# Неигрушечные истории

Евгений Михайлович Смирнов

Еще до недавнего времени игрушка считалась детской забавой, которую не следует воспринимать всерьез. Однако книга Евгения Смирнова, посвященная советской игрушке 1930–1950‑х годов, предлагает иной взгляд на этот феномен. В ней игрушка предстает как полноценный исторический объект, помещенный в совсем не игрушечные, а порой весьма драматические контексты первой половины ХХ столетия. Сочетая искусствоведческий и социально-антропологический подход, автор открывает предмет своего исследования с новой стороны—не просто как материальную примету времени, но как памятник эпохи, наполненный художественными, идеологическими и историческими смыслами. Евгений Смирнов—независимый исследователь и куратор, коллекционер, историк советской (1920–1950) и западноевропейской игрушки (XIX—первой половины XX вв.), профессиональный переводчик, преподаватель, топ-менеджер. Автор около 50 публикаций в российских и международных профильных изданиях.

© Е. М. Смирнов, 2025

© Д. Черногаев, дизайн серии, 2025

© ООО «Новое литературное обозрение», 2025

* * *

## От автора, или Что такое «Неигрушечные истории»?

Некоторые авторы в предисловиях к своим книгам непременно отмечают: «она сугубо личная». Последую их примеру и я. «Неигрушечные истории» действительно повествуют исключительно о моих персональных наблюдениях, поисках, открытиях и выводах, а также стремлении, как писал Александр Родченко, «видеть необыкновенно обыкновенные вещи». С другой стороны, такая «сугуболичность» изложения подразумевает ответственность за все написанное, которую я с удовольствием на себя принимаю.

Этот сборник историй и очерков задумывался лет пятнадцать тому назад, еще в другой жизни.

А до этого была мечта. Мечта об исследовательском междисциплинарном выставочном проекте-размышлении с обязательным участием советской промышленной игрушки 1930–1950-х. В силу разных обстоятельств проект так и остался нереализованным, в частности из-за того, что в тот момент не смог бы объединить под одной крышей все мои причудливые замыслы и утопические «преждевременные» (как их называли некоторые кураторы) идеи. По этой причине и освежив в памяти «Воображаемый музей» Мальро, я решил выбрать бумагу, которая, как известно, «все стерпит, когда перо пишет».

Старинные игрушки были и продолжают оставаться для меня не только предметом концептуального коллекционирования и попыткой сохранить материальные приметы времени: они прежде всего малоизученные[1] памятники ушедшей эпохи, наполненные художественными, идеологическими и историческими смыслами и представляющие увлекательный и нетривиальный материал для исследователя.

Художник, собиратель, подвижник, «дядя музей»[2] Николай Бартрам описывает игрушку как «зеркало жизни»[3], как детский мир, представляющий собой модель предметного мира взрослых. Александр Бенуа в статье на страницах журнала «Аполлон» отмечает, что «игрушки имеют свою судьбу, как и всякое иное художественное произведение»[4]. Юрий Лотман также постулирует игрушку как «универсалию культуры»[5]. В эссе «Философия игрушки» (1853) Шарль Бодлер справедливо утверждает, что «игрушка, по сути своей, является первым приобщением ребенка к искусству». А один из первых российских «игрушковедов», исследователь детской книги, врач-психиатр и коллекционер Лев Оршанский, «изучал специально игрушку как произведение искусства»[6] и посвятил этому ряд своих печатных работ.

Таким образом, Бартрам и Бенуа, Лотман, Бодлер и Оршанский в своем осмыслении игрушки стремятся выйти за пределы установленных границ «детского» и представить нам более объемную картину этого уникального культурного явления.

Во многом такой взгляд близок мне и моему представлению и изучению игрушки, считавшейся до недавнего времени лишь привычной малозначимой детской забавой[7], которую не принято воспринимать всерьез. При этом двигало мною не бунтарское чувство, а любопытство и желание изменить устоявшуюся парадигму и сквозь призму игрушки по-новому взглянуть на события первой половины ХХ столетия. Так сложились мои истории, рассказывающие не только и не столько о самих игрушках. Мне было интересно соединить, казалось бы, несопоставимое, поместив игрушку как полноценный исторический объект в разные углубленные контексты, рассматривая ее с социальной, культурной и художественно-эстетической точек зрения, сделав полноправным героем своего времени, которому наконец-то «дали слово».

