# Хруст в брюхе

Яр Кремень

БРОСЬ СВОИХ МРАЧНЫХ ГГ! ЗДЕСЬ НАСТОЯЩИЙ ТЕРМИНАЛ ХОРРОРА.
Представь: ты просыпаешься. Не в палате, а в брюхе муравья. Твоё тело хитиновый кошмар. В голове сидит говорящий клещ и объясняет, что ты его будущий обед, но пока можешь потрудиться.
Вокруг не руины, а гигантский микромир: муравейник-мегаполис, осы-убийцы размером с собаку, кислотные дожди. Чтобы жить, нужно ЖРАТЬ. Не просто есть пожирать гланды, выгрызать глаза, ассимилировать ДНК. Твой учитель боль. Твой моральный выбор между быстрой смертью и медленной.
Это Метро 2033 на лошадиной дозе яда и Чужой в мире, где ты и жертва, и паразит.
ХРУСТ В БРЮХЕ книга для тех, кому надоели вампиры-депрессивные и эльфы. Здесь выживает только желудок на ножках.

## Глава 1 - Пробуждение в Муравье

Проснулся от того, что меня жуют. Нет, не так. Это звучит слишком по-человечески, слишком банально. «Ой, проблемы меня съели». Хуй там. Меня жрали. В прямом, физиологическом, отвратительном смысле. Что-то острое, твёрдое и неумолимое, с мелким, скрежещущим звуком, впилось мне в шею сзади. Вернее, в то место, где шеядолжна была быть. А сейчас там был сегмент хитиновой брони, и сквозь нечувствительный панцирь эта хуёвая железяка пробивалась к мягкой, влажной плоти, которая была мной.

Сознание собралось не из снов. Оно всплыло из чёрного, липкого небытия, похожего на сгусток отработанного машинного масла. Обрывки: режущий глазазелёный туман, заполняющий кабину. Визг сирен, превращающийся в один сплошной звуковой нож. Панель управления «Грузовика Судного Дня», где все лампочки горели алым, а одна — мигала: «УТЕЧКА. УТЕЧКА. УТЕЧКА». И голос. Спокойный, почти ласковый, женский голос КОМАНДОРА в шлемофоне: «Волков. Сержант Волков. Геройство — это когда ты умираешь последним. Поздравляю. Ты — герой. Протокол «Хризантема» активирован. Приятных сновидений.»

Потом — не взрыв.Размягчение. Чувство, будто мир, включая твои кости и мозг, внезапно превратился в желе. Падение. Удар. Не боль, а волна абсолютной, вселенской неправильности. И тишина.

Её и нарушал этотхруст.

Я попытался закричать. Издал звук, похожий на шипение спущенной шины, смешанное со скрежетом наждака по стеклу. Моё новое горло — узкая, хитиновая трубка — не было предназначено для вокала. Оно было для переноса жидкой пищи и феромонов. Я был кассетным плеером, в который сунули кассету с симфонией Чайковского. Полная несовместимость.

Паника пришла не волной, а сразу всей полнотой. [ПАНИКА: 95%]. Она не билась в сердце — его не было. Она не сжимала горло — оно было другим. Она была химической вспышкой где-то в районе того, что осталось от моего спинного мозга. Я почувствовал, как по новым, чужим каналам, разливается едкий, горький пар.Феромон ужаса. Я не просто боялся. Я выделял страх. Я был ходячей, шестиногой аромосвечой под названием «Пиздец».

«Заткнись. Ты воняешь. Воняешь жертвой. А жертв здесь жрут первыми. Закрой свой ментальный рот и открой настоящий. Будет больно. Потом привыкнешь.»

Голос. Он пришёл не через уши. Мои уши теперь были пучками волосков на антеннах, улавливающими вибрации воздуха. Нет. Голос проросизнутри. Из того тёмного, тёплого места под грудным щитом, где когда-то были желудок и душа. Он был скрипучим, влажным, ползучим. Звук гниющего корня, который вдруг обрёл дар речи.

Я попытался пошевелитьрукой. Пошевелилась передняя правая конечность. Она была покрыта мелкими, острыми шипами и заканчивалась крючковатым когтем. Я поднёс её к «лицу». И увидел.

Увидел мир впервые.

Мир был разбит на тысячи шестиугольных фрагментов. Каждый дрожал, жил своей жизнью. Это не было зрением. Это былаобработка данных. Каждый фасеток моего сложного глаза выдавал крошечную картинку. Мозг — не мой, а наш — склеивал их в мозаику. Чёткую, но безумную. Я видел сразу вперёд, вбок и немного назад. Видел гигантские, как скалы, песчинки. Травинки — стволы секвойи, уходящие в зелёную мглу наверху. Капли росы, висящие, как хрустальные абажуры. И движение. Столько движения. Крошечные тени, ползающие, прыгающие, летающие повсюду.

Я повернул «голову» — на самом деле, весь переднегрудной отдел. И увиделсебя.

Чёрный, глянцевый, как мокрая галька, остов. Сегментированный, как бронепоезд. Три пары ног, прикреплённых к груди. Брюшко, пульсирующее тусклым, внутренним светом — там что-то переваривалось. Я был муравьём-каледонием. Солдатом. И я былв нём. Наши нервные узлы срослись, как два куска пластилина, оставленные на солнце. Его панцирь стал моей кожей. Его инстинкты — моим подсознанием. Я был пилотом в кабине из плоти и хитина, без инструкции и возможности выйти.

«Нравится вид? Я старался. Пришлось выжечь твой старый мозжечок и вшить нервную цепь прямо в кору. Получилось криво, зато работает. Ты — моя живая инвестиция, засранец. Не проси процентов — проси не сдохнуть.»

— Кто… — попытался я «сказать» мандибулами. Получилось щелканье.

«Клещер. Твой новый лучший друг, ментор и паразит. Я живу у тебя в брюшке, приятно познакомиться. А теперь — СДЕЛАЙ ЧТО-НИБУДЬ!»

Инстинкт ударил, как ток. Мое тело — его тело — взорвалось мускульной силой, над которой не было контроля. Я не побежал. Яринулся. Шесть конечностей заработали в абсолютной, пугающей гармонии. Мир превратился в тряский, скоростной блюр. Земля под когтями, запахи — десятки, сотни запахов! — обрушились на меня: сладковатая гниль, плесень, феромоны сородичей, чужая кислота. Я был биороботом, и кто-то нажал кнопку «СПАСТИСЬ».

Тварь на моей шее оказалась острой. Оса-наездник. Она была не такой большой, как мне показалось в панике. Всего в два раза больше моей новой головы. Но её брюшко, полосатое и раздутое, пульсировало. Жало, длинное, игловидное, с крошечным, ядовитым мешочком на конце, было изогнуто для точного укола. И её глаза — две чёрные, блестящие бусины — смотрели на меня без ненависти. С деловитым, рабочим интересом. Как сантехник на засор. Её задача была проста: парализовать, отложить яйца в ещё живое тело. Её личинки должны были есть меня изнутри, пока я буду шевелиться.

