# Исповедь Нарцисса

Николас Халифа

Вальтер ди Сант-Анджело обладает всем, что можно купить за деньги: властью, роскошью, статусом. Но за блеском зеркал его виллы скрывается лишь ледяная пустота. Его идеально выстроенный мир нарцисса даёт трещину, когда на пороге появляется старая женщина с мольбой найти пропавшего внука.

Расследование исчезновения подростка затягивает Вальтера в пучину, куда страшнее корпоративных интриг, – в мир извращённого искусства, родовых тайн и собственных демонов. Ему предстоит столкнуться с призраком проклятого прошлого своей семьи, пройти через огонь, предательство и потерю, чтобы понять: спасение другого может стать началом долгого пути к спасению себя – или окончательной гибели души. Это последняя, кинематографичная история Николаса Халифы, заканчивающий карьеру под этим псевдонимом, о цене человечности, которую приходится заплатить тому, кто всю жизнь считал её валютой бедных.

Глава 1: Блестящая пустота

Солнце Лос-Анджелеса било в окна не как свет, а как обвинение. Оно падало на белоснежные простыни королевского размера, в которых тонуло одно тело – Вальтер ди Сант-Анджело. Он проснулся не от звука, а от тишины. Тишины, которая гудела в ушах после вчерашнего виски, девушек, криков. Тишины пустого дворца.

Он открыл глаза. Потолок высотой в два этажа был украшен фреской – падший ангел, низвергающийся в облака. Художник из Флоренции делал ее месяц. Вальтер ни разу не посмотрел на нее полностью.

Похмелье было не физическим – тело давно привыкло к ядам. Оно было душевным. Ощущением, будто внутри него кто-то выпил весь воздух, оставив вакуум, который сжимался холодными тисками.

Он встал. Босые ноги утонули в ковре из шерсти vicuña – таком мягком, что казалось, идешь по облакам. Он подошел к панорамному окну, откуда открывался вид на бассейн цвета бирюзы, пальмы и, дальше, на весь Лос-Анджелес, лежащий у его ног как игрушечный город.

«Мой город», – подумал он без гордости. Просто констатация. Как «мой стул».

Он поймал свое отражение в стекле – высокий, еще сохранивший спортивную форму, с острыми чертами лица, которые когда-то называли «роковыми». Темные волосы с проседью у висков, идеально уложенные даже после сна. Холодные серые глаза. Взгляд, в котором застыла скука вселенной.

Он повернулся от окна и прошел в гардеробную. Она была размером с квартиру среднего класса. Стеллажи из черного дерева, подсветка, бесшумные моторы, вращающие вешалки. Его пальцы скользнули по рубашкам: Kiton, Brioni, прямая сорочка от Charvet. Он выбрал черную рубашку из ткани, сотканной с нитями чистого серебра – она стоила как небольшой автомобиль. Брюки от Loro Piana, такие легкие, что их вес измерялся граммами. Туфли от John Lobb, сшитые по слепку его ступни два года назад.

Одеваясь, он не испытывал удовольствия. Это был ритуал облачения в доспехи. Каждый предмет – часть панциря, который отделял его Вальтера ди Сант-Анджело от мира. От всего серого, потного, жалкого.

На кухне, отделанной каррарским мрамором, он налил себе стакан ледяной воды из фильтра, который стоил как годовая зарплата врача. Выпил залпом. В горле не было жажды. Была пустота, которую вода не заполняла.

Он взял ключи от Ferrari SF90 Stradale, лежавшие на столе из цельного куска обсидиана. Ключи были холодными и тяжелыми. Как его сердце, подумал он и тут же усмехнулся самому себе. «Сердце? Какое еще сердце? У тебя там мотор, Вальт. Высокооборотистый, мощный и абсолютно бесполезный, когда ты стоишь на месте».

Гараж открылся беззвучно. Красная машина сверкнула под светом спотов, как свежая рана. Он сел за руль. Кожа пахла дорого. Всем здесь пахло дорого. Деньгами. Властью. Смертью всего живого.

Двигатель завелся с рыком, который заставил содрогнуться даже стены. Он выехал из ворот, которые сами собой растворились перед ним. Начался день. День, ничем не отличавшийся от вчерашнего.

Он ехал по Сансет-бульвару, не замечая ни пальм, ни вывесок, ни людей. Люди были фоном, пикселями в низком разрешении. Он обогнал желтый кабриолет, из которого доносился смех. Смеялась девушка, запрокинув голову. Ее волосы развевались на ветру. Она была живой. По-настоящему живой. Он посмотрел на нее и почувствовал то же, что чувствовал, глядя на экран телевизора с выключенным звуком. Любопытство, лишенное всякого интереса.

Его телефон завибрировал. Он посмотрел на имя на дисплее – «Ариэль». Девушка с прошлой ночи. Или с позапрошлой? Он сбросил вызов. Звук шин, вгрызающихся в асфальт, был единственной музыкой, которую он хотел слышать.

Он приехал в свой офис – вернее, в то, что когда-то было офисом. Сейчас это была пустая пентхаус-студия в центре, купленная им, чтобы «быть ближе к небу». Здесь ничего не было. Ни стола, ни бумаг. Только диван, бар и еще одно панорамное окно. Он пришел сюда не работать. Он пришел сюда, чтобы быть на высоте. Буквально.

Он налил себе виски. «Macallan M», шестьдесят лет выдержки. Золотистая жидкость плескалась в хрустальном бокале, играя на свету. Он поднес его к губам, но не пил. Смотрел, как свет преломляется в алкоголе. «Я купил весь мир, – подумал он, глядя на город внизу. – Каждый его кусочек. Каждый камень, каждое стекло, каждую улыбку. Купил, арендовал или просто проигнорировал, потому что он мне не нужен. Я купил весь мир… кроме смысла».

Он выпил виски залпом. Оно обожгло горло, но не согрело изнутри. Ничего уже не согревало.