При этом важно понимать: мной не ставилась задача рассказать историю или масштабно показать эволюцию советской игрушки. Книга лишь отчасти затрагивает и прослеживает некоторые ее аспекты и этапы.

Мои истории разные по содержанию и объему. Одни очень короткие, в то время как другие могут показаться излишне длинными, изобилующими деталями и фактами. Хорошая новость, однако, состоит в том, что у читающего всегда есть и остается возможность перелистнуть страницу.

В одних рассказах предпринята попытка переосмыслить игрушечное наследие и расшатать стереотипы, сочетая искусствоведческий подход с социально-антропологическим. В других – рассматриваются картинки бытования и судьбы знаковых или наиболее примечательных, по мнению автора, экземпляров, включая простые житейские наблюдения, семейные и детские воспоминания. Что-то списано с натуры, что-то расцвечено авторским воображением. Так или иначе, игрушка выступает здесь как самостоятельный организм, являясь главным связующим и объединяющим звеном всех представленных историй, читать которые (вторая хорошая новость) можно в любом порядке. Единственным исключением, пожалуй, является это предисловие. Я бы начал с него. С другой стороны, если вы уже дочитали до этого места, в авторских рекомендациях вы не нуждаетесь.

Ну и, наконец, третья хорошая новость. Для любителей смотреть картинки спешу сообщить, что издание богато иллюстрировано, а некоторые представленные объекты и фотографии либо малоизвестны, либо публикуются впервые.

Адресованная как широкому кругу читателей, так и специалистам, данная публикация открывает совершенно новую страницу в изучении и рельефном осмыслении советской игрушки 1930–1950-х годов, впервые фокусируя внимание на абсолютно непривычных и, на первый взгляд, противоречивых контекстах и выводах.

Хочу надеяться, что рассказанные мной неигрушечные истории и обозначенные темы, а также представленные материальные и визуальные свидетельства дадут импульс дополнительным исследованиям, пробудят интерес и привлекут внимание неравнодушных знатоков, искусствоведов и кураторов и когда-нибудь лягут в основу выставочного проекта-мечты с игрушкой в главной роли.

Эта книга – дань памяти моим незабвенным и горячо любимым родителям и дедушке.

Я также посвящаю ее моему другу-единомышленнику, тонкому коллекционеру, глубокому знатоку и ценителю прекрасного Петру Навашину, безвременный уход которого меня выпотрошил и подкосил, человеку, который до последних своих дней продолжал горячо поддерживать мое начинание и так ждал выхода этой книги.

Я безмерно благодарен своей семье и прежде всего жене, Евгении Верба, – моему источнику знаний, любви и вдохновения.

Выражаю признательность замечательному художнику и исследователю Евгению Стрелкову за мотивацию и помощь.

Мои слова благодарности куратору и редактору серии «Очерки визуальности» Галине Ельшевской и издательству «Новое литературное обозрение», проявившим искреннюю заинтересованность в выбранной мною теме.

## Глава 1. Истоки

> Собираю вещами свой ментальный мир!

> Автор неизвестен

Прославленный французский живописец Жан Огюст Доминик Энгр (1780–1867) любил играть на скрипке. Игра на ней давала ему возможность наилучшим образом отдыхать от живописи и была излюбленным времяпрепровождением в часы досуга. Так, любимое занятие, которому человек посвящает свое свободное время, французы остроумно назвали «скрипкой Энгра» (см. ил. 25 на вкладке).

