера вечером и поселили в двух разных местах – в клубе и двухэтажном общежитии, когда-то бывшем колхозным. Саша оказалась в общежитии. А утром, когда к общаге подошёл грузовик везти их на поля, юная «эльфийка» только поднялась с постели и не соизволила поторопиться.

В итоге уехали без неё, и руководитель группы, седой как лунь гистолог Тимошин, отправил её к клубу, откуда «клубные» вот-вот должны были выезжать на другое поле, поближе.

Если со своими, общежитскими, Саша уже более-менее перезнакомилась, то из «клубных» не знала пока никого. Да и не стремилась узнать. Откровенно говоря, никто ей не нравился.

Девчонки косились недоброжелательно (а когда они желали добра красавицам? никому не хочется быть «некрасивой подругой»!), а сильная половина едва ли была сильной – пацаны подобрались какие-то тщедушные, одни явные ботаники, другие просто ничем не выдающиеся вчерашние школьники. Кроме одного.

Его Саша заприметила ещё вчера, в автобусе. Про себя она прозвала его лучником – из его рюкзака действительно торчали лук и стрелы. Именно поэтому Сашино сердце ёкнуло в первый раз.

Накануне ей снилась летящая стрела. Стрела просто летела, и не было больше никого и ничего. А потом вдруг в кадре сна появилась Саша, и эта стрела попала ей прямо в сердце.

Саша поняла это как любовную символику. Теперь же символика обретала конкретику.

«Лучник» был высоким, но не долговязым. Хвост из русых волос не делал его нелепым, как это часто бывает с «хвостатиками». Серьёзный взгляд серо-голубых глаз, на какие-то секунды остановившийся на Саше, заставил её смутиться, и сердце снова ёкнуло, что вообще-то было ей несвойственно. Имея такую яркую внешность, юная богиня красоты давно научилась относится к мужским взглядам спокойно. Скорее взгляды были беспокойными. Желание трудно спрятать, особенное если оно – единственное, что выражает этот самый взгляд.

Но «лучник» смотрел по-другому. В его глазах блеснул интерес, явно больший, чем просто желание.

Когда Сашу, застрявшую в грязи, вдруг кто-то подхватил на руки, она подняла голову и увидела эти серьёзные серо-голубые глаза, и в них – всё тот же неподдельный интерес.

– Почему не работаем? Встали и стоим? – спросил «лучник», перенеся Сашу на твёрдую почву, вернее почва и тут была размякшей, но всё-таки уже не такой непролазной трясиной.

– А ты что тут, главный? – задиристым вопросом ответила Саша.

– Да, – спокойно согласился «лучник». – Я староста.

– Если не буду работать, убьёшь меня из лука? – усмехнулась девушка. – Кстати, где он?

– В полях-то он мне зачем? Вечером пойду в лес, тогда возьму.

– Я тоже.

«Лучник» вопросительно посмотрел на Сашу.

– Тоже пойду в лес, – выразилась понятнее она. – Хочу научиться стрелять из лука.

– Тогда скажи: «Хочу научиться стрелять из лука, Лёва!».

– Хочу научиться стрелять из лука, Лёва!

Она говорила это скорее в шутку, с задорным вызовом, но глянув друг другу в глаза, оба они сразу поняли, что так и будет. И так и было.

Тем вечером, в лесу, они стреляли из лука. Натруженные тасканием вёдер мышцы рук буквально сводило судорогой, и они бросали лук и стрелы на траву и целовались, целовались до умопомрачения.

Рискуя быть съеденными комарами, они валялись по траве, продолжая целоваться. На радость этим бесстыжим пищащим летунам, они снимали и без того не многое скрывающую одежду и любили друг друга так, что переставали замечать не только летунов, но и сам лес.

Для Сашеньки это был первый опыт, что очень удивило Лёву – «ведь ты такая… лапочка». Саша только фыркнула. Подобной логики она не понимала. И что, если лапочка? Таскаться по кустам с кем попало? Да, она себя любила и берегла. Для того, кому будет действительно нужна. И она его нашла.

Знала бы Сашенька, что говоря эти слова, она как раз это и делала – таскалась по кустам с кем попало! Знала бы, что Лёва её предаст и забудет!..

Но не знала. Впереди была целая недели любви, бурной и, как Сашеньке казалось, – настоящей.

Искусанные комарами и мошкарой в первую, «лесную» ночь, влюблённые решили не повторять ошибок, и следующей ночью спали уже в клубе, закрывшись в каморке со швабрами и прочим уборочным инвентарём. На пол они кинули матрац – и были счастливы. Правда, утром Саше пришлось встать на полчаса раньше, чтобы прошмыгнуть в общагу и разделить трудовую участь уже со своими, «общаговскими». К своим под утро Саша возвращалась всю неделю, какие-то формальности соблюдать влюблённые всё же пытались. Проснуться на полчаса раньше – не такая уж запредельная плата за настоящее чувство.

Лёва сам заикнулся о женитьбе.

– Но нам ведь ещё учиться и учиться, – задумчиво проговорила Саша.

– Ну так что? Женатые не могут учиться?

– Могут, – улыбнулась Саша. Она никогда не слышала, чтобы в учебных заведениях запрещали заключать браки.

Первым звоночком было предупреждение Аллы Строковой – с ней Сашенька не то чтобы подружилась, но общалась больше, чем с другими. Алла сказала, что на ночь глядя по этажу ходил руководитель группы Тимошин и искал её, Сашу. Он был зол и бормотал что-то угрожающее, мол, не потерпит «блуда у него под носом».

Саше сразу подумалось, что кто-то настучал. Претендентов на эту роль было более чем достаточно. У влюблённых всегда есть завистники, и совсем не все одобряли эти «каморочные ночёвки».

На некоторое время всё затихло. Днём уже довольно привычно работалось, а ночью любилось. Парочка строила планы, в которых хватало места и учёбе и семье, и узнавала друг друга всё лучше.

Оказывается, лук Лёве сделал отец, сложным образом обработав трубу ПВХ, а узоры на ней – мамина работа.

– Да они у тебя умельцы, – подхватила Саша. – Вот бы поскорее с ними познакомиться!

– Мама и есть умелец. Она художник-оформитель. А папа – рентгенолог, но он тоже на все руки мастер, – с явственной гордостью в голосе пояснил влюблённый «лучник». Трудно было не заметить, что родители для него – авторитет.

Познакомиться с ними пришлось совсем не так, как планировалось…

В один непрекрасный вечер Тимошин буквально ворвался в каморку к парочке. Время для его появления было самым неподходящим – парочка, что называется, made love: Саша была сверху, и это был огонь. Лёва уже не раз предполагал, что она такая темпераментная потому что смуглая.

– Вот она где! Мусина! Вот оно всё и прояснилось, – с каким-то даже довольным видом заявил Тимошин. – И не стыдно! – добавил он чуть ли не радостно.

Саша ловко вскочила на ноги и, в один момент напялив шорты, высказала Тимошину всё, что она о нём думает. И что он поседел, а так и не поумнел, и что ему тоже хочется да не можется, и что это как раз ему должно быть стыдно – много чего.