Поэзия, блядь, природы.

Она отцепилась, взмыла с противным, высоким жужжанием, которое резало мои новые органы слуха как стекло. Панорама моих фасеточных глаз зафиксировала её в полусотне шестиугольников. Она висела, оценивая.

Мой человеческий разум, зажатый в тисках животного ужаса и этого скрипучего голоса внутри, выдавил мысль: «Я вчера… сидел на базе. Жрал тушёнку. Ругался с Петровичем, что в картах нет дамы пик. Мечтал о пицце. С ананасами, сука. А сегодня… сегодня я — муравей. И на мне висит оса, желающая сделать меня инкубатором для своих детей. Мне должны были дать медаль «За отвагу». Мне дали это. Несправедливо.»

«Твою мать, как же ты заеба́л со своей справедливостью! — зашипел Клещер. — Справедливость — это когда сильный жрёт слабого. Ты сейчас слабый. Она — сильная. Всё справедливо. Хочешь переписать правила? УБЕЙ ЕЁ. Или сдохни удобрением. Выбирай, философ ебаный.»

Я снова рванулся, пытаясь сбить её прыжком. Оса легко отплыла в сторону, жужжание стало дерзким, насмешливым. Её полёт был идеален. Моё тело — тяжёлое, грузное, созданное для таскания грузов и рытья земли — было неповоротливым. Я был танком против истребителя.

Она сделала разворот, резкий и точный, и пикировала. Жало блеснуло тусклым светом — и вонзилось мне в сочленение между грудью и брюшком.

Боль.

О, эта боль была нечеловеческой. Она не просто «болела». Онаинформировала. Это был чистый, несжатый пакет данных, врывающийся в нервную систему. Сигнал кричал: «ЧУЖОЙ БЕЛОК. НЕЙРОТОКСИН. РАЗРУШЕНИЕ МЫШЕЧНОЙ ТКАНИ. ПАРАЛИЧ.» Это был не крик души, это был отчёт системы о сбое. И от этого — ещё хуже.

Я завизжал. Звук вышел скрежещущим, булькающим, полным яда и слюны. [СИЛА: 1]. Мои могучие мандибулы, способные перерезать лист или отрывать конечности гусенице, щёлкнули в пустом воздухе, в сантиметре от её перепончатого крыла.

«Слабак. Жалкая тварь. Ты — сознание, впаянное в мясо. Интеллект, прикрученный к инстинкту. И пока что инстинкт тебя переигрывает. Позор.»

Оса, удовлетворённая, вытащила жало. Капля моей гемолимфы — не крови, а синевато-молочной жидкости — повисла на кончике. Она сделала круг, готовясь к финальному уколу. В нервный узел. Вменя. Яд уже работал, моя правая средняя нога волочилась, превращаясь в безжизненный придаток. Я чувствовал, как мускулы слипаются, твердеют, превращаются в тёплый парафин.

Я отползал, пятясь. Спиной наткнулся на стену земляного тоннеля. Тупик. Запах моего страха стал таким густым, что я видел его своим инфракрасным зрением — жёлтое, ядовитое облако вокруг меня.

Она приближалась. Медленно. Наслаждаясь моментом. Сантехник, который вот-вот прочистит трубу.

И в этот момент, сквозь химический пожар паники, сквозь скрип чужого голоса, пробилось что-то ещё. Не мысль.Воспоминание тела. Не моего. Его. Муравья-солдата. Воспоминание об охоте на личинку жука. О тактике. О том, как притвориться мёртвым, подпустить ближе, и…

Щелчок. В спинном ганглии. Инстинкт, отточенный миллионами лет, взял управление на себя.

Я обмяк. Перестал дергаться. Выпустил последний пузырь феромонов страха и затих. Моё брюшко слегка подрагивало — рефлекторная агония. Идеальный спектакль.

Оса замерла на секунду. Её жужжание стихло. Она осторожно, шажками (да, у неё тоже были лапки), приблизилась. Её антенны потрогали мою парализованную ногу. Проверка.Добыча обездвижена. Можно приступать к кладке.

Она развернулась, подставив своё брюшко, готовясь аккуратно ввести яйцеклад уже не в движущуюся мишень, а в послушное мясо.

В этот момент я и ударил.

Не в неё. Это было бы слишком далеко. Я ударил в то, что было близко. В тонкий, гибкий стебелёк —петиоль — соединявший её грудь с тем самым ядовитым, яйценосным брюшком.

Мои мандибулы, созданные для разрывания плоти, сомкнулись с силой гидравлического пресса.

ХРУСТ.

Не кости. Хитин. Но звук был тот же — сочный, ломкий, глубоко удовлетворяющий. Звук ломающейся структуры. Звук победы.

Брюшко осы, налитое ядом и будущим потомством, просто отвалилось. Упало в пыль с мягким, влажным шлепком. Оставшаяся часть — голова, грудь, лапки — дернулась в дикой, беспорядочной судороге. Она попыталась взлететь, но, лишённая центра тяжести и двигателя, только беспомощно закрутилась на месте, брызгая во все стороны синеватой гемолимфой. Жужжание превратилось в тонкий, писклявый визг, который быстро затих.

Я стоял над ней. Дышал (дышал? Воздух входил и выходил через дыхальца по бокам). Яд ещё горел в моих тканях, но паника, та всепоглощающая химическая буря, схлынула. Её сменила пустота. Шоковая, ледяная тишина внутри. И на её фоне — странное, крошечное, тёплое чувство.

Удовольствия.

«Вот видишь, — проскрипел Клещер, и в его голосе впервые пробилась нота, отдалённо напоминающая одобрение. — Хруст. Слышишь? Это самый честный звук во вселенной. Он не врёт. Он просто констатирует факт: что-то сломалось. И это что-то — не ты. Запомни этот хруст. Он станет твоей колыбельной, гимном и молитвой. Ты жрёшь, чтобы жить. И будешь жить, чтобы слышать этот звук снова и снова.»

Я посмотрел на свои мандибулы. На них висели клочья хитина и тонкие плёнки ткани. Капля чужой гемолимфы скатилась по моему «лицу». Я почувствовал её запах. Раньше это был запах угрозы, яда, смерти. Сейчас… сейчас это пахлобульоном. Наваристым, жирным, горячим.

Я был пуст. Не эмоционально. Физически. В моём брюшке булькала какая-то кислота, требующая топлива. Эта пустота была страшнее недавнего страха.

«Голод, — констатировал Клещер. — Первый урок усвоен. Второй — начинается.»

Он не стал ничего объяснять. Он простосделал.

Из того тёплого места в моём брюшке, где он гнездился, хлынул новый феромон. Не сигнал тревоги, не маркер боли. Это былприказ. Примитивный, неоспоримый, идущий в обход разума прямо в мозжечок, в спинной ганглий, в каждую клетку.

Феромон голода.

Мир не изменился. Онпревратился.