Наклонности к собирательству я обнаружил с ранних лет. Мне не было и десяти, когда мама, вернувшись из очередной командировки, привезла мне чу́дную гэдээровскую машинку Wanderer 1904 года[8]. С этого бесценного подарка из несуществующей ныне страны началось мое путешествие в удивительный мир коллекционирования, в том числе моделей старинных автомобилей (от паровой телеги Кюньо до 1930 г.). Я посвятил этому увлекательному занятию несколько десятилетий, составив, без ложной скромности, многомерное по содержанию и крупное по объему собрание из более чем полутора тысяч экземпляров. Годы и опыт коллекционирования превратились в исследование и затем оформились в рукопись, за которой должна была последовать книга на эту еще не освоенную в России конца девяностых тему. К несчастью, компьютер, где хранилась единственная электронная версия материала, был украден. Резервные копии в то время еще распространены не были, да и автор, признаюсь, по наивности, не озаботился этим. Сухой остаток: 1) книга не состоялась; 2) на восстановление рукописи не было ни сил, ни желания; 3) печальный опыт извлечен. От всего труда (около 250 страниц) остались лишь рабочие записи и предисловие, которым, пользуясь случаем, хотел бы здесь поделиться с заинтересованным читателем. Написано предисловие признанным знатоком автомобильной истории, коллекционером и основателем Национального автомобильного музея[9], моим вдохновителем и наставником, ушедшим другом и единомышленником Эдвардом, лордом Монтегю[10]. Представляю его текст в оригинале, без перевода. А еще, пользуясь правом автора, я решил опубликовать в конце этой книги акварель Алены Лимановой, которую она создала тридцать лет назад специально для «Парада ветеранов».


Вандерер. Espewe Modelle. ГДР. 1966


Однако я чересчур забежал вперед. А в те юные годы я все еще находился в поиске своего коллекционерского пути. Так, например, следуя по стопам папы, обладавшего колоссальным, но в то же время хорошо систематизированным и значимым собранием довоенных (до 1941 г.) марок, я весьма преуспел в филателии и даже составил неплохую коллекцию. «Марки – это визитные карточки, которые великие государства оставляют в детской»[11], точнее не скажешь.


Парад ветеранов. Предисловие к книге. 1998


Медальон на кляссере моего папы. Германия. 1920-е


Здесь самое время признаться: мне крупно повезло – родители безоговорочно поддерживали меня, всемерно содействуя моим постоянно эволюционирующим коллекционерским увлечениям и страстям, которые в результате через годы привели меня к старинной игрушке.

Был в нашей семье еще один важный для меня человек, оказавший огромное влияние на мои вкусы и дальнейшие интересы, – мой дедушка, мой первый друг. Рожденный в 1898 году, своими манерами, речью и внешностью он, безусловно, принадлежал к «еще той, канувшей в небытие эпохе», о которой умел живописно и увлекательно рассказывать, иногда при этом наигрывая знакомую мелодию на фортепиано. На тумбе возле его кровати, помимо газет, неизменно лежал немного странный, но так много говорящий о нем набор книг: «Люди, годы, жизнь» Эренбурга, «Воспоминания и размышления» маршала Жукова и «Старые усадьбы. Очерки русской дворянской культуры» Врангеля.

Сказать, что я любил проводить время в его небольшой, но такой уютной комнате-кабинете со «сладковато-грустным запахом старинных вещей»[12], значит ничего не сказать. Забравшись в кресло, я мог часами разглядывать старинные литографированные открытки, семейные фотографии и гимназические альбомы, листать толстенные подшивки дореволюционного «Огонька» и журнала «Старые годы». Но больше всего я обожал слушать его рассказы о былом. Все свои истории дедушка непременно иллюстрировал разнообразными предметами, которые, словно «факир» (его слово) из рукава, поочередно извлекал из ящиков изящного письменного стола красного дерева. Ах, какие милые остатки старины таили эти ящички и какое наслаждение было держать в руках эти желанные «сокровища».

С этим столом, к слову, связана одна забавная история. Лет в пять мне вдруг стало любопытно, как же выглядит красное дерево внутри. Как-то, оставшись в комнате один и улучив момент, не мешкая, я схватил дедушкин перочинный ножичек и сделал малюсенький пробный надрез на правом краю столешницы… Не знаю, заметил ли кто из домашних порчу, по крайней мере, никто и никогда меня в этом не упрекнул, разве что сам надрез, до сих пор являющийся для меня живым укором.

Однако продолжу. Дедушкин рассказ о путешествиях и приключениях обязательно сопровождался демонстрацией крохотного игрушечного глобуса с настоящими картами полушарий образца 1910 года или миниатюрного механического карандаша-револьвера с точеной деревянной рукоятью и блестящим металлическим барабаном с отсеком для запасных грифелей.