Тимошин, который был не только гистологом, но и заместителем директора по воспитательной работе, в свою очередь пообещал, что учиться в этом вузе она будет только через его остывший труп. Этим убедительным обещанием он закончил своё воспитательное вторжение, но увы, это было финалом не только вторжения, но и красивой любовной истории двух молодых и красивых людей, Сашеньки Мусиной и Левы-«лучника» (фамилия у него была довольно дурацкая, и Саша, помнится, смеялась, когда её узнала – Куробеда).

– Зря ты на него так, – подал голос Лёва, когда Тимошин отчалил.

– А как? Может, вообще пусть бы стоял и смотрел, как и чем мы тут занимаемся?

– Зря…

На следующий день приехала Лёвина мама и, просто за ручку забрав с полей, увезла его с собой.

«Общаговские» и «клубные» последние пару дней работали на одном поле, и Саша всё это видела, но издалека. Подойти постеснялась.

Она всё ждала, что Лёва позовёт её сам, но он не позвал. Потом надеялась, что он и его мама будут ждать её в клубе, но и этого не было. А было всё совсем грустно и так, как Саша никак уж не ожидала.

Саша доработала в Масловке до конца трудовой смены, т.е. ещё целую неделю, но Тимошин действительно добился её отчисления, и на учёбу она уже не вышла. Приходила в институт только чтобы поговорить с Лёвой. Тот шарахался от неё как от малознакомой, у которой занял денег, а теперь нечем отдавать. У него даже взгляд стал другим, каким-то мимоскользящим и ненастоящим. Лживым.

Совсем некстати Саша поняла, что ещё и беременна. Некрасивыми окольными путями узнав, где Лёва живёт, она заявилась к нему домой.

Сначала дома была только его мать, и она слушала её с некоторым даже пониманием, но потом появились сам Лёва и его отец, и всё стало окончательно ясно.

Вернее, всё окончательно ясно было и до этого, но Саша запомнила именно этот момент как окончательный.

Женщина смотрела на неё с сочувствием, два мужчины – отчуждённо и как-то брезгливо. Как будто им хотелось от неё отряхнуться, как от чего-то налипшего на штаны. При этом взгляд Лёвы был ускользающим, а взгляд папаши-рентгенолога – наоборот, сверлящим, просвечивающим насквозь, прямо-таки «рентгеновским».

Разговора не получилось. Саша ушла хлопнув дверью так, что сама вздрогнула.

Сашина мать отнеслась к произошедшему просто как к факту. Вырастив и, как она выражалась, «выпустив из родительского гнезда» старшего сына, она почему-то решила, что с неё достаточно, что её долг выполнен и она устала. Она давно уже не участвовала в жизни дочери и часто повторяла: «Твоя жизнь – это твоя жизнь». Денег на аборт сначала посоветовала взять «у того, кто сам знаешь что», потом всё-таки выдала сама. Про институт как про потерю и не заикалась – она почему-то с самого начала не верила, что дочь будет там учиться. «Ты смазливая. А институты для умных».

На этом глупом приключении в Масловке Сашина жизнь и сломалась. Всё, что могло пойти наперекосяк, именно так и пошло.

Аборт сделали неудачный и делали повторно, пришлось ложиться в больницу. Там, то ли от переживаний, то ли от лекарств у Саши началась жутчайшая экзема, сначала на её больших плоских кистях, а потом и на лице. Экзему лечили гормонами – поплыл вес. Саше удалось потом схуднуть, но на точёную статуэтку она больше уже не походила. Что-то сбилось и на место уже не встало.

Экзема тоже не проходила уже никогда, бывало только получше или похуже, но оставаться прежней красавицей с этими пятнами и корками на лице было невозможно.

Поначалу она ещё надеялась поступить в институт, на следующий год, и конечно уже не в Мед, а в любой другой, но всё время болея, выглядя странно, работая где попало, так измоталась, что не нашла в себе сил на этот «образовательный подвиг».

Мужчин она возненавидела на всю оставшуюся жизнь, никаких отношений не заводила, а только время от времени, если выдавался случай, спала с кем-нибудь, чьего лица и имени даже не пыталась запомнить.

Желающих было не особенно много. В чём-то и мужчины – тоже люди, и чувствуют, когда их ненавидят. К тому же, год от года она становилась всё более отталкивающей. Никто не симпатичнеет с годами, но здесь это было как-то очень уж выражено. Теперь, когда на её жизненном пути вырисовалась красивая симметричная цифра «55», даже её голос начал как-то поскрипывать – как несмазанная телега. Движения были широкими и резкими, в одежде появилась нелепость и вычурность.

Однако не так давно кое-что в её жизни пошло в горку.

Дело в том, что пять лет назад её племянник Рудик построил в Солнечном здание офисного типа и всё не знал, как им распорядиться. Хотел сдавать – желающих не нашлось. Но нашлись советчики, которые принесли на хвосте идею – Дом оздоровительных практик.

Набирая команду астрологов, йогов и знахарей, Рудик вспомнил и о тёте, которая время от времени видит какие-то необычные сны и выглядит достаточно странно, чтобы изобразить что-нибудь убедительно эксцентрическое, т.е. как раз то, за чем люди в такие места на самом деле и приходят.

Эксцентричная тётка согласилась сразу. На тот момент она работала кем-то вроде помощника дрессировщика в приехавшем на лето цирке-шапито, и всё, чего ожидала – что выживший из ума морж откусит наконец-то её экземные руки. А тут такое предложение!

Рудик пообещал кабинет, оклад (небольшой, но твёрдый, как его слово) плюс премиальные с каждого довольного клиента. Надо было только придумать, что же она с этими самыми клиентами будет делать.

– Думайте, думайте, – поторапливал племянник, – что будем на табличке писать. Может, так? «Александра Мусина», а ниже: «астролог»?

– Хорош астролог, который из планет только Сатурн и помнит… Чёрт его знает. Придумаю.

– Опять вы чертыхаетесь! А скоро придумаете?

– Скоро, – пообещала она. И вдруг заявила: – Уже!

Идея пришла к ней буквально только что. «Александра Мусина» – совершенно не звучит. Лучше так: Аза Масси. Ведь главное – как называться. Везде одна видимость, везде одна слышимость, как вы яхту назовёте, так она и поплывёт! На табличке будет написано: «Аза Масси», а ниже: «СМЖ». Специалист по морским животным.

Рудик, помнится, выслушав её, засомневался:

– А при чём тут морские животные? И почему аббревиатура?

– Вот поэтому. Чтобы ходили – и спрашивали. Ты же спросил.

– Ставка на любопытство? Это интересно… Только вы всё равно продумайте, что конкретно будете делать.

– А, неважно, – махнула рукой новонаречённая Аза. – Везде одна видимость.

Разговор был телефонным, и Рудик не видел этого её жеста, но попал в самую точку:

– Нельзя на всё махать рукой. Работать придётся, так что всё-таки продумайте!

– Продумаю, – кивнула Аза.

Выклянчив аванс ещё в прошлую встречу, она тратила его на вкусняшки, по которым успела соскучиться. Помощнику дрессировщика платили столько, что порой приходилось умыкивать рыбопродукты у маразматика-моржа. Мечталось о сладком и сдобном. Но когда появились деньги, она вдруг накупила рыбы, и теперь, беседуя с племянником, наслаждалась пивом с сушёной камбалой. Оторвав плавник и помахав им в воздухе, она вздохнула:

– Чёрт, как это всё… лечит!

