Lun Tik
Пока нету

Глава 1. 6 000 000

Вы когда нибудь задумывались от том, что живите не в своём мире? Что люди, которые вас окружают – не те, которых вы хотите видеть? Что вся эта череда событий – полный абсурд. Как будто вы должны быть совсем в другом месте. И рядом должны быть совсем другие персонажи вашей истории. Будто вы не в своей тарелке. Было такое? Если нет, я вам завидую. Потому что на протяжении 25 лет я только и думаю об этом.

Эта бытовая, рабочая, любовная линия моей жизни меня конкретно уже достала. Я не хочу жить здесь. Я не хочу общаться со всеми этими «друзьями», я не хочу работать на «любимой» работе, потому что так нужно. А кто сказал, что это жизненно необходимо? Я не хочу приходить домой и видеть своего «любящего» мужчину, ибо меня от него тошнит. Я не могу сидеть за одним столом со своими «дорогими» родственниками, потому что они меня раздражают всю жизнь. Сестра и брат – это не про родство. Это про постоянное напряжение, от которого хочется выйти и больше не возвращаться. Я давно вычеркнула их из своей жизни – просто они об этом ещё не знают. Люди утомляют меня быстрее, чем одиночество. Я слишком рано поняла, что большинству всё равно – и с тех пор не стараюсь быть удобной.

Во всей этой хрени я люблю только двоих людей – маму и папу. Так вышло, что я младший ребёнок в семье. И как это всегда бывает во многих случаях – любят, холят, лелеют и боготворят самых младших. В них души не чают. Им позволяют много, не наказывают, прощают за твои ошибки, дарят всю любовь, заботу, поддержку, внимание и ласку. Но ты не понимаешь до определённого возраста – почему именно тебе достаётся всё, а им только крупица от этого. Ведь есть же ещё двое детей, которые тоже нуждаются в этом, потому что потом ты видишь от них всю ненависть, злобу и желание избавиться от тебя, лишь бы на них тоже обратили внимание. Вот так это сейчас происходит у меня. Я до своего совершеннолетия очень сильно загонялась по этому поводу, а потом в один момент забила на это. Я просто решила для себя, что они для меня не существуют. Абсолютно никто.

Все эти родственники, которые при любом случае пытаются ткнуть мне носом во что-то , за что сразу получают порцию дерьма в свой адрес от меня. Я научилась абстрагироваться от этого. Я закалилась. Я стала что-то вроде жестокого абьюзера по отношению ко всем тем, кого на дух не переношу. Но только не с родителями. Это то самое светлое, что осталось в моей жизни и этого никто не заберёт у меня.

Что по поводу моей личной жизни? Возвращаться домой – как заходить в комнату без воздуха. Иногда мне кажется, что если бы он исчез, я бы просто выдохнула и пошла дальше. Но я пытаюсь, правда пытаюсь найти в себе силы, принять его любовь, но это хреново выходит. И полтора года назад я его предупреждала о том, что не стоит ждать от меня всей этой ванильности, любви и тому подобное. Мне по сути и он не нужен. Но, он не шёл на мои уступки, а лишь сказал:

«– Я буду любить за двоих. Я долго добивался тебя, и чтобы ты сейчас не сказала, это ничего не меняет. Уверен, когда-нибудь твоё ледяное сердце ответит мне взаимностью, и я буду ждать столько, сколько нужно».

Глупый, правда? Я надеялась что он не продержится и месяца, но за всё это время я так и не ответила ему. Секс у нас однотипный. Я не проявляю инициативу к этому, но иногда он обижается на это. И через силу я сдаюсь. Делаю вид. Но трахаемся мы так, чтобы я не видела его лицо, а он моё. Я объяснила это тем, что так я получаю удовольствие. Вру. Ни хрена я не получаю. Я научилась изображать всё, что от меня ждут. Это оказалось проще, чем объяснять, почему мне всё равно. Но он почему-то свято верит, что это правда. Да и хрен с ним. Мне плевать.

От очередной войны с разумом в моей голове отвлекает звонок мобильного. Поднимаю и вижу «Мамуля», сразу нажимаю «ответить»:

– Мамуль, приветик, что-то случилось? – она обычно не беспокоит меня на работе, только смс пишет, но не звонит. Я напрягаюсь, когда слышу всхлипы с той стороны.

– Валери, доченька, брат твой очень сильно накосячил. Подставил каких-то людей, пришла полиция и забрала его. У папы прихватило сердце, мы в больнице, всё слишком плохо. Я не понимаю, что происходит. Мне страшно.

Я застыла. У меня пропал дар речи. Плевать мне на этого ублюдка брата. Папа, вот что для меня важно сейчас.

– В какой вы больнице? Адрес. Я скоро буду. – но мама ничего мне не говорит, она плачет. – Мамуль, скажи мне адрес, прошу тебя.

Молчание. Плачь.

– Голливуд, третья областная.

Я быстро собираю вещи, наплевав на то, что сейчас я должна работать и рабочий день у меня ещё не закончился. Пошло всё к черту.

– Жди меня, пол часа и я буду. Только не плачь, пожалуйста. Еду.

Мама отключается и я выбегаю из здания и ловлю попавшиеся такси, бегло назвав адрес больницы. Сидя в машине, я обдумываю все самые худшие варианты исхода этой ситуации. От «просто прихватило сердце», до «тут мы не можем вам помочь, готовьтесь к самому плохому». Что самое интересное, если там будут слишком большие проблемы, у нас нет много денег. Я не знаю чем помочь папе в этой ситуации. Но не дай бог мне скажут то, что я боюсь услышать, Стивен не выживет. Если понадобится, я найду способ расплатиться чужими ошибками. Даже если за это меня возненавидят окончательно. Ублюдок. В свои 30 лет ни хрена не работает, сидит на шеи у родителей, тратит их деньги, да ещё и шлюх водит к ним домой. Ненавижу. Не-на-ви-жу. Лучше бы я одна была у них. Ещё и эта проститутка сестра. И это в прямом смысле слова. Продаёт себя налево и направо. Как она ещё не заработала ВИЧ или СПИД, не понятно. Твари неблагодарные. Таксист сообщает, что мы приехали. Быстро даю ему деньги и бегло говорю, что сдачи не нужно.

Вбегаю в здание, на стойке в регистратуре спрашиваю номер палаты, медсестра сообщает его и иду туда. Останавливаюсь. Понимаю, что у меня сильно дрожат руки, дыхание сбито, не хватает воздуха. Стараюсь привести себя в порядок, выходит плохо. Но выбора у меня нету. Осторожно нажимаю на ручку двери и в нос ударяет этот противный больничный запах. Страшно. Нахожу глазами маму. Она сидит около койки отца и плачет. Её трясёт. По сгорбленному положения её тела я понимаю, что она устала, и не вставала не на минуту. Аккуратно подхожу к ней, и кладу руку ей на плечо. Она дёргается. Поднимает свой взгляд на меня и я не выдерживаю. Обнимаю её с такой любовью и заботой, будто пытаюсь отдать ей все свои силы, если бы это было возможно. Слёзы скатываются по моим щекам. Но я не могу проявить слабость. Я должна быть сильной. Быстро вытираю их. И целую маму в макушку. Так проходит минут десять, она плачет у меня на руках, я сижу на койке и глажу её. Папа не открывает глаза, спит.

Мамуля вдруг поднимает взгляд на меня и вытирает свои слезы руками. Я наблюдаю за этим и всё больше и больше начинаю думать о том, что я совершу братоубийство в скором времени. Беру её руки в свои и начинаю задавать ей вопросы.

– Объясни мне, пожалуйста, что конкретно произошло. И не выгораживай этого мудака Стивена, мам. И плевать, что я сейчас так разговариваю. Я уже не маленькая. Давай, прошу тебя.

– Не ругайся, тебе не идёт. – начинаю злиться. Но не показываю ей этого.

– Мама. Я же просила тебя. Не заставляй меня идти сейчас в участок и прям там выбить всё дерьмо из него! Хватит!

– Валери! Прекрати, немедленно!

– Что прекратить? Ты мне сейчас нотации по поводу моей лексики будешь читать или расскажешь уже, что происходит?

– И в кого ты такая? Ужасный характер. И в этом не моя вина. Дамир научил тебя гадостям. – с улыбкой произносит мама.

И тут своя правда. Меня действительно научил всем гадостям отец. Ну как научил. Уж очень я часто болела в детстве и папа следил за мной, ругался, когда я что-то натворю, а я все эти слова повторяла за ним. Мама правда ругала его за это сильно. Но зачастую они смеялись надо мной, когда я бегала и кричала всем эти слова.

– Ну, не мои проблемы тоже. Так что? Расскажешь? – уже с надеждой спрашиваю у неё. И она кивает.

– Дамир сегодня почему-то решил не выходить на работу, сказал, что чувствует себя как-то плохо. Я же не стала настаивать на этом, наоборот, сказала ему, чтобы шёл отдыхать. Я собиралась приготовить ужин. Отец пошёл со мной на кухню, выпить чай. И тут по лестнице спускался твой брат, с какой-то девочкой, я уже не помню имён. Папа не выдержал, уж больно громко они просто смотрели фильм. Начали кричать друг на друга. Стивен начал как всегда обвинять нас в том, что они обделённые дети, любим мы только тебя, что он тебя ненавидит как и Тайта. По сути ничего нового они не сказали, но брат сказал лишним то, что жаль, что ты вообще родилась и нужно было сделать аборт 25 лет назад. Отец не выдержал и ударил его. Сильно. Я стояла и плакала, я ничего не могла сделать. Потому что в чём-то он был правд. Мы их обделили. Наша вина. – она замолкает на минуту. А я? Я настолько сейчас питаю ненависть и злость на этих мразей, что не передать словами. Я готова прям сейчас выйти отсюда, найти этого сукиного сына и убить. А потом и потаскуху следом за ним утопить. Твари.

– Хорошо. А при чём тут полиция? И как вы оказались тут?

Мама продолжает.

– Потом Дамир велел ему идти в свою комнату и подумать над своим поведением. Что брат твой и сделал. Спустя несколько минут в дом постучали. Папа открыл двери и вошли полицейские. Просили позвать Стивена. Когда он спускался, то я увидела страх в его глазах. А значит, он понимал почему они пришли. Его обвинили в краже огромной суммы, в соучастии убийства, и что кого-то они подставили. Нам даже не дали что-то сказать или расспросить, надели на него наручники и уехали. И в этот момент Дамир упал. – она снова начала плакать, гладить руку отца, но продолжила, – Я подбежала к нему. Начала толкать его, он не в какую. Он не дышал пять минут, Валери! Я настолько испугалась, что думала упаду рядом. В панике начала кричать и звонить в скорую. Приехали они быстро и вот мы тут. У него взяли какие-то анализы и должны скоро сказать, что случилось. Мне страшно, дорогая. Я боюсь самого худшего.

Я будто не дышала всё это время, пока она говорила. Сделала глубокий вдох и закрыла глаза. Нужно успокоиться. Пытаюсь прийти в порядок. Но херово получается.

– Окей. Мы справимся, не переживай. Всё будет хорошо. Слышишь меня?

Она лишь беззвучно кивает. Но я не верю ей. Блядство.

Тут в палату входит мужчина, держа папку с какими-то документами. Я сразу смотрю ему в глаза и не вижу там надежды. Мир падает. Сердце замирает. Я встаю. Хочу уйти отсюда. Но не могу. Я ненавижу эту жизнь.

Я начинаю говорить первой.