Вечером он вернулся на виллу. День прошел, как сон. Он стоял на краю бассейна, глядя в воду. В ней отражалось небо, окрашенное закатом в цвета абрикоса и пепла. И его собственное лицо, раздробленное на тысячу дрожащих кусочков рябью на воде.

Он увидел себя – и не узнал. Там, в воде, был не Вальтер ди Сант-Анджело, гений, король, бог собственной вселенной. Там был просто мужчина. Одинокий. Уставший. Пустой.

И тогда он почувствовал это. Не боль. Не тоску. Не раскаяние. Скуку. Такую глубокую, такую всепоглощающую, что она казалась черной дырой в центре его существа. Скуку от самого себя. От этого бесконечного зеркального лабиринта, где каждое отражение было им самим, и ни одно из них не было живым.

Он повернулся и пошел в дом. За его спиной вода в бассейне успокоилась, собравшись в идеальную, холодную, блестящую гладь. Последний луч солнца скользнул по поверхности и погас.

А в дверь уже стучалась маленькая, сгорбленная старушка в поношенном пальто, с глазами, полными слез, которых все деньги мира не могли осушить.

И зеркало Вальтера ди Сант-Анджело дало первую трещину.


Глава 2: Тень на пороге

Вечер опустился над Лос-Анджелесом, но вилла ди Сант-Анджело отливала собственным светом – холодным, ровным, безжизненным. Сотни встроенных светодиодов зажигались по сценарию, превращая пространство в выставочный зал для одного экспоната: него самого. Он стоял в гостиной с новым бокалом виски, глядя не на панораму города, а на отражение своих глаз в чернильной глубине алкоголя.

Стук в дверь прозвучал не как звук, а как сбой в программе. Тихий, настойчивый, чуждый ритму этого места. Сначала он решил, что это глюк акустической системы. Стук повторился. Настоящий. Деревянный. Живой.

Раздражение, острое и знакомое, кольнуло его под ребра. Кто посмел? Никто не приходил без вызова. Никто.

Он не спеша подошел к парадной дверите из цельного дуба. На мониторе домофона была черно-белая картинка. На ней – тень. Маленькая, сгорбленная, в расплывчатом пальто. Лица не было видно, только овал, опущенный вниз.

Он открыл дверь. И мир раскололся надвое.

С одной стороны – он: в рубашке за десять тысяч долларов, с бокалом кристального хрусталя, залитый идеальным светом, пахнущий парфюмом, в котором нота бергамота стоила дороже, чем жизнь этого существа на пороге.

С другой – она. Инес Гарсиа дель Торо.

Она была крошечной, чуть выше его плеча. На ней было поношенное пальто цвета промытой глины, пуговицы натянуты на живот, который, казалось, втянулся от холода или голода. В руках она сжимала потрепанную сумку из искусственной кожи – коричневую, с отклеивающимся уголком. Но не это приковало его взгляд.

Ее лицо. Морщинистое, как старая карта страданий, с глазами, которые казались невероятно огромными в этой маленькой рамке. Глазами, полными воды. Но не слез – это было что-то глубже. Целое море отчаяния, поднявшееся до самых краев и готовое пролиться.

– Сеньор ди Сант-Анджело? – ее голос был тихим, хрипловатым, с густым испанским акцентом. Он звучал как скрип несмазанной двери в его бесшумном дворце.

– У меня нет времени, – сказал он, и его собственный голос показался ему чужим – плоским, металлическим, как голос автоответчика.

– Пожалуйста. Мне нужно… мне нужно поговорить. О моем внуке.

Он взглянул на нее сверху вниз. Этот взгляд раньше заставлял трепетать миллионеров и политиков. На нее он не подействовал. Она просто стояла, впитывая его холод, как сухая земля впитывает первый ледяной дождь.

– Вы ошиблись адресом, – он сделал движение, чтобы закрыть дверь. – Социальные службы, полиция. Я не благотворительность.

– Его зовут Мигель! – вырвалось у нее, и голос на мгновение сорвался, став пронзительным, как крик раненой птицы. – Он пропал. Три недели. Полиция… они говорят «беглец». Ищут не там. Я знаю. Я его бабушка, я знаю!

Он заметил ее руки. Маленькие, с узловатыми пальцами, с темными пятнами на коже. Они бессильно сжимали и разжимали ручку сумки. На одном пальце – тоненькая полоска белой кожи. След от обручального кольца, которое, вероятно, давно продали.

– Мне жаль, – сказал он, и в этих словах не было ни капли сожаления. Была констатация факта, как «мне жаль, но лифт не работает». – Я не беру такие дела.

– Почему? – в ее голосе впервые прозвучала не мольба, а недоумение. Искреннее, детское.

Он усмехнулся. Коротко, беззвучно. Это был хороший вопрос. Почему? Потому что это пахнет потом, слезами и безнадежностью. Потому что платить нечем. Потому что это – жизнь, настоящая, грязная, не упакованная в шелк и не покрытая лаком, и он давно отучил себя замечать такую жизнь.

– Потому что милосердие – валюта бедных, сеньора, – сказал он, и слова вышли отполированными, как галька. – А я работаю только с твердыми активами. Деньгами. Властью. Информацией. У вас этого нет. Следовательно, у нас нет предмета для разговора.

Она посмотрела на него. Прямо в глаза. И в этом взгляде не было ненависти. Не было даже упрека. Была только бездонная, непостижимая для него печаль. Печаль не от его отказа, а от чего-то большего. От мира, в котором такие, как он, правят. От молчания, которое окружает ее горе.

Она медленно, будто кости ее вот-вот рассыпятся, опустилась на колени. Не с мольбой. С обрушением. Ее маленькое тело сжалось на холодном каменном пороге его виллы.

– У меня ничего нет, – прошептала она, глядя не на него, а куда-то в пространство за его спиной, в этот сияющий, бесполезный рай. – Ни денег, ни надежды. Только он. Мигель. Моя кровь. Мой свет. Без него… – голос ее пресекся. Плечи затряслись. Но слез так и не потекло. Они остались там, внутри, в этом пересохшем море. – Я боюсь остаться одна.