– Вас плохо слышно!

– Я не тебе, – сказала она, но спохватилась: – Но и тебе тоже. Я знаю, чем буду занимать клиентов. Снимать негатив!

С тех пор Аза снимала негатив, и это получалось у неё довольно успешно, о чём можно было судить хотя бы по тому, что недостатка в клиентах не наблюдалось.

Интернет в помощь, многое было взято ею оттуда, а что-то – просто из лохматой, с уже хорошо видимой проседью головы (Аза ярко, театрально красила лицо, но никогда – волосы).

Её нисколько не смущало, что она обманывает людей, она была уверена, что первыми начала они, люди. Это они обманули все её ожидания, провалили все надежды.

Как нарочно, в основном её клиентами были мужчины, а уж их-то не было жаль вообще ни в каком случае. Всё у неё получалось. Дела шли очень даже неплохо.

И всё же, как бы ни шли дела, это был закат. Жизнь большей частью прожита. Сколько там её осталось? Оправдывает ли симпатичный розовый закатик весь день, полный штормового ветра, ливня и грязи? Вряд ли. В глубине души Аза продолжала чего-то ждать. Даже не обязательно хорошего, просто какой-то развязки. Чего-то, что могло наполнить её жизнь хотя бы на закате.

В ночь с понедельника на вторник что-то произошло. Она не только не понимала, но даже не предполагала, что бы это могло быть. Только чувствовала. Это была одна из её любимых присказок – «Я чую, я всегда чую!», посмеивалась она. Рудик, когда впервые это услышал (а теперь, когда они общались не раз в несколько лет, а куда чаще, он много чего видел и слышал впервые), сказал: «Это же доцент говорил, из «Джентльменов удачи». И он говорил не «чую», а «чувствую»!». На что тётка, не моргнув глазом, ответила: «Но я же не доцент!».

В понедельник у неё был поздний клиент, какой-то крутой бизнесмен, из тех, что работают, пока солнце не сядет. Ехать домой по ночи не хотелось, тем более что завтра с утра – ранний клиент. Иногда в таких случаях она оставалась ночевать в кабинете.

Жить в Солнечном ей было, конечно, не по карману, на это никаких карманов не хватит, приходилось ездить сюда из города. Или не ездить, оставаться здесь.

Ночью она внезапно проснулась. Шторы были задвинуты, но не до конца, и её взгляд, ещё не полностью освободившийся от образов из сна, уткнулся в какую-то необъяснимую, запредельно яркую вспышку за окном.

Вспышка была видна не только в узкую полоску между шторами, но и через них, а они, надо сказать, были плотными и до сей поры от света защищали самым надёжным образом.

– Черти бы вас покусали, – обругала Аза, по всей видимости, шторы. Но словно спохватившись, резко уселась на диване, бормоча: – Может, это война началась? Ядерная… Всё? Допрыгались?

Время шло, больше ничего не происходило. Аза прошлёпала босыми ногами с дичайшим чёрным педикюром к окну. Ничего. Обычная темнота обычной июльской ночи.

«Может, вообще спросонья показалось?» – подумалось специалистке по морским животным. Вспомнив, что завтра у неё ранний приём (надобится же кому-то снимать этот самый негатив в восемь утра!), Аза отправилась обратно на диван, твёрдо вознамериваясь уснуть.

Так она, собственно, и сделала, но сон, который ей приснился, уверил: нет, ей не показалось. Что-то произошло и продолжает происходить.

Ей снился оранжевый цвет. Он был тёплым, а временами по нему проходили ещё и горячие волны. Во сне Аза находилась в этом цвете, как в воде, и эта «вода» была чем-то, что растворяет любую тревогу, любое недовольство, любое раздражение. В этой «воде» хотелось находиться всегда.

Аза и раньше видела необычные, странные сны, несколько раз они бывали вещими, но что они предвещали, становилось понятно только после события, поэтому толк от таких предвестников был нулевой. Как в случае со стрелой. Или с тем сновидением, где мама мчится с бешеной скоростью на машине и кого-то сбивает – на самом деле случилось наоборот. Но в тех, непонятно-вещих снах, можно было хотя бы попробовать угадать – перевернуть, додумать. Можно было прийти хоть к какому-то, пусть и ошибочному, заключению. А сейчас… Что может предсказывать цвет? О чём говорить?

Весь следующий день она не могла дождаться ночи и точно знала, что ночевать опять останется в Солнечном. Отчего-то ей казалось, что оранжевый сон можно спугнуть, и он не придёт, если она будет спать в другом месте.

Сон повторился. Он повторялся всю неделю, и с каждым разом был всё ярче и ощутимей. Азе начинало казаться, что это оранжевое пространство, его теплота и горячие волны реальнее окружающего мира…

– Чёрт! – прекратила она попытки снова уснуть, прекратила представлять мужчинку, прихлопнутого своей праведной ладонью, и широко распахнула глаза. Сегодня ей не снился этот чудесный оранжевый цвет, вот в чём дело! Что снилось, она не помнила, да это и не важно. Куда делся оранжевый?!

Аза стремительно поднялась, словно куда-то торопится, хотя торопиться было решительно некуда. На сегодня не имелось ни одной записи, а отправиться наконец-то домой, где она не была всю рабочую неделю, можно было и не спеша.

Её неудержимо тянуло на улицу, а поскольку улицы в посёлке – просто длинные ряды крутых заборов, она решила, для начала, прогуляться до магазина, заодно и на завтрак себе что-нибудь купить.

Приводя себя в порядок (в свой, эксцентрический порядок: седеющие лохмы по плечам, толстый слой бордовой помады, от души затонированная экзема, много туши и ещё больше краски для бровей), она с изумлением отметила, что её словно что-то подгоняет.

То, что она ощутила по дороге, было совсем уже странным: у неё появилось ощущение, что она идёт не в ту сторону.

– Я чую, я всегда чую… – пробормотала она.

Какая-то неудержимая сила тянула её в совсем другом, перпендикулярном выбранному, направлении.

Видимо, сила была всё-таки отчасти удержима, потому что Аза буквально притащила себя в магазин, купила всё, что наметила купить, и даже подождала двадцать минут, пока испекут булочки, а когда по выходу её опять потянуло не туда, куда ей было нужно (а нужно ей было обратно, позавтракать), она так и сказала – себе или силе, или обеим сразу:

– Завтрак! Всё остальное – потом.

Ароматный кофе, мороженое и изумительные, похожие на колобков булочки с кремово-творожной начинкой произвели своё волшебное действие – Аза повеселела. Она сидела в кресле перед прозрачным столиком с остатками пиршества, покачивала ногой, закинутой на другую ногу, и смазывала руки кремом от экземы. Вроде бы никуда её уже не тянуло.

– Вэл, – проговорила она, удовлетворённо оглядывая ладони. Они были почти в порядке. Крем был нужен для поддержания этого порядка, а не для экстренной помощи.

Но вдруг, вперив взгляд в полоску на тюбике с кремом, она восхитилась, какая эта полоска оранжевая, и всё началось по-новой: срочно стало куда-то надо! Только теперь уже было совершенно ясно, что чудесный оранжевый цвет из сна и теперешняя необъяснимая тяга туда, куда ей вроде бы низачем не нужно, взаимосвязаны.