– Нет, слышали? Вы не будете мне сейчас говорить, что всё очень плохо. Вы кто? Врач. И ваша задача лечить людей. Мне плевать на ваши речи о том, что вы не сможем помочь. Плевать я хотела как это будет. Нет! Не смейте лишать нас надежды! Вы сейчас будете говорите так, будто он уже не пациент, а статистика.

– Я скажу фактами.

– Тогда подбирайте слова. Потому что я ещё здесь. И он тоже.

– Мне очень жаль. Но ситуация действительно сложная. У мистера Блейка миокард. В его случае это воспаление сердечной мышцы, особенно в случаях, когда оно приводит к необратимым изменениям и сердечной недостаточности. Был сильный стресс, что и вызвало этот приступ. Ему нужно будет делать пересадку сердца. Это единственное, что поможет. Но…

– Но? – перебиваю его слишком резко.

– У нас нет необходимой аппаратуры, и подходящих доноров. Необходимо лететь в Нью-Йорк. У меня там есть знакомые. Я могу узнать стоимость, и есть ли у них донор с подходящей группой крови для вашего отца. Но скажу Вам сразу, это не дешёвая операция. Зачастую, у нас отказываются от данной процедуры, потому что нет возможности оплатить.

И в этот момент мой мир рушится на миллионы осколков. Я даже не представляю, насколько это дорого и где брать деньги на всё это.

Папа.

Ну как так-то? Неужели у нас не будет вариантов спасти твою жизнь? Как я буду без тебя? Что мне делать?

Бросаю взгляд на маму. Она бледная. В глазах я вижу её поражение. Она сдается. Она понимает, что мы обречены. И я хочу сброситься с этого здания и умереть. Встаю. Подхожу к окну. Думаю. Очень долго.

– Но сейчас вы же можете поддерживать его состояние?

– Не знаю как долго, мисс.

– Узнайте мне цену за всю эту процедуру. Я пока ещё буду здесь.

– Валери…

– Что, мам? Я не буду сидеть и ждать, пока он умрёт. Я хочу вытащить его. Плевать я хотела на цену. Слышишь? Мы спасём его.

Поворачиваюсь снова к доктору.

– Я жду, док. Время не бесценно. Поторопитесь, пожалуйста.

Он молча кивает и уходит.

– Дочь, ты не понимаешь… Где мы возьмём эту сумму, мы даже не знаем сколько нужно.

Меня накрывает злость, но где-то на дне этой злости мелькает мысль: а вдруг она права? Я задавливаю её сразу. Сейчас не время сомневаться.

– Насрать мне на сумму. Я не могу опустить руки, как это уже делаешь ты. Возьмём кредиты, продам машину. Пусть шлюха Тайта тоже помогает. А то как ноги раздвигать за деньги, не проблема. И Стивен даст денег. Пусть где хотят там и берут. Хоть органы подают. Мне похер. Заложим дом, если нужно. Я всё сказала. И попробуй только дать другой ответ врачам, когда я уеду. Не для того я сейчас я из кожи вон лезу в поисках выхода из этой ситуации. Слышишь? – подхожу и опускаюсь перед ней на колени. Смотрю ей в глаза. У обеих текут слёзы. Обеим больно и страшно. Но мы справимся. Я сделаю для этого всё. Отдам любую цену за это.

– Мамуль, не опускай руки, пожалуйста. Ты же учила меня быть сильной женщиной. Так почему ты сейчас сдаешься? Не делай этого, прошу тебя. Борись. Я с тобой. Я помогу. Верь мне, родная. – целую её руки. И она плачет ещё сильнее. Кладу голову ей на колени, и плачу тоже. Но внутри. До разрыва сердца. До боли мышц. До потери пульса. Но я буду сильной. Ради них. Я должна. Я одна у них. Другим ублюдкам нет дела до них. Обиженные твари. Но ничего. Как только я узнаю необходимую информацию, начну действовать. И начну с них.

В дверь снова стучать и входит тот же доктор. Я даже не встаю. Не хочу. Я итак понимаю, что это не 19 595 долларов. Гораздо больше. Слишком высокая цена. Но я готова заплатить любую сумму, лишь бы он жил.

– Хм. Мисс Блейк, я поговорил с врачами из Нью-Йорка.

Встаю. Смотрю на него. Киваю, давая понять, что я его слушаю.

– Так вот. Есть несколько подходящих доноров, что хорошо. Цена вопроса – от 2 миллионов долларов до 5. Плюс госпитализация и пребывание в госпитале, сестринский уход, лекарства и диагностику во время пребывания. Для пересадки сердца требуется около 2 недель в стационаре, что может стоить около 900 000 долларов. В общей сложности необходимо 6 000 000 долларов за все.

Шок. Молчание. В висках стучало так, что слова доктора слились в белый шум. Я сжала край стола – ногти впились в дерево.

6 миллионов – эта цифра пульсировала перед глазами, как неоновая вывеска.

Где‑то внутри что‑то треснуло, но я не позволила себе упасть. Не здесь. Не сейчас. Сделала шаг назад. Вдох. Выдох. Пальцы дрожали, но я заставила их разжаться.

– Мисс?

А я так и продолжаю стоять. Мама вообще сейчас в обморок упадёт. Закрываю глаза. Дышу. Часто. Нужно что-то ответить. Но что? У нас нет таких денег. Твою мать. Набираюсь сил. Открываю глаза.

– В течении которого времени нужны будут деньги? Сколько отец сможет ещё продержаться без операции? Есть ли время собрать сумму? Дайте мне срок.

Он молчит. Напряжение, исходящее от него бесит меня.

– Док?

– Да. Хм. Есть год в запасе. Но это строго больничный режим. Вы должны понимать, цена за год может увеличиться. Есть возможность обратиться ещё в различные фонды помощи при такой ситуации. Но опять же, очереди большие. Не все успевают встать и получить должное. Странно, что не было никаких жалоб на сердце и симптомов у Вашего отца. Случай тяжёлый, но если вы за год соберёте необходимую сумму, ему помогут. И нет гарантии, что он проживёт ещё столько же. В среднем от пяти до десяти лет.

– Оу. – это всё, что я смогла сказать.

Год – повторила про себя.

У нас есть год. Это уже что‑то. Хоть что‑то.

– Валери, мы можем…– вдруг подаёт голос мама, но я слишком резко посмотрела на неё и она замолчала. Потому что понимает, что я не дам ей сказать то, что она хочет. Обращаю вновь внимание на доктора.

– Я Вас услышала. Год. Хорошо. Десять лет, ну тоже хорошо. Окей. Хм. Так. Секунду. Я сейчас что-то придумаю. Да? Да. Вы правы. Большая сумма. Что ж…

– Мисс, остановитесь. – перебивает меня док. Я смотрю на него непонимающе. – Сейчас Вы в шоковом состоянии. Я понимаю. Езжайте домой и отдохните. Сейчас ему ничего не грозит. Он отдыхает. Маму тоже заберите. Завтра утром приедете и поговорим снова. Вы меня услышали? – заканчивает нести хрень доктор и смотрит на меня выжидающе, мол, ты больная, иди отдохни.

– Давайте так. Не надо меня учить. Нет у меня шока. Я вполне адекватно себя чувствую. Домой я поеду, мама останется здесь. Надеюсь её покормят и дадут успокоительное, договорились? И выделят место для отдыха. Я заплачу. Приеду я завтра. Ок?

– Хорошо. Я Вас услышал. Сделаем всё, что Вы просили. Жду Вас завтра. Отдыхайте.

И он уходит. Я выдыхаю. Немного пришло облегчение. Вру. Нет его. Голова трещит. Подхожу к графину с водой, наливаю в стакан, беру его, а руки не слушаются. Дрожат как у наркомана от нехватки дозы. Гадство. Пью через силу.

Что мне нужно сделать, чтобы найти эти деньги? Стать шлюхой? Как вариант. Но я не смогу. За мой характер меня скорее всего убьют. Продать дом? Он не стоит столько. Ссуду столько не дадут тоже. Работать? Где? Я вообще менеджер по маркетингу. И я получаю хрень мизерную. Всего-то 65 000$. Смешно, правда? Из этого чистыми у меня остаётся 35 000$.

Что на счёт моего парня Нино? Тут даже не стоит думать просить деньги. У него слишком влиятельная семья. Я им не нравлюсь. Он даже не работает. Я не считаю работой то, где ты работаешь с семьёй. Это же самое, что родители дают карманные деньги. Да я в жизни не попрошу у него ни копейки. Я сильная и самодостаточная женщина.

От мыслей отвлекает открывающая дверь. Оборачиваюсь. Медсестра. Поднос с едой и таблетками. Отлично.

– Здравствуйте, мне сказали дать успокоительное и покормить Джинни Блейк. – я ей киваю в сторону мамы.

– Проследите, пожалуйста, чтобы она чувствовала себя хорошо. И отдохнула. – она кивает. Подхожу к ним, целую маму. – Отдохни, пожалуйста. Я приеду завтра. Голова раскалывается от мыслей. Хочу спать. У нас есть год, слышишь? Всё будет хорошо. Я обещаю. Люблю тебя.

И ухожу из палаты. Ловлю такси. Молчу. Мысли крутятся одна за другой. Я не знаю за что ухватиться, чтобы найти решение. Я не еду домой к Нино. Еду в дом родителей. Я не сообщаю ему что случилось и где я. Я не хочу. И не собираюсь отчитываться. Он привык, что я так делаю. Да и мне плевать на самом деле.

Приезжаю к месту. На автомате даю деньги. Открываю двери дома. Закрываю. Иду на второй этаж в свою комнату. Не раздеваюсь. Я рухнула на кровать, не снимая даже обуви. В темноте комната казалась чужой – как будто я никогда здесь не жила.

– Папа, пожалуйста, не уходи. – прошептала в подушку. Голос звучал жалко, но здесь, в этой комнате, можно было быть слабой. Всего на пять минут. Потом резко села. Вытерла слёзы.

– Слабость – это роскошь. А у меня нет времени. – встала, включила ноутбук. На экране – поисковая строка: как заработать 6 миллионов за год.

Первая ссылка: Продажа органов: легальные и нелегальные способы. Я усмехнулась.

Пусто. Почти спокойно.

Экран ноутбука мерцал в темноте.

6 000 000 долларов – сумма всё ещё казалась нереальной. Но где‑то в глубине души я знала: если придётся продать душу, я это сделаю. Только бы успеть.

Глава 2. Отказано. Отказалась

Что вы будете делать, когда все двери закроются? Когда даже не будет мыслей о том, как решить достаточно сложную проблему? На что вы готовы пойти, чтобы помочь самым близким людям? Ведь ты понимаешь, что никто кроме тебя не решит это, ведь остальным плевать на всё.

Вот с такими мыслями я и стояла у окна, глядя на город. Где‑то там, в лабиринте улиц, был ответ. Но какой ценой? Я не знала. Ничего не знала. Я даже не спала почти. Проснулась очень рано, и не сомкнула глаза, на часах шесть утра и я пью третью кружку кофе. Голова по прежнему раскалывается. В какой-то момент мне захотелось напиться до беспамятства, что-то сделать с собой. Исчезнуть. Но я не могу. Я люблю жизнь. Маму. Папу. Но вся надежда у них только на меня. Я взвалила на свои плечи слишком непосильную ношу. Решите что я нытик? Хорошо. Тогда встречный вопрос. А как бы вы поступили на моём месте? Если у вас есть возможность, я безумно рада этому. А если нет, тогда добро пожаловать в клуб. Места много. Но не об этом.