Всё, что я видел,залилось красным и вкусным. Травинка-секвойя стала гигантским стеблем сельдерея. Земляная стена — коржём из тёмного хлеба. Дёргающиеся останки осы — изысканным, ещё тёплым блюдом. Запах гниющей листвы стал ароматом трюфелей. Запах влажной земли — запахом свежеиспечённого мякиша. Даже воздух казался сладковатым, пригодным для жевания.

Но главное — та пульсирующая, ядрёная,мясная масса оторванного брюшка. Она сияла в моём восприятии, как новогодняя ёлка для нищего. От неё исходил зов. Физический, как магнит.

Мои ноги понесли меня к ней сами. Разум был пассажиром. Я наклонился. Мандибулы, окровавленные и липкие, сомкнулись вокруг мягкой, полосатой плоти.

И начали жевать.

Хруст хитина уступил место хлюпающему, сочному звуку. Вкус был… странным. Сладковато-горьким, с металлическим привкусом яда и какой-то острой, незнакомой пряностью. Это было отвратительно. Это было божественно. Каждый кусок, падая в кислотную бездну моего желудка, гасил ту пустоту, отдавал тепло и силу. [СИЛА: 1 -___GT_ESC___ 2]. Яд в моей ране словно отступал, перерабатываемый в энергию.

Я жрал. Без мыслей. Без отвращения. Просто потому, что должен был. Потому чтомог.

«Добро пожаловать в пищевую цепочку, засранец, — пробормотал Клещер, и его голос стал похож на довольное урчание. — Ты в самом её нутре. Буквально. Не проси процентов… Приятного аппетита.»

Я отрывал кусок за куском, чувствуя, как по моим новым жилам разливается не кровь, а тупая, животная уверенность. Я выжил. Я убил. Я съел. База удовлетворена.

И тогда, сквозь хлюпанье и чавканье, мои новые, гиперчувствительные антенны уловили новую вибрацию. Лёгкую, но чёткую. Не жужжание. Не писк.

Топот.

Лёгкий, сухой, множественный. Как дождь из камешков. Но ритмичный. И приближающийся.

Я замер с куском плоти в челюстях. Повернул голову. Из бокового туннеля, в глубине моего нового зрения, показались силуэты. Чёрные, угловатые, знакомые. Антенны дергались, улавливая запах крови, яда и свежего мяса.

Муравьи. Мои «сородичи». Солдаты. Их было пятеро. Они шли строем. Их мандибулы были открыты.

Они шли не на помощь. Они шли на запах еды. Намой запах. На запах моей победы, которую я ещё не доел.

«О, — тихо прошипел Клещер, и в его голосе снова зазвучало что-то похожее на улыбку. — Вежливые коллеги. Пришли познакомиться. И, судя по всему, отобрать твой обед. Ну что, герой? Готов к корпоративу?»

Я смотрел на них, с окровавленной пастью, с полным брюхом, с только что обретённой крупицей силы. И чувствовал, как из той же тёплой бездны во мне поднимается новый феромон. Не голода. Не страха.

Феромон агрессии.

Мир не просто был красным и вкусным. Он сталкрасным, вкусным имоим.


## Глава 2

ГЛАВА 2: «ПЕРВАЯ ОХОТА»

Они вышли из туннеля не как банда — как приговор. Пятеро каледонских солдат, чёрные, как обсидиан, и безжалостные, как законы физики. Их фасеточные глаза, холодные и составные, отразили меня в пятистах искажённых копиях: окровавленного, с куском осы в челюстях, замершего в позе между кормлением и защитой.

Мой новый мозг, эта гибридная сволочь из человеческих обрывков и инстинктивных схем, выдал три варианта одновременно:

Бежать. (Но я был прижат к стене, а нога ещё плохо слушалась).

Зарычать / испустить феромон подчинения. (Муравьи так не делают. Только пчёлы и трусы).

Драться.

Третий вариант горел в нервных узлах красным, тёплым,приятным светом. Феромон агрессии, который впрыснул Клещер, смешивался с запахом свежего мяса и моим собственным, едким запахом «новичка». Для них я был не раненым братом. Я был странным, вонючим мутантом, узурпировавшим тело солдата и жрущим добычу в одиночку. В муравейнике это карается смертью. Беспощадной, быстрой и коллективной.

«Ну что, дипломат? — проскрипел Клещер. — Будешь читать им лекцию о праве на частную собственность? Или о том, что делиться — это хорошо?»

— Они… свои же… — попытался я мысленно возразить, всё ещё цепляясь за призрак человеческой логики.

«Свои? — Клещер фыркнул. — Посмотри на них. Видишь эти зазубрины на мандибулах? Это от меток. Они из другого клана, идиот. Твой «родной» муравейник, в теле которого ты проснулся, сейчас, наверное, уже представляет собой кучку трупов и яиц. Эти ребята — мародёры. А ты — ценный ресурс, который ещё дрыгается. Поздравляю с переводом в статус «консерва»».

Пока этот внутренний диалог длился секунду, они уже развернулись в полукруг. Их антенны дрожали, считывая воздух. Они уловили мой страх (остаточный), мою агрессию (нарастающую) и, главное, запах осы — сладкий, жирный,энергетический. Голод в их коллективном разуме стал осязаемой силой.

Один, чуть крупнее других, сделал шаг вперёд. Его хитин был в старых шрамах. Ветеран. Он щёлкнул мандибулами — резкий, сухой звук, означавший в их примитивном языке что-то между «отпусти» и «умри».

Инстинкт, наконец, пересилил остатки рефлексии. Я не стал раздумывать. Ябросил в него окровавленный кусок брюшка осы.

Это было не по-муравьиному. Муравьи не кидаются едой. Они либо несут, либо жрут. Мой бросок был неуклюжим, человеческим жестом отчаяния. Кусок мяса шлёпнулся ветерану на голову, забрызгав его мутной гемолимфой.

Наступила секунда ошеломлённой тишины. Даже их феромонный фон дрогнул от недоумения.

А потом — взрыв.

Ветеран, оскорблённый до глубины инстинктов, рванулся вперёд. За ним — остальные четверо. Они двигались не хаотично, а как части механизма. Двое — в лоб, чтобы отвлечь. Ещё двое — по флангам, чтобы зайти сбоку и вцепиться в ноги. Ветеран — для решающего укуса в уязвимое сочленение головы.

У меня не было времени на тактику. Была только ярость, голод и скрипучий голос в брюхе: «Не стой как столб! Шевели своей хитиновой жопой!»

Я отпрыгнул назад, спиной в земляную стену. Это спасло от охвата с флангов. Двое «лобовых» врезались в меня почти одновременно. Их мандибулы, острые как бритвы, впились мне в грудной щит. Боль — острая, локализованная — пронзила меня. Но это была не та вселенская агония от яда осы. Это быларабочая боль. Боль от того, что тебя режут. С ней можно было жить. Вернее, с ней нужно было убивать.