Наверно, если бы её спросили, она смогла бы рассказать, на что это похоже: как будто внутри неё появился, вырос какой-то компас, и его стрелка сначала настойчиво и даже властно показывала необходимое направление, а теперь это направление воссияло оранжевым и стало единственным по-настоящему видимым и важным.

Аза встала, стряхивая невидимые крошки (видимые она уже стряхнула) со своего как всегда странного наряда – это было длинное чёрное платье-балахон, расшитое крупными алыми бусинами – и задумчиво произнесла:

– Надо идти…

Куда надо идти, она и знала, и не знала. Было известно только направление, а вот что там или кто?

4.

– Лорчик, погоди… – остановила её Сонечка, когда они подошли к дверям коттеджа. – Слушай, что-то я волнуюсь.

– Волнуешься? Брось. Ты же не на Олимпиаду выступать приехала! – широко улыбнулась Лариса и сунула ключ в замок.

– Нет, я серьёзно… Покажи мне сначала сад!

– Ванну эту его, что ли?

– Да! Пойдём сначала на неё посмотрим! – согласно закивала головой Сонечка.

– Ну пойдём. – Лариса пожала плечами, оставила ключ в замке и повела гостью к «анкигянскому корыту». – Вот здесь у меня яблони, это вишня… – показывала Лора по дороге представителей своей садовой флоры. Но Сонечка уставилась исключительно в сторону смородины, среди которой белела ванна.

– Хм. Размером как обычная, – Соня провела рукой по дну. – Гладенькая.

– Ты там особо руками не шеруди, – забеспокоилась Лора. – Выскочит что-нибудь.

– И что будет?

– Башку тебе оторвёт, вот что будет! – сделала страшные глаза Лариса, но тут же рассмеялась. – Шучу я, шучу.

– Да тут и неоткуда вроде выскакивать, – продолжала рассматривать гостья. Она ухватилась правой рукой за край и со словами «а она тяжёлая?» приподняла ванну со своей стороны на полметра, не меньше.

– Как ты это сделала?! – пришла в изумление Лариса, стоящая напротив неё, и так же, одной рукой, попробовала поднять белоснежную штуковину. Однако вполне ожидаемо это было невозможно. Неподъёмно!

– Не знаю почему, Лорчик, но здесь, у меня, она правда ничего не весит. Попробуй. Как бумажная!

Лора подошла, попробовала так и эдак и поняла, что дела обстоят довольно интересным образом: при подъёме с одной стороны это, всё более загадочное, корыто действительно ничего не весит, действительно как бумажное. Тяжеленная эта штуковина – только если поднимать её с другого конца. Если же пытаться оторвать её от земли где-нибудь сбоку, в промежутке между тяжёлой и «как бумажной» стороной, вес как бы колеблется, не определится, каким ему быть: то тяжелей, то легче – прямо как она сама в новогодние праздники!

Как следует в этом всём убедившись, она приняла решение: забрать артефакт в дом.

– Артефакт… – задумчиво повторила Соня.

– Да. Мой Павел Анастасыч все странные штуки так называл. У него много картин со странными штуками.

– Сыч… – вспомнила Соня всё так же задумчиво. – И где эти картины?

– Некоторые продал. Некоторые здесь, в гараже, в подполе.

– Ой, а пойдём посмотрим! – обрадовалась Соня, которой хотелось потянуть время как можно дольше..

– А давай не будем, – отмахнулась хозяйка. – Он много рисовал, всего не пересмотришь.

– И что там? На картинах?

– Диски какие-то, шары… Всякое.

– Может, они прилетали к нему в сад? Как этот, оранжевого цвета?

– Может, и прилетали, – вздохнула Лора. – Только теперь не спросишь. А когда могла спросить, вроде не надо было. Видишь, как жизнь устроена. Всё наоборот…

– Да…

– Эй, эй, подруга, – спохватилась Лариса. – Ты давай веселей. Мне тут и одного подмороженного хватает!

– В смысле?

– В смысле, что оранжевый мой – как подмороженный. Прямо вот, знаешь… как апельсиновое мороженое!

Соня слабо улыбнулась.

– Так что – давай-ка, пойдём-ка его расшевелим!

– Волнуюсь… – опять затянула свою «боязливую песню» гостья.

– В доме поволнуешься. Пойдём, говорю.

Лариса прихватила двумя пальцами ванну за невесомый край и пошагала к коттеджу. Артефакт белоснежным пароходом с задранным носом легко шёл по морю травы. Сонечка поплелась следом.

Настроение гостьи всё больше и больше не нравилось и без того нервничающей хозяйке. Вдруг пришло на ум: а если Соня вообще расхочет видеть пришельца? Это глупо, конечно, – приехать и вот так, ни с чем, уехать, но Сонечка никогда умом и не отличалась.

– Ох, Сонь, – притормозив и подождав подругу, с чувством сказала Лора, – одно я тебе могу сказать точно: если я когда-нибудь и видела красивого мужчину, то это – он, Кего. А то, что он оранжевый… К этому привыкаешь. Сама увидишь.

– А то, что лысый?

– Фу ты господи! – хмыкнула Лариса. – Сонька! Не смеши меня так больше никогда. У мужика лысина – это же причёска такая! Это если мы облысеем – только в петлю!

– Или в парик…

– Я выбираю петлю. Нет такого парика, про который бы хоть кто-то да не узнал. А если знает кто-то – знают все.

Лора разжала руку, и нос белоснежного «парохода» мягко упал на траву.

Поднявшись на крыльцо, она повернула ключ и решительно распахнула дверь. Соня, в противоположность ей, выглядела нерешительной и даже какой-то пришибленной.

– Заходи! Только артефакт захвати! Сможешь? – уже из коридора выкрикнула хозяйка. Это был её хитрый ход. Разумеется, Сонечка сможет, дверной проём широченный, но Сонечкино внимание переключится на эту ванну, на «смогу – не смогу», и в дом она зайдёт уже машинально.

Так и получилось.

Ванну определили в обеденную зону (там полно места), и тут же начали сбываться худшие Ларисины предчувствия. Сонечка начала капризничать и рваться домой.

– Я тут подумала, Ларусик… Вспомнила, как по телеку про НЛО рассказывали… Все, кто его видел, заболели!

– Ну и что? При чём тут НЛО? – косила под дурочку Лора.

– При том… Может быть, мне только показалось, что мне надо его увидеть, этого твоего… Кего. Может быть, сама судьба меня до сих пор от этого спасает – я же уже у тебя, но пока не видела!

– Твоя судьба прямо не высыпается. То шепчет, то предупреждает, то спасает!.. Вот что тебя спасает – дверь в ванную комнату, – усмехнулась Лариса (хоть это было и нелегко, она совсем расстроилась такому повороту) и открыла эту самую дверь.

– Не знаю, как лучше… – Сонечка закрыла лицо ладонями.

– Ну, ты ещё под кресло спрячься! Пойдём.

– Куда?

– Знакомиться с представителем иной цивилизации.

– Ой… – Сонечка, распахнув глаза то ли от ужаса, то ли от удивления, смотрела прямо перед собой, за спину Лоры.

