Виталий Пуханов
Прозрачные горы

В оформлении обложки использован фрагмент картины Питера Брейгеля Старшего «Обращение Савла». 1567. Музей истории искусств, Вена.

© В. Пуханов, текст, фото, 2025

© Д. Давыдов, предисловие, 2025

© И. Дик, дизайн обложки, 2025

© ООО «Новое литературное обозрение», 2025

* * *

Антропология ада

В предисловии Станислава Львовского к книге Виталия Пуханова «Школа милосердия» (2014) отмечено: «О Пуханове много говорят – но сколько-нибудь внятные критические тексты о его стихах можно пересчитать по пальцам одной руки»[1]. За прошедшие двенадцать лет положение мало изменилось, несмотря на выход еще нескольких пухановских книг, и вышеупомянутое предисловие остается едва ли не лучшим текстом о поэте. Непростая задача сказать что-то внятное после этого текста отчасти компенсируется тем, что за прошедшие годы некоторые стороны в поэтике Пуханова, более того – в его стратегии письма стали более явственными, хотя никак не могу сказать, что их нельзя было бы увидеть и раньше.

Рискну сделать спорное заявление: поэтика Пуханова вполне целостна и едина, и разрыв между «ранним» и «поздним» Пухановым в значительной степени иллюзорен. При этом понятны причины, по которым подобный разрыв может быть усмотрен; он отнюдь не в разнице мировоззренческих или эстетических установок автора в разные периоды, но в разительном на первый взгляд различии на стиховом уровне: строгий регулярный стих (правда, при внимательном рассмотрении иногда тонический, а не силлабо-тонический) против строгого же, избегающего всех возможных маркеров «поэтического» верлибра (иногда даже находящегося на грани перехода к версэ). Однако общность текстов, созданных в обеих стиховых моделях, очевидна на другом уровне, где, собственно, и происходит лирическое высказывание.

Разумеется, это движение от регулярности к большей свободе выбора средств (не только стиховых, но и синтаксических, и мотивных) было постепенным, и замечание Львовского отчасти верно: «…поклонники его ранних текстов, не разглядевшие поначалу в традиционной просодии „Деревянного сада“ и (уже отчасти) „Плодов смоковницы“ как-то странно, не совсем правильно сросшиеся переломы зрения и речи, отвернулись от его более поздних стихов, в которых прежние, как бы случайные сбои и шероховатости обнажились, заболели и стали основным предметом, захватили автора целиком»[2]. Но лишь отчасти. Кто-то заметил стихи Пуханова после первых публикаций (в «Гранях», «Русской мысли», «Смене», альманахе «Латинский квартал»), кто-то вспоминает рукопись первой его неизданной книги. Моя личная история, связанная с Пухановым, начинается с книги «Деревянный сад» (1995), которая поразила меня абсолютной бескомпромиссностью поэтической речи. Известный моностих Яна Сатуновского «Главное иметь нахальство знать, что это стихи», как правило, соотносят с конкретизмом, поэтикой фрагмента, осколков чужого слова, ready-made’а, с поэзией, рождаемой из максимально антипоэтического материала; но возможно и более широкое понимание этого принципа, которое вполне соотносится с Пухановым «Деревянного сада» и «Плодов смоковницы» (2003; в эту книгу вошли, кстати, все тексты из предыдущей, и эта «подвижность» текстов, возможность их переноса и перекомпоновки, останется и в дальнейшем чертой пухановской авторской установки). Пуханов берет поэтическую речь в ее высоком регистре и помещает в пространство обыденного, не деконструируя ее, однако, на приговский манер, но, напротив, проверяя на крепость:

Психиатрический больной
В тиши больничной заповедной
Делился тайнами со мной —
Я повторял: «О бедный, бедный!»

Совсем как нерожденный стих,
Замученный в беззвучном теле,
Он был для жизни слишком тих.
Три года не вставал с постели.

Но говорил, суров и строг,
Что он пророк и принц наследный.
И знает Имя, Смысл и Срок.
Я повторял: «О бедный, бедный!» [3]

Такого рода поверка высокого низким, низкого высоким и просто двух несоположенных рядов друг другом постоянно встречается у «раннего» Пуханова (можно вспомнить такие тексты, как «Боже, храни колорадских жуков…», «Мы жили в суетном дому…» и другие). Для многих преданных читателей этих стихов вероятна была ассоциация с очень популярным в перестроечном и раннем постперестроечном литинститутском кругу Георгием Ивановым (и вообще «парижской нотой»); я не вижу, однако, здесь параллели: «парижская нота» в значительной степени состояла из непроработанного ресентимента, в то время как в пухановских стихах, от ранних до нынешних, как раз эта проработка оказывается одной из главных смыслообразующих сил.