Я вцепился мандибулами в ближайшую голову. Не рассчитывал, не целился. Просто сомкнул челюсти с той дикой силой, которую дало мне тело солдата.Хруст. Уже знакомый, уже почти родной. Голова муравья под моей хваткой треснула, как орех. Его тело обмякло, заливая мои челюсти новой порцией кисло-сладкой гемолимфы. [СИЛА: 2]. Убил. Снова.

Но остальные уже облепили меня. Один вцепился в мою больную ногу, и я почувствовал, как хитин там наконец поддаётся. Другой, тот самый ветеран, забрался мне почти на спину, его мандибулы искали шею. Его вес пригнул меня к земле.

Я забился в дикой, неконтролируемой пляске. Бил конечностями, вертелся, пытался стряхнуть их. Это было глупо. Это было по-звериному. Но это работало. Муравей на моей ноге отлетел, ударившись о стену. Ветеран на спине держался мёртвой хваткой.

«Железа! — рявкнул Клещер. — У него за правой мандибулой! Там мешочек с феромоном тревоги! Вырви её! СЕЙЧАС!»

Мысль была настолько чужой, что я её почти не понял. Вырвать железу? Зачем? Но тело уже реагировало. Моя передняя конечность с когтем рванулась к собственной голове — нет, к головеветерана, которая была прямо рядом. Я не видел никакой железы. Я видел только хитиновую пластину, усики, чёрный блеск фасеток.

«Не глазеть, долбоёб, РВАТЬ!»

Коготь вонзился. Не между сегментов, куда учат бить инстинкты. Ав хитин, рядом с основанием правой мандибулы. Я рванул на себя, чувствуя, как что-то внутри поддается с мягким, влажным звуком.

Ветеран издал звук — не писк, а вибрацию, похожую на короткое замыкание. Его хватка ослабла. Я вывернулся, сбросил его со спины и тут же навалился сверху, придавив к земле. Он дёргался, но уже слабо. Из раны рядом с его челюстью сочилась не прозрачная гемолимфа, а густая, янтарная жидкость. Она пахла… паникой. Концентрированной, чистой, неразбавленной паникой.Феромонная железа.

«ЖРИ! — завопил Клещер. — Пока не испарилось! ЖРИ ЭТО, ЗАСРАНЕЦ!»

Отвращение, человеческое, глубинное, поднялось во мне волной. Жрать какую-то железу? Из живого (почти) муравья? Это было… извращённо. Даже на фоне всего, что случилось.

«Ты вчера заказывал пиццу, — сипло напомнил Клещер, и в его голосе сквозила ледяная насмешка. — Сегодня ты — муравей. Завтра ты будешь говном в желудке жука, если не станешь сильнее. СИЛА — в мясе. В его соках. В его страхе. ЖРИ. Или сдохни с чистой совестью. Выбирай, герой».

Внизу подо мной ветеран дёрнулся в последней судороге. Его антенны обмякли. Янтарная капля на его ране пульсировала, призывая.

Я наклонился. Вонзил мандибулы в рану. Не в саму железу — я просто оторвал кусок хитина и плоти вокруг неё. И втянул это в рот.

Вкус.

Это был не вкус мяса. Это былвкус силы. Сладковатая гадость, да. Но за этой сладостью сквозила острая, электрическая горчинка, которая ударила прямиком в мои нервные узлы. Это было похоже на укол адреналина, но грязного, животного. Мир на секунду вспыхнул. Краски стали ярче, запахи — чёткими до боли. Боль в ноге отступила, сменившись зудящим жаром. Мускулы на груди, где впились челюсти других, напряглись, будто готовясь стянуть раны. [СИЛА: 3]. Прибавка была не в цифрах — она была в каждой молекуле.

«Да… — протянул Клещер с чувством глубокого удовлетворения. — Вот так. Ты жрёшь, чтобы жить. Я живу, чтобы заставлять тебя жрать правильные вещи. Разницу чувствуешь? Нет? Ну и хуй с тобой. Главное — жри дальше».

Я поднял голову. Остальные три муравья замерли. Они видели, как я убил их собрата, а потом… съел что-то с него. Для их программирования это был сбой. Агрессия смешалась с замешательством. Их феромонный поток заерзал, потерял согласованность.

Этого было достаточно.

Я бросился на ближайшего. Уже не беспомощно, а с новой, обретённой ясностью. Мои движения стали точнее. Я не просто бил — я целился в сочленения, в основания конечностей. Второй муравей пал, когда я проломил ему грудной щит ударом когтя. Третий попытался бежать, но я догнал его и откусил голову с одного захода. Четвёртый… четвёртый просто замер, испуская такой густой феромон подчинения, что им можно было дышать. Инстинкт велел убить и его. Но что-то во мне — может, остаток Александра, а может, только что съеденная «сила» — удержало челюсти.

Я стоял среди развороченных тел, дыша тяжёло и ритмично. Воздух был насыщен запахами: смерть, страх, моя собственная дикая победа. И этот сладковато-горький привкус на моих челюстях.Вкус силы. Он был отвратителен. Он был восхитителен.

«Неплохо, — признал Клещер. — Для первого раза. Грязно, неэффективно, эмоционально. Но убил. И главное —попробовал. Теперь ты знаешь, ради чего всё это. Ради этого… ощущения.»

Я посмотрел на последнего выжившего муравья. Он прижался к земле, антенны безвольно опущены. Раб. Пленник. Ресурс.

«Что с ним?» — спросил я мысленно, уже почти привыкая к этой форме общения.

«Что? — Клещер будто удивился. — Да прибей, конечно. Он видел, как ты ешь феромонные железы. Это… ненормально даже для тут. Не оставляй свидетелей.»

Я посмотрел на дрожащее создание. Оно не было мне врагом. Оно было просто частью системы, которая пыталась меня убить. А теперь боялось.

Я поднял окровавленный коготь.


И опустил его.


Не на муравья.


В землю, рядом с его головой.

«Он поведёт нас к его муравейнику,» — мысленно сказал я Клещеру. Идея родилась не из жалости. Из холодного, хищного расчёта. Там будет еда. Там будет много…желез.

Клещер замер на секунду. Потом раздалось нечто похожее на скрипучую, одобрительную усмешку.

«О… начинаешь думать стратегически? Или просто жадность говорит? Неважно. Идём. Но если он вздумает вести в ловушку — сожрёшь его первым. Без разговоров.»

Я толкнул пленника мандибулами в сторону туннеля, откуда пришёл отряд. Он пополз, послушно, не оглядываясь. Я двинулся за ним, ступая по телам бывших врагов. Голод, ненадолго приглушённый, снова поднимался из брюха. Но теперь это был не панический голод выживания. Это былаппетит. Целенаправленный, жадный.

Мы шли по туннелю, и я чувствовал, как меняется моё тело. Раны стягивались быстрее. Движения становились увереннее. А в голове (в нервном узле) пульсировала одна мысль, подогреваемая Клещером и сладковатым привкусом во рту:чтобы жить — нужно жрать. Чтобы стать сильным — нужно жрать правильные вещи.

И тут пленник замер. Его антенны задрожали, начали метаться. Он испустил слабый, но отчётливый сигнал. Не свой собственный. Он ретранслировал то, что уловил из воздуха впереди.