Сегодня по планам у меня поездка в больницу, заехать к брату, встретиться с сестрой. И я очень сильно надеюсь, что эти придурки пойдут мне на встречу. И не дай бог я услышу о том, что им плевать, я не знаю, что будет с ними. Я смотрела на город, а в голове крутились слова: «Как же всё надоело». Телефон лежал рядом, холодный и безмолвный. Но пора было действовать. Набрала номер сестры. Один гудок. Второй. Третий. Ну давай же, ответь!

– Чего тебе надо? – голос Тайты резанул сразу, без прелюдий. Я сжала телефон. Пальцы дрожали, но голос я удержала ровным.

– Привет. Как ты?

– Ты серьёзно? – фыркнула она. – Говори, что надо. У меня нет времени на твои спектакли.

Дыши. Медленно.

– Тайта, мне нужна твоя помощь. Это касается папы.

Пауза. Потом короткий смешок – сухой, злой.

– Опять папа. – Она явно закатила глаза. – У тебя всегда только папа. Ты хоть раз подумала обо мне?

Голова пульсировала. Я прикрыла глаза.

– Сейчас – нет.

– Ну конечно, – её голос стал жёстче. – Когда ты вообще думала о ком-то, кроме себя?

Я выдохнула.

– Через час ты будешь у родителей.

Тишина. Такая, что я слышала собственное дыхание.

– Это что сейчас было? – тихо спросила она. – Ты решила мной командовать?

– Нет, – ответила я спокойно. – Я решила не тратить время.

– Ты охренела? – в её голосе появилась злость.

Вот теперь – да. Я перестала сдерживаться, но не перешла на крик.

– Послушай меня очень внимательно, Тайта. Мне плевать, чем ты сегодня занята. Мне плевать, с кем ты спишь и какие у тебя планы. Папа в больнице. И если ты не приедешь сейчас, ты будешь жить с этим всю оставшуюся жизнь. Уяснила?

Тишина. Потом короткий смешок.

– Ты сейчас серьёзно? – Тайта выдохнула. – Ты мне угрожаешь?

– Нет, – сказала я. – Я констатирую.

– Кто ты вообще такая, чтобы…

– Через час, Тайта, – перебила я. – Не через два. Не «когда сможешь». Через час.

– Ты охренела окончательно, – в её голосе появилась злость. – Думаешь, если папе плохо, я всё брошу и побегу по твоему щелчку?

– Думаю, – ответила я спокойно, – Что если ты не приедешь, я больше никогда не назову тебя сестрой. Даже формально.

Пауза.

– Ты всегда была жестокой, – процедила она.

– Нет, – я усмехнулась. – Я просто перестала делать вид, что мне не всё равно.

– А если я не приеду?

Я наклонилась к окну, глядя на город.

– Тогда, когда всё закончится, ты не подойдёшь к папе. Ни в больнице. Ни потом. Я об этом позабочусь.

– Ты не имеешь права…

– Уже имею. Потому что я здесь. А ты – нет.

Тишина стала тяжёлой.

– Ты ненавидишь меня, – сказала она тише.

– Нет. – я не колебалась. – Мне на тебя плевать. Но папу я тебе не отдам.

Ещё пауза.

– Во сколько ты сказала?

– Через час.

– Я приеду, – сквозь зубы. – Но ты за это ответишь.

– Конечно, – сказала я. – Я всегда отвечаю.

Гудки.

Я ещё секунду держала телефон у уха, будто она могла передумать. Потом опустила руку. Всё. Пути назад нет.

Через сорок минут Она была у родителей. Дверь хлопнула так, что задрожали стёкла. Тайта вошла, как буря – каблуки, короткое пальто, запах дешёвых духов, которые всегда били в нос. Глаза злые, лицо напряжённое.

– Ну? – Тайта остановилась напротив, оглядела меня с головы до ног. – Довольна? Я приехала. Чего ты добилась?

– Папа в больнице, – сказала я без вступлений. – Сердце. Нужны деньги.

Она рассмеялась. Громко. Нарочито.

– Ты серьёзно? – она скрестила руки. – Ты притащила меня сюда ради денег?

– Ради семьи, – ответила я. – Если для тебя это одно и то же.

– Семьи? – её лицо исказилось. – Не смеши. У тебя всегда была своя семья. Ты. Мама. Папа. А мы со Стивеном – так, статисты.

– Опять начинается, – я выдохнула. – Тайта, сейчас не время…

– А когда было время?! – она повысила голос. – Когда тебя носили на руках? Когда тебе всё прощали? Когда папочка смотрел на тебя, как на икону, а мы были «проблемными»?

Я шагнула ближе.

– Ты сейчас серьёзно считаешь, что это мой выбор?

– Ага, – усмехнулась она. – Ты же всегда была любимицей. Маленькая, правильная, бедная Валери. Мы с ним ненавидели день, когда ты родилась. Знаешь это?

Я смотрела ей в глаза. Не отвела взгляд.

– Знаю.

Она моргнула. Я продолжила:

– Вы говорили это не раз. Вслух. При мне. Думаешь, я не слышала?

– Так может, – она резко приблизилась, – надо было сделать аборт? Всем было бы легче.

Вот тут щёлкнуло.

– Закрой рот, – сказала я тихо. – Ещё одно слово – и я тебе его закрою сама.

– О, смотри-ка, – она фыркнула. – Стала смелой? Или это отчаяние так вставляет?

– Это реальность, – ответила я. – Папа может умереть. И мне плевать, что ты чувствуешь по поводу моего существования. Мне нужны деньги.

– У меня их нет, – она резко рассмеялась. – Думаешь, я их печатаю? Я, в отличие от тебя, не сижу на чьей-то шее.

Я усмехнулась.

– Да? Интересно. Тогда объясни, почему тебя знают в каждом баре города и почему ты «работаешь» исключительно ночами.

– Ты охренела?! – она шагнула ко мне. – Ты меня шлюхой сейчас назвала?

– Я назвала вещи своими именами, – спокойно ответила я. – Меня не волнует, как ты зарабатываешь. Меня волнует, что ты можешь помочь. И не хочешь.

– Потому что ты мне никто, – выплюнула она. – Ты всегда была проблемой. Ты и сейчас ею остаёшься.

Я кивнула.

– Хорошо. Тогда слушай меня внимательно. Папа выживет. С тобой или без тебя. Но если ты сейчас развернёшься и уйдёшь – ты больше не подойдёшь к нему. Никогда. Я сделаю так, что ты будешь для него «где-то там». Как мы для тебя.

– Ты не имеешь права, – голос у неё дрогнул.

– Уже имею, – жёстко ответила я. – Потому что я не сбежала. А ты – да.

Она молчала. Губы дрожали. Злость мешалась с чем-то ещё – страхом? Виной?

– Пошла ты, – прошипела она и отвернулась. – Делай что хочешь.

– Сделаю, – сказала я ей в спину. – Уже делаю.

Отказано.

Она вышла, хлопнув дверью. Я осталась одна в комнате. Сердце колотилось. Руки тряслись. Но я не села. Не заплакала. Если ради отца мне нужно стать сукой – я стану. Я стояла ещё минуту. Две. Потом достала телефон. Следующий номер я знала наизусть.

Гудок. Второй.

– Ну? – его голос был хриплый, ленивый, как будто я оторвала его от сна. – Чего?

– Где ты? – спросила я без приветствий.

—Смешно, очень, – усмехнулся он. – Там же, где и положено быть таким, как я. Верно?

Я сжала челюсть.

– Я еду к тебе.

Пауза.

– С хрена ли? – он засмеялся. – Соскучилась, любимая сестрёнка?

– Закрой рот, Стивен. Я буду через час.

– Ой, как грозно. Прям папина копия, – выплюнул он. – Приезжай. Посмеёмся.

Гудки.

В СИЗО пахло пылью, потом и чем‑то гнилым. Как будто воздух здесь давно сдался. Я сидела за столом и ждала. Не нервничала. Уже нет. Когда проходишь ад – привыкаешь к запаху.

Стивен вошёл с ухмылкой. Худая рожа, синяки под глазами, но взгляд – всё такой же. Наглый. Он сел напротив, развалился, будто это не он за решёткой, а я.

– Ну, здравствуй, принцесса, – протянул он. – Чё, пришла посмотреть, как я тут без тебя справляюсь?

Я молчала.

– Чё, язык проглотила? Или мамочка сказала быть вежливой?

– Папе плохо, – сказала я спокойно.

Он фыркнул.

– И чё?

Пауза.

– Он сам виноват. Нехер было растить тебя как икону. Носились с тобой, будто ты святая.

Что‑то внутри щёлкнуло.

– У него сердце, Стивен. Ему нужна операция.

– О‑о‑о, – он закатил глаза. – Дай угадаю. Ты пришла за деньгами?

– Да. – сказала я сразу. – Шесть миллионов.

Он замер на секунду. А потом заржал. Громко. Гадко.

– ШЕСТЬ? – он вытер глаза. – Ты серьёзно? Ты же знаешь, что у них нихера нет.

– Я знаю, куда ушли эти деньги, – я наклонилась ближе к стеклу. – В твои тачки. В твоих шлюх. В твои «схемы».

– Не начинай, – скривился он. – Они сами мне давали.

– Ты брал, – отрезала я. – Годами. Ты сосал из них всё, что мог.

– А ты что, не сосала? – прищурился он. – Просто по‑другому. Любовь. Внимание. Всё твоё было. Всегда.

Я сжала трубку.

– Ты ненавидел меня ещё до того, как научился говорить?

– Конечно, – выплюнул он. – Потому что после твоего рождения нас просто вычеркнули. Ты – чудо. Мы – ошибка.

– Скажи это папе, – холодно. – Скажи, что он заслужил инфаркт.

– Не смей, – он ударил ладонью по столу. – Не смей прикрываться им!

– А ты прикрывался им всю жизнь, – повысила я голос. – «Пап, дай». «Пап, выручи». «Пап, я всё верну». Где. Деньги. Стивен.

Он наклонился вперёд, глаза потемнели.

– А НЕТ ИХ. Я всё просрал. И если он сдохнет – это не на мне.

– Врёшь, – сказала я тихо. – У тебя всегда есть заначка. Скажи где.

– А если нет? – ухмыльнулся он. – Ты что сделаешь? Заставишь?

Я смотрела на него долго. Он рассмеялся. Громко. Противно.

– Ты опоздала.

– Знаю, – кивнула я. – Поэтому ты сейчас сидишь здесь, а не в своей комнате с очередной шлюхой.

– Следи за языком, – прищурился он. – Ты вообще кто такая, чтобы со мной так говорить?

Я наклонилась вперёд.

– Та, кто сейчас единственная пытается спасти отца.

Пауза.

– А ты – просто ошибка, которую они слишком долго тянули.

Он усмехнулся, но в глазах что‑то дёрнулось.

– Ты всегда была мразью, Валери.

– А ты всегда был паразитом.

– Ты знаешь, как ты нас бесила? – вдруг резко сказал он. – С первого дня.

– Продолжай, – спокойно.

– Мы с Тайтой тебя ненавидели. Слышишь?

– Слышу.

– Лучше бы ты не рождалась. Мама сделала ошибку.

Я улыбнулась. Медленно.

– Знаешь, что смешно? – сказала я. – Я всё равно единственная, кто сейчас здесь. Не Тайта. Не ты. Я.

Он дёрнулся.

– Чё ты хочешь?

– Деньги.

– У меня их нет.

– Есть.

– Нет.

– Есть.

Он замолчал.

– Ты думаешь, я не знаю, – продолжила я тише, – Что ты не всё слил? Что часть ушла не «на гулянки»?