Последние слова она сказала так тихо, что он почти не расслышал. Но они прозвучали в тишине его подъезда громче, чем рев Ferrari.

Он почувствовал что-то. Не жалость. Не сострадание. Что-то другое. Раздражение, смешанное с дискомфортом, как если бы на идеально отполированный паркет упала грязная капля дождя. Ее страдание было реальным. Осязаемым. И оно вторгалось в его пространство, нарушая стерильность.

– Встаньте, – сказал он резко. – Это бесполезно.

Она подняла на него глаза. И в них он увидел нечто, что заставило его отвести взгляд. Полное понимание. Понимание того, кто он есть. Пустая оболочка в дорогой одежде.

Медленно, цепляясь за косяк двери, она поднялась. Выпрямила спину. Собрала свою сумку. Она ничего больше не сказала. Просто повернулась и пошла прочь, растворяясь в сумеречной дымке за пределами его освещенного периметра. Ее тень, короткая и бесформенная, на мгновение перечеркнула луч прожектора, а затем исчезла.

Он закрыл дверь. Звук замка, щелкающего с безупречной точностью, отозвался в холле эхом.

Он вернулся к своему бокалу. Поднял его. Сделал глоток.

И почувствовал.

Виски, то самое, шестидесятилетнее, с нотами дуба, ванили и темного шоколада, внезапно стало горьким на его языке. Горьким, как полынь. Как пепел.

Он поставил бокал на стойку. Звук хрусталя о мрамор прозвучал неестественно громко.

Вилла снова была тиха, идеальна, сияюща. Но что-то изменилось. Воздух больше не был стерильным. В нем, едва уловимо, висел запах старого пальто, пыли и несбывшейся молитвы. И где-то в глубине его блестящей пустоты, как заноза под идеально отполированным ногтем, застрял образ маленькой сгорбленной спины, уходящей в ночь.


Глава 3: Слёзы на мраморе

Она пришла на следующий день. Ровно в тот же час, будто была частью нового, неприятного расписания. Вальтер увидел ее на мониторе и на секунду замер. Он думал, она не вернется. Думал, что ее сломил его холод. Но она стояла там, такая же маленькая, такая же несгибаемая, с тем же светом отчаяния в глазах.

Он открыл дверь, уже с бокалом в руке, на этот раз полным до краев. Он не сказал ни слова, просто отступил, позволив ей войти. Жест не великодушия, а усталости. Ему надоело слушать стук в дверь.

Инес Гарсиа переступила порог, и ее старые туфли с мягкой подошвой бесшумно встали на мраморный пол с подогревом, который стоил больше, чем все, что она когда-либо имела. Она замерла, ослепленная светом, оглушенная тишиной. Ее взгляд скользнул по высоким потолкам, по абстрактной скульптуре из полированного металла, по стенам, окрашенным в цвет «lunar ambient» – специально разработанный оттенок серого, который, как утверждал дизайнер, «успокаивает душу».

Ее душа, казалось, не была успокоена. Она сжала свою сумку еще сильнее.

– Сюда, – бросил он, направляясь в гостиную. Он не предложил снять пальто. Не предложил сесть. Но она последовала за ним, ее шаги были беззвучными призраками в этом пространстве.

Гостиная была обставлена мебелью от B&B Italia – угловатые, низкие диваны, обтянутые бархатом цвета антрацита. Он опустился в один, откинувшись на спинку, демонстрируя непринужденность, которой не чувствовал. Она стояла перед ним, как школьница у директора.

– У вас есть пять минут, – сказал он, глядя не на нее, а на золотистую игру виски в бокале. – Чтобы сказать то, чего не сказали вчера. И чтобы убедить меня, что это хоть что-то значит.

Она не стала умолять снова. Она просто обвела взглядом комнату, этот храм его самолюбования, и ее глаза остановились на единственном «живом» объекте – на камине, в котором холодно и идеально лежали поленья из обожженной керамики. Настоящий огонь мог бы оставить копоть.

– Мою дочь звали Мария, – начала она тихо. Голос был ровным, лишенным дрожи. Это был голос человека, который пересказывает сон, в который уже не верит, но должен верить, потому что больше ничего нет. – Ее мужа – Карлос. Они умерли семь месяцев назад. В авиакатастрофе. Над Аризоной.

Он кивнул, не глядя. Богатая статистика. Бедная трагедия.

– Мигелю было шестнадцать. Он остался со мной. Мы жили… мы живем в Ист-Лос. В маленьком доме. Он хороший мальчик. Учился. Работал после школы, помогал. А потом… три недели назад он не вернулся домой.

Она замолчала, глотая воздух. Ее пальцы белели на ручке сумки.

– Полиция? – спросил он механически, уже чувствуя знакомую скуку. Беглец. Улица. Наркотики. Исход предсказуем, как падение ножа.

– Они говорят, он, наверное, с друзьями. Что он вернется. Что мальчишки… – она качнула головой, и в этом движении была вся горечь мира. – Но он не такой. Он не ушел бы. Не оставил бы меня. Он знал… он знал, что я боюсь.

И тут она сломалась. Не громко. Без истерики. Ее ноги просто подкосились, и она опустилась на колени на холодный мрамор, не на ковер. Ее маленькое тело согнулось, лоб почти коснулся пола. Плечи задрожали. Но плача не было. Были лишь тихие, прерывистые всхлипы, которые ее тело, казалось, выталкивало наружу против собственной воли.

– Я боюсь остаться одна, – выдавила она сквозь спазм в горле. – Я маленькая. Мир такой большой. И он… он был моими глазами. Моими ногами. Моим… всем.

Вальтер смотрел на нее. Он ждал слез, театральных рыданий, манипуляций. Но их не было. Была только абсолютная, обнаженная уязвимость. Человеческая душа, вывернутая наизнанку на его идеально отполированном полу. Это было отвратительно. И… гипнотизирующе.

Его аналитический ум, тот самый, что разгадывал заговоры корпораций и политические интриги, спал глубоким сном последние годы. Теперь он начал просыпаться. Не по команде. Против его воли. Как старый двигатель, который чихает и кашляет, но все же заводится.