Запах изменился. К привычной смеси земли, плесени и муравьиных феромонов добавилось что-то новое. Что-то… металлическое. Кислое. И ещё — лёгкая, едва уловимая вибрация пола. Как будто впереди двигалось что-то очень большое. Или много чего-то.

«Остановись, — резко скомандовал Клещер. Я вжался в стену туннеля, заставив остановиться и пленника.**

«Что?»

«Не знаю. Но наш трусливый проводник только что послал в эфир не «здесь дом», а «здесь пиздец». Чуешь?»

Я «чуял». Вибрация усиливалась. Теперь это был не единичный топот, агрохот. Сотни, тысячи ног, ударяющих о землю в унисон. И вместе с ним по туннелю понёсся новый, всезаполняющий феромон. Не агрессии. Не тревоги.

Это былферомон войны. Чистый, неразбавленный, коллективный призыв к тотальному уничтожению. Он пахл дымом, железом и безумием.

Мой пленник наконец обернулся. Его фасеточные глаза, полные примитивного, животного ужаса, на мгновение встретились с моими. И в этот момент из темноты впереди хлынулаволна.

Не вода. Муравьи. Но не каледонцы. Другие. Чуть мельче, но с огромными, серповидными мандибулами, которые блестели в тусклом свете как ножи мясника. Их хитин был красно-коричневым, как запёкшаяся кровь. Они бежали плотным, неостановимым потоком, заполняя туннель от стены до стены.

«Амазонки, — прошипел Клещер с оттенком странного уважения. — Их королева сошла с ума. Они не строят, не размножаются. Они только воюют. И забирают чужих личинок, чтобы растить новых солдат. Похоже, наш маленький набег на твой старый муравейник привлёк не тех зрителей».

Мой пленник, увидев их, издал последний жалкий писк и бросился бежать — не вперёд, не назад, а вбок, начал frantically рыть стенку, пытаясь закопаться.

У меня не было даже времени на панику. Только на действие.

«Назад! — заорал Клещер. — Беги, кретин! Беги, если хочешь ещё что-нибудь сожрать в этой жизни!»

Я развернулся и помчался по туннелю, в сторону, откуда пришёл. Сзади нарастал гул тысячи ног и яростный, неостанавливаемый феромонный вой. Это была не орда. Это быларека из зубов и ярости, и она текла прямо на меня.

И в этот момент, сквозь грохот и запах смерти, мои антенны уловили ещё один сигнал. Слабый, прерывистый, идущий сверху. С поверхности. Знакомый. Человеческий?

Радиосигнал. Искажённый, забитый помехами, но это был голос. Мужской. Он повторял одно и то же:


«…зов… любой… выжившим… база «Рассвет»… координаты…»

И тут же был задавлен свистом, шипением и последним отчаянным криком моего пленника, которого красная волна накрыла, смяла и поглотила, не замедляя хода.

## Глава 3

ГЛАВА 3: «УРОК ИЕРАРХИИ»

Бежать было некуда.


Туннель сзади гудел, как разорённый улей. Феромонный вой амазонок пожирал воздух, превращая его в едкую, одуряющую пасту. Впереди — тупик, грубая земляная стена, которую не пройти даже если бы у меня были неделя и желание жить. А желание, надо сказать, таяло с каждой секундой, как хитин в кислоте.

«Вверх, — выдавил Клещер. Его голос был напряжённым, без намёка на привычный цинизм. — Рой, сука, ВВЕРХ!»

Вверх? Я посмотрел на потолок туннеля. Рыхлая земля, переплетение корней. Света почти не было, только тусклое, гнилое свечение какого-то грибка в щелях. Но инстинкт — уже мой, уже наш — подсказывал: там есть ход. Не для солдата. Для рабочего. Узкий, извилистый, почти вертикальный. Отдушина.

Я впился когтями в землю и рванул вверх. Больная нога подкосилась, и я чуть не рухнул обратно. Сзади уже были слышны первые щелчки серповидных мандибул — передовой отряд амазонок. Они не кричали. Они просто бежали. Молча. И от этого было в тысячу раз страшнее.

«Поднимай свою хитиновую жопу, я сказал! Или я начну выедать твои внутренности прямо сейчас, чтобы амазонкам досталось меньше!»

Я взвыл от ярости, боли и этого вечного, скрипучего давления в брюхе и полез. Когти рвали землю, осыпая мне в «лицо». Я карабкался, как пьяный краб, двигая одновременно тремя конечностями, цепляясь четвертой. Внизу, в туннеле, показалась первая волна красно-коричневого хитина. Они даже не замедлились, увидев меня. Одна из них оттолкнулась от стенки и прыгнула, пытаясь вцепиться мне в брюхо.

Я успел подтянуться. Её мандибулы щёлкнули в сантиметре от моей задней ноги. Она рухнула вниз, и её тут же смяли и затоптали свои же. Им было всё равно. Война — конвейер. Лишнюю деталь выбросят и не заметят.

Лаз сужался. Давил на грудной щит. Хитин скрипел, угрожая треснуть. Я проползал, выдирая из стен куски глины и корней. Свет — тусклый, жёлтый, болезненный — стал чуть ярче. Воздух пахнул иначе: не спёртой землёй и феромонами, а гнилью, плесенью и… мёдом? Кислым, прокисшим мёдом.

Я вывалился из лаза не в новый туннель, а вкамеру.

Она была просторнее, чем всё, что я видел под землёй. Сводчатый потолок, оплетённый толстыми, живыми корнями, которые пульсировали слабым светом. Стены были не земляные, а словно вылеплены из смеси глины, слюны и пережёванной древесины — классические муравьиные ходы, но в гигантском масштабе. И повсюду — грибок. Он рос клочьями, как серая, влажная вата. Плесневые узоры покрывали стены, а в центре комнаты зияла яма, заполненная чем-то тёмным и вязким, откуда и шёл этот сладковато-гнилостный запах.

И тут же на меня набросились.

Не амазонки. Другие. Каледонские стражи. Те же, что и я, но крупнее, их хитин был толще, покрыт шрамами и странными, кожистыми наростами. Их глаза, холодные и составные, смотрели на меня без вопроса. Только с оценкой. Чужак. Раненый. Пахнет кровью, чужими феромонами и паникой.

Их было шестеро. Они вышли из теней у стен, двигаясь бесшумно, с пугающей синхронностью.

«О, — сказал Клещер, и в его голосе вернулась знакомая ядовитая нота. — Приёмная комитета. Вежливо просят пройти на собеседование. Советую не спорить.»

— Я свой! — попытался я испустить феромонный сигнал, смесь подчинения и идентификации «свой-солдат». Но мой феромонный коктейль был испорчен: страх, ярость, чужая кровь, вкус железы. Для них я был грязной, ломаной вещью.

Один из стражей, самый крупный, с наростом на голове, похожим на корону из грибка, щёлкнул мандибулами. Жёсткий, не терпящий возражений приказ: «Лечь. Не двигаться.»