Если история шла о «кондитерской», куда по праздникам его водили родители, то мы непременно садились пить чай с дедушкиным фирменным яблочным вареньем с черноплодкой и грецкими орехами, рассматривая при этом изящные цветные картонные вкладыши[13], которые являлись неотъемлемым сувениром-игрушкой в упаковке с шоколадом и прочими сластями начала прошлого века.


Карандаш-револьвер. Германия (?). 1913


Повезло, как видите, мне не только с семьей. В нашем доме удивительным образом умели бережно хранить предметы, связанные с ее историей, – от дореволюционных детских книжек с изумительными литографиями и дарственными – дедушке и бабушке, папе и маме – до предметов мебели, бытовавшей в доме моих прародителей на рубеже XIX–XX веков.

«Старинная вещь мифологична и отсылает нас к прошлому, а еще у нее есть вполне специфическая функция: ею обозначается время»[14]. Это время не только «обозначается», оно впечатывается в того, кого старинные вещи окружают. Ну и как, скажите на милость, мог я избежать этой «мифологии»? Шансов не было никаких, а потому, с тех пор как себя помню, «зародилось во мне нежнейшее пристрастие к старинке»[15].


Шоколадные вкладыши. Россия. До 1914


Антикваром я не стал, но, выбрав другую профессию, не отложил свою «скрипку Энгра», посвятив свободное время поискам, изучению и исследованию столь любимой мною старинной игрушки.


Примеры редких этикеток, г. Горький. Конец 1940-х – нач. 1950-х


Ванночка с душем. Артель им. 10 съезда ВЛКСМ. Типография артели Бумпром, Одесса. После 1946


## Глава 2. «Портрет» игрушки

Не знаю, как было у вас, а в моем детстве я непременно обращал внимание на то, чтобы игрушка, которую мне собираются купить или подарить, обязательно была и оставалась в упаковке[16]. Моя магия встречи таилась в ее предвкушении. Помните, в «Денискиных рассказах»: «И я не мог ровно дышать, и я слышал, как быстро стучит мое сердце, и чуть-чуть кололо в носу…»

Существовала и другая, более важная причина: моя любовь к рисункам на этикетках, которыми тогда было принято украшать невзрачные игрушечные картонные коробки. Самыми желанными были цветные литографированные этикетки – их клеили на подарочные коробки с более дорогими игрушками (см. ил. 1 на вкладке).

Изображения на этикетках я почему-то называл ни больше ни меньше как «портретами», наверное, подсознательно имея в виду, что они являются своеобразным лицом игрушки. Напечатанные, как правило, на тонкой бумаге, хрупкие, уязвимые и недолговечные, но радостные, они зачастую представляли для меня куда больший интерес, чем содержимое коробки. Бывали случаи, когда «портрет» выгодно отличался от «портретируемого» и действительно льстил ему, тем самым делая этикетку еще более привлекательной. Таким образом, как мне кажется, мое знакомство с «игрушечной графикой» состоялось раньше, чем с картинками в моих первых книжках. Так или иначе, старые детские книги по сей день хранятся в семейной библиотеке, а вот многие коробки от игрушек давно уничтожены временем и утрачены, а с ними невозвратно канули в Лету ставшие сегодня драгоценными этикетки. «Вещь обретает свою ценность лишь в свое отсутствие»[17].


Инерционный автомобиль. Пример ранней упаковки. 1959


Однажды мне попалась старая коробка с замечательной, не потерявшей первозданной яркости красок литографической этикеткой. Сегодня это трудно понять, но секрет прост: прежняя владелица более полувека держала ее в закрытом шифоньере, бережно храня в ней… медицинские банки. Была в ее «коллекции» и другая очень редкая коробка с незатейливым изображением гоночного автомобиля, в которой держали металлические крышки для закручивания стеклянных банок с домашними заготовками. И таких историй немало.