Он смотрел внимательно.

– Ты, блядь, ничего не знаешь.

Я наклонилась ещё ближе и тихо, почти беззвучно сказала:

– Дай деньги. Или я расскажу, кто на самом деле убил того человека.

Тишина. Настоящая. Он побледнел.

– Ты головой ударилась?– прошептал он.

– Нет.

– У тебя ничего нет.

– А у тебя – слишком много лишнего.

Он смотрел на меня долго. Потом рассмеялся. Но смех был нервный.

– Ты думаешь, тебе кто‑то поверит? Ты – истеричка. Любимица. Принцесса.

Я выпрямилась.

– Мне не нужно, чтобы верили.

– Тогда что?

– Чтобы ты понял: я больше не твоя сестра. И не твой щит.

– Пошла ты, – прошипел он. – Я тебе ни цента не дам.

Я кивнула.

– Я знала.

Встала.

– Подожди, – он вдруг напрягся. – Ты куда?

– Я пыталась, – сказала я спокойно. – Это был твой шанс

– Ты пожалеешь, – бросил он мне в спину. – Ты ещё приползёшь.

Я обернулась.

– Нет, Стивен.

Голос был ровный.

– Это ты сейчас сидишь и ждёшь, что тебя вытащат. А я – пошла за деньгами. Без тебя.

– Валери, блядь…

Я вышла, не оглядываясь. За спиной хлопнула дверь.

Отказано. Снова.

Я больше к нему не вернусь. За дверью остался человек, который однажды решил, что ненавидеть легче, чем быть благодарным.

Я с такой силой толкнула дверь квартиры – та отозвалась скрипом, будто тоже устала. В коридоре пахло кофе и его парфюмом. Он дома.

Медленно сняла куртку, повесила на крючок. Движения механические, будто у заводной куклы.

В голове – гул : цифры, лица, голоса. Шесть миллионов. СИЗО. Ненавидящий взгляд Стивена как и обвиняющий голос Тайты.

– Ты поздно, – раздался голос из кухни. – Я волновался.

Я не ответила. Прошла в гостиную, опустилась на диван. Глаза закрылись сами. Шаги. Тёплый свет. Передо мной чашка – пар, аромат, попытка заботы.

– Поешь, – сказал Нино, присаживаясь рядом. – Ты даже не ужинала, да?

Я открыла глаза. Его лицо – близкое, родное, тревожное. В груди что‑то дрогнуло, но тут же окаменело. Нельзя.

– Не хочу, – отодвинула чашку.

Он помолчал. Потом тихо:

– Что происходит? Ты снова пропадаешь и на работе? Тебя вчера не было, я переживаю. Давай я помогу? У моей семьи есть связи…

– Не лезь! – голос треснул, как стекло. – Твои связи – это кабала. Я сама разберусь.

Он отстранился. В глазах – не обида ещё, а предчувствие обиды.

– Валери, я просто хочу…

– Ничего ты не хочешь! – резко встала. – Ты хочешь чувствовать себя героем. Спасителем. Но это не твоя битва.

– А чья? – он тоже поднялся. – Твоя? Ты одна против всего мира?

– Да! – шагнула к окну, спиной к нему. – Потому что остальные либо бесполезны, либо опасны.

Тишина. Потом – тихий, опасный вопрос:

– Я тоже?

Я молчала.

– Скажи прямо, Валери. Я для тебя кто?

– Никто! – выпалила резко. – Просто… человек, с которым удобно.

Его лицо дрогнуло. Он шагнул ближе.

– Удобно? – повторил он, и голос стал жёстче. – То есть ты спишь и живёшь со мной, потому что удобно?

– Не перекручивай! – развернулась. – Я не это имела в виду.

– А что тогда? – он почти кричал. – Ты отталкиваешь меня каждый раз, когда тебе тяжело. Почему?

– Потому что мне не нужна помощь! – я ударила ладонью по подоконнику. – Не нужна жалость. Не нужны долги. Я не хочу быть обязанной!

– Обязанной мне? – он рассмеялся, но смех был горьким. – Ты думаешь, я жду расписки? Или чека? Я люблю тебя!

– Любовь – это не решение, – процедила жёстко. – Это только осложняет всё.

– Осложняет?! – он шагнул вперёд, схватив меня за плечи. – Ты слышишь себя? Ты говоришь, как человек, который уже сдался.

– Я не сдалась! – вырвалась. – Я просто знаю, что никто не поможет. Ты не поможешь.

– Почему? Потому что я недостаточно «жёсткий»? Не криминальный авторитет?

– Потому что ты – ты! – я ткнула пальцем ему в грудь. – Мягкий. Добрый. Верящий в справедливость. А мир – не такой. И я не такая.

– Какая? – тихо спросил он.

– Грязная, – прошептала тихо. – Я уже в грязи. И если ты подойдёшь ближе – испачкаешься.

– И что? – он схватил мои руки. – Пусть! Пусть я испачкаюсь. Но я не уйду.

– Уйдёшь. – опустила глаза. – Все уходят.

– Нет. – он сжал мои ладони. – Я знаю, ты боишься. Боишься, что я увижу тебя «настоящую» и разлюблю. Но ты не понимаешь… Я люблю тебя именно такую. Злую. Уставшую. Грязную. Даже когда ты отталкиваешь.

Я дёрнулась, но он не отпустил.

– Отпусти, – сказала глухо.

– Нет.

– Я сказала – отпусти! – рванулась, голос сорвался на крик. – Я не хочу твоей любви! Не хочу твоей жалости! Я хочу, чтобы ты исчез!

Тишина.

Он медленно разжал пальцы.

– Хорошо, – сказал он тихо. – Я уйду. Но лишь потому, что ты не даёшь мне остаться.

Он шагнул к двери.

– Нино… – я обернулась.

Но он уже вышел.

Я сидела на диване, уставившись на остывшую кружку чая. Две чашки времени – и ни одной новой мысли. Дверь тихо щёлкнула. Я даже не обернулась. Знала – это Нино. Он прошёл мимо, не сказав ни слова. Сел рядом – не слишком близко, но и не на расстоянии. Молчал.

Минута. Две. Потом тихо:

– Помнишь, как ты говорила: «Я сама»? Как тогда, когда ты сломала каблук, но шла домой пешком, чтобы не просить меня помочь.

Я сжала пальцы в кулаки. Не надо. Не сейчас.

– Я помню, – прошептала, не поднимая глаз.

– И сейчас ты такая же. Сидишь здесь, смотришь на эту чашку, будто она даст ответ. А ответа нет. Потому что ты не даёшь себе его найти.

Я резко повернулась:

– Ты не понимаешь…

– Понимаю! – он впервые повысил голос, но тут же сбавил тон. – Понимаю, что твой отец болен. Что ты в панике. Что ты ищешь выход, но отвергаешь каждый, который я предлагаю.

Я встала, отошла к окну.

– Это не выход. Твои связи – это долги. Обязательства. Я не хочу, чтобы кто‑то потом держал нас за горло.

– А ты думаешь, мне нужны расписки? – он тоже поднялся, подошёл ближе. – Валери, я хочу помочь. Просто помочь. Без условий. Без «потом».

– Нет такого «без потом»! – я резко развернулась. – В этом мире всё имеет цену. И твоя помощь – тоже. Я не хочу платить. Не хочу быть обязанной.

– Да чем ты обязана мне, скажи, пожалуйста? – он шагнул вперёд, взял мои руки. – Тем, что я рядом? Тем, что не ухожу, даже когда ты отталкиваешь?

Я попыталась вырваться, но он не отпустил.

– Отпусти, – сказала глухо.

– Нет. – его голос дрогнул. – Я знаю, ты боишься. Боишься, что если примешь мою помощь, то потеряешь контроль. Что станешь «слабой». Но это не слабость. Это доверие.

– Доверие? – я рассмеялась, но смех вышел горьким. – Ты даже не знаешь, во что ввязываешься. Я уже в грязи. Я уже…

– Что? – он сжал мои ладони крепче. – Что ты уже?

– Ничего. – я опустила глаза. – Просто оставь меня.

– Не оставлю. – он притянул меня к себе. – Даже если ты будешь кричать, чтобы я ушёл. Даже если будешь говорить, что ненавидишь меня. Я останусь. Потому что я люблю тебя. Любую. Злую, усталую, испуганную. Даже ту, что пытается оттолкнуть.

Я замерла. Внутри что‑то рвалось – то ли закричать, то ли разрыдаться.

– Ты не понимаешь, – прошептала. – Я не могу… не могу позволить тебе…

– Что? Спасти тебя? – он улыбнулся, но глаза были серьёзными. – А если я скажу, что это ты меня спасаешь? Что каждый день с тобой – это шанс стать лучше, сильнее? Что ты – мой выход, а не проблема?

Я закрыла лицо руками.

– Пожалуйста…

– Нет, – он обнял меня, крепко, так, что стало трудно дышать. – Больше не буду просить. Просто скажу: я здесь. И никуда не уйду. Даже если ты снова скажешь «убирайся». Даже если снова закроешься. Я буду ждать. Пока ты не позволишь мне помочь.

Тишина.

Я стояла в кольце его рук, и внутри что‑то трещало, как перетянутая струна. Тепло его тела, запах, голос – всё это пробивало бреши в броне, которую я выстраивала годами. И именно это меня испугало. Потому что я знала: если сейчас позволю себе прижаться ближе, если выдохну «хорошо, помоги», – всё рухнет. Не только планы, не только моя борьба – я сама. Потому что тогда придётся признать, что я не одна. Что я кому‑то нужна не как функция, не как «та, кто справится», а как человек. Как женщина. А я не могу быть этой женщиной.

Я резко отстранилась, что он не успел удержать.

– Хватит, – сказала тихо. Слишком тихо.

Он посмотрел на меня – в глазах ещё надежда, но уже тень понимания.

– Валери…

– Я сказала: хватит! – выкрикнула я, и голос сорвался. – Ты не понимаешь. Или не хочешь понимать!

– Что не понимаю?! – он шагнул вперёд, глаза горят. – Что ты боишься? Так все боятся! Я тоже боюсь! Боюсь, что ты сгоришь изнутри!

– Вот именно! – я ударила ладонью по столу. – Ты боишься за меня! А я боюсь меня! Той, кем я становлюсь! Той, кто готова продать душу за эти шесть миллионов!

Тишина. Он хотел что‑то сказать, но я подняла руку, голос дрожал, но я не дала ему перебить:

– Нет. Слушай. Потому что я скажу это один раз. И больше не буду объяснять.

Я сделала глубокий вдох. Выдохнула.

– Ты хочешь любви. Хочешь партнёрства. Хочешь «вместе». А у меня этого нет. Внутри. Я не умею. Не научилась. Или разучилась. Не знаю. Но я не могу дать тебе то, чего ты хочешь.

Его лицо окаменело.

– Это неправда, – прошептал он. – Ты просто не позволяешь себе…

– А если это правда?! – я почти кричала. – Что тогда? Будешь ждать? Десять лет? Двадцать? Пока я наконец «раскроюсь»? Пока не решу, что достойна тебя?

– Мне плевать…

– А мне – нет! – я ударила кулаком по столу. – Мне не плевать, понимаешь? Я не хочу, чтобы ты… чтобы ты страдал из‑за меня!

– Так это ты решаешь, страдать мне или нет?! – он схватил меня за плечи, сжал. – Ты даже не даёшь мне выбора!