Инстинкт солдата вскричал внутри: «ПОДЧИНИСЬ!» Но что-то человеческое, уже почти задавленное, забилось в истерике: «НЕТ! ОНИ СЕЙЧАС БУДУТ…»

Они и начали.

Не для убийства. Длянаказания.

Первый удар пришёлся по моей больной ноге. Страж с короной ударил не мандибулами, а головой, как тараном. Хитин на ноге, уже повреждённый, с треском лопнул. Боль, острая и чистая, ударила в нервный узел. Я рухнул на бок.

И тут они навалились все. Не кусали.Избивали. Били головами, грудными щитами, с огромной, методичной силой. Это было не как драка с амазонками — яростно, чтобы убить. Это было процедурно. Каждый удар был рассчитан, чтобы причинить максимальную боль, не повредив жизненно важные органы. Они ломали шипы на моих ногах, вминали хитин на брюшке, били по сочленениям.

Я пытался закрыться, извивался, испуская феромоны агонии. Они игнорировали. Их собственные феромоны были холодны, как лёд. Дисциплина. Порядок. Иерархия.

«Принимай, засранец, — скрипел Клещер, и казалось, он получает от этого какое-то извращённое удовольствие. — Это тебе не поле боя. Это — офис. Тебя не убивают. Тебя… воспитывают. Добро пожаловать в коллектив.»

Удар в антенну. Мир на секунду пропал, превратившись в белый шум. Ещё удар. В место, где когда-то было ухо. Звон. Боль. Я перестал понимать, где верх, где низ. Они били и били, и этот мерный, глухой стук стал единственным звуком вселенной.

Наконец, они отступили. Я лежал в луже собственной гемолимфы, чувствуя, как моё тело — этот неуклюжий танк — превратилось в груду разбитых деталей. Всё болело. Каждый сегмент, каждый нерв. [БОЛЬ: 25/100]. Цифра всплыла в сознании сама, как диагноз. 25 из 100. Значит, может быть хуже. Намного хуже.

Стражи встали вокруг меня полукругом. Их феромоны сменились. Теперь они излучали ожидание. И… почтение?

Из тени за ямой с мёдом выползлооно.

Сначала я подумал — ещё один муравей-мутант. Потом — огромная личинка. Но нет.

Это был гриб. Но живой, двигающийся. Белая, пупырчатая ножка толщиной с мою грудь. Наверху — не шляпка, а нечто, напоминающее раскрытую, сочную пасть, полную тёмных, влажных спор. А из «пасти» свисали десятки тонких, розоватых щупалец. Они шевелились, как пальцы голодного слепца. Всё существо было покрыто той же серой плесенью, что и стены, и от него пахло сладкой гнилью и лекарственной химией.

«Познакомься, — прошипел Клещер. — Наш начальник. Хирург. Фармацевт. И палач. По совместительству. Гриб-пожиратель плотиOphiocordyceps militarius. В народе — «Шепчущая Плесень». Он лечит. Попутно делая тебя своим. Будешь платить алименты.»

Гриб «дополз» до меня. Его щупальца потянулись к моим ранам. Одно из них, тонкое и влажное, коснулось треснутого хитина на ноге.

И началось.

Боль не утихла. Онаизменилась. Из острой, режущей — превратилась в глубокую, нудную, разъедающую. Как будто в рану влили расплавленный сахар и ржавые гвозди. Щупальце не просто касалось — оно ввинчивалось. Пробивало хитин. Входило в плоть.

Я заорал. Беззвучно, мандибулами, широко раскрытыми в немой гримасе.

«Молчи и терпи, — сказал Клещер, но теперь в его голосе не было насмешки. Была каменная, беспощадная серьёзность. — Он вводит мицелий. Грибницу. Она будет чинить тебя изнутри. Сращивать кости, затягивать раны, выжигать инфекцию. Побочный эффект… ну, ты почувствуешь.»

Я почувствовал. По мере того как щупальца гриба исследовали и «зашивали» мои раны, внутри начинался зуд. Не на коже. Глубже. В мускулах. В нервных узлах. Как будто под хитином завелись тысячи муравьёв. Но не тех, что снаружи. Других. Мягких, волокнистых, неумолимых.

Гриб работал не спеша. Одно щупальце залезло в разрыв на брюшке, и я почувствовал, как что-то тонкое и живое разветвляется внутри, оплетает мои органы. Другое полезло в сломанную антенну. Боль сменилась странным, пугающим онемением, а потом — ложным ощущением, будто антенна снова цела и чувствует в тысячу раз острее. Я чувствовал вибрации земли на километр вглубь. Слышал, как растёт плесень на стене. Чуял страх личинок в ячейках где-то далеко-далеко.

И галлюцинации.

Они накатили волной. Не картинки.Ощущения. Воспоминания, которые не были моими.

Я — муравей-разведчик. Ползу по незнакомому туннелю. Впереди — свет. Я выползаю на поверхность. Дождь. Капли, огромные, как валуны, бьют по хитину. Трава пахнет невыносимо резко. И вдруг — тень. Птица. Клюв, огромный, как пещера, смыкается. Боль. Темнота. А потом… тепло. Сладкая, густая тьма. И голос, шепчущий из самой тьмы: «Рой. Стройся. Служи.»

Я — личинка. Лежу в тёплой, тёмной камере. Меня кормят. Сытный, сладкий корм. Я расту. Но что-то не так. В еде есть горькие зёрна. Они прорастают внутри меня. Вытягивают соки. И я чувствую, как моё сознание растворяется, заменяется одним единственным побуждением: «Иди. Взбирайся. Умри на высоте. Выпусти споры.»

Я — человек в зелёном защитном костюме. Стою над кратером. В кратере — блестящая, металлическая капсула с треснувшим стеклом. Из трещины струится тот самый зелёный туман. На груди у меня — шеврон: стилизованная хризантема. Я поднимаю руку, чтобы что-то сказать по рации. И чувствую, как туман впивается в кожу сквозь перчатку. Холодный. Ласковый. Знакомый. Голос в шлемофоне: «Образец «Хризантема» активен. Карантин нарушен. Боже, прости нас всех.»

Я дёрнулся, пытаясь вырваться из этих видений. Щупальца гриба впились крепче. Одно из них обвило мою «шею» — сужение между головой и грудью.

«Расслабься, — скрипел уже не Клещер, а другой голос. Мягкий, влажный, множественный. Он звучал прямо в нервных узлах, минуя уши. — Боль — это сигнал. Сигнал о повреждении. Я устраняю повреждение. Становлюсь частью. Ты будешь крепче. Выносливее. Послушнее. Разве это не хорошо?»**

Это был гриб. Он говорил. Не словами. Пакетами ощущений, вплетёнными в боль.

«Нет! — завопил я внутри. — Уберите это! Уберите из меня!»

«Ты был сломан, — настойчиво шептало множество голосов. — Теперь будешь целым. Моим. Нашим. Муравейник — организм. Ты — клетка. Я — нерв. Слушайся. И выживешь.»