Чудом уцелевшая упаковка и этикетки от советской игрушки 1930–1950-х ценны не только своей раритетностью, эфемерностью и, соответственно, стоимостью. Их уникальность – в их графическом оформлении и неповторимости запечатленных образов. Созданные для каждой игрушки индивидуально, они в меру самодостаточны и умеют рассказать не только о самой игрушке, но и о себе, а также об эпохе, которую представляют.


Наши игрушки. Набор кубиков. Рис. Р. В. Великановой. Ф-ка печатных игр. Ленинград. 1941


В 1934 году вышло Постановление, из которого следовало, что «игрушка антихудожественная и неряшливо оформленная вредна для ребенка», – тем самым предписывалось взять «курс на широкую культурную торговлю игрушкой». Учитывая, что все предыдущие годы игрушку в СССР упаковывали преимущественно в плотную бумагу или в лучшем случае в обезличенные коробки из картона или «коробки-укладки», такое постановление по сути открывало новую эру в игрушечной отрасли. Почти в это же время спускается другая, сыгравшая не менее важную роль правительственная директива, согласно которой «каждая игрушка должна обязательно иметь фабричную марку», поскольку «из-за отсутствия маркировки невозможно определить, какое предприятие произвело негодную игрушку».

На этой волне в конце 1930-х происходит зарождение советской игрушечной этикетки, а ее активное развитие и расцвет приходятся на вторую половину сороковых и пятидесятые годы. Ставшая самостоятельным художественным явлением, игрушечная этикетка как малоформатная графика привлекала к себе внимание художников, видевших в ней не только способ дополнительного заработка, но, невзирая на цензуру, хоть какую-то возможность творческого самовыражения и отчасти экспериментальной деятельности. Не исключаю, что были и такие, кто искал в этой работе некую отдушину (читай: убежище) с возможностью окунуться в иллюзорный мир детства. При этом и те, и другие, наверное, искренне полагали, что своими поисками нового, созвучного эпохе художественного языка участвуют в создании образа новой социалистической игрушки, а следовательно, в воспитании нового советского человека. Встречались, однако, и такие, кто чувствовал определенную неловкость, если приходилось афишировать свои занятия «несерьезной» камерной графикой. Так, например, «немного стеснялся» своих работ над этикетками Самуил Яковлевич Адливанкин, создавший в 1920-е для «Чаеуправления» целую серию рисунков к этикеткам и вкладкам, в то время как Маяковский писал стихи для этих чайных оберток. «Мне казалось, что они снижали меня как художника», – писал Адливанкин в воспоминаниях[18]. Такое отношение очень сердило Маяковского, считавшего работу над «обертками» не менее важной, чем занятие живописью, и настоятельно требовавшего от Адливанкина «подписать фамилию под этой цикорной оберткой»[19].


Пример ранней фабричной марки. Москва. До 1940


Рыбы по полю гуляют, Жабы по небу летают. Этикетка к игрушке «Путаница» по одноименной сказке К. Чуковского. Худ. К. Ротов. Фабрика № 10 треста Универпром. Москва. 1936


Схожая судьба ожидала «игрушечную графику», которая в большинстве своем не подписана, а потому не имеет авторства. Недооцененная и говорящая тихим голосом, она и по сей день не удостоилась должного внимания исследователей и искусствоведов, не введена в научный оборот, не опубликована и является terra incognita. Между тем достаточно взглянуть на этикетку поздних 1940-х – 1950-х, чтобы заметить, сколько в ней общего с детской книжной графикой, в особенности той, где главным героем выступает игрушка.


Астрецовская игрушка, 1920-е годы. Рис. Е. Эвенбах к книге «Игрушки». Госиздат. Ленинград. 1930


Лошадь с бочкой. Фабрика «Металлические механические игрушки П. П. Талаева с сыновьями». Россия. Начало ХХ в. Фото и описание: Емельянов Ю. В. Астрецовская игрушка. М.: Ура! 2016


Труба пожарная с ящиком и резиновым рукавом. Прейскурант фабрики П. П. Талаева. Россия. 1912. Фото и описание: Емельянов Ю. В. Астрецовская игрушка. М.: Ура! 2016