– Потому что выбора нет! – я вырвалась, отступила. – Есть только реальность. И в ней я – не та, кого ты любишь. Ты любишь образ. Идеал. Девушку, которая может быть рядом. А я… я не она.

Он замер. Потом медленно опустил руки.

– Значит, вот как. Ты просто отказываешься. Даже не попробовав.

– Я пробовала! – я закричала, и в этом крике было всё: боль, страх, отчаяние. – Каждый день! С тобой! Но каждый раз, когда ты говоришь «я люблю тебя», я чувствую, как лгу. Потому что не могу ответить тем же. Не могу. Прости.

Тишина стала осязаемой. Тяжёлой. Как свинцовое одеяло. Он смотрел на меня долго. Потом кивнул. Один раз. Резко.

– Хорошо.

Просто «хорошо». Без крика, без упрёков. И от этого было ещё больнее.

– Я ухожу, – сказал он спокойно. – Но знай, это я так не оставлю. И я не верю тебе.

Я молчала.

– И знаешь что? – он уже у двери, но обернулся. – Я всё ещё люблю тебя. Даже сейчас. Даже если ты считаешь, что этого недостаточно.

Дверь закрылась тихо. Без хлопка. Без драмы. Но этот тихий щелчок замка разорвал что‑то внутри меня окончательно. Я опустилась на пол.

В квартире было слишком много воздуха. Слишком много тишины. И ни одного ответа. Только холодная правда:

Я не могу спасти отца, Нино. И себя – тоже .

А потом – крик. Настоящий, животный, вырвавшийся из самой глубины. Я закричала в пол, в ладони, в пустоту. Кричала так, будто хотела вытолкнуть из себя всю эту боль, всё это «не могу», всё это «не достойна».

– Почему?! – выдохнула я, задыхаясь. – Почему ты не можешь просто уйти и забыть?! Почему ты цепляешься за то, чего нет?!

Ответом была тишина. Я подняла голову. В зеркале – чужая женщина. Глаза красные, волосы спутаны, губы дрожат.

– Ты не заслуживаешь этого, – прошептала я. – Ни меня. Ни этой боли.

Но он уже не слышал. А я всё кричала – беззвучно, внутри себя, – кричала так, как не кричала никогда. Потому что впервые поняла: самое страшное – не то, что я теряю его. Самое страшное – что я никогда его по‑настоящему и не имела.

Глава 3. Нино «Закрытый периметр»

Дверь за мной закрылась тихо. Слишком тихо для того, что там осталось.

Я спускаюсь по лестнице, не пользуясь лифтом. Старый рефлекс – когда нужно время, чтобы не сорваться. Считать шаги. Дышать. Не возвращаться.

На улице холодно. Хорошо. Холод держит голову ясной.

Она врёт. Не так, как врут люди, когда боятся быть пойманными. Она врёт, как врут те, кто защищает периметр. И это бесит сильнее всего. Я не злюсь на неё за молчание. Я злюсь на то, как она это делает. Как будто я – угроза. Как будто меня нужно держать за дверью, пока она там, внутри, воюет одна.

Я сажусь в машину, но не завожу двигатель. Сижу. Смотрю на руль.

Про отца я узнал не сегодня. И не от неё. Несколько дней назад мне написал человек, который мне ничего не должен. И именно поэтому написал. Такие выходят на связь только в двух случаях: либо умирают, либо рядом что-то начинается. Он не называл имён. Не задавал вопросов. Просто бросил координаты, фамилию врача и одно слово:

«Совпадение» .

Я проверил. Тихо. Не напрямую. И совпадений не осталось. Одна и та же клиника. Один и тот же финансовый контур. Слишком много закрытых дверей для просто лечения.

Я молчал. Потому что если бы сказал – она бы захлопнулась ещё сильнее. И сегодня, когда я произнёс это вслух – про отца, – я почувствовал, как она напряглась. Не удивилась. Не спросила «откуда ты знаешь». Значит, ожидала, что я узнаю. Значит, считала меня переменной, а не опорой.

Я сжимаю челюсть. Ладно. Проехали.

Но есть вещи, которые не объясняются защитой.

Стивен.

Я узнал о нём случайно. И в этом слове – весь абсурд. Человек с таким набором обвинений не «выходит сразу и быстро». Он либо сидит. Либо его вытаскивают. А если вытаскивают – значит, кому-то он нужен. Мне об этом сказали между делом. В разговоре о совсем других людях. Фамилия всплыла как мусор, который случайно прибило к берегу. Я переспросил. Мне ответили: «Да, тот самый. Самое интересное, уже не в СИЗО». И вот тут я напрягся по-настоящему. Я даже не знал, что его арестовали. Опять же, Валери знала об этом. И снова – промолчала. Не потому что забыла. А потому что не хотела, чтобы я был ближе к реальности, чем она готова позволить. Это и есть её стены. Не из лжи. Из недоговорённости. Она не говорит не потому, что не доверяет. А потому, что считает: если я узнаю всё – я вмешаюсь. Правильно считает.

Я завожу машину. Двигатель урчит ровно, спокойно. Как будто внутри меня нет этого давления, которое медленно поднимается к горлу. Она думает, что защищает меня от грязи. А на самом деле – она защищает грязь от меня. И вот здесь у нас проблема. Потому что я не из тех, кто уходит, когда видит трещины. Я из тех, кто смотрит, что за ними.

И ещё одна мысль не даёт покоя. Если Стивена выпустили – значит, кто-то уже полез в её семью. Не к ней напрямую. Через слабые места. Через тех, кого не жалко. И если она думает, что всё ещё контролирует ситуацию – она ошибается. Я не собираюсь врываться. Не собираюсь давить. Не собираюсь вытаскивать её силой. Но и быть слепым – тоже не вариант.

Она сказала, что не может дать мне то, что я хочу. Может быть. Но она забыла одну простую вещь: я уже внутри этой истории. И даже если она закрыла передо мной дверь – я всё равно останусь рядом. Не как спаситель. Не как герой. А как человек, который не верит в её «я сама», когда вокруг слишком много чужих рук.

Я выезжаю с парковки и впервые за вечер позволяю себе мысль, от которой становится по-настоящему холодно: если она продолжит молчать, мне придётся узнать всё без неё. И вот тогда ей это точно не понравится.

Глава 4. Согласилась

Я проваливалась в сон, как в тёмную воду. Ни мыслей, ни звуков – только тяжесть в груди и ощущение, будто мир вокруг стал слишком тесным.

И вдруг – свет.

Отец стоял передо мной. Такой, каким я помнила его в детстве: высокий, с тёплой улыбкой, в той самой клетчатой рубашке, которую он любил надевать по выходным.

– Пап… – выдохнула я, и шагнула к нему. Он протянул руку. Я схватила её, прижала к щеке. Такая знакомая, такая живая ладонь.

– Скажи мне, – прошептала я. – Скажи, что делать…

Он открыл рот, но вместо слов – лишь гул, будто кто-то выключил звук. Я всмотрелась в его лицо, пытаясь прочитать по губам, но он повторял одно и то же, снова и снова. Я потянулась ближе, вслушивалась изо всех сил – и вдруг почувствовала: его пальцы стали рыхлыми. Я опустила взгляд – кожа серела, трескалась, осыпалась серой пылью.

– НЕТ! – закричала я, сжимая его руку. — Нет, не уходи!

Но в ладонях остался только пепел.

Я распахнула глаза. Темнота. Холод. Под щекой – жёсткий паркет. Сердце колотилось так, будто всё произошло на самом деле. Я приподнялась, провела рукой по лицу. Ладонь была мокрой. Слёзы. Встала, шатаясь, добралась до ванной. Включила свет. В зеркале – чужая женщина: глаза красные, волосы спутаны, губы дрожат.

– Это просто сон, – сказала я вслух, но голос звучал неубедительно. – Просто сон.

Но внутри уже разверзлась пропасть: что, если это знак? Что, если я уже теряю его – по‑настоящему?

Телефон лежал на тумбочке. Я схватила его, дрожащими пальцами набрала номер.

Гудок. Второй.

– Валери? – голос матери был сухим, без интонаций. – Что случилось?

– Папа… – я сглотнула. – Как он?

Молчание. Слишком долгое.

– Валери, тебе нужно приехать.

Сердце провалилось.

– Когда? – прошептала я.

– Сейчас.

Я отключилась, сжала телефон так, что костяшки побелели. Сейчас. Не «завтра», не «через час» – сейчас. Оглядела комнату. Диван, на котором ещё хранился след от моего тела. Остывшая кружка чая. Дверь, за которой исчез Нино. Нет времени. Нет выбора. Нет «потом».

Натянула джинсы, свитер, сунула ноги в ботинки не глядя. В прихожей задержалась у зеркала.

– Ты выглядишь как человек, который уже наполовину рассыпался. – прошипела себе. Выбежала в подъезд, в ночь. Воздух был острым, как лезвие. Каждый вдох – будто попытка напитаться силой из пустоты.

В такси молчала, уставившись в окно. Город плыл мимо: огни, тени, силуэты домов, похожих на надгробия. В голове стучало одно: успею?

Мать встретила меня у входа в палату. Лицо – маска, за которой рвётся что‑то нечеловеческое.

– Он хотел тебя видеть, – сказала тихо. – Но сейчас… спит.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Шагнула внутрь. Отец лежал маленький. Слишком маленький для того, кто когда‑то казался мне горой. Дыхание – тихое, прерывистое. На руке – капельница, провода, датчики.

Я подошла, опустилась на стул рядом. Взяла его руку – холодную, хрупкую. Не как в сне. Ещё не пепел. Прижала ладонь к своей щеке.

– Пап, – прошептала. – Я здесь. Я пришла.

Он не открыл глаз. Но пальцы чуть дрогнули – будто пытались сжать мою руку в ответ. И в этот миг я поняла: всё, что я делала, всё, за что цеплялась, – ради этого мгновения. Чтобы быть здесь. Чтобы удержать. Слеза скатилась по щеке, упала на его запястье. Я не стала её вытирать. За дверью шуршали шаги медсестёр, тикали часы, мир продолжал вращаться. Но здесь, в этой палате, было только двое: я и человек, который когда‑то держал меня над землёй, обещая: «Я всегда тебя удержу». Теперь очередь была за мной.

Я осторожно выскользнула в коридор и прикрыла за собой дверь. Там, внутри, остался папа – хрупкий, подключённый к трубкам, но ещё живой. Я задержала дыхание, будто боялась, что если вдохну слишком громко, что‑то сломается.

Мама сидела на пластиковом стуле у стены. Спина прямая, руки сцеплены в замок. Слишком спокойная поза для человека, у которого мир трещит по швам.

– Он спит, – сказала я тихо.

Она кивнула, не поднимая глаз. Я села рядом. Несколько секунд мы просто молчали. Боль между нами была плотной, как туман. Я чувствовала её кожей – холодную, липкую, всепроникающую.

– Я поговорила с ними, – сказала я наконец.

Мама медленно повернула голову.

– С кем?

– С Тайтой. И со Стивеном.

Её пальцы сжались сильнее.

– И?

Я не стала подбирать слова. Не сейчас.

– Они отказались.

Мама моргнула. Один раз. Второй. Как будто не сразу поняла смысл.

– В каком смысле… отказались?

– В самом прямом. – я смотрела прямо перед собой. – Тайта сказала, что у неё своя жизнь. Стивен… – я выдохнула, – сказал, что у вас всё равно ничего не осталось.

Тишина ударила сильнее любого крика.

– Он… – голос мамы дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. – Он так и сказал?

Я кивнула.

Она резко встала. Сделала шаг к стене и упёрлась в неё ладонями, будто иначе не удержалась бы на ногах.