Если уж искать (вполне необязательные) параллели, я вспомнил бы скорее Бориса Божнева: «Стоять у изголовья всех здоровых / И неголодным отдавать еду, / Искать приют всем, кто имеют кровы, / И незовущим отвечать – иду…»[4] или «И есть борьба за несуществованье, / За право не существовать – борьба… / О, неживое мертвое названье, / О, неживая мертвая судьба…»[5], да и многое еще – везде здесь есть те черты, которые явственны в стихах Пуханова: состояние лирического субъекта в ситуации уже совершившейся катастрофы, обесценивания имеющихся смыслов и формул, но при этом упрямое желание их сохранить, несмотря на обесценивание. У Пуханова: «Двадцатый век был веком злоключений – / Погибли все, почти без исключений. / О тех немногих, выживших почти, / В журналах старых почитай, почти…» Или:

Я раньше жил, а нынче не живу.
Перелистай последнюю главу,
Закрой глаза, найди строку в Завете —
И ты узнаешь: нет тебя на свете.
Бессонны мы и снимся наяву.

Мы встретились у бездны на краю
И выпили по капле жизнь свою,
Младенческим бессмертием играя.
И если дальше не иду по краю,
То где-то там как вкопанный стою.

Можно найти и другие параллели, скажем, Александра Величанского (например, его «кьеркегоровский» цикл «Помолвка»). Говоря о более поздних текстах, Лев Оборин вспоминает Бориса Слуцкого («Пуханов создает стихотворения-эффекты, сталкивая проблемы истории с проблемами этики, ощущая себя выразителем мироощущения целого невыговорившегося поколения»[6]). Отсутствие или наличие этих параллелей на самом деле не так важны[7]. Стихи Пуханова на всем протяжении его работы тотально цитатны и аллюзивны, часто прямо полемичны по отношению к источнику («Я убит подо Ржевом, но только убит / И поныне стою под прицелом…»; «Нет смерти на земле. Но нет ее и выше. / Цветами пахнет смерть. Звезда звезду не слышит…» и многие другие), но это тоже способ изъятия «поэтического» из привычного контекста и помещение его в некий непредвиденный, проверяющий устойчивость высоких формул ряд.

Именно зыбкость всей привычной структуры мира и одновременно максимальная четкость проговаривания этой зыбкости поражала в «Деревянном саду» и «Плодах смоковницы». Отмеченные Львовским «сбои и шероховатости» как раз казались важнейшим открытием Пуханова (а вовсе не просодическая строгость, которая, вероятно, кого-то могла и обмануть), поэтому я не был удивлен расширением стихового диапазона Пуханова в более поздних текстах (а появление свободного стиха не отменяло регулярного, хотя его образцы и не представлены в настоящей книге) и проявлением тех установок, которые ранее лишь угадывались (но угадывались, замечу, безошибочно). Поверка высокого низким, а низкого высоким («Ты отдал всё за сказку, за мечту, / За ржавую селедку из Мурма́нска…») никуда не делась, но приобрела гораздо более резкие, подчас провокативные очертания:

А. С. Пушкин стараниями армии
Советских литературоведов
Обрёл заслуженное бессмертие.
Отпущенный жить, в чём был взят смертью,
Поэт первые дни провёл в приёмнике для бомжей.
Получил в глаз, освоился, пообвыкся.
Навыки стихосложения не утратил, пишет.
Трудно достать настоящих чернил,
Бумага не пахнет топляком.
Пробовал подбрасывать вензельные листки на Мойку:
Усатый смотритель, а может, усатая старушонка, не признаёт.
Понемногу печатают в «Зинзивере».
Молодые смеются, иногда наливают.
Трудно даётся верлибр, собачий язык.

Постапокалиптичность и посткатастрофизм были очень важны в ранних текстах, но в более поздних они становятся чуть ли не лейтмотивом. При этом принципиальным свойством именно пухановского мира оказывается обыденность, привычность такого состояния. Ад предстает естественной средой обитания. Подход этот, в более ранних текстах еще требовавший высокой поэтической лексики («Ну вот мы и в аду. / С закрытыми глазами, / Ощупывая тьму, я эту щель найду. / Здесь растворились все, / Кто взглядами пронзали / Остывшую в стекле опавшую звезду…»), становится почти репортажным:

В раю сложно найти чёрный хлеб, селёдку или гречку.
Привычную еду, часто входившую в состав пайка или
                   продуктового набора,
Определяющих общественное положение и социальный статус
                           обитателя ада.
В раю еда другая. Прибывшие из ада видели её прежде только
                               на картинках,
А чёрного хлеба, селёдки или гречки на прилавках нет.
Прибывшие из ада обходят магазины в поисках привычной еды,
А если случайно находят, чувствуют себя счастливыми,
Как в прошлой жизни в аду, когда возвращались к ночи домой
                       с тяжёлыми сумками,
Гордые собой, уверенно смотрящие во тьму завтрашнего дня.