Он слушал ее рассказ, и в его голове, поверх жалости и раздражения, начали загораться лампочки нестыковок. Маленькие, едва заметные.

– Катастрофа, – сказал он, и его голос прозвучал резко в тишине комнаты. – Вы сказали, над Аризоной. Рейс какой компании?

Она подняла на него мокрое от внутренних слез лицо, сбитая с толку.


– Я… я не помню. American Airlines? United? Мне прислали бумаги… У меня…

– Никто вам не прислал бумаг, – отрезал он. Его взгляд стал острым, сканирующим. Он видел не плачущую старуху, а набор данных. – В таких случаях все идет через адвокатов, страховых комиссаров. Это занимает месяцы. Семь месяцев – вы бы до сих пор были в процессе. У вас на руках была бы стопка документов. Вы бы помнили название компании. Вы бы ненавидели это название.

Она смотрела на него, широко раскрыв глаза. В них не было лжи. Только путаница и новая, щемящая боль – боль от того, что ее горе подвергают сомнению.

– Я… не разбираюсь в этом. Мне помогала соседка. Она говорила по-английски лучше.

– Ладно. Пропал три недели назад. Что было в день исчезновения? Последний раз вы его видели?

– Утром. Он пошел в колледж. В общественный колледж на Вестерн-авеню. У него была пара в восемь утра. Он всегда…

– Всегда возвращался домой после занятий?

– Да. Он приходил, обедал, потом шел на подработку в автомастерскую на Санта-Моника.

– Какое у него было расписание в колледже в тот день?

Она замерла. Моргнула. В ее глазах замелькала паника.


– Я… не знаю точно. У него была математика, я думаю. И английский.

– Вы думаете. У вас нет его расписания на холодильнике? Он вам не рассказывал?

– Рассказывал! Но я… я старалась запомнить, но цифры, названия… – она замолчала, и ее губы задрожали. Она чувствовала, что проваливает тест. Тест на право страдать.

И тут он это увидел. Самая главная нестыковка. Она лежала не в фактах, а в ней самой.

Ее страх. Он был экзистенциальным. «Боюсь остаться одна». Это был страх ребенка в темной комнате. Но когда она говорила о Мигеле, о его исчезновении, в ее страхе не было… злости. Не было того дикого, животного негодования, которое испытывает родственник, когда у него забирают самое дорогое. Не было вопроса «КТО?». Был только вопрос «ГДЕ?» и бесконечное «почему он оставил меня?».

Страх одиночества у нее был сильнее страха за его жизнь.

Это было неестественно. Криво. Даже для бедной, необразованной, сломленной женщины.

«Правда всегда крива, даже в устах невинных», – пронеслось в его голове старым, запыленным афоризмом. Она не лгала. Она говорила правду. Но правду, которую сама не до конца понимала. Или не хотела понимать.

Он вздохнул. Звук был громким в тишине.


– Встаньте, сеньора Гарсиа.

Она медленно поднялась, пошатываясь. Ее лицо было бледным, изможденным.

– Я не обещаю ничего, – сказал он, поднимаясь с дивана. – Но я… посмотрю. На пару дней. Узнаю, что говорят в полиции. Найду его расписание. Посмотрю камеры вокруг колледжа.

Она не бросилась целовать ему руки. Не зарыдала от счастья. Она просто кивнула, как будто это было единственно возможным исходом. Как будто мир, в конце концов, иногда выдает крохи справедливости.

– Спасибо, – прошептала она. Это было все, что она сказала.

Он проводил ее до двери. Она снова растворилась в сумерках, унося с собой запах безысходности и оставляя после себя тишину, которая теперь казалась иной. Не пустой, а наэлектризованной.

Он закрыл дверь. Оперся лбом о прохладное дерево. Чувство раздражения нахлынуло с новой силой. Он ввязался в это. Из-за чего? Из-за слез? Из-за нестыковок в жалком рассказе?

Но под раздражением, как подводное течение, пробивалось другое чувство. Любопытство. Острое, почти забытое. То самое, что когда-то заставляло его разбирать лживые миры по винтикам.

Он вернулся к барной стойке. Его бокал стоял там, где он его оставил. Он взял его, посмотрел на золотистую жидкость. И вдруг отставил в сторону. Не хотелось. Не сейчас.

Вместо этого он подошел к огромному окну и уставился на темнеющий город. Где-то там был мальчик по имени Мигель. Где-то там была правда, кривая и неудобная. И он, Вальтер ди Сант-Анджело, против всей своей воли, снова почувствовал щелчок в мозгу. Щелчок открывающегося замка.


Глава 4: Забвение в бокале

Месяц растворился, как сахар в крепком абсенте – быстро, сладко, без следа. Расследование, которое он «взял посмотреть», лежало в дальнем углу его сознания под толстым слоем пыли, алкоголя и женских ароматов. Инес Гарсиа стала смутным пятном на линзе памяти, почти стертым кадром из чужого кино.

Вечеринка началась в полдень и не собиралась заканчиваться. Бас из колонок стоимостью с ипотеку гремел так, что вода в бассейне колыхалась в такт, а лежаки вибрировали. Воздух был густым от смеси запахов: хлора, кокосового масла для загара, дорогого табака, еще более дорогих духов и сладковатого дыма от кальяна.

Кадр первый, медленный: Солнечный луч, преломляясь в призме хрустального подвеса над баром, рассыпается радугой по обнаженной спине девушки, лежащей на надувном матрасе. Ее кожа блестит от воды и масла. Она смеется, запрокинув голову, но звука не слышно – только грохочущий бит.

Резкая склейка. Кадр второй, быстрый, с рук: Вальтер, в одних черных плавках, ныряет в бассейн с бортика. Камера следует за ним под воду. Искаженный, приглушенный мир. Пузыри, мелькающие ноги, отражение неба на поверхности, разорванное его телом. Тишина. Глухая, звенящая тишина, которую не может заглушить даже музыка. Он открывает глаза под водой и на секунду замирает, глядя в синеву. Его лицо серьезно, почти сурово. Затем он выныривает.