– Я их растила, – сказала она глухо. – Я ночами не спала. Я отдавала им всё.

Плечи задрожали.

– Всё, Валери.

Я молчала. Давала ей упасть – и подняться самой.

– Как… – она повернулась ко мне, глаза блестели. – Как можно вот так просто… отказаться от отца?

– Можно, – спокойно ответила я. – Если привык, что за тебя всегда платят.

Мама усмехнулась. Горько. Почти зло.

– Значит, вот как, – прошептала она. – Значит, мы им больше не нужны.

– Нет, мам. – Я поднялась. – Это им мы не нужны. И это разные вещи.

Она посмотрела на меня долго. Внимательно. Как будто видела впервые.

– Ты стала жёсткой.

– Я стала взрослой, – ответила я. – Просто раньше у меня была роскошь быть мягкой.

Мама опустилась обратно на стул. Лицо постарело за эти несколько минут.

– Я не так хотела, – сказала она тихо. – Я думала, если дать больше любви… они станут добрее.

Я вспомнила сон: отец, его рука, рассыпающаяся в пепел. Не позволю.

– Любовь без границ – это не любовь, – сказала я ровно. – Это привычка брать.

Она закрыла глаза. Слеза скатилась по щеке.

– И что теперь? – спросила она. – Мы… одни?

Я наклонилась, взяла её руки в свои. Крепко.

– Нет. – Я смотрела ей прямо в глаза. – Ты и папа – не одни. Просто теперь это мой бой.

– Валери… – в её голосе мелькнул страх. – Не надо брать всё на себя.

– Надо, – сказала я жёстко. – Потому что больше некому.

Она хотела что‑то сказать, но остановилась. Впервые – не стала спорить.

– Я боюсь за тебя, – прошептала она.

Я сжала её руки сильнее.

– Бойся за тех, кто нас бросил, мам. Я не сломаюсь.

За дверью палаты пискнул аппарат. Ровно. Спокойно. Я отпустила её руки и выпрямилась.

– Отдохни. Я скоро вернусь.

– Куда ты? – встрепенулась она.

Я обернулась уже в шаге от коридора.

– Искать выход, – сказала я. – Даже если он мне не понравится.

И ушла, не оборачиваясь. В коридоре пахло антисептиком и усталостью. Я шла, не чувствуя ног, но внутри горел огонь – холодный, ясный.

Никто не поможет. Значит, помогу я.

Кафе на углу – то самое, где я когда‑то делала домашку после школы. Затёртые деревянные стулья, запах кофе с корицей, приглушённый гул разговоров. Я сидела у окна, пялилась в пустой стакан и думала, сколько ещё «почти» и «если» можно сложить в «спасение».

За окном прошёл человек в чёрном пальто – слишком быстро, слишком бесшумно. Я моргнула, отгоняя наваждение.

– Валери?

Голос – низкий, ровный – заставил меня вздрогнуть. Я подняла глаза. Чарльз Нолан. Мой бывший учитель математики. Он стоял в двух шагах, в сером пальто, с той же чуть ироничной полуулыбкой, что и десять лет назад. В руках – папка, на запястье – часы, которые явно стоили больше, чем моя месячная аренда.

– Мистер Нолан, – я попыталась улыбнуться. – Не ожидала вас здесь увидеть.

– А я тебя – везде, – он кивнул на свободный стул. – Можно?

Я пожала плечами. Он сел, сложил руки на столе, посмотрел прямо. Кофе на моём столе уже остыл, но я не заметила.

– Выглядишь… напряжённо.

Я рассмеялась. Резко, без веселья.

– Шесть миллионов не одолжите? – бросила, не глядя на него. – Или хотя бы подскажете, где их взять без платы за душу?

Он не улыбнулся. Только приподнял бровь.

– Интересная сумма. Для чего?

– Для жизни, – я сжала стакан. – Для одной конкретной жизни.

Он помолчал. Потом тихо:

– Ты всегда любила точные цифры. И ненавидела расплывчатые формулировки. Так скажи прямо: что тебе нужно?

Я посмотрела на него. В его глазах – ни жалости, ни любопытства. Только внимание. Как тогда, когда я решала задачу, а он ждал, пока я сама найду ошибку.

– Мне нужно… – я запнулась. – Мне нужно много денег. Быстро. И без вопросов.

– И ты ищешь их в кафе? – он слегка наклонил голову. – Или в людях?

– Или в отчаянии, – буркнула я.

Он откинулся на стуле, постучал пальцами по столу. Ритмично, как метроном.

– У меня есть предложение.

Я вскинула брови.

– Работа? – усмехнулась. – Вы же знаете, я не умею быть официанткой.

– Это не про кофе, – он открыл папку, достал лист. – Это про цифры. Про схемы. Про… просчёт рисков.

Я замерла.

– Что именно?

– Не всё сразу, – он сложил лист вдвое. – Скажу только: это работа для тех, кто умеет видеть связи. Кто не боится сложных уравнений. И кто понимает: иногда ответ лежит не в учебнике.

– Звучит как реклама курсов по личностному росту, – я скрестила руки. – Только без «вдохновляющей» музыки.

– Звучит как правда, – он положил лист передо мной. – Ты всегда была лучшей в моём классе. Не потому что зубрила, а потому что видела структуру. Помнишь, как ты провалила контрольную по теории вероятностей?

– Помню, – фыркнула я. – И как вы потом сказали, что я нашла ошибку в условии.

– Именно. Это важнее, чем решить по шаблону.

Я уставилась на бумагу. Ни названия компании, ни должности – только цифры. Столбцы, графики, формулы. И в них – что‑то знакомое. Что‑то… опасное.

– Сколько? – спросила я, не поднимая глаз.

– Достаточно, чтобы закрыть все долги. И ещё останется.

– На что придётся закрыть глаза?

Он улыбнулся. Впервые за разговор.

– На то, что не все уравнения имеют красивое решение.

Я молчала. Пальцы сжимали край стола.

Это не выход. Это вход.

– Я не могу, – сказала наконец. – Это… слишком.

– Слишком что? – он наклонился вперёд. – Слишком сложно? Или слишком страшно?

– Слишком грязно.

Он кивнул, будто ждал этого.

– Грязно – это когда ты берёшь чужое без расчёта. Когда ломаешь систему, потому что тебе так хочется. А это… – он постучал пальцем по листу, – это управление. Это баланс. Это математика.

Я закрыла глаза. Перед внутренним взором – отец в палате, мама с дрожащими руками, счётчик дней, который тикает всё громче.

– Дайте мне время, – прошептала я.

– Его у тебя нет, – тихо ответил он. – Но выбор – есть.

Он встал, положил на стол визитку. На ней – только номер.

– Когда решишься, позвони.

И ушёл.

Я смотрела на лист с цифрами. На визитку. На свой пустой стакан. Цифры начали складываться в схему. Ту, которую я уже видела. Но не здесь. А в другом месте. В другом времени. Я смяла лист с цифрами и бросила в мусорку у выхода. Визитку Нолана зажала в кулаке – так, что края впились в кожу.

Это не мой путь. Есть другие способы.

Вышла из кафе, вдохнула сырой городской воздух. Дождь моросил, превращая тротуар в зеркало разбитых огней.

Нужно действовать. Прямо сейчас.

В голове крутились варианты: Банк – официальный путь, но суммы астрономические. Созаёмщики – кто согласится на такое? У кого есть свободные шесть миллионов? Благотворительные фонды – очереди, бумажная волокита, мизерные шансы.

Достала телефон, открыла список контактов. Первым – банк, где брала прошлый кредит.

Должен быть шанс.

Очередь тянулась бесконечно. Я смотрела на часы: 14:37. В 15:00 – обход в больнице. Нужно успеть.

– Следующий!

Я шагнула к окошку.

– Мне нужен кредит. На лечение отца. Вот документы…

Сотрудница – блондинка с идеально уложенной причёской – бегло просмотрела бумаги. Кивнула, начала вбивать данные. Через пять минут её пальцы замерли.

– Сожалею, но мы не можем одобрить заявку.

– Почему? – я подалась вперёд. – У меня стабильная работа, нет просрочек…

– Дело не в вас, – она скользнула взглядом по экрану. – А в сумме. Шесть миллионов – это слишком высокий риск для нас. Особенно с учётом… – запнулась, – состояния здоровья заёмщика.

– Но это не для него! Это для его лечения!

– Мы оцениваем платёжеспособность. И перспективы возврата. В вашем случае… – деликатно пожала плечами. – Рекомендую обратиться в фонд поддержки тяжелобольных. Или поискать созаёмщика.

Я сжала кулаки.

Созаёмщика ? Кто даст такую сумму под моё имя ?

Первым – дядя Майкл Харпер, двоюродный брат отца. Встретились в кафе неподалёку. Он слушал, не перебивая, пока я объясняла ситуацию. Когда назвала сумму, его рука с чашкой замерла на полпути.

– Валери, – тихо сказал он. – Ты же понимаешь, что это… нереально? У меня ипотека, двое детей в университете. Я сам еле свожу концы с концами.

– Хоть часть… – прошептала я.

– Нет, – он покачал головой. – Прости.

Следующей была тётя Клэр Беннет. Её ответ прозвучал ещё жёстче:

– У тебя есть муж? Пусть он поможет. А я не могу рисковать своим жильём ради… – замолчала, но мысль была ясна.

Последний шанс – старый друг отца, Джеймс Ридли. Встретились у метро. Он выслушал, задумчиво погладил подбородок.

– Я дам тебе пятьсот тысяч, – наконец сказал он. – Это всё, что могу. Но этого не хватит.

– Спасибо, – я взяла конверт. – Этого действительно не хватит.

Я вышла в серый полдень. Ветер швырнул в лицо горсть дождя.

Шесть миллионов.

Шесть.

Миллионов.

Телефон пискнул. СМС от лечащего врача отца:

«Валери, ситуация ухудшается. Анализы показывают резкое снижение показателей. Операция нужна в течение недели. Предоплату – завтра до 18:00. Иначе снимут Вас с очереди. Сожалею».

Неделя. Не год! Неделя!

Я остановилась у витрины магазина. В отражении – чужая женщина: глаза ввалились, губы дрожат, руки сжимают ремешок сумки так, будто это спасательный круг. Есть ли ещё варианты? Фонд поддержки? Они рассматривают заявки месяц. Друзья? У кого-то есть такие деньги? Благотворительность? Очереди, анкеты, отказы.

В кармане зашуршала визитка. Я вытащила её. Просто номер. Без имени. Без обещаний. Только цифры – как в банке. Как в клинике. Как везде. Но эти цифры могли стать ответом.

Не выходом. Входом.

Я достала телефон. Набрала номер. И замерла.

Это последний шанс.

Гудок. Второй.

– Валери? – голос Нолана звучал так, будто он ждал этого звонка.

Я закрыла глаза.

– Я согласна.

Глава 5. Тихий вход

Телефон вибрирует в три утра. Я рывком сажусь на постели, сердце колотится. На экране – номер Нолана.

– Вы… знаете, который час? – хрипло спрашиваю я.

– Знаю. И знаю, что ты не спишь.

В его голосе – сталь, которой я не слышала в школе.

– Я передумала, – выдыхаю я. – Не могу. Это не для меня.

– Можешь. И уже ввязалась.

Молчание. За окном – ни звука. Весь мир будто замер, ожидая его следующего слова.

– Твой отец умирает, Валери. А ты сидишь в пижаме и говоришь «не могу».

– Откуда? – как он узнал? – Не смейте… – сжимаю кулаки. – Не смейте давить на это.