Принципиально то, как работает Пуханов с субъектностью в своих текстах. У него встречается «я», максимально приближенное к имплицитному; но такого рода тексты, помещенные среди других, лишаются наивной лирической «исповедальности», становясь функцией некой более общей транссубъективной установки, для которой характерны и персонажное третье лицо, и некое размытое «мы», природа которого не вполне однозначна. Позволю себе процитировать свой уже давний текст о Пуханове: «Это – субъективность коллективного тела или коллективного сознания, того самого „мы“, о котором я уже говорил выше. „Мы“ это – четко не проявленное, не обозначенное; порою поэты, порою соотечественники, порою поколение, порою просто люди. Пуханов одновременно существует внутри этого „мы“ – и демонстрирует те пределы, в рамках которых это нерасчлененное сообщество (точнее, его фантом) способно существовать»[8]. Когда я говорил о проработке ресентимента, то речь шла именно о поэтическом событии внутри этого «мы». Об этом же «мы» писал и Львовский: «„Мы“ конструируется в этих стихах ситуативно, это всякий раз другое „мы“: никакая устойчивая коллективная идентичность невозможна в этих стихах, которые как будто решили проиллюстрировать собой термин социолога Зигмунта Баумана „текучая современность“… У Пуханова идентичности, времена, инстанции речи не просто обладают свойством текучести, но охотно реализуют его, то наполняя, то опустошая друг друга»[9]. При этом, при всей «текучести» эти «мы» населяют как раз адский, постфинитный мир, хотя это может прямо и не проговариваться.

Кажется, что в более поздних стихах Пуханов совершенно прозрачен, атропичен, причем это касается не только свободных стихов, но и регулярных; однако и в ранних текстах эта тенденция уже была заметна («Поезжай в Египет. / Поезжай на юг. / Там тебя не обидят. / Даже если убьют. // Никакой обиды / В Египте нет. / Строй себе пирамиды. Тыщу лет»). «Бедность» пухановских текстов настолько подчеркнута, что прячет и отмеченные уже постоянные цитатность и аллюзивность, и логические парадоксы, возникающие на каждом шагу. Между тем, пухановская кажущаяся «бедность» не кажется мне примитивистским минус-приемом. Как ни странно, опять вспоминается Сатуновский: «Мне говорят: / какая бедность словаря! / Да, бедность, бедность; / низость, гнилость бараков; / серость, / сырость смертная; / и вечный страх: а ну, как… / да, бедность, так»[10]. Поэтический язык неразрывен с изображаемым; «бедность» у Сатуновского иконически передает репрезентируемую реальность, только «иконичность» в данном случае распространяется не на отдельные элементы системы, а на саму структуру высказывания, уподобленную структуре реальности.

У Пуханова также речь идет об «иконической» бедности, но репрезентирует она не «барачный» мир, а мир после конца, в котором «высокие» слова и «сложные» идеи утратили значение, обыденные ритуалы воспроизводятся механически, но это при том не антиутопия, а «нормальный» мир. Текст Пуханова воспроизводит систему мышления того коллективного «мы», для которого подобная «бедность» никак не порок, а одна из составляющих нормальности, возможно даже базовая. Описанный таким образом, мир мог бы быть гротескно-сатирическим (и подобное восприятие некоторых текстов Пуханова возможно, но оно будет слишком уж поверхностным). Можно было бы таким образом сконструировать и концептуалистскую ролевую субъектность (недаром я уже вспоминал Пригова), но и этот подход не будет иметь прямого отношения к Пуханову. Принципиальное свойство пухановского обыденного ада – его антропологическая составляющая. Как мне уже приходилось писать, Пуханов в своих текстах занимается практической антропологией. Он выходит в поле, как положено с некоторых пор исследователю (в рамках этого сравнения концептуализм окажется «кабинетной» антропологией), живет одной жизнью с аборигенами, ест их еду и пьет их напитки, живет в такой же, как и они, хижине и исполняет их ритуалы. Чтобы вовсе избежать колониалистской дистанции, он, вероятно, не имеет возможности вернуться обратно, и отличает его лишь то, что он продолжает зачем-то вести свои записи:

В пятницу воскресные папы пьют пиво,
В субботу играют в футбол.
Видишь дядю с огромным плюшевым слоном?
Или львом? Или псом?
Такие игрушки дарят воскресные папы.
Хочешь такую?
Чтобы пылилась в углу, занимала полкомнаты.
Чтоб все спотыкались об неё,
А она улыбалась звериной улыбкой —
И. о. воскресный папа.
Без выходных до воскресенья.
Я хочу такого слона, или льва, или пса,
Всех сразу в одном плюшевом комке.
Папа, воскресни! Папа, воскресни!