Звук врывается обратно – смех, музыка, визг.

– Вальт! Иди сюда!

Его окружали. Девушки с телами, отшлифованными фитнесом и пластикой, парни с пустыми глазами и полными кошельками. Все они были частью декорации. Он наливал в бокалы «Дом Периньон» и раздавал его, как король, раздающий милостыню. Но его глаза были стеклянными. Его смех – правильным, но лишенным тембра радости. Это был звук, который надо было издавать в таких ситуациях.

Кадр третий, общий план с высоты: Бассейн как аквариум с яркими, двигающимися рыбками. Вальтер – самая крупная рыба, акула в окружении тропических мелочей. Он двигался среди них, прикасался, говорил, но был отделен невидимым акрилом.

Одна из девушек отделилась от стаи. Она была иной. Не в бикини, а в черном шелковом платье-комбинации, которое промокло по краям. Темные волосы собраны в небрежный пучок. В руке – не бокал, а книга в мокрой от брызг суперобложке. Она прислонилась к колонне, наблюдая за ним.

Его взгляд зацепился за нее. Интеллект. Вызов. Скука на секунду отступила.

Он подошел, наливая два бокала. Протянул один ей.


– Тонущая литература? – его голос прозвучал чуть хрипло от криков и дыма.

Она взяла бокал, кивнула на книгу.


– Камю. «Посторонний». Иронично, да? Среди всего этого.

Он ухмыльнулся.


– Ты здесь чужая.


– Временное заблуждение, – она отпила, не отводя от него темных, оценивающих глаз. – Меня зовут Шанталь.

Он кивнул, как будто имя не имело значения. Потом его взгляд упал на ее тонкие, нервные пальцы, обхватившие ножку бокала. На них не было украшений.

– И что привело постороннюю к центру цирка?


– Любопытство, – она сказала просто. – О тебе. Знаменитый Вальтер ди Сант-Анджело. Говорят, ты решил заняться благотворительностью.

В его глазах что-то дрогнуло. Погасло. Стальная ставка опустилась.


– Кто говорит?

– О, тут все говорят. Тайны в Лос-Анджелесе живут недолго. Какая-то старушка. Пропавший внук. Это правда?

Он отхлебнул шампанского. Оно было идеальной температуры, но казалось плоским.


– Это ничего, – отрезал он. – Заблуждение. Я ничем не занимаюсь.

Она прищурилась.


– Но она приходила. Ты пустил ее. Значит, что-то тебя зацепило.

Раздражение, черное и густое, поднялось в нем. Кто она такая, чтобы ковыряться в его пыли? Кто они все такие?


– Меня зацепила ее настойчивость. И мое вежливое нежелание видеть ее слезы на моем полу. Все. Тема закрыта.

Он отвернулся, намереваясь раствориться в толпе, в шуме, в следующем бокале.

Его руку схватили. Легко, но твердо. Он обернулся, удивленный.

Шанталь смотрела на него не с вызовом, а с… сожалением? Нет, с презрением.


– Жалко, – сказала она тихо, но так четко, что слова пробились сквозь грохот баса. – Я думала, в тебе есть хоть что-то настоящее. Пусть даже дно. А ты просто… пустота в дорогой оправе.

Он вырвал руку.


– Убирайся к черту.

Она не испугалась. Просто поставила недопитый бокал на полку, взяла свою мокрую книгу и, не оглядываясь, пошла прочь, к выходу, оставляя за собой след на мокром полу, который мгновенно испарился.

Он смотрел ей в спину. Гнев кипел в нем, но был вялым, как все в этот день. Он повернулся к бару, схватил первую попавшуюся бутылку – не шампанское, а что-то крепкое, темное – и отпил прямо из горлышка. Огонь хлынул внутрь, выжигая стыд, злость, эту щемящую, неуместную правоту в ее словах.

Если шум достаточно громок, можно не слышать тишину внутри.

Он стал центром урагана. Поднял бутылку, крикнул что-то непристойное, и толпа взревела в ответ. Девушки облепили его. Музыка стала еще громче. Он танцевал, пил, смеялся, целовал незнакомые губы, чувствуя под ними все тот же безвкусный силикон.

Монтажная нарезка, ускоряющийся темп:

Рука, тянущаяся за следующей бутылкой.

Мерцающие огни бассейна, сливающиеся в полосы.

Искаженные гримасы смеха на лицах.

Его собственное отражение в темном окне – расплывчатое, дикое.

Падение в бассейн вместе с кем-то, всплеск, пузыри, руки, тянущиеся к нему.

Потом – тишина. Не настоящая. Звенящая тишина в ушах, наполненная отголосками гула. Он лежал на лужайке, в стороне от бассейна, на спине. Вечеринка выдохлась, переместилась внутрь, ее приглушенные звуки доносились из раскрытых дверей гостиной.

Небо над Лос-Анджелесом никогда не было по-настоящему черным. Световой смог окрашивал его в грязно-лиловый, больной цвет. Но звезды, самые яркие, самые настойчивые, все же пробивались. Холодные, белые, невероятно далекие точки.

Он смотрел на них пьяным, нефокусирующимся взглядом. В голове плавала обрывками фраза Шанталь: «пустота в дорогой оправе». Плавал образ Инес: «Я боюсь остаться одна». Плавало лицо какого-то мальчика, Мигеля, которого он никогда не видел.

Он попытался поднять бутылку, но она оказалась пуста. Он швырнул ее в сторону, в темноту. Стекло звякнуло о камень и разбилось. Никто не среагировал.

Он закрыл глаза. Мир закачался. Его тошнило, но не от алкоголя. От всего. От этого вечного праздника, который был похоронным пиром по его собственной душе.

Он снова открыл глаза, уставившись в бесконечность. Звезды смотрели на него без осуждения, без интереса. Они были такими же, как он. Прекрасными. Холодными. Мертвыми внутри, сжигающими себя в миллионах световых лет от кого бы то ни было.