– Что там? – испугалась уже и Лора.

– Он…

Резко повернувшись, Лариса отпрянула от неожиданности. Прямо за нею стоял Кего.

– Подкрался, – нахмурила она идеальной формы брови.

– Здравствуйте… – пролепетала Сонечка. Боязливая гостья побледнела и вообще выглядела как школьница, пухлая бледная школьница, пришедшая на экзамен, который точно провалит.

– Ещё какое «здравствуйте»! Наконец-то ты выбрался из ванной, о мой принц! – изобразила бурное ликование Лариса. Впрочем, её и правда приятно удивило его появление.

Однако приятное удивление вскоре сменилось на не вполне понятное в плане приятности чувство.

Кего и Сонечка смотрели друг на друга не отрываясь. Эти их взгляды были прямыми и какими-то всепоглощающими, в них просто не было места ни для чего другого, а соответственно и ни для кого. В первые секунды Лариса немного растерялась.

– Сонь, ты… может быть чаю?

Соня как завороженная смотрела на такого же завороженного оранжевого.

Лора потопталась и хотела уйти в другую комнату, но в итоге тихонечко прокралась и села на кресло в углу обеденной зоны. Ей подумалось о том, что её уход может отвлечь, спугнуть Сонечку, а это совсем сейчас не нужно. Ведь то, что происходило, такие «смотрелки» – прямой путь к прикосновениям, а значит и проверке, повторится ли история с искрами. Даже хорошо, что эти глазастики, похоже, совершенно про неё забыли. Скорее до прикосновений доберутся.

Лора сидела на кресле, поджав ноги, и испытывала довольно широкую палитру эмоций. Давно она не испытывала столько всего одномоментно.

Ей было несколько неудобно – она ведь получалась третьим лишним.

Ей было любопытно – что же всё это значит и чем кончится.

Ей было страшновато – что, если она неправильно понимает намерения Кего? Может быть, от этих искр вообще костёр займётся? Мол, из искры возгорится пламя! Или взорвётся что-нибудь?

Ей было немного обидно. Да, что-то вроде ревности выпустило свои острые коготки где-то в глубине души. Как всё-таки легко этот Кего повёлся на первую попавшуюся, первую встречную! Неухоженную, во всех отношениях средненькую. Может, он вообще не понял, какая Лариса красавица и умница? А вдруг в его оранжевой цивилизации это не считается достоинствами?

После довольно длительных гляделок (Лариса уже успела заскучать), Кего сделал шаг к Сонечке. Это было так неожиданно, что вздрогнули обе – и Сонечка, и заскучавшая, но не покинувшая пост Лариса.

Шагнув, он на несколько секунд замер, потом сделал ещё несколько шагов и, оказавшись прямо перед Сонечкой, протянул ей руку так же, как протягивал Ларисе тогда, в саду.

«Так. Искры точно будут!». Лариса едва сдержалась, чтобы не потереть руки от предвкушения. Прежде всего она была довольна собой – всё, что зависело от неё, она рассчитала правильно, теперь надо, чтобы пришелец не подвёл и Соня не испугалась.

Но Соня и не думала пугаться. В ответ она не просто коснулась протянутой к ней оранжевой ладони, а схватила её обеими своими руками так, как будто ждала этого если не всю жизнь, то довольно долго.

Из этого «рукопожатия» тут же брызнули искры, по сравнению с которыми прошлый их «сеанс» выглядел бы достаточно бледно. Искры шипели громче, были куда более яркими и крупными, это были уже настоящие огоньки, и некоторые из них отлетали так далеко, что ещё чуть-чуть – и попадали бы и в Ларису.

Однако, долетая до поверхностей, они просто гасли. Очень скоро Лариса перестала беспокоиться о возможном пожаре.

Тем более, что ей было о чём, вернее о ком, беспокоиться. Реакция Сонечки на эти огоньки была совсем иной, чем, в своё время, реакция Ларисы. Сонечке нравилось!

Лору так это удивило, что она даже подставила руку под парочку огней, чтобы убедиться, что они тоже жгучие. Подставила и тут же отдёрнула, громко вскрикнув – жглись, и ещё как!

Сонечка же стояла неподвижно, слегка откинув назад голову и прикрыв глаза. Её вид нельзя было расценить иначе как «мне приятно, очень приятно».

Вид у Кего был серьёзный. Его взгляд был твёрд, как скала, но он ни на секунду не отрывался от Сони.

Несколько огоньков поскользило вверх по её руке, потом они рассыпались по плечам и раскатились по всей Сонечке. Она принялась выгибаться и постанывать.

Кего сделал ещё один шаг и прижался к ней вплотную, второй, «неискрящей» рукой обхватив за плечи. Выглядело это всё красиво и романтично, но Ларисе очень уж не нравилось состояние Сонечки. С первого взгляда было ясно, что ей не только приятно, но и она на всё готова. На всё без исключения. И если Кего надумает свернуть ей шею, он так и сделает, а она эту шею ему подставит, и не пойдут ей впрок никакие доводы.

Огни, летевшие до этого беспорядочно, вдруг, едва появляясь, начали выстраиваться в хоровод вокруг романтиков.

Замкнув одно кольцо хоровода, огоньки выстраивали следующее, и так снова и снова. В итоге Кего и Сонечка оказались внутри «столба» из огоньков. Парочку почти не было видно, но из того, что можно было разглядеть, Лора поняла, что они обнимаются и целуются.

Лариса заёрзала на кресле. Ощущение «третий лишний» усилилось, но уйти она не могла себя заставить. В конце концов, это её дом, и здесь происходит что-то необыкновенное. Она должна быть в курсе!

– Эгг! – выкрикнул пришелец, и огни пропали.

Стало непривычно тихо – наверно, после непрерывного шипения, к которому успело привыкнуть ухо.

Лариса наконец-то могла рассмотреть подругу…

Да! Это случилось! Сонечка преобразилась. Её кожа посвежела так, как не посвежеет ни от одной процедуры – во всяком случае, от одной процедуры. Был бы нужен курс! А тут, оказывается, – не нужен!

Волосы выглядели выше всяких похвал – как будто это не убогая отросшая стрижка, а что-то страшно дорогое и современное, как будто за ними ухаживали день и ночь, не покладая рук.

Лишние килограммы не ушли, но теперь почему-то смотрелись как изюминка. Лариса не могла понять, почему. Пропорции перераспределились? Возможно. Бесформенные футболка и джинсы мешали прийти к окончательному вердикту.

Кего отступил на пару шагов от Сони и широкими движениями принялся что-то изображать прямо у неё перед лицом. Через мгновение стало видно, что он, оказывается, рисовал: в воздухе, из ничего, возникло оранжевое сердце с четырьмя стрелами – над ним, под ним и по сторонам. Сердце было как из прозрачной плёночки, а стрелы – непрозрачными, и все указывали в разных направлениях, вверх, вниз, влево и вправо.

– Ну и дурак, – не выдержала Лариса. Из палитры её чувств вдруг с особенной силой выделилась ревнивая обида. – Такое сердце надо рисовать, пронзённое стрелой. А не стрелками обкладывать!

Никто, разумеется, не обратил на её слова никакого внимания. Её давно уже не замечали.