В этом случае «бедность» словаря и образного ряда, отказ от тропов – не только иконическое представление окружающего мира, но и неизбежное следствие конспективности такого рода записей. Отсюда же – анафоры, синтаксический параллелизм, перечислительная интонация. И, разумеется, характерный для Пуханова способ циклизации, а вернее даже «сериализации» текстов. Известны его продолжающиеся серии микрорассказов про одного мальчика, одну девочку, доброго и злого волшебников, про ксеноцефалов, марсиан и других аллегорических представителей нерасчленимого «мы», поэтическая серия про жителей ада. Наконец, соединяющая воедино многие черты пухановской поэтики серия с единым зачином «Ты помнишь, Алёша…» (естественно, отсылающим к хрестоматийному посвящению Константина Симонова Алексею Суркову); собранная в книгу «К Алёше» (2020), эта серия продолжилась и позже:

Ты помнишь, Алёша, как ходили в гости «посмотреть телевизор»?
Пили чай, разговаривали, смотрели телевизор.
Телевизор стоял на тумбочке – квадратный, с чёрным
                   вулканическим стеклом экрана.
Телевизор никогда не включали в розетку, мы просто смотрели
                                      на него,
Говорили: какой хороший телевизор, научились делать
телевизоры проклятые капиталисты.
И незачем было его включать, только портить картину,
                   нарушать гармонию
              и внутреннюю тишину.
Там сплошные пальба и убийства, двойники президента страны,
                                      ложь политиков
                   и экономических аналитиков.
И так было нам хорошо посидеть посмотреть телевизор
                                      в тишине.

В этой серии то, что есть и в других текстах Пуханова, эксплицировано благодаря принципу каталога: исчезнувшие реалии, чаще всего фантомные, воображаемые, предстают как элементы руинированной памяти, в основе которой – та или иная форма ложного сознания. Пуханов не случайно через внутренний диалог («горлумовский», по меткому выражению Оборина) с воображаемым собеседником (или воображаемым alter ego) систематизирует все эти обрывки фантазмов, тем самым демонстрируя саму природу ресентимента.

Сам Пуханов нашел для своего метода определение «прагмагерметика». Он говорит (в давнем интервью): «Поэзия в своем развитии дошла до уровня, когда понять смысл стихотворения невозможно без специальной университетской подготовки. Такое положение вещей вполне терпимо, живет же поэзия в западных университетах, не жалуется. Мне бы хотелось, чтобы через стихи мир становился понятнее человеку. Кроме поэзии, как мне кажется, больше некому примирить человека с ужасом бытия, с тайной смерти, с неизбежным уничтожением всего любимого и дорогого. Задача прагмагерметики – воспитать в человеке любовь к неизбежному. Религия, философия утратили навык перевода сути явлений на человеческую речь. Прагмагерметика – попытка вернуться к основам человеческой речи, способной давать имена вещам»[11]. Но если мир, по сути, предстает нечеловеческим, разрушенным, адским, то задачей поэта оказывается перевод нечеловеческого на человеческий язык:

Поговори со мной на языке собак.
Мне нравится язык собак.
На языке собак говорят в Сорбонне,
Пишут книги, иногда даже стихи.
А птичий язык забыт.
Поговори со мной, если хочешь,
На языке врага.
Это мой родной язык.

Если этот язык беден и убог, то это не может помешать учредительной, дейктической функции поэтического слова (кстати, не случайно у Пуханова множество метатекстов, связанных с осмыслением самой роли поэта). В этом утверждении мне видится разрешение многих вопросов, которые могут вызвать тексты Пуханова, в том числе и тот, что связан с неразрывным единством ранних и поздних его текстов, различных по способу отношения к «высокой» поэтической речи, но в равной степени нацеленных на переводческую установку. Иное дело, что переводить приходится в экстремальных условиях и обращаясь порой к весьма чудовищному материалу. Но когда почти невозможно привить «любовь к неизбежному», есть надежда хотя бы прийти к его пониманию.

Данила Давыдов

«Мать спутницы моей звали Еликанида…»

Мать спутницы моей звали Еликанида.
В юности был будущий я ономаст.
Мог стать профессором или пропасть,
Но не вышло, как видите, из меня ни того, ни другого.
Узнать успел я немного про имя собственное,
Но довольно мне было, чтобы не удивляться,
Что не встречаю более Климов, к примеру, иль Фролов,
Не встречаю даже уже Климовичей и Фроловичей,
Что было вполне бы форматно.
Так получается: есть имена, а людей нет к именам.
И безымянно стало и безлюдно в отечестве.
Знаю причину как ономаст, но не скажу.
Ономасты сами всё знают, неономаст не поймёт.
Очень любил бы я тихую мать моей спутницы
За имя одно её с редким узором судьбы.
Меня же зови Африкан.
Африкан Африканович я.