И в этот момент, в промежутке между одним пьяным вздохом и началом следующего похмелья, Вальтер ди Сант-Анджело понял – или ему показалось, что понял – что он никогда не был так близок к истине, как сейчас, лежа в собственной блевотине под равнодушными очами вселенной. Он был ничем. И весь этот шум был лишь криком этого ничто, пытающегося доказать, что оно существует.

Тьма накрыла его без сновидений. Последним ощущением был холод травы под спиной и далекий, холодный свет звезд над головой – таких же одиноких, таких же ненужных, как он сам.


Глава 5: Удар и отражение

Боль пришла первой. Не как ощущение, а как самостоятельная сущность, поселившаяся у него в черепе. Она пульсировала за глазами, синхронно с едва уловимым гулом, оставшимся от вчерашней музыки. Он открыл один глаз. Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в шторах, ударил прямо в зрачок – острый, белый, безжалостный, как скальпель.

Он застонал и попытался повернуться. Тело отозвалось скрипом и протестом каждой мышцы. Он лежал не в постели, а на холодном мраморном полу гостиной, завернутый в полувлажный от пролитых напитков ковер. Воздух в комнате был спертым и тяжелым, пахнущим перегаром, сигаретным пеплом, потом и чем-то кислым – следами человеческого веселья, которое всегда скисает к утру.

Он поднялся на локти. Мир поплыл. Картина открылась во всей своей неприглядной славе: пустые и опрокинутые бутылки, словно павшие солдаты на поле боя гедонизма; пятна на бархатном диване; чей-то серебряный блесток, прилипший к стеклу столика; одиночная туфля на высокой шпильке, брошенная у камина.

Он потянулся к ближайшей бутылке с остатками воды. Пластиковая, дешевая. Он отхлебнул, и теплая, плоская жидкость едва смочила пересохшее горло. И тогда, вместе с глотком, к нему вернулось воспоминание. Не образ. Не картинка. А ощущение.

Жаркое прикосновение ладони к его щеке. Резкий, хлесткий звук. И голос. Женский, пронзительный, полный не презрения, а почти физической боли: «Бездушный урод».

Шанталь.

Он поднес руку к лицу, к той самой щеке. Физической боли не было. Но под кожей, в глубине кости, будто горел отпечаток. Фантомная боль от правды, которая ударила сильнее любой пощечины.

Он поднялся, пошатываясь, и побрел по вилле. Его отражение мелькало в полированных поверхностях: в темном экране выключенного телевизора, в медной панели вытяжки, в стеклянной дверце шкафа. Везде он видел неясный силуэт – сгорбленный, помятый, с дико взъерошенными волосами. Карикатуру на самого себя.

Он дошел до главной ванной комнаты. Включил свет. Люминесцентные лампы холодного спектра залили пространство безжалостным операционным светом.

И он увидел себя.

Вальтер ди Сант-Анджело в полный рост. В том же, что и вчера, смятом шелковом халате, распахнутом на груди. Лицо было бледным, землистым. Темные круги под глазами выглядели как синяки. В уголке губ – засохшая капля чего-то красного. Вино? Губная помада? Он не помнил.

Но это были мелочи. Его взгляд прилип к глазам. К своим собственным глазам в зеркале. В них не было ни величия, ни цинизма, ни даже скуки. В них было пустое, животное недоумение. Взгляд существа, которое проснулось не в своей норы, не понимая, как оно здесь оказалось и кто оно такое.

«Бездушный урод».

Слова отозвались в тишине ванной, словно их кто-то прошептал.

Он подошел ближе к зеркалу, почти вплотную, упираясь руками в раковину из оникса. Он вглядывался в свое отражение, как археолог в древний, испорченный текст. Он искал там гения. Искал того, кто когда-то раскрывал невозможные дела. Искал следы того, кто считал себя выше всего этого – выше боли, выше привязанностей, выше морали.

Но зеркало возвращало ему лишь оболочку. Красивую, дорогую, но пустую оболочку. Маску, под которой не было лица. Что толку в зеркале, если оно отражает лишь оболочку?

Его взгляд упал на разбитый хрустальный бокал, лежавший в раковине. В одном из крупных осколков, в его искривленной, неправильной поверхности, его лицо отразилось иным – раздробленным, уродливым, составленным из острых, нестыкующихся граней. Это было ближе к правде.

Он выключил свет и вышел из ванной, не в силах больше смотреть. Он прошел через гостиную, через террасу, к бассейну. Вода за ночь отстоялась, стала прозрачной и холодной. Мельчайший мусор плавал на поверхности, как пепел.

Он опустился на колени у самого края и заглянул внутрь. Солнце, отражаясь в воде, рисовало на дне дрожащие световые узоры. А среди них, искаженное рябью, плавало его лицо. Оно колыхалось, расползалось, собиралось вновь – беспокойное, непостоянное, не имеющее твердой формы. Как дым. Как призрак.

И в этот момент трещина, нанесенная пощечиной и словами Шанталь, разошлась. Его нарциссизм, этот алмазный панцирь, не раскололся, но в нем появилась глубокая, неизбежная щель. Через нее просочилось нечто чужое, невыносимое: стыд. Не за пьянство, не за разврат. А за то, что она, незнакомка, увидела его настоящего. И назвала его тем, чем он был.

Он отшатнулся от воды, как от огня. Встал. Его голова все еще раскалывалась, но теперь боль была четкой, почти очищающей. В ней прояснилась одна мысль, простая и неумолимая.

Ему нужно сделать что-то. Не для бабушки. Не из жалости. Для себя. Чтобы доказать… кому? Себе? Ей? Призраку в зеркале?.. Что там, внутри этой оболочки, еще что-то есть. Хоть что-то.

Он вернулся в дом, нашел свой телефон, валявшийся под диваном. Села почти не было. Он подключил его к зарядке и, дождавшись, пока на экране появится значок жизни, нашел в контактах номер.

«Лео. Личный ассистент и архивариус. Звонить только в случае апокалипсиса».