– А как ещё до тебя достучаться? – его голос становится тише, опаснее. – Ты умная. Слишком умная, чтобы верить в сказки про «честные деньги» и «справедливость». Мир не делится на чёрное и белое. Он делится на тех, кто выживает, и тех, кто ждёт чуда.

Я закрываю глаза. Перед внутренним взором – лицо отца в больничной палате.

– Почему я? – шепчу я. – Почему именно я?

– Потому что ты видишь то, чего не видят другие. Потому что ты можешь просчитать схему за пять минут, а они будут копаться неделю. Потому что… – он делает паузу, – Ты уже согласилась.

– Я хотела отказаться!

– Хотела. Но не отказалась. И знаешь почему? Потому что внутри тебя уже щёлкнул выключатель. Ты почувствовала вкус. Вкус власти над цифрами, над людьми, над ситуацией.

– Это не власть. Это… грязь.

– Грязь – это когда ты берёшь и не думаешь о последствиях. А ты думаешь. Ты взвешиваешь. Ты рассчитываешь. И это делает тебя… ценной.

Я молчу. В горле – ком.

– Завтра в 10:00. Кафе «Марсель». Там тебя будет ждать человек. Он всё объяснит.

– А вы?

– Я больше не часть уравнения. Теперь ты сама по себе. И не звони на этот номер больше. Удачи.

– Но…

Гудок. Он сбросил.

Я опускаю телефон, но продолжаю смотреть на тёмный экран. В висках стучит:

Ты уже ввязалась.Ты уже ввязалась.

Комната тонет в полумраке. Часы на стене отсчитывают секунды – слишком громко, будто бьют по нервам. Я подтягиваю колени к груди, обхватываю их руками. Холодно. Хотя окно закрыто, а батарея гудит на полную мощность.

Он прав. Я не отказалась. Даже сейчас не набираю «отмена» в черновиках сообщения.

Мысли крутятся по одному и тому же кругу: Отец в палате, бледный, с трубками. Сумма – шесть миллионов – висит в воздухе, как приговор.

Голос Нолана: Ты почувствовала вкус. Вкус? Нет. Только горечь во рту. И ощущение, будто я стою на краю, а кто‑то медленно толкает меня в спину.

Пытаюсь встать – ноги не держат. Падаю обратно на кровать. Закрываю глаза, но перед ними только цифры.

Шесть миллионов.

10:00 – встреча.

Я больше не часть уравнения.

Сколько прошло времени? Минута? Час? Не понимаю. Тело будто налито свинцом, но мозг не выключается – он считает, просчитывает, ищет выход. Я сворачиваюсь калачиком, натягиваю на плечи плед. Холод пробирается под ткань, сковывает плечи. Хочется уснуть. Просто отключиться.

Но сон не идёт. Вместо него – обрывки воспоминаний: Нолан у доски, объясняет теорию игр. «Иногда лучший ход – это не победа, а выживание».

Отец смеётся: «Ты у нас математический гений».

Мама шепчет: «Держись, доченька».

Телефон лежит рядом. Можно набрать Нино. Просто услышать голос. Но что я скажу? «Мне предложили грязную работу, чтобы спасти папу?» Он не поймёт. Или поймёт слишком хорошо – и тогда мне придётся смотреть, как гаснет его доверие, если оно вообще осталось.

Не сейчас. Потом.

Постепенно тело расслабляется. Не сон – скорее оцепенение. Где‑то на грани сознания мелькает мысль: «Если я усну, может, всё исчезнет?»

Но когда я открываю глаза, на экране – 05:17. За окном – серая предрассветная дымка. Я не спала. Просто провалилась в какую‑то вязкую пустоту. Поднимаюсь. Ноги ватные. Иду в ванную, включаю свет. Зеркало отражает незнакомку: глаза ввалились; губы сухие, искусанные; волосы спутаны, как будто я ворочалась всю ночь. Я включаю воду, плещу в лицо. Холодная вода не помогает. Внутри – лёд. И где‑то под ним – крошечный огонёк: «Ты справишься. Ты должна». Сушу руки. Смотрю на телефон. Экран погас. Но я знаю: в 9:47 придёт сообщение. И я пойду. Потому что выбора больше нет.

Я сижу у зеркала, но не вижу себя. Только тени под глазами и бледные губы. Телефон лежит рядом, как бомба замедленного действия.

СМС приходит ровно в 9:47:

«Кафе Марсель. Чёрный зонт на столе. Подойдёте, скажете: «Мне нужен кофе по‑венски». Жду».

Я перечитываю сообщение. Ни имени. Ни приветствия. Только приказ.

Встаю, натягиваю джинсы и свитер. Руки дрожат. Это не я. Это кто‑то другой.

На выходе задерживаюсь у двери. На полке – фото с выпускного. Я, смеющаяся, в объятиях мамы и папы. Они ещё не знают, что… Что я уже не та, кем была.

Выхожу на улицу. Ветер бьёт в лицо, будто пытаясь остановить. Но ноги сами несут меня к остановке.

Кафе «Марсель» – маленькое, неприметное. Захожу, оглядываюсь. У окна – мужчина в сером пальто. На столе – чёрный зонт.

Подхожу. Голос звучит чужим:

– Мне нужен кофе по‑венски.

Он поднимает глаза. Ни улыбки. Ни приветствия.

– Садитесь. У нас мало времени.

Достаёт папку. Толстую. С красной пометкой «X».

– Первое задание. Изучайте. Вопросы – только по делу.

Открываю. Страницы пестрят цифрами, схемами, кодами. И в центре – сумма. Та самая. Шесть миллионов. Но что‑то цепляет взгляд. В углу одной из страниц – едва заметная пометка: «Д‑3. Клиника Св. Мартина». Клиника, где лежит отец. Кровь отливает от лица. Они уже там. Они всё контролируют.

Мужчина наблюдает за мной. Холодно. Оценивающе.

– У вас есть два часа.

Я смотрю на цифры. Они пляшут перед глазами, складываясь в уравнения. В схемы. В… судьбу. Автоматически набираю номер Нино. Гудок. Ещё один.

– Абонент недоступен или находится вне зоны действия сети.

Конечно.

Именно сейчас. Опускаю телефон. Он не должен знать. Пока не должен.

Мужчина чуть наклоняет голову. Его взгляд – как рентген. Будто он читает мои мысли.

– Время идёт, – напоминает он. – У вас осталось сто семнадцать минут.

Делаю глубокий вдох. Беру ручку.

Я разворачиваю страницу, фиксирую взгляд на первой схеме. Строки цифр, стрелки, буквенно‑цифровые коды. На первый взгляд – хаотичный набор символов. Но уже через несколько секунд мозг начинает выцеплять закономерности.

Посредник не уходит. Сидит напротив, скрестив руки, наблюдает. Его глаза – два холодных сканера. Каждый мой вздох, каждое движение пальцев он словно записывает.

Что я вижу: столбцы с кодами «А‑7», «Б‑12», «Д‑3» – повторяются в разных комбинациях, но с чёткими паттернами. «А» всегда идёт перед «Б», «Д» замыкает цепочку. Временные метки – точные до минуты, с интервалом в 15–30 минут. Даты совпадают с днями выплат в клинике. Географические координаты – зашифрованные, но явно не случайные: три цифры, точка, четыре цифры. Прикладываю к карте города – это промзоны, склады, тупиковые улицы у порта. Суммы – всегда разные, но кратно возрастающие от этапа к этапу. На «Д‑3» сумма всегда ровна 6 000 000. Стрелки с пометками «вход», «выход», «перегрузка» – как в логистической схеме. Но «перегрузка» встречается только на «Б‑12». Я провожу пальцем по строке с координатами. Что‑то щёлкает в памяти. Это же районы города. Конкретно – места, где нет камер, где ночью не ходят патрули.

Первая догадка: это не финансовая отчётность. Это маршрут. И «сырьё», «упаковка», «финальная точка» – не метафоры. Перелистываю дальше. На следующей странице – таблица соответствий: А‑7 → «сырьё» Б‑12 → «упаковка» Д‑3 → «финальная точка» Сырьё? Упаковка? Мозг автоматически подставляет варианты: наркотики, контрабанда, отмывание денег. Но доказательств нет. Только намёки. Вторая догадка: это многоуровневая цепочка. Каждый этап – отдельный «контейнер», где меняется код, сумма, статус. Кто‑то наверху получает прибыль, а те, кто внизу, – только риски.

Я поднимаю глаза. Посредник не двигается. Его лицо – маска. Но в глазах – лёгкий блеск. Он знает, что я поняла больше, чем показываю.

Что меня настораживает? Отсутствие имён. Только коды. Никто не может выдать систему, даже если захочет. Избыточность данных. Зачем столько деталей, если можно упростить? Ответ: чтобы запутать, создать «белый шум». Повторяющаяся сумма в 6 000 000. Она всплывает в трёх разных местах, но с разными кодами. Это не случайность. Код «Н». В углу одной страницы – едва заметная пометка: «Н → ?». Я провожу пальцем – чернила чуть стёрты. Кто‑то уже пытался разгадать это?

Я беру ручку, начинаю чертить на полях схему. Стрелки, круги, связи. Пальцы дрожат, но мозг работает как часы. Это математика. Но не чистая. Это математика власти.

Посредник чуть наклоняет голову:

– Нашли закономерность?

Я молчу. Нельзя показывать, что я догадалась.

– Это просто расчёт, – отвечаю нейтрально. – Нужно проверить баланс на каждом этапе.

Он усмехается. Без тепла.

– Баланс – это иллюзия. Главное – поток.

Его слова врезаются в сознание. Поток. Не остановка, не анализ, а постоянное движение. Система живёт, пока цифры бегут.

Я возвращаюсь к бумаге. Теперь вижу то, чего не замечала раньше. Цикличность. Схема повторяется каждые 72 часа. Точки «перегрузки» совпадают с днями выплат в клинике (я помню график из писем врача). Код «Д‑3» встречается чаще всего в финальных расчётах. Клиника Св. Мартина. Маршрут «А‑7 → Б‑12 → Д‑3» проходит через район, где живёт моя мама. Совпадение? Они финансируют операцию через эту схему? Или используют её как прикрытие? Руки сами выводят формулу. Я не думаю – я чувствую. Это как шахматная партия, где фигуры невидимы, но их ходы предсказуемы. Вывод: это не задача. Это механизм. Он перемалывает людей, деньги, время – и выдаёт прибыль. А я должна стать его шестерёнкой.

Посредник смотрит на мои каракули. Кивает:

– Время истекает. Ваш ответ?

Я кладу ручку. Смотрю ему в глаза. В горле – сухость.

– Я могу рассчитать баланс, – говорю медленно. – Но только если вы объясните, что именно я считаю.

Его улыбка становится шире. Холоднее.

– А вы ещё не поняли? Вы считаете… возможность.

Телефон вибрирует. На экране – новое сообщение с неизвестного:

«Решение принято . Ждите инструкций» .

Я поднимаю взгляд. Посредника уже нет. Только чёрный зонт на столе – как тень, которую он оставил после себя. На листе – моя схема. В центре – круг с надписью «Д‑3». Вокруг – стрелки, цифры, вопросы. И один ответ: Я уже в игре.

Но теперь я вижу ещё одну деталь. В углу схемы, там, где я начертила маршрут через район матери, стоит крошечная пометка:

«Н →  Нолан?» Сердце замирает. Они следили за мной? Нет. Уже следят.