Среди лучших примеров такой графики можно вспомнить авторскую книгу ученицы К. Петрова-Водкина Евгении Константиновны Эвенбах «Игрушки» (1930). В ней отсутствует текст, его полностью заменяет визуальный образ. Выразительность пластического языка художника и сочность полностраничных иллюстраций убедительно и просто рассказывают историю российской промышленной и артельной игрушки. В этой книжке-картинке почти нет вымышленных персонажей и предметов. Эвенбах представляет нам досконально точный визуальный документ-каталог, на страницах которого мы, в числе прочего, без труда узнаем так называемую астрецовскую, или талаевскую, игрушку, изготовленную на фабрике «Металлические механические игрушки П. П. Талаева с сыновьями» в конце XIX – первых двух десятилетиях XX века.


Пароход «Пионер». Введенский А. На реке. Худ. Е. Эвенбах. Госиздат. Ленинград. 1929


Тщательность и четкость рисунка, метко подмеченные детали свидетельствуют о том, что художница пленилась эстетикой старой игрушки и с большим удовольствием и вниманием отдалась этой теме. Ее рукой водила сама эпоха. Нет ни малейшего сомнения, что зарисовки выполнены с натуры, вероятно, в начале 1920-х годов во время ее поездок в Великий Новгород[20]. В те годы подобные игрушки еще можно было встретить на многочисленных рынках и толкучках. «Новгород стал фундаментом всего моего творчества. И здесь родились мои детские книги. Я не иллюстрировала, а брала жизнь и давала ее в цветных рисунках…»[21] – вспоминала Евгения Константиновна. Эвенбах не первый раз обращается к теме игрушки, взять хотя бы ее цветные литографии к книгам конца двадцатых: «Кто быстрей» Е. Шварца или «На реке» А. Введенского. В каждом из этих рисунков узнается и выразительно звучит образ детской забавы, а всякий раз, глядя на ее пароход «Пионер» и читая строки Введенского: «Вот идет пароход, шевелит колесами…», слышишь не только шлепание колес по воде, но и жужжание заводного игрушечного механизма. Не менее интересна близкая по теме книга Веры Васильевны Смирновой «Рассказы об игрушках» (1932) с рисунками выдающегося книжного графика, художника и мультипликатора Георгия Ечеистова. Совершенно иные акценты и стилистика энергичных ритмических иллюстраций указывают нам на то, как характерный для того времени партийный курс повлиял на решение образа игрушки.


Фрагменты рисунков. Смирнова В. В. Рассказы об игрушках. Худ. Г. Ечеистов. Молодая гвардия. Москва. 1932


У Ечеистова она призвана «объединить детей в интересной коллективной игре, ширить кругозор, увлекать образами современной действительности, а также вместе, дружно и творчески действовать»[22]. Художник погружает нас в атмосферу детской игры, дополняя ее точными изображениями главных игрушек новой эпохи: трактора «Красный Путиловец», веялки, броневика, траулера «Пятилетка», крейсера «КИМ», яхты «Крупская». При этом Ечеистов выводит игрушку на первый план, масштабирует ее, придавая ей значимость.


Пароход «Горький». Дерево, ручная раскраска. Горьковская фабрика деревянных игрушек. 1940-е


Трактор «Красный Путиловец». Сборник «Образцы новой игрушки». 1930-е


В качестве другого, уже более позднего примера можно взять книгу С. Маршака «Мы военные» с иллюстрациями коллеги Эвенбах по Детгизу Владимира Лебедева, который буквально «перерисовал» ассортимент оборонной игрушки столичного «детского мира» образца тридцать восьмого года[23]. В этих монотонных рисунках не видно свежести и эксперимента, так свойственных манере «короля детской книги» времен двадцатых. Зато любая из этих «правильных» картинок могла бы послужить основой для военной игрушечной этикетки и была бы воспринята на ура целевой аудиторией: детьми младшего возраста, а сегодня – коллекционерами.