Зато сама она замечала больше, чем даже хотела бы. Кего давно был готов к акту любви – по крайней мере, об этом с полной уверенностью можно было сказать с тех пор, как пропали огоньки, и его стало хорошо видно. «Хм… Значит, вся эта его роскошь под роскошным поясом – не просто так. Всё работает», – хмыкнула про себя Лариса, несколько уязвленная тем, что «работает» это самое «всё», будучи вдохновлённым отнюдь не ею.

Кего коснулся пальцем «плёночного» сердца, раздалось что-то вроде нежного перезвона колокольчиков, и прямо из сердечного центра выскочили, как салют, незнакомые оранжевые символы – десятки, если не сотни. Они повисли в воздухе, и пока колокольчики продолжали перезваниваться, медленно гасли.

– Как красиво… – прошептала Сонечка. Затаив дыхание, она смотрела то на символы, то на сердце, а сквозь него и на Кего. – Ты любишь меня?

Оранжевый пришелец оставался по-прежнему невозмутимым.

– Ты любишь меня, – ответила сама себе Сонечка. – Мы улетим с тобой к тебе? Туда, где твой дом? – показала она указательным пальцем вверх.

– Анкига! – оживился он и едва заметно кивнул.

– Я тебя тоже люблю… Это сама судьба…

– Опять судьба, – закатила глаза Лариса. И тут же округлила от безмерного удивления: Кего улёгся на пол. Лёжа на спине, он приподнял голову и, глядя на Сонечку, гаркнул:

– Аргга!

– Что? – разумеется, не поняла она.

Кего погладил пол рядом с собою.

– Лечь?

– Ложись уже давай! – не выдержала Лариса.

– Да, я сейчас… – ответила Сонечка, но на подругу даже не взглянула, как будто это «ложись» ей сказал какой-нибудь внутренний голос.

Примостившись рядом с оранжевым, Сонечка замерла. Оранжевый тоже не двигался.

– То есть всё? Больше ничего не будет? – проворчала Лариса, не зная, радоваться или расстраиваться. С одной стороны, не слишком красиво было бы присутствовать при этом межгалактическом, но всё-таки совокуплении. А с другой – если этого не будет сейчас, то получается, этого не бывает никогда. Получается, эти анкигяне как-то по-другому любятся, несмотря на то, что всё необходимое у них в наличии!

– Роа, – негромко произнёс Кего. При этом он потянул Сонечкину футболку вверх. Потянул – и сразу отпустил.

– Снять? – уточнила Соня.

Лариса еле удержалась от комментариев в духе «никогда не думала, что моя подруга такая идиотка!». Может быть, потому и удержалась, что это было совершеннейшей неправдой – именно так она и думала, и раньше, и сейчас.

Соня уселась на полу рядом с Кего и сняла футболку…

– Ну! – рявкнула Лариса.

…сняла бюстгальтер…

– Ну! – ещё громче рявкнула Лариса.

…сняла остальное.

– Ну слава богу! – выдохнула Лариса, про себя отмечая, что фигурка у Сонечки действительно стала привлекательной. Ни грамма её веса при этом, похоже, не пропало – Соня не стала стройной или, тем более, худой, – но пропало то ощущение запущенности, наплевательской раздутости, которое безвозвратно портило впечатление уже при первом беглом взгляде. Появилось ощущение холёности. И так и есть – пропорции изменились. Не было раньше у Сони никакой талии!

«Интересно, почему у меня фигура не изменилась? – озадачилась Лора. – Может, она и так прекрасна? А может, время воздействия было слишком маленьким…».

Сонечка сложила свою одежду аккуратной стопкой рядом, на полу, и сидела рядом с Кего, глядя на него влюблёнными глазами. Вероятно, это могло бы продолжаться вечность, потому что он не двигался, пока она сидела, но как только догадалась лечь – подскочил как ошпаренный.

С этого момента его действия стали быстрыми и в то же время отработанными, словно бы он занимается этим часто и никто ещё не жаловался. Он согнул в колене сначала одну Сонечкину ногу, потом другую, потом слегка развёл их под нужным углом и начал ложиться сверху.

У Сонечки не было ни времени, ни повода удивляться. Она обхватила руками и ногами его оранжевое тело и издала слабый стон, а потом застонала уже достаточно громко и ритмично. И было от чего.

Оранжевый любовник любил хоть и несколько механистично, но на славу. Его движения были такими чёткими и сильными, а Сонечка так убедительно каждый толчок озвучивала, что у Ларисы даже низ живота потянуло. Не было сил смотреть на это, и она отвернулась, вперив взгляд в окно, выходящее в сад. Эффект получился довольно забавным: как будто она смотрит какую-нибудь ботаническую передачу, а озвучка идет с порнушки.

Лариса была уверена, что уходить смысла нет – всё уже происходит и всё вот-вот кончится. Но она ошибалась. Время шло, Кего всё двигался, а Соня всё стонала.

– Рекордсмены, – усмехнулась невольная зрительница. Вернее, слушательница. И всё-таки не такая уж невольная. Никто же не привязывал её к креслу, чтобы она всё это наблюдала!

Представив, как долго Сонечка стонет, Лариса вдруг захотела пить.

Обогнув любящуюся парочку довольно широкой дугой и стараясь на них не смотреть (что было, конечно, трудно, человеческий глаз так и тянется к подобным картинкам, тем более глаз человека, давно ни в чём таком не участвовавшем), она направилась на кухню, смежную с обеденной зоной. Выпила соку, помыла и надкусила абрикос… И вдруг, после протяжного и громкого уже практически как крик стона Сонечки, звуки прекратились.

– Ну наконец-то, – определила Лора, доела красно-жёлтый фрукт и только потом выглянула из кухни.

Она рассчитывала увидеть влюблённых, лежащими в блаженном изнеможении, но лежала только Сонечка, стыдливо прикрывшись футболкой, а Кего стоял в своей родимой ванной!

– Ну всё. Сейчас опять усядется – и не поднимешь! – засокрушалась Лора, но он не спешил усаживаться. Он возился с разноцветными каменьями на своём поясе.

Что-то щёлкнуло. Сонечка села на полу, быстро надела футболку и натянула трусы.

В руках Кего оказались пять поочерёдно сцепленных, как звенья, самоцветов. Все они были разной формы и разного цвета, а величиной, наверно, как раз с тот абрикос, что только что был съеден Ларисой.

Раздался ещё один щелчок, и камни-звенья разъединились, посыпавшись на дно ванны. Что интересно, звуки при этом раздались еле слышные, глухие, как будто самоцветы падали на что-то мягкое.

Кего наклонился и, подняв один из них, оранжевый, в форме шестигранника, положил его на ладонь. По цвету камень полностью сливался с цветом кожи пришельца.

– Киа, – коротко бросил он, глянув на Соню. Было очень похоже на то, что он её подзывает.

Соня живенько поднялась и посеменила к нему.

Поглядывая на неё, Лариса ещё раз про себя отметила, как похорошела подруга. Даже её полные незагорелые бёдра выглядели аппетитными, на них хотелось смотреть и, казалось, что ни стройнее, ни загорелее им быть не надо, это именно то, что нужно. И хоть Соня и торопилась и семенила, шла маленькими шажочками, всё равно в её походке, в её манере двигаться появилось что-то влекущее, радующее глаз.