«Господь помиловал Россию и послал русскому принцу Матильду…»

Господь помиловал Россию и послал русскому принцу
                    Матильду,
Чтобы он отказался от царства,
Прожил долгую жизнь в любви, как и мечтал.
Но принц отверг счастливую судьбу и принял несчастную.
Женился на другой, взошёл на трон
И долго ждал сына.
Господь явил знание о будущей страшной судьбе России
Через наследника.
Знание, что кровь, пролитая однажды, уже не остановится.
От малой царапины на теле царевича потечёт кровавый
                        ручеёк,
Вольётся в реку, река в море, море в океан,
Океан русской крови.

«Герои произведений Чехова…»

Герои произведений Чехова
Пережили
три революции и Гражданскую войну,
Успели побыть героями молодого
Булгакова
И персонажами мутных Ильфа и Петрова,
Потом снова побыли героями умирающего Булгакова,
Прошли сталинские лагеря и фашистский плен,
Стали свидетелями разоблачения культа личности Сталина,
Застали полёт первого человека в космос.
Многие герои сумели пережить
            своих великих бытописцев-насмешников,
Мужественно проходили этап за этапом
        процессы унизительного расчеловечивания,
Но остались людьми.
Маленькими, слабыми, смешными,
Почти настоящими.

«Незадолго перед расстрелом Колчак простудился…»

Незадолго перед расстрелом Колчак простудился.
Кашель имел нервическую природу,
Отягощённую диссонансом
Сибирских морозов и жарких боёв Гражданской войны.
Кашель помог Колчаку сохранить лицо
            на допросах чрезвычайки.
Естественные паузы давали сосредоточиться,
        оставаться немногословным,
Неуклончивым и открытым.
Ибо господь посещает нас болезнями:
Кашлем, соплями, поносом,
Чтобы не оставалось сил бояться, врать,
            красоваться перед врагом.
Кашель – абсорбент суетной речи.
Понос – во́ды смирения.
Боль – лучший анальгетик в смерти.

«На инаугурацию Юлий Цезарь попросил, чтобы непременно падал снег с небес…»

На инаугурацию Юлий Цезарь попросил,
            чтобы непременно падал снег с небес.
Авгуры улыбаются: несложно подменить голубей,
            гарантированно чтобы пролетели серые.
Но белый – цвет неудачи!
Разве только влюблённым сулит белый цвет счастье,
А более никому.
Белый снег со священного римского неба – к несчастью,
А серого снега здесь не дождёшься.
Лучше послушай, Цезарь, циничных авгуров.
Убей друзей своих всех до одного,
Не нужны тебе друзья, Цезарь, поверь, не нужны.
Не уберёг ты врагов искренних и честных,
Вкусишь смерти из рук друзей.

«Валерий Чкалов погиб в тридцать восьмом году…»

Валерий Чкалов погиб в тридцать восьмом году,
Но в сорок первом вновь появился в небе,
Истребляя врага, как коршун голубей.
Его самолет, весь изрешеченный,
                  совершал немыслимые пируэты,
Наводя ужас на богов Люфтваффе.
Откуда прилетал Чкалов и куда возвращался —
Осталось страшной военной тайной, её не знал никто,
Потому что враги были везде: в Генштабе и в Кремле.
Сталин говорил с лётчиком по телефону
                        с обрезанным проводом,
Чкалов лично подчинялся отцу народов.
Последний раз самолет Чкалова видели над Кореей.
От самолета оставалась одна рама, но он всё равно летел.

«Последней книгой, прочитанной Гитлером…»

Последней книгой, прочитанной Гитлером,
Стала «Маленький принц» Экзюпери.
– Эта книга про меня, – сказал Гитлер, —
                  бедная маленькая планета!
После войны я хотел бы подружиться с писателем.
Вместе мы многое сумеем изменить.
Постарайтесь поменьше сбивать французских лётчиков,
Особенно таких, кто летает, как поэт.
Асу Люфтваффе несложно прочесть полёт.

«Младенцев, неспособных ходить…»

Младенцев, неспособных ходить,
В древности сбрасывали со скалы.
И некоторые, кому была судьба, успевали научиться летать,
Как учится плавать выброшенный с лодки на глубину.
Младенцы возвращались, как ласточки, под отчий кров,
Говорили: «Здравствуй, отец, здравствуй, мать»
                  на птичьем языке.
Кормились младенцы сами, сбиваясь в чирикающие стайки,
Вырастали сильными крылатыми людьми.
А в час роковых испытаний падали камнем на врага с небес.
И был народ непобедим на земле и в небе.

«Антуан Сент-Экзюпери настойчиво добивался смерти…»

Антуан Сент-Экзюпери настойчиво добивался смерти,
Преодолевая бюрократические преграды.
Лётный возраст Антуана был превышен на десять лет.
Самолёт нового поколения был мало знаком.
Аудиенции со смертью помогали
Добиваться лично генералы Жиро и Эйзенхауэр.
Преодолевая отвращение к де Голлю, Экзюпери согласился
Поработать пропагандистским шутом в Алжире.
Так сильно хотел он летать!
Лететь навстречу смерти.
Кто откажет хорошему человеку?
Здравствуй, ночное небо!