Обложка книги «Мы военные». Худ. В. Лебедев. Детиздат ЦК ВЛКСМ. 1940


Впрочем, как раз среди немногочисленных сохранившихся ранних этикеток конца 1920-х – 1930-х мы крайне редко встретим стилистику и образы, хоть отчасти напоминающие тогдашнюю советскую детскую книжную иллюстрацию. В новом ее стиле можно усмотреть традиции народного лубка с его опорой на рисунок (например, интересен образец этикетки к игре «Колобок», созданный в Артели древней живописи потомственным иконописцем из Палеха Иваном Васильевичем Колесовым (1890–1941) (см. ил. 26 на вкладке). Но стоит отметить и установку на «заграничные образцы»: такая установка останется в отечественной практике графического дизайна вплоть до 40-х годов. Особенно это заметно на примерах так называемых «тематических технических наборов» и «строительных ящиков» или, проще говоря, детских конструкторов типа «советского Меккано». Задача художника, как правило, состояла лишь в том, чтобы скопировать чуждую литографическую картинку, заменить текст, а улыбающихся аккуратных буржуазных детей превратить в сосредоточенных счастливых советских пионеров или бодрых красноармейцев в форменной фуражке со звездой. В результате таких незатейливых перевоплощений в эстетику этикетки привносилась одномерность образов и необходимая героика агитплаката, транслирующая пролетарской детворе успехи современной социалистической индустрии и радость от общения с «подлинно советской игрушкой».


Образцы оборонной игрушки. Журнал «Игрушка», 1936


Этикетка раннего ящика-набора «Конструктор», специально изготовленного для реализации в Центральном универмаге Мосторга. 1930


В послевоенные годы общая картина постепенно меняется. Среди многочисленных художников, занимавшихся разработкой дизайна и оформлением этикеток, особо выделяется фигура Федора Федоровича Беренштама[24], а его эскизы, оригинально решенные в конструктивистской стилистике, в частности для детской «технической игры Конструктор № 1» ленинградской артели «Ленточмех» 1947 года, выдают в нем выпускника архитектурного факультета ВХУТЕИНа (1928). Однако не всегда первоначальный эскиз становился этикеткой. Сталкиваясь с цензурой худсоветов, окончательный вариант зачастую утрачивал первоначальную легкость и экспериментальность, обрастал дополнительными деталями, а порой и смыслами.


Катанье с гор. Заводная игрушка. Этикетка. Ленинград. 1960. Фото: Аукционный дом «Литфонд»


Портовый кран. Фрагмент оформления упаковки заводной игрушки. Ленинград. 1950-е


В это же время появляется ряд нормативных документов и инструкций, предписывающих производителям и торгующим организациям обеспечивать соблюдение требований к внешнему виду упаковки. Но только к концу 1940-х была сформирована и получила развитие «школа дизайна» советской игрушечной этикетки; расцвет этой этикетки приходится на 1950-е – начало 1960-х. На самом деле не существовало никакой формальной школы. На смену заимствованным «переписанным» зарубежным картинкам приходят совершенно новые по своей эстетике образы, отчасти напоминающие персонажей советских мультфильмов того же периода.


Грузовая тележка. Фрагмент оформления упаковки заводной игрушки. Артель «Хромолит». Ленинград. 1950-е


Несмотря на недавно отгремевшую войну, это время ознаменовано появлением веселых, красочных, самобытных по своей выразительности и далеких от милитаристской тематики и идеологии примеров оформления этикетки. В элементах игрушечной графики появляются лаконизм, ясность языка, простое сюжетное решение и занимательность. При этом типология жанров остается весьма разнородной. Уделяется внимание шрифту как одному из важных элементов художественно-полиграфического оформления этикетки. Известны примеры, когда именно шрифт спасает неумелый и порой корявый рисунок, сделанный рукой не художника, но ремесленника. С другой стороны, значимость и выразительность этикетки не всегда зависит от руки и таланта мастера. Зачастую ее эстетическое и эмоциональное воздействие определяется самим возрастом вещи. Всякий раз, показывая людям, далеким от моего увлечения, старые игрушки и украшенные этикетками коробки, не перестаю замечать, как важно человеку прикоснуться к предмету, а взяв его в руки, вдохнуть его аромат, почувствовать время. В это мгновение происходит метаморфоза – оживают глаза собеседника, меняется характер беседы. Прикосновения пробудили совсем не игрушечные воспоминания и ассоциации, стали сочнее краски «портрета», рельефнее проявились его детали.