Кего предоставил ей возможность как следует рассмотреть самоцвет – он оказался малюсеньким флакончиком с крошечной крышечкой.

– Это подарок? Это духи? Мне? – заволновалась Сонечка, пытаясь открутить крышечку своими пухлыми пальчиками, и у неё почти сразу получилось.

Она понюхала флакон, и на её лице отразилось непонимание.

– Что там? – волновалась и Лариса. Подруга ничего ей не ответила.

Кего прижал Сонину руку с открытым флакончиком к своему лицу, к нижней губе – так, как если бы это был свисток, а он собирался свистнуть.

Из малюсенького горлышка флакона показалась готовая оторваться капля. Вопреки законам земной физики, она готовилась капнуть вверх и так и сделала. Оторвавшись от флакончика, она зависла над ним ярко-оранжевым блестящим шариком.

Кончиком языка Кего пробежал по губам, в миллиметре от шарика, а потом указал пальцем на Соню.

– Надо это выпить? Слизнуть? Мне? – принялась перечислять догадки она.

– Я тебе выпью, я тебе слизну! – вмешалась Лариса уже активнее, подскочила к парочке и решительно забрала у Сони флакончик и крышечку, вполне убедительно объясняя:

– Сонь, ну ты в своём уме или нет? Посмотри на него! И послушай. Если он подсунет тебе какой-нибудь анкигянский цианистый калий, я же у него даже спросить не смогу, зачем и почему? И никто не сможет!

Анкигянин оставался хладнокровным. Он не пытался как-либо повлиять на ситуацию, хотя по выражению его лица всё-таки можно было предположить , что он недоволен.

Лариса завинтила оранжевый флакон и кинула его к остальным, на дно ванны. Но тут неожиданно взбунтовалась Соня. Этого не приходилось ожидать, потому что не было никогда раньше, ни по какому поводу.

– А зачем ему подсовывать мне цианистый калий? – горделиво вскинула голову она, глядя на Ларису как на провинившуюся подданную. – Кего хочет любить меня, у не убить.

– Да не знаем мы, чего он хочет! – возмущённо всплеснула руками Лора. – Нам бы хоть словарик какой-нибудь – что он хоть говорит?

– Сердце понимает и без словарика. Лариса, я выхожу замуж! – В глазах Сонечки блеснула какая-то сумасшедшинка.

– Что, и в загс пойдёте? – усмехнулась Лора.

– Не в загсе счастье, – не растерялась подруга. – Я улечу жить к мужу, вряд ли у них там есть какие-то загсы. – Соня устремила влюблённый взгляд на Кего. – Правда, милый?

Кего молчал. Лариса вздохнула. Сонечка не отчаялась и продолжила:

– Я так долго искала своё счастье! Теперь понятно почему. Оно было где-то очень далеко – даже не на Земле!.. И не надо у меня ничего выхватывать! – покосившись на Лору, Соня наклонилась в ванну, явно чтобы снова взять флакончик.

– Перестань! – Лора хватала её за руки, не давая ничего поднять, а когда та всё же схватила оранжевый флакон, ударила её по пальцам так, что «добыча» была выпущена – и тут же поймана самой Ларисой.

– Соня! С тобой что-то не так! Мне со стороны виднее!

– Отдай. – Вид у Сонечки был даже какой-то грозный.

Кего продолжал стоять невозмутимой статуей.

– Отдай, – повторила она, вдруг быстро наклонилась и схватила со дна другой флакончик-самоцвет – синий, в форме пирамидки.

– Соня, говорю тебе: перестань! Не надо тебе никаких этих анкигянских бутылочек, ты и так сама не своя!

– Как раз сейчас-то я – сама своя. Сама распоряжаюсь своим будущим, сама делаю выбор. А ты, Лариса, просто завидуешь! Думаешь, я не понимаю, да? На моём месте могла бы быть ты, но он полюбил меня. И конечно тебе обидно. Тем более что первую он тебя встретил. Но у каждого своя судьба… Кего, ты моя судьба! Выпью что скажешь! – С этими словами она открутила крышку от синего флакончика и поднесла к губам, как показывал Кего, но в отношении другого «самоцвета».

Он посмотрел на неё сурово и закрыл ладонью свой рот.

– Вот видишь, он тебе ясно даёт понять… – начала увещевать Лора, но из горлышка пирамидки уже появилась синяя капля, секунда – и Сонечка её слизнула.

– О господи… – пробормотала Лора.

Сонечка замерла. С нею происходило что-то непонятное. Сначала она как будто побледнела, а потом стало ясно, что побледнела и её футболка, и волосы – всё это было похоже на обесцвечивающееся фото. Причём, так же, как фото, изображение было плоским.

Через несколько секунд это была уже не Сонечка, а её бледный, выцветший силуэт.

– Ой… – в ужасе прошептала Лора.

Силуэт начал трескаться и осыпаться. Вскоре остались только контуры, серебристо-серенькая линия-граница бывшей фигуры, но и она треснула, и серебристыми хлопьями осыпалась на пол. Синий флакончик-пирамида упал сверху.

Кего перешагнул через бортик ванны и забрал пирамидку. Потом вернулся, сел на колени возле серебристой кучки хлопьев, как следует вдохнул – и подул на неё. Хлопья разлетелись, немножко поблестели, кружа в воздухе, а потом пропали из поля зрения – то ли вовсе исчезли, то ли поприземлялись поодиночке и поэтому перестали быть видны.

– Сонечка… – только и смогла выдохнуть Лариса.

Кего молча вернулся в свою ванну и на этот раз уже уселся.

– Что происходит? – спросила Лариса сначала как бы в никуда, а потом повторила, наклонившись к оранжевому пришельцу: – Что это было? Где Соня? Что происходит?

Кего немного посидел не отвечая и не двигаясь, а потом опять прикрыл себе рот ладонью.

Лариса расценила это как примерно такой ответ: «Не надо было ей пить то, чего я не предлагал».

– Ну и что теперь делать? – вопросила Лора. Она даже не знала, кого ей больше жалко, Соню или себя. Себя, которой теперь вообще неизвестно как поступать. Соня, получается, мертва? Это убийство или самоубийство? И где тело?

5.

Несясь по посёлку в нужную сторону (вернее сказать, в ту, что казалась нужной, пленила неизвестно чем, неведомым каким-то оранжевым), Аза мучительно гадала, что бы это могло быть, что за оранж. В голову приходили самые неожиданные и нелепые мысли. Учитывая стойкую нелюбовь Азы к животным всех видов и родов, она изо всех сил надеялась, что это не какая-нибудь священная оранжевая корова, завезённая из далёкой Индии любителем экзотической фауны. А надо сказать, таковых любителей в посёлке хватало – где богатство, там и дурость. Правда, где бедность – то же самое.