Он набрал номер. Тот взял трубку после первого гудка. Голос был ровным, бодрым, лишенным каких-либо следов вчерашнего дня.


– Мистер ди Сант-Анджело. Чем могу служить?

Вальтер закрыл глаза, собирая слова. Его голос прозвучал хрипло, но твердо.


– Лео. Есть дело. Частное. Тихая проверка. Никаких официальных запросов от моего имени. Понял?

На той стороне царила тишина. Лео обрабатывал информацию. Вальтер не звонил ему с «делами» почти три года.


– Понял, сэр. Что именно?

– Пропавший подросток. Мигель Гарсиа. Шестнадцать лет. Исчез три недели назад, а по факту – больше месяца. Район Ист-Лос. Общественный колледж на Вестерн-авеню, вероятно. Автомастерская на Санта-Моника, где он подрабатывал. Найди все, что можно. Расписание. Камеры наблюдения в радиусе пяти блоков от колледжа и работы. Полицейские отчеты – купи, достань, как хочешь. Особое внимание на… – он заколебался, вспоминая глаза Инес, полные не того страха, – на любые странности. На то, что не сходится. Даже в мелочах.

– Бюджет? – спросил Лео без эмоций.

– Без ограничений. Но тихо. Очень тихо.

– Будет сделано, сэр. Когда вам представить первую сводку?

Вальтер посмотрел на свое отражение в черном экране выключенного телевизора. Там был лишь смутный силуэт.


– К концу дня. Я буду ждать.

Он положил трубку. Тишина виллы, еще недавно давящая и мертвая, теперь казалась иной. Она была настороженной. Звенящей ожиданием. Он подошел к окну и распахнул шторы. Весь Лос-Анджелес лежал перед ним, купаясь в утреннем солнце.

И впервые за много лет Вальтер ди Сант-Анджело смотрел на него не как на свою собственность, а как на поле битвы, на котором ему предстояло сразиться с самым неуловимым противником – с правдой о самом себе. И первым шагом на этом пути будет поиск чужого пропавшего мальчика.


Глава 6: Первая нить

Сумерки окрасили кабинет-библиотеку в цвет выдержанного вина. Последние лучи солнца цеплялись за корешки книг в дубовых стеллажах, достигавших потолка. Большинство томов никогда не открывались – они были частью интерьера, как и антикварный глобус или бронзовая статуэтка Меркурия. Но сейчас в комнате царила иная энергия. Беспорядок иного порядка.

В центре, на массивном столе из темного зебрано, стоял открытый ноутбук с ультратонким экраном. Рядом – распечатанные карты района Ист-Лос, испещренные пометками тонким перманентным маркером. Лист бумаги с хронологией исчезновения Мигеля, составленный со слов Инес. И диктофон, на котором тихо, с помехами, играла запись ее голоса.

Вальтер сидел, откинувшись в кресле из кожи цвета оливок. На нем был простой черный кашемировый свитер и темные брюки. Внешне – картина спокойствия. Но внутри шел танец. Тот самый, красивый и методичный, который он не исполнял годами.

Головная боль отступила, сменившись холодной, кристальной ясностью. Похмелье стало фоном, белым шумом, на котором ярче горели сигналы ума. Он закрыл глаза, давая голосу Инес литься в тишину комнаты.

«…видела наш сосед, мистер Эрнандес. Он сказал, что поздно вечером, когда возвращался с работы, видел Мигеля у магазина. С ним был какой-то мужчина… они садились в машину…»

– Стоп, – пробормотал Вальтер, не открывая глаз.

Он отмотал запись назад.

«…видел Мигеля у магазина. С ним был какой-то мужчина, высокий, в кепке. Они садились в машину. Белую, большую. Мистер Эрнандес сказал, как будто внедорожник. Но темно было…»

Вальтер открыл глаза. Взгляд его был острым, сфокусированным на точке в пространстве перед собой. Он взял листок с хронологией. Там было аккуратным почерком выведено: *«Сосед Эрнандес. Видел белый внедорожник (типа SUV). 22:30. Угол Вестерн и 6-я стрит»*.

Он развернул карту района. Перекресток Вестерн и 6-я улица. Плотная, почти трущобная застройка. Узкие проулки, дешевые многоэтажки, мелкие магазинчики. Он взял планшет, открыл базу данных Лео. Там уже были первые выжимки: полицейский отчет со слов того же Эрнандеса. Описание то же: «белый внедорожник, возможно, Chevrolet Tahoe или Ford Explorer».

Вальтер встал и подошел к окну, глядя не на город, а внутрь себя, в ту лабораторию логики, которая медленно просыпалась. Что-то царапалось. Несоответствие. Не факта, а контекста.

Он вернулся к столу и открыл на ноутбуке стрит-вью того самого перекрестка. Прокрутил. Узкая улица. Припаркованные старые седаны, минивэны, пара пикапов. Плотно. Очень плотно.

«Белый внедорожник. Большой. Tahoe. Explorer».

Он мысленно примерил габариты такого автомобиля к той улице. Ширина. Длина. Потом он открыл файл с данными по угону и ДТП в том районе за последний год. Фильтр – крупные SUV. Их были единицы. В основном – старые, темных цветов. Белых почти не было.

Почему?

Он знал почему. Это был район бедности. Большая, новая, белая машина – здесь она не просто выделялась. Она была бы как павлин в курятнике. Мишенью для вандалов, зависти, внимания. Такие машины здесь не жили. Они могли проехать транзитом. Но чтобы заехать на узкую, темную улицу и забрать кого-то…

Он снова вернулся к записи. Включил.


«…садились в машину. Белую, большую. Мистер Эрнандес сказал, как будто внедорожник. Но темно было…»

«Но темно было».

Ключ. Не в факте, а в неуверенности. Свидетель, который плохо видел, но почему-то уверенно определил тип и цвет машины в темноте. Слишком уверенно для условий.

Вальтер набрал номер Лео.


– Данные по соседу. Эрнандес. Полные имя, возраст, работа, судимости. И – что он водит. Какую машину. Срочно.