Дорожный каток. Заводная игрушка. Фрагмент оформления упаковки. Артель «Хромолит». Ленинград. 1950-е


Бывали случаи, когда фрагмент рисунка из одной этикетки перекочевывал в другую, превращаясь в результате в самостоятельный «портрет».

Вообще же найти авторские эскизы игрушечной графики всегда большая удача, они почти не сохранились. Тем более интересна серия из трех уникальных эскизов этикетки к заводной игрушке «Бронеавтомобиль» второй половины 1940-х (см. ил. 3, 4, 5 на вкладке). Предположу, что сама игрушка – отзвук довоенных лет и была разработана в самом конце 1930-х – 1940-м, а вот этикетку неизвестный художник создал уже после окончания Великой Отечественной.

# Примечания

1

Это не относится к кустарной народной игрушке, которой посвящены многие исследования, книги и диссертации.

2

Именно так дети обращались к Н. Д. Бартраму, создателю Музея игрушки в Москве (1918 г.). Сейчас Музей игрушки находится в г. Сергиев Посад.

3

Бартрам Н. Д. Музей игрушки: об игрушке, кукольном театре, начатках труда и знаний и о книге для ребенка. Л.: Academia, 1928.

4

Бенуа А. Игрушки // Аполлон. 1912. № 2.

5

Лотман Ю. М. Куклы в системе культуры // Лотман Ю. М. Избранные статьи: В 3 т. Т. 1: Статьи по семиотике и типологии культуры. Таллинн, 1992.

6

Оршанский Л. Г. Игрушки. Статьи по истории, этнографии и психологии игрушек. М.; Л.: Гос. изд-во, 1923.

7

Интересно: в 1930-е в советских игрушечных магазинах висели лозунги: «Игрушка не только забава, но и польза».

8

Выпущенный в середине 1960-х фабрикой Espewe Modelle, «Вандерер» по сей день хранится в моем собрании в оригинальной коробочке.

9

National Motor Museum, Beaulieu: https://nationalmotormuseum.org.uk/.

10

Edward John Barrington Douglas-Scott-Montagu, 3rd Baron Montagu of Beaulieu (1926–2015): https://www.beaulieu.co.uk/news/lord-montagu-of-beaulieu-1926-2015/.

11

Беньямин В. Улица с односторонним движением. М.: Ад Маргинем Пресс, 2012.

12

Выражение из «Повести о многих превосходных вещах (детство Никиты)» А. Н. Толстого.

13

Дореволюционной «сладкой» промграфикой занимались такие художники, как Иван Билибин, Александр Бенуа, Виктор Васнецов и, конечно же, Мануил Андреевич Андреев.

14

Ж. Бодрийяр, французский философ-постмодернист, один из крупнейших ученых гуманитарной науки второй половины XX века.

15

Голлербах Э. Разъединенное. СПб.: Серебряный век, 2009.

16

В этой главе речь идет исключительно об этикетке, предназначенной для отечественной «промышленной политехнической игрушки». Печатные настольные игры, куклы и т. п. являются совершенно отдельной и другой темой.

17

Бодрийяр Ж. Система вещей. М.: РИПОЛ классик, 2021.

18

Адливанкин С. О Маяковском // Искусство. 1940. № 3.

19

Чайная тема имела продолжение в творчестве С. Я. Адливанкина: в конце 1920-х, заинтересовавшись кинематографом, он выступает в качестве художника-постановщика в сатирической комедии «Чашка чая».

20

Некоторые исследователи творчества Е. К. Эвенбах, к сожалению, путают Великий Новгород с Нижним Новгородом.

21

Матафонов В. С. Евгения Константиновна Эвенбах. Л.: Художник РСФСР, 1988.

22

Флерина Е. А. Игра и игрушка / Под ред. Д. В. Менджерицкой. М.: Просвещение, 1973.

23

Первое издание книги вышло в 1938 году.

24

Ф. Ф. Беренштам (1905–1986) – архитектор, художник кино, график. Сын Федора Густавовича Беренштама – академика архитектуры, директора библиотеки Императорской Академии художеств, первого хранителя дворцов-музеев Петергофа в 1918–1924 годах.