Одним из самых необыкновенных предположений Азы было, как ни странно, – романтическое. Даже сказочно-романтическое: что притягивает её некий оранжевый цветок, этакий аналог аленького. Красивущий такой, весь переливается прекраснее чем в сказке. Но в сказке он всё-таки не сам по себе был. Имелся и «цветовод». И вид у «цветовода» был чудовищный. Всё, конечно, потом разъяснилось и разрешилось, принц вернулся в своё принцевское состояние, но вот эта мысль о чудовище, чем дальше и упорнее искала Аза, тем больше впечатляла. До принцевского состояния всё-таки ещё дожить надо. А чудовище, возможно, уже в наличии…

В общем, вот что прекрасно понимала наша искательница оранжевого: кто бы или что бы ни оказалось этой вожделенной оранжевостью, вряд ли она стоит на улице бесхозная. Даже если и без чудовища как-нибудь обойдётся, эта вещь наверняка чья-то собственность. И что останется Азе? Рассказывать, как она ей нужна? Пытаться купить? Уговаривать подарить?

Почему-то именно на «подарить» ей представился не волшебный цветочек, а огромный экскаватор. «Не могли бы вы подарить мне этот ваш экскаватор? Люблю, понимаете ли, экскаваторы…». Аза и сама не понимала, развлекает она себя этими мыслями или это нервное. От необычности ситуации и общей какой-то лихорадочности…

Доковыляв до Ларисиного коттеджа, она остановилась как вкопанная. Внутренний компас сказал ей: стоп!

Перед ней был забор. Высоченный забор, из-за которого можно было разглядеть только верхнюю часть второго этажа.

Никаких оранжевых элементов ни на заборе, ни на видимой части дома, ни даже на прилегающей клумбочке, сплошь усеянной розовенькими цветочками, не наблюдалось. Но компас упирался: здесь! Да и что там компас, когда – чует, она всегда чует!

Предельно ясно, что здесь, но уж очень хотелось спросить – а ЧТО же, собственно, здесь-то? Немного побродив вдоль забора, она всё-таки ткнула чёрным наманикюренным ногтем в кнопочку домофона. Раздалась какая-то прекрасная симфоническая музыка, но никто не ответил.

– Да дома она, дома! – крикнула соседка, то ли просто загорающая, то ли ублажающая себя какими-то косметическими процедурами на мансардном балкончике соседнего коттеджа. – Звоните снова. А вообще – уже и телефоны придумали, смартфоны там всякие. Слышали про такое, да? По ним тоже звонить можно.

Аза не сразу заметила эту сильфиду (строго говоря, эта была Селена), и теперь ей было неприятно и досадно, что эта «мансардная кукла» наблюдала за ней всё это время, получается, исподтишка. Тем более неприятно, что она, Аза, получалась какой-то непрошеной гостьей.

Чтобы не хамить чрезмерно, Аза решила промолчать – мало ли ещё, как дела повернуться. Вместо этого она начала жать на кнопку с таким усердием, раз за разом, раз за разом, что наконец услышала не только трель прекрасных симфоний, перебивающих друг друга, но и какую-то возню.

– Что вам нужно, женщина? Я вас не знаю, – послышалось наконец-то из красиво перемигивающейся (почему-то казалось, что она перемигивается сама с собой, а не с Азой) домофонной коробки.

– Оранжевый, – пошла ва-банк Аза. И не просчиталась.

В принципе Селена не должна была расслышать этот диалог – всё-таки коттеджи располагались скорее на расстоянии крика, чем на расстоянии нормального говора, но что-то зависит и от состояния ушек. А ушки, как и губки, как и зубки, как и всё, что вообще у неё имелось, Селена берегла и лелеяла. Ноготки, например, она лелеяла так, что только руководила процессами в собственном саду-огороде, была, так сказать, садоводом-теоретиком, а практиками были приезжие узбечки, парочку раз в неделю приходившие из деревни Гниловки, когда-то звавшейся Ниловкой. Сама же Селена только бродила и руководила…

Плюс, наверно, сильно поднял её шанс услышать этот суперстранный разговор несколько повышенный тон собеседниц. Лариса говорила громко, чтобы не мямлить – мол, я здесь хозяйка, и все пошли вон, – а Масси просто старалась быть внятнее. Когда же результатом этого сюрреалистического диалога в духе «Вы кто? – Оранжевый» стало полное взаимопонимание беседующих (хозяйка, больше ничего не спрашивая, быстро открыла калитку), Селена так вытянула шею, что чуть со своей мансарды не свалилась. Жутко ей хотелось посмотреть, что эти двое будут делать дальше, что значат их загадочные слова. Но на этом «шоу» для неё закончилось: Масси впустили не только во двор, но и в дом. И так же сразу. По крайней мере, не было похоже, что с нею пытаются о чём-то переговорить, что-то уточнить.

– Оранжевый? – ошалело переспросила сама себя Селена. – Это драг что ли такой?

Она не была поклонником драгов, просто смотрела много боевиков. Ей хотелось бы какой-то другой жизни, полной опасностей и приключений, крутых поворотов, необычайных событий, но всё уже шло как шло, по накатанной колее. Многие завидовали такой колее – деньги есть, муж не тиран, – но ей казалось это чем-то средненьким, хотелось лучшего, большего, хотелось самого-самого!

Она полезла в поисковик: «Оранжевый». Выпали оттенки цветов, в основном для интерьера, и цитрусы.

– Но не апельсины же она ей принесла!

Мысль о том, что её в целом миловидная (да, это надо было признать, не страшная, чего уж там, и от природы не урод, и ухоженная), но какая-то скучная, без огонька соседка живёт какой-то тайной и как раз-таки зажигательной жизнью едва не заставила нашу сильфиду вновь скатиться с мансарды.

– Что же это за Шапокляк к ней заявилась? А вид-то какой… Тётка, которая не красит волосы, точно служит чертям!

Услышав слово «оранжевый», Лариса поняла это буквально как позывной, причём как спасительный позывной, открывающий путь к ответу на вопрос, что же ей теперь делать. Именно этот вопрос обращала она к неким высшим силам – к каким конкретно, она, конечно, не задумывалась, ни на каких богов никогда не надеялась, разве что на бога любви, но и это было так давно, что уже, как говорится, не правда.

Много работавшая с людьми Масси не могла не почувствовать взволнованное состояние хозяйки. Ей хватило пары взглядов, чтобы сообразить две вещи: что-то тут произошло, и на неё, Азу, по какой-то причине, здесь очень надеются. Прямо-таки уповают.

Аза решила действовать напористо:

– Я – Аза Масси, специалист по морским животным, ведущий сотрудник Дома оздоровительных практик посёлка Солнечный, – скрипучим своим голосом, но уверенно и даже самоуверенно отрекомендовалась она. – Я помогаю людям, – добавила она на всякий случай, для тупых. Хозяйка дома не показалась ей интеллектуалкой. Правда, опять же, как знаток человеческой натуры, Масси могла предположить, что это за счёт видимого и невооружённым взглядом испуга и растерянности.

– По морским животным? – совсем растерялась Лариса. – А разве он… морской?

– О, поверьте, гораздо большее количество существ и веществ, чем нам кажется, – морские. Можете мне не поверить, но практически все мы вышли из воды. А некоторые так вообще – оттуда выходили, а потом обратно зашли. Например – кит… – Аза начитывала что-то из Википедии, а сама всё ждала, когда же её пригласят пройти. Но разговор продолжался в дверях – если это, конечно, можно было назвать разговором. Лариса за всё время разве что руками всплеснула, усомнившись в морском происхождении неизвестно кого. А ещё Аза заметила в её глазах слёзы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.