Он положил трубку и снова погрузился в танец. Он расхаживал по кабинету, пальцы машинально перебирали края стола, как клавиши. Его ум, долго дремавший, теперь ликовал. Он снова чувствовал это – легкий электрический трепет, когда хаос фактов начинал подчиняться внутренней гармонии, когда из каши деталей выступал призрак истины.

«Загадки – единственные любовницы, которые никогда не надоедают», – пронеслось в голове. И это было правдой. Женщины были предсказуемы. Деньги – скучны. Алкоголь – туп. Но вот эта маленькая, кривая нестыковка в рассказе старика… Она дразнила. Она обещала глубину. Она была тайной, и тайны были единственным, что еще могло зажечь в нем искру.

Звонок Лео прервал его.


– Эмилио Эрнандес. Пятьдесят четыре года. Работает уборщиком в офисе на Уилшир. Судимостей нет. Водит… – на другом конце прозвучало легкое покашливание, – Nissan Sentra 2008 года. Серебристый.

Вальтер почувствовал, как уголки его губ сами собой поползли вверх. Не улыбка торжества. Улыбка узнавания.


– Спасибо, Лео. Продолжай копать по колледжу и мастерской. И найми кого-нибудь незаметного, чтобы понаблюдал за самим Эрнандесом. Несколько дней.

Он положил трубку и подошел к карте. Взгляд его упал на перекресток, отмеченный красным кругом. Сосед, который водит старый серебристый седан, в темноте уверенно опознал «большой белый внедорожник». Это могло быть ошибкой. Паникой. Или… подсказкой. Может, Эрнандес что-то знал? Может, его «попросили» дать такое показание? А может, он просто хотел помочь бедной бабушке, приукрасив историю для полиции, чтобы те взялись серьезнее?

Неважно. Важно то, что рассказ был кривым. А кривизна – это начало. Это первая нить, торчащая из гладкого полотна лжи или заблуждения. И за эту нить можно было потянуть.

Он больше не мог сидеть в этой библиотеке, в этом храме искусственного покоя. Информации с экрана было недостаточно. Ему нужно было почувствовать место. Увидеть ту улицу своими глазами. Вдохнуть ее воздух. Услышать ее звуки. Правда всегда была тактильной. Ее нельзя было понять, ее нужно было ощутить кожей.

Он вышел из кабинета, решимость в каждом шаге. Прошел мимо бассейна, вода в котором отражала первые звезды, не глядя на него. Вошел в гараж. Его рука потянулась к ключам от Ferrari, но замерла в воздухе. Красный суперкар на тех улицах будет сильнее прожектора.

Он прошел дальше, к дальнему углу, и снял с крючка ключи от старого, пыльного Range Rover в матово-черном цвете. Машина для поездок на ранчо, которое он так никогда и не купил. Она была неприметной. Идеальной.

Через несколько минут черный внедорожник тихо выскользнул с виллы и растворился в вечернем потоке машин, направляясь на восток, туда, где за яркими огнями Сансет-бульвара начинался другой Лос-Анджелес. Тот, что Вальтер ди Сант-Анджело много лет учился не замечать. Теперь он ехал ему навстречу, ведомый первой тонкой, дрожащей нитью правды.


Глава 7: Встреча с Вызовом (Шанталь)

Ист-Лос был другим миром. Воздух здесь гудел не гулким басом, а визгом тормозов, криками на испанском, запахом жареной кукурузы и выхлопных газов. Вальтер припарковал Range Rover в тени под раскидистым фикусом и вышел, стараясь не привлекать внимания. Его темная, дорогая одежда здесь была так же неуместна, как костюм астронавта в деревенском кабаке.

Он прошел по Вестерн-авеню. Магазин, где, по словам Эрнандеса, видели Мигеля, оказался крохотной лавкой с граффити на ролл-ставнях. Он постоял несколько минут, вглядываясь в грязное стекло, пытаясь представить сцену: темнота, мальчик, мужчина в кепке, белый внедорожник… Не сходилось. Просто не было места, чтобы такую махину припарковать, не перекрыв пол-улицы. Да и следов не осталось бы – она раздавила бы пару мусорных баков.

Сосед Эрнандес, как выяснил Лео, жил в одной из коробок-многоэтажек напротив. Вальтер решил не подходить. Пока. Наблюдение было правильным ходом. Он почувствовал разочарование, которое быстро сменилось знакомым азартом – препятствие было частью игры.

Внезапно его телефон завибрил. Лео.


– Сэр, по колледжу. Мигель был записан на два курса: математика и история искусства. Но на занятиях последние три недели до исчезновения появлялся редко. Официально – справка от врача. Неофициально… в деканате шепчутся о каком-то «увлечении». Мол, связался с какой-то компанией.


– Какой компанией? – буркнул Вальтер, отходя в подворотню от шума улицы.


– Неясно. Может, уличная банда. А может… что-то связанное с арт-сценой. История искусства. Вы же помните, его последнее известное место – не колледж, а автосервис. Но по автосервису – чисто. Парень работал, потом ушел и не вернулся. Никаких конфликтов. И тут – странность. Хозяин мастерской, когда полиция ушла, сказал одному из механиков по-испански: «Надеюсь, парень не полез в ту кроличью нору».


– Кроличью нору?


– Да, сэр. Дословно. «La madriguera del conejo».

Арт-сцена. Кроличья нора. История искусства. Пазл не складывался, но обретал странные очертания. Вальтер почувствовал, как его разум, словно собака-ищейка, уловил новый, неожиданный след. Он поблагодарил Лео и положил трубку. В голове вертелась фраза. «La madriguera del conejo». Звучало почти по-детски. Или на жаргоне.

Он поднял голову и увидел афишу, наклеенную на фонарный столб. Авангардная выставка «Перфоманс забвения» в галерее «Химера» в даунтауне. Ничего особенного. Но внизу мелким шрифтом: «Куратор – независимая арт-группа «Уоррен»». Уоррен. Warren. Кроличья нора в «Алисе в Стране чудес». Слишком большое совпадение, чтобы быть просто совпадением.