Клещер молчал. Я чувствовал его присутствие — сжавшееся, настороженное, изучающее. Как хищник, наблюдающий за более крупным хищником.

Наконец гриб отполз. Его щупальца, покрытые моей синеватой гемолимфой и каким-то собственным слизистым секретом, медленно втянулись в пасть. Он пульсировал, довольный. Стражи вокруг зашевелились, испуская феромоны одобрения. Работа сделана.

Меня отпустили. Не помогли встать. Просто отошли, дав понять, что я могу идти. Я попытался подняться. Тело слушалось. Слушалось слишком хорошо. Раны не болели. Они…пульсировали. Под хитином что-то шевелилось. Зудело. Но сила вернулась. Более того — я чувствовал прилив незнакомой энергии. Чуждой, растительной, упрямой. [СИЛА: 4]. [РЕГЕНЕРАЦИЯ: АКТИВИРОВАНА]. Но рядом с этими цифрами появился новый статус, холодный и неумолимый: [МИЦЕЛИАЛЬНАЯ ИНФЕКЦИЯ: 5%].

«Поздравляю, — наконец проговорил Клещер. Его голос был тихим, задумчивым. — Теперь у тебя два хозяина. Я, который хочет, чтобы ты эволюционировал. И Он, который хочет, чтобы ты стал винтиком. Интересно, чья возьмёт?»

Я стоял на дрожащих ногах, чувствуя, как под хитином ползает чужая жизнь. Гриб уже отполз в тень, сливаясь с плесенью на стенах. Но его присутствие осталось — внутри. Как инородный объект, который уже не вырезать.

И тут землясодрогнулась.

Не вибрация от бега тысяч ног. Глухой, мощныйудар снизу. Как будто что-то огромное ударилось головой о фундамент мира. С потолка посыпалась земля и куски грибницы.

Стражи мгновенно пришли в боевую готовность. Их феромоны зашипели тревогой, но не паники. Скорее… привычной напряжённости.

Ещё один удар. Ближе.

«Что… что это?» — мысленно спросил я, охваченный новым, леденящим ужасом.

«Наш общий сосед, — ответил Клещер, и в его голосе впервые за всё время прозвучало нечто, отдалённо напоминающее страх. — Тот, кто не довольствуется грибком и мёдом. Тот, кто ест плоть. И хитин. И камень. И, кажется, дошел до нашего этажа.»

Третий удар. Прямо под нами. Земляный пол в центре комнаты, рядом с ямой с мёдом,вздулся. И послышался звук.

Не рёв. Не скрежет.


Скребок.

Мощный, медленный, неумолимыйскребок огромных когтей о плотную глину. Что-то большое. Что-то голодное. И оно было прямо под нами. И оно поднималось.

## Глава 4

ГЛАВА 4: «ПОДКЛЮЧЕНИЕ К ТЕРМИТУ»

Земля под ногами дыбилась, как кожа над гнойником. Каждый удар снизу отдавался в моих новых, заражённых грибком костях странной, резонирующей болью. Скребущий звук стал громче, яснее – то был не просто скрежет когтей. То былоразрушение. Что-то методично, без ярости, без спешки, дробило каменную породу, чтобы добраться до нас. До мяса.

Стражи забыли про меня. Их феромоны тревоги густели, становясь почти осязаемыми. Они строились в оборонительный полукруг перед вздувающимся полом, их мандибулы щёлкали в унисон. Но в их позах не было безумия амазонок. Был холодный, отточенный расчёт. Они знали этого врага.

«Долготарот, – прошипел Клещер, и в его голосе сквозило нечто вроде профессионального интереса. – Землеройный червь-мутант. Размером с автобус. Мозгов – с горошину. Аппетита – на всю планету. Он не охотится. Он просто… пожирает путь. И сейчас его путь лежит через наш уютный подвал.»

– Что делать? – мысленно выдавил я, чувствуя, как под хитином бегают мурашки от грибницы.

«Что? Бежать, конечно, кретин! Твои новые друзья-охранники сейчас станут первым слоем начинки в этом живом сэндвиче!»

Бежать. Куда? Туннель, откуда я приполз, теперь кишел амазонками. Остался только один путь – дальше, вглубь комплекса, мимо пульсирующего гриба и ямы с прокисшим мёдом. Туда, куда стражи не пускали чужаков.

Ещё один удар. Пол треснул. Из трещины брызнула струя едкой, желтоватой жидкости. От неё пополз пар и запах желудочного сока, смешанного с серой.

Стражи атаковали. Не как с мной – все вместе, синхронно. Они впились мандибулами в пол вокруг трещины, пытаясь… зашить её? Удержать? Безумие.

Я развернулся и рванул прочь, к дальней стене камеры, где угадывался ещё один, более широкий проход. Мои ноги, теперь напичканные грибным мицелием, работали чётко, мощно, но с противной, чужой плавностью. Каждый шаг отдавался эхом в костях.

«Быстрее, адище! Он уже чувствует вибрацию! Чувствует жирную, сочную вибрацию шестиножного обеда!»

Я влетел в проход. Он вёл вниз. Круто, спирально вниз. Стены здесь были не земляные, а отполированные, будто покрытые слюной и смолой. И пахло иначе. Не гнилью и мёдом. Пахлодеревом. Старым, влажным, переваренным. И ещё чем-то… острым, химическим. Формалином? Ацетоном?

Скребущий звук и глухие удары остались позади, приглушённые толщиной породы. Но новая опасность витала в воздухе. Буквально.

Мои антенны, одна – сломанная и прошитая грибницей, другая – целая, уловили новый феромонный фон. Сложный, многослойный. Он не был агрессивным. Он был…деловым. И всепроникающим. Как запах гигантского конвейера.

Проход вывел на галерею. Я замер.

Это был не муравейник. Это былмегаполис.

Пещера огромного размера уходила в темноту вверх и вбок. И вся она была изъедена, переработана, превращена в архитектурное чудо из пережёванной древесины, глины и собственных экскрементов. Башни, арки, мосты, висячие сады из плесени и грибов-симбиотов. Воздух гудел от жизни – тихой, сосредоточенной, несуетливой. И повсюду ползалиони.

Термиты.

Их были тысячи. Десятки тысяч. Они сновали по стенам, потолку, мостам, не сталкиваясь, не суетясь. Каждый знал свою работу. Одни несли куски древесины, другие – капли воды, третьи – личинок. Солдаты с огромными, головастыми мандибулами стояли на перекрёстках, неподвижные, как статуи. Рабочие, слепые и почти белые, лепили новые стены, выдавливая из себя липкий строительный секрет.

Это был идеальный улей. Абсолютный коллектив. И меня от него тошнило.

«О, – протянул Клещер с ноткой почти эстетического удовольствия. – Цивилизация. Порядок. Преданность. Никакого «я». Только «мы». И одно общее «ОНА». Чувствуешь?»