«Говорят, А. ничего не почувствовала, когда расстреляли Г…»

Говорят, А. ничего не почувствовала, когда расстреляли Г.
Спустя четыре года пришел Л. и спросил А.:
Что вы почувствовали, когда расстреляли Г.?
А. вздрогнула и вдруг впервые со дня расстрела Г.
Что-то почувствовала и сказала:
Спасибо вам, Л., что вы спросили о Г.
Представляете, – продолжала А., – никто ни разу
                  не произнёс его имени,
Мне стало казаться, что не было никакого Г.
            и никакого расстрела не было.
Теперь мы будем говорить с вами о Г. каждый день,
Пока не умрёте вы или я.

«Покидая застенки НКВД, не каждый хранил в сердце ненависть…»

Покидая застенки НКВД, не каждый хранил
                        в сердце ненависть
И желание отомстить палачам, были, да, да,
                  и благодарные узники.
– Знаете, почему вы здесь? – спрашивал следователь.
– Я плохо обращалась с мамой, когда она умирала,
Мне было не до неё, я была влюблена,
И теперь я здесь, – отвечала задержанная.
– При чем здесь ваша мама? Вы английская шпионка! —
Кричал следователь и начинал бить женщину кулаком
                              в лицо.
Она не подписалась под ложным обвинением,
Просила признать её виновной в чёрством отношении
                        к маме,
Но её не слушали, только били.
Ей становилось легче с каждым днём,
Такое случается с преступниками, когда наказание
                  превышает вину.

«Видел старика в новых вещах по моде восьмидесятых…»

Видел старика в новых вещах по моде восьмидесятых.
Остроносые туфли, чёрные брюки с отливом,
                        светло-серый длинный плащ,
Фетровая шляпа с широкими полями
Стоили, помню, целое состояние, у отца таких вещей не было.
Приберёг, наверное, на особый случай.
Захотелось бросить все дела, последовать за стариком,
            стать свидетелем важного события.
А может, его выпустили сегодня утром
                  после длительного заключения,
Вернули одежду и личные вещи, в чем был взят
                        в роковой день.
Может, шёл он тогда к ней весь модный и новый, аж хрустел,
А его отделили от вещей на тридцать лет.
И вот он снова идёт к ней, а она, конечно, ждёт его дома
                        или на кладбище.
Без сомнения, старика выпустили из тюрьмы,
                        чудес не бывает.
Всё подчинено жесточайшей логике зла.
Где ещё могли так хорошо сохраниться вещи?
На свободе никогда,
Никогда, нигде, ни у кого.

«Нельсону Манделе колдунья предсказала судьбу…»

Нельсону Манделе колдунья предсказала судьбу:
Двадцать семь лет просидит он в тюрьме
И станет президентом республики объединённых племён.
Мирно умрёт в родной деревушке в неполные
                        девяносто пять.
– А если я не хочу?! – испугался юный Мандела.
– Это воля богов, – отвечала колдунья,
– Иначе никак не уберечь тебя от когтей льва,
От кровавого поноса, пули белого охотника
И бессчётных опасностей, подстерегающих чернокожего,
Будь он хоть из рода династии тембу.
Только в тюрьме невредим и здоров дождёшься ты
                        славы и власти,
Иначе умрёшь в безвестности и позоре!
«Боги такие смешные и странные, – думал Мандела, —
Ну надо так надо».

«Господь пишет тебе письма каждый день…»

Господь пишет тебе письма каждый день.
Справляется о здоровье, увещевает, даёт добрый совет.
Но ты не умеешь читать письма от Господа:
Внезапные пятна и тени на лице,
                  узор разбившейся тарелки на полу,
Заклинивший замок, порванный о дверную ручку
                              карман пальто.
Всех, кто умел читать письма от Господа,
Преследовали на земле и на море: пытали, гноили в ямах,
                        сжигали на кострах,
А последних счастливцев,
                  сбежавших от людей в леса и в горы,
Доели волки и медведи.
Письма от Господа принимаются теперь
                        в специальной канцелярии,
Переводятся на церковнославянский
                    и хранятся до востребования.
Сходи в церковь, спроси: нет ли письма от Господа
                              для раба божьего
              (далее имя, данное при крещении).
«Вам письмо, – безразлично ответит почтальон
      в длинной юбке. –  Читайте девяностый псалом».

«Она собрала одежду покойного отца в два больших узла…»

Она собрала одежду покойного отца в два больших узла
И отвезла в ночлежку.
А после вечерами стояла и наблюдала издалека,
            как отец возвращается подвыпивший,
Задевая стену дома потёртым правым плечом
                        твидового пиджака.
Или отец шёл, прихрамывая, а мокрые полы кожаного плаща
                  привычно били по икрам.
Пару раз она находила отца в канаве
               в синем выходном костюме.
Поднимала и волокла на себе в ночлежку,
Отец орал знакомые с детства песни,
            вставляя «ла-ла-ла» в подзабытых местах.
Понемногу сердце её успокоилось,
Ведь в мире всё осталось почти на своих местах.