Я чувствовал. Феромонный фон здесь был настолько густым, что его можно было резать. И в его основе, как тяжёлый, сладкий удар в низ живота, пульсировал один-единственный сигнал.ЛЮБОВЬ. Слепая, абсолютная, химическая любовь к Королеве. Источнику. Смыслу. Он висел в воздухе, как опиум, одурманивая, приказывая обожать, служить, умирать.

И у меня в груди, рядом с тем местом, где когда-то было сердце, что-то ёкнуло. Не в хорошем смысле. Как спазм. Как приступ клаустрофобии в самом центре собственного тела.

«Термиты, – скрипел Клещер. – Преданные, как пёсики. Только пёсики хотя бы иногда бывают не в настроении. А эти… эти просто сосуды. Сосуды для любви к мамочке. Меня тошнит от их верности. И, кажется, тебя тоже.»

Действительно, меня выворачивало. Чужая, всеобъемлющая любовь давила на моё собственное, уродливое, ноличное нутро. На остатки Алексея Волкова, который ненавидел командиров, сомневался в приказах и мечтал только о том, чтобы выжить и, может быть, когда-нибудь забыться.

Я попятился, но было поздно.

Два термита-солдата, стоявшие у входа в галерею, развернули свои головастые, похожие на клещи, мандибулы в мою сторону. Они не напали. Ониизучили. Их слепые, или почти слепые, головы покачивались, улавливая мой запах. Запах муравья-каледонца, заражённого грибком, пропитанного кровью, страхом и дикой, неколлективной яростью.

Их феромоны изменились. Появилась нота…любопытства? Нет, скорее, отчётливого, рабочего интереса. Чужак. Повреждён. Может быть полезен. Или опасен. Нужна инспекция.

Они пошли ко мне. Не спеша. Их бронированные тела поскрипывали.

«Не дергайся, – быстро сказал Клещер. – Они не будут кусать первыми. Они попробуют… понять. Попробуют подключиться.»

– Подключиться? К чему?

«К общему разуму, идиот! К их сети! Они хотят просканировать тебя, как USB-флешку с вирусом. Не давай – твой мозг не выдержит такого количества «дружелюбия». Он лопнет, как перезрелый помидор.»

Я замер, готовясь к бою. Но они подошли вплотную и… обступили. Один встал спереди, другой сзади. Их антенны, тонкие и чуткие, протянулись ко мне, коснулись моего хитина. Не для удара. Дляконтакта.

И мир рухнул.

Это не было видением, как у гриба. Это былпоток. Река сырых, нефильтрованных данных, чувств, побуждений. Я не видел её глазами – я стал ею.

Голод. Не мой. Их. Общий. Голод колонии. Необходимость целлюлозы, азота, воды. Чёткий, ясный, как математическая формула.


Боль. Где-то далеко, на нижних ярусах, рабочего раздавило обрушившейся балкой. Боль острая, яркая – и тут же растворённая в общем фоне, как капля чернил в океане. Важен не индивид. Важен ущерб конструкции. Нужны рабочие для починки.


Любовь. Любовь к ОНА. Она тёплая. Она огромная. Она болит от яиц. Она даёт смысл. Мы все – её дети. Мы все – её инструменты. Мы счастливы служить. Мы счастливы умирать. Мы…

МЫ. МЫ. МЫ.

Это «МЫ» обрушилось на моё «Я» с весом гигантского пресса. Оно давило, стирало границы. Воспоминания Алексея – зелёный туман, сирены, страх – поплыли, растворились в могучем, безличном потоке жизни улья. Я начал забывать, кто я. Я начал становиться…частью.

«НЕТ! – закричал внутри Клещер, и его голос пробился сквозь всеобщий гул как нож. – Это не твоя стая, уёбок! Ты не скот! Ты – хищник! Вспомни! Вспомни хруст! Вспомни вкус железы! Вспомни СВОЙ голод!»

Термиты рядом со мной вздрогнули. Их поток данных дрогнул. В их совершенную, отлаженную сеть ворвалось что-то чужеродное. Грязное.Индивидуальное. Мой собственный, уродливый страх смешался с их любовью, моя ярость – с их покоем.

Солдат передо мной издал короткую, высокочастотную вибрацию – сигнал сбоя. Его мандибулы сомкнулись, но не для атаки. В замешательстве.

Я воспользовался этим. Не физически. Я собрал все свои ошмётки, всю свою боль, весь свой цинизм и пинком – не ноги, аволи – вышвырнул их обратно в общий канал.

Вместо любви к Королеве – образ окровавленных челюстей.


Вместо готовности служить – жгучее желание сожрать того, кто стоит рядом.


Вместо покоя – панический, животный ужас одиночки в толпе.

Термиты отшатнулись, как от удара током. Их синхронность нарушилась. Солдат сзади беспорядочно задвигал лапками. Их феромоны, до этого идеально гармоничные, заиграли диссонансом. Сбой. Вирус эгоизма.

«Ха! – захохотал Клещер. – Видишь? Они любят Королеву. А ты любишь только себя. Ну, и меня, иногда, по праздникам. Вот и вся разница между тобой и насекомым. Они – система. Ты – ошибка в системе. И ошибки, знаешь ли, иногда заразительны.»

Но «система» не собиралась терпеть сбой. С галереи, с мостов, из туннелей – повсюду головы термитов повернулись в нашу сторону. Сотни, тысячи слепых лиц, улавливающих дисгармонию. Феромонный приказ пронзил воздух, жёсткий и неоспоримый:ИЗОЛИРОВАТЬ. ИЗУЧИТЬ. ЛИКВИДИРОВАТЬ УГРОЗУ ЦЕЛОСТНОСТИ.

Это уже не было любопытством. Это был приговор.

«Вот и всё, потанцевали, – сказал Клещер. – Теперь беги. Беги, пока они не блокировали все выходы своим липким, дружным телом.»

Я рванул вдоль галереи, не разбирая пути. Сзади поднялся ровный, негромкий гул – не крики, а mobilisation. Термиты не бежали за мной толпой. Они перестраивали логистику. Солдаты двинулись, чтобы отрезать. Рабочие начали спешно возводить баррикаду из строительной массы впереди.

Я свернул в случайный боковой туннел, потом в ещё один. Лабиринт из пережёванной древесины сжимался вокруг меня. Запах формалина стал невыносимым. И впереди, в конце узкого коридора, светился мягкий, зеленоватый свет.

Я вывалился в маленькую, круглую камеру. И снова замер.

Здесь не было термитов. В центре комнаты, на подобии пьедестала из спрессованной трухи, лежалоОНО. Яйцо? Кокон? Он был размером с мою новую грудь, полупрозрачный, и сквозь его стенки пульсировало что-то живое. Но не личинка. Слишком сложная форма. Слишком… знакомый контур.

Это былмозг. Увеличенный, гипертрофированный, опутанный сетью синих, биолюминесцентных жилок. Термитный «узел связи». Пси-реле. Через него проходили и усиливались все сигналы колонии. Он тихо гудел, и этот гул входил в резонанс с грибницей внутри меня, заставляя её болезненно сокращаться.