«Рыжий клоун был мёртв, когда я был ещё ребёнком…»

Рыжий клоун был мёртв, когда я был ещё ребёнком.
Он уже тогда был клоуном взрослых.
Его нелепые попытки сберечь нежизнеспособное и доброе
Смешили усталых серьёзных людей.
Неуклюжие движения чудака годились лишь для арены,
Такой не выживет на советском заводе.
«Я не клоун», – говорил рабочий человек
                        и шёл в воскресенье в цирк.
Мы, дети, скучали, глядя на рыжего клоуна.
В цирке нам показывали дрессированное добро
Между гимнастками и тумбовыми львами.
Клоунская кепка-восьмиклинка появилась
                           у меня сорокалетнего,
Когда совсем позабыл клоуна и стал взрослым
                              усталым человеком.

«Спустя две вечности стало ясно: мы спаслись голодом…»

Спустя две вечности стало ясно: мы спаслись голодом.
Не голодом-голодом: «Дайте хоть крошку хлеба!»
Нет, обыкновенным трёхразовым голодом,
Когда из-за стола было принято вставать голодным,
Когда долго целишься, прежде чем отрезать кусок,
Когда лишнего куска не берёшь,
Когда говоришь себе: надо поесть, чтобы были силы.
Но чуть голод отпустит, перестанет терзать,
Отодвигаешь тарелку: спасибо, я сыт.
Голод был другом.
Господа Бога звали тогда Голод.
Мы стеснялись голода, как стесняются немодной одежды,
И предали бы голод, не задумываясь,
Но голод был сильнее и мудрее нас.
Кого же Господь желал покарать, того вкусно
                        и обильно кормил,
Тому подкладывался на тарелку лучший кусок.
И все они ели и умерли, ели и умерли
                  или скоро умрут в мучениях,
Потому что голод отвернулся от них.
Золото голода – тайное сокровище мира.
Встречай голод как друга, усади голод за стол
                        на лучшее место.

«Иногда застаю себя читающим „Сирано де Бержерак“ в летнюю жару…»

Иногда застаю себя читающим «Сирано де Бержерак»
            в летнюю жару восемьдесят второго года.
Сижу на бордовом диване, горячий воздух не движется,
Я всё хуже различаю буквы на бумаге,
Вот лист стремительно чернеет,
            но я успеваю прочесть ещё несколько строк,
Вылетающих, словно искры, из тьмы.
Понимаю: наступила ночь.
Ощупью ищу выключатель на стене,
                  загорается люстра «Каскад»
Из пластмассового пожелтевшего хрусталя.
В любой день и час могу вспомнить себя
    читающим пьесу «Сирано де Бержерак»,
Аккуратно отложить книгу, выйти из комнаты,
                        выйти из дома,
Пойти по улице жаркого лета восемьдесят второго года.
Важно успеть вернуться домой до наступления ночи,
                  сесть на диван, взять в руки книгу,
Чтобы оказаться здесь, где набираю этот текст в айфоне.

«Напиши человеку письмо в голове и отправь по ментальной почте…»

Напиши человеку письмо в голове и отправь
                  по ментальной почте.
Письмо обязательно дойдёт до адресата,
Он обнаружит у себя в голове серый треугольник
С круглой синей печатью,
Отнесёт грамотею, чтобы прочёл вслух.
Если сам умеет читать и писать ментальные письма,
Составит ответ корявыми буквами,
Слюнявя карандаш.
Иногда человек не заглядывает в голову годами,
                  письма пылятся в углу.
Умрёт человек, а письма идут и идут.
Ментальная почта не возвращает конвертов со штампом
«Адресат выбыл».

«Она покупала в киоске сигареты с ментом…»

Она покупала в киоске сигареты с ментом.
Дайте с ментом, говорила, её понимали.
Ещё были ври гли сперминт и витамин у пса.
Она всё брала, ей нравилось звучание слов,

И на вкус нравились слова, и высокая цена устраивала.
Это время длилось недолго: киоск на пустыре,
Победная прогулка с ментом во рту,
После всё приелось, примелькалось, подешевело,

Не тревожило слух, не волновало сердце,
Ушло как молодость, как девяностые.

«В гардеробе у женщины первыми появятся…»

В гардеробе у женщины первыми появятся
Чёрное платье, чёрные туфли, чёрная сумка и чёрное пальто.
Вторыми – синие туфли, красное платье и серое пальто.
Третьими – синяя сумка, коричневые сапоги,
                  чёрный брючный костюм.
Четвёртыми – платье в цветочек, пальто в серую клетку,
                бежевые замшевые сапоги.
Пятыми – брючный костюм в цветочек,
                  ярко-красная кофточка,
            фиолетовые сапоги-ботфорты.
Через шесть-семь этапов женщина купит
Жёлтую сумку из крокодила и туфли с вышивкой.
К этому времени чёрное пальто и чёрная сумка
                        пообтреплются,
Чёрные туфли потрескаются.
Придётся подновлять гардероб.
Остальные вещи – не узнают износа.

«Прочитал недавно в ленте друзей…»

Прочитал недавно в ленте друзей,
Где ещё прочитаешь такое:
«Самая незащищенная социальная категория —
Белые мужчины трудоспособного возраста».
Да, чуть к сорока и за сорок – чудесный возраст:
Ты всё знаешь, ничего не боишься,
Отвечаешь за свои слова и поступки,
Должен всем, тебе не должен никто,
Никогда не жалуешься, отвечаешь шуткой,
Всё равно никто не придёт на помощь,
Ты же белый мужчина трудоспособного возраста,
Сильный, надёжный, не знающий страха и усталости,
Даже если это не так, даже если это не так,
Это так. Иначе что ты тут делаешь,
Белый мужчина трудоспособного возраста?
Присоединяйся к большинству, если не тянешь.

«Мойщики унитазов свято хранят секрет глянцевой белизны фарфоровых чаш…»

Мойщики унитазов свято хранят секрет
                  глянцевой белизны фарфоровых чаш.
Наблюдай за ними, воровато ройся
                        в сумке со спецсредствами,
Подражай ловким движениям,
                  деловито натягивай резиновые перчатки —
Всё зря: одни разводы, и непонятно откуда вылезающая пыль
                     скатывается в отвратительные жгутики,
Остается на унитазе, хоть убейся об него головой!
Эффект отраженья лица не достигается, лицо своё
                        ты не узришь в бледном фарфоре.
Живи с грязным унитазом или плати мастерам.
Или становись мастером над унитазом,
Но секрет чистоты тебе не откроет никто и под пытками.
Как же быть? Вот и я вечно задавался вопросом,
                        пока не постиг сам кропотливым трудом.
Нет, не открою тебе секрета чистоты даже в стихах.
Я жизнь за неё положил.

«Я видел, как побеждают деньги…»

Я видел, как побеждают деньги.
Побеждают без единого выстрела,
Без дипломатии.
Деньги побеждают всегда.
Побеждают, уходя, и побеждают, внезапно появляясь.
Побеждают зло и побеждают добро.
Стоят над схваткой, беспристрастно наблюдают
                  за театром военных действий.
Добивают ослабевшего победителя.
Возьми немного денег в дорогу.
Вдруг битва в пути.

«Уразовская психиатрическая больница – градообразующее предприятие…»

Уразовская психиатрическая больница —
                  градообразующее предприятие.
В больнице проживают пациенты
                      с устойчивыми диагнозами.
Спят, едят кашу, гуляют во дворе,

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Львовский Ст. Разговор о невозможности разговора // Пуханов В. Школа Милосердия. М.: Новое литературное обозрение, 2014. С. 5.

Вернуться

2

Львовский Ст. Разговор о невозможности разговора. С. 5.

Вернуться

3

В этом предисловии, носящем в значительной степени обзорный характер, я цитирую стихи Пуханова разных лет, а не только входящие в настоящий сборник.

Вернуться

4

Божнев Б. Собрание стихотворений. Т. I. Berkeley, 1987. С. 20.

Вернуться

5

Там же. С. 88.

Вернуться

6

Оборин Л. Книга отзывов и предисловий. М.: Новое литературное обозрение, 2024. С. 122.

Вернуться

7

Хотя, скажем, вызвавшее бурное обсуждение стихотворение Пуханова «В Ленинграде на рассвете…», как оказалось, требует разъяснения контекстов, демонстрации семантического ореола метра и т. д., что и было проделано в статьях: Львовский Ст. «Видит горы и леса»: История про одно стихотворение Виталия Пуханова // Новое литературное обозрение. 2009. № 96. С. 256–268; Кукулин И. Строфическая драматургия: катарсис откладывается // Новое литературное обозрение. 2009. № 96. С. 269–276.

Вернуться

8

Давыдов Д. Виталию Пуханову // Воздух. 2009. № 3–4. С. 7–8.

Вернуться

9

Львовский Ст. Разговор о невозможности разговора. С. 13.

Вернуться

10

Сатуновский Я. Стихи и проза к стихам. М.: Виртуальная галерея, 2012. С. 72.

Вернуться

11

Разговоры с Андреем Пермяковым: Виталий Пуханов, Алексей Алехин // Волга. 2009. № 9 (URL: https://magazines.gorky.media/volga/2009/9/razgovory-s-andreem-permyakovym-vitalij-puhanov-aleksej-alehin.html).

Вернуться