Телефон разрывается звонком в тот момент, когда я складываю бумаги в сумку. На экране – «Клиника Св. Мартина. Отдел координации».

– Мисс Блейк? Мы получили платёж по счёту вашего отца. Сумма – две трети от требуемой. Главный врач принял решение: мистера Блейка переводят в специализированное отделение за границу сегодня ночью. Машина за вами уже выехала.

Гудок. Она отключилась.

Я смотрю на телефон, потом на папку с кодами. Они сделали это. Без моего согласия. Без моего участия.

Бросаюсь к окну. У входа – чёрный седан. Руки трясутся. Я хватаю сумку, кидаю в неё телефон, пачку салфеток. На пороге замираю. На столе – папка с кодами и схема с пометкой «Н → ?». Если я сейчас уйду – я принимаю правила игры. Если останусь – потеряю отца. Хватаю и закидываю её тоже в сумку.

Выхожу. На пороге – мужчина в деловом костюме. Без улыбки.

– Мисс Блейк, у нас мало времени. Машина ждёт.

– Кто вы? – мой голос звучит глухо.

– Ваш сопровождающий. Идёмте.

Мы спускаемся к машине. В дороге – молчание. Только тиканье часов на его запястье. Тик. Тик. Тик. Как отсчёт.

Меня проводят в палату отца. Сердце колотится: сейчас я его увижу, обниму, скажу, что всё будет хорошо.

Открываю дверь.

Он лежит на кровати, подключённый к приборам. Бледный, осунувшийся. Поднимаю глаза – и замираю.

В его взгляде – пустота. Ни узнавания, ни тепла.

– Папа… – шепчу я, подходя ближе. – Это я, Валери.

Он смотрит сквозь меня. Губы шевелятся, но звук не идёт.

– Вы можете побыть с ним 10 минут, – говорит медсестра за спиной. – Потом его переводят.

– Переводят куда?!

– В специализированное отделение. Всё уже согласовано.

Я хватаю его руку. Тёплая, но безжизненная.

– Пап, ты меня слышишь? Это я… Валери…

Его взгляд скользит по моему лицу – и снова уходит в сторону. Внутри что‑то рвётся.

Он не узнаёт меня. Почему?

Меня выводят в коридор. Там – тот самый мужчина из кафе. В той же серой куртке, с тем же холодным взглядом.

– Время вышло, мисс Блейк.

– Что с ним?! – я почти кричу. – Почему он меня не узнал?

– Его состояние ухудшилось. Это бывает.

– Но вы сказали – операция! Что за специализированное отделение?! И как Вы вообще с этим связанны?

Он молчит. Потом достаёт телефон, показывает фото: мама в машине, рядом – двое мужчин в костюмах.

– Ваша мать уже в пути. В Нью‑Йорк.

– Что?! – у меня темнеет в глазах. – Но я думала… я должна быть с ними…

– Нет. Вы остаётесь здесь.

– Почему?!

– Потому что ваша работа – здесь. – Он делает шаг вперёд. – Вы думали, это всё? Спасение отца – лишь первый этап. Теперь вы должны отработать остальное.

– Остальное?! – я сжимаю кулаки. – Что ещё вы хотите от меня?!

– То, для чего вас посоветовали. – Его голос режет, как лезвие. – Вы умеете видеть узоры в цифрах. Теперь будете их создавать.

– А если я откажусь?

– Тогда ваша мать прилетит в Нью‑Йорк одна. А ваш отец… – он делает паузу, – останется здесь. Без лечения. Без шансов.

Слова бьют, как пощёчина. Посредник отходит, но оборачивается:

– Через час жду вас в условленном месте. С собой – только телефон и голову. Всё остальное – лишнее.

Уходит.

Я опускаюсь на скамью. Руки дрожат. В голове – шум. Достаю телефон. Пытаюсь позвонить Нино. Пожалуйста, ответь.

– Абонент недоступен или находится вне зоны действия сети.

Смотрю на экран. В истории звонков – последний вызов: «Клиника Св. Мартина». Под ним – время: 19:47. Точно так же, как в СМС с инструкциями. Совпадение? Или система, где всё просчитано до секунды? Поднимаю глаза. На стене – часы. Стрелки ползут к 20:00.

Где‑то в глубине души – тихий крик: «Беги!».

Но ноги не двигаются. Потому что я уже знаю:

Бежать некуда .

Глава 6. Добро пожаловать. По‑настоящему

Стрелка часов щёлкает. 20:01.

– Вставайте.

Голос рядом – спокойный, почти вежливый. Я вздрагиваю. Он стоит слишком близко. Я не слышала шагов.

– Пошёл ты, – говорю хрипло. – Мне нужен воздух.

– Вам нужен контроль, – поправляет он. – А воздух – потом.

Я поднимаюсь резко. Голова кружится, но я держусь. Он не пытается поддержать. Не прикасается. И это бесит сильнее, чем крики или угрозы.

Мы идём по коридору. Белые стены, запах антисептика. Кажется, что даже больница смотрит осуждающе – как будто я нарушила негласный кодекс, просто оказавшись здесь.

– Вы довольны? – выплёвываю я. – Вы всё сделали без меня. Без моего согласия. Решили поиграть в богов?

– Мы сделали ход, – спокойно. – Вы ответили молчанием. Это тоже решение.

Я останавливаюсь.

– Вы использовали моего отца как рычаг. Это низко. Это… – голос срывается, – это мерзко.

Он тоже останавливается. Смотрит на меня так, будто я интересный график. Будто мои эмоции – данные, которые нужно проанализировать.

– Низко – это когда люди умирают, потому что кто‑то слишком долго думает о морали.

Пауза.

– Мы спасли ему жизнь. Пока что.

– Пока что, – повторяю. – Значит, вы всё равно держите его за горло.

– Не мы. Система.

Я усмехаюсь. Горько.

– Система, – киваю.

Конечно.

Всегда удобно прятаться за словом без лица.

Мы выходим на улицу. Вечер холодный, влажный. Машина ждёт. Та же. Чёрная. Без номеров, которые хочется запоминать. Я не двигаюсь.

– А если я сейчас развернусь и уйду? Закричу? Подниму шум?

Он наклоняет голову. Чуть‑чуть. Как будто действительно рассматривает вариант.

– Вы можете, – говорит он. – Тогда ваша мать окажется в Нью‑Йорке без сопровождения. А отец – без перевода. И это будет… необратимо.

– Сука, – выдыхаю я. Не громко. Честно.

Он не реагирует.

– Вы проверяете меня, да? – смотрю ему прямо в глаза. – Хотите понять, сломаюсь я или нет?

– Нет, – отвечает он. – Я уже знаю, что не сломаетесь.

Он открывает дверь машины.

– Я проверяю, насколько далеко вы готовы зайти, не притворяясь, что вы всё ещё «хорошая».

Я сжимаю челюсть.

– А если я скажу, что ненавижу вас?

– Это нормально, – спокойно. – Было бы странно, если бы вы нас любили.

Я сажусь в машину. Дверь закрывается мягко. Слишком мягко для того, что происходит. Мы едем. Город за окном снова превращается в тени и отражения.

– Вы знаете, – говорю спустя минуту, – Что я вас не боюсь?

– Знаю.

– Тогда на хрена вы так давите?

Он смотрит вперёд.

– Потому что вы боитесь не нас.

Пауза.

– Вы боитесь того, кем станете, если примете правила.

Я смеюсь. Резко.

– Поздно, – говорю. – Вы уже сделали меня этой версией.

– Нет, Валери, – впервые он называет меня по имени. – Мы только открыли дверь. Зайти – ваш выбор.

Машина останавливается.

– Выходите, – говорит он. – И запомните одно правило.

Я открываю дверь.

– Какое?

Он смотрит прямо на меня. Без угроз. Без эмоций.

– Здесь не просят. Здесь берут. И не делают вид, что потом смогут отмыться.

Я выхожу. Дверь закрывается. Стою одна. Телефон вибрирует в кармане.

Новое сообщение. Без номера.

«Добро пожаловать. Теперь – по‑настоящему».

Я поднимаю голову. И впервые за всё это время думаю не о страхе. А о том, как далеко я готова зайти.

Дверь открывают не сразу.

Секунда.

Две.

Проверка.

Я не смотрю на сопровождающего. Смотрю прямо. Если это вход – я войду по-своему.

Здание – серое. Без вывески. Без камер на виду. Такие места не ищут в навигаторе. Их либо знают, либо туда привозят.

Лифт.

Минус второй этаж.

Минус третий.

Дверь открывается – и я сразу понимаю: это не офис. И не подвал. Это фильтр. Комната без окон. Стол. Стулья. Свет сверху – холодный, хирургический. Два человека. Не напротив – по диагонали. Так сидят те, кто не спорит, а сверяет.

– Садитесь, Валери, – мягко. Слишком мягко.

Я сажусь. Сумки нет. Только телефон в кармане. И голова. Как просили.

– Начнём без прелюдий, – говорю я. – Где мой отец?

Пауза. Обмен взглядами. Они ожидали другой первый вопрос.

– Его состояние стабилизировалось, – отвечает левый. – Давление выровнялось. Реакция на препараты – положительная.

Я усмехаюсь. Коротко. Зло.

– Не врите мне так лениво.

– Простите?

– Я не дура. Если бы это была медицина, вы бы не таскали меня по подземельям, как чемодан без ручки.

Тишина становится плотнее. Правый слегка меняет позу. Значит – задело.

– Вы слишком эмоциональны, – всё ещё мягко. – Это мешает…

– Да пошли вы, – перебиваю. – Я не на терапии. Я здесь потому что вы решили, что смерть моего отца – удобная кнопка.

Вот теперь – тишина настоящая. Не пауза. Остановка.

– Вы ошибаетесь, – наконец. – Никто не угрожает…

Я наклоняюсь вперёд. Медленно. Очень спокойно.

– Тогда объясните, – говорю тихо, – Почему клиника, страховая и счёт, на который «вдруг» упали деньги, сходятся в одной точке. В вашей схеме. И почему его состояние «улучшилось» ровно после того, как я взяла ручку в руки.

Я достаю телефон. Кладу на стол. Открываю заметки. Разворачиваю экран к ним.

– Вот. Клиника – узел. Страховка – фильтр. Переводы – буфер. И если я чуть-чуть сдвину вот это… – показываю пальцем, – У вас летит не один счёт. У вас сыпется три цепочки. С задержкой. Красиво. С эффектом домино.

Молчание. Но теперь – нервное.

– Вы угрожаете? – осторожно.

Я смотрю прямо. Без истерики. Без дрожи.

– Нет. Я констатирую. И вот что вы должны понять. – делаю паузу. – Если вы можете замедлить его смерть… значит, можете и ускорить.

Слова повисают в воздухе, как дым. И я вижу это. Микродвижение. Они это знают. Их это не радует.

– Чего вы хотите, Валери? – спрашивает левый.

Тон уже другой. Ровнее. Аккуратнее.

– Доступ, – отвечаю сразу. – Не медицинские карты, – говорю спокойно. – Мне они не нужны.

Пауза.

– Мне нужна схема решений.

– Поясните.

– Кто принимает решение когда он оперируется. Где именно возникают задержки. Что считается «критическим основанием» для ускорения. И кто за это платит. Не на бумаге. По факту.

Тишина.

– Это конфиденциально.

Я усмехаюсь. Без радости.

– Конфиденциально – это когда я не вижу систему. А система у вас есть. И она считает время.

Кладу перед ними снова телефон.

– Вот три точки. Если одна из них «случайно» зависает, операция сдвигается на сорок восемь часов. А если две – он не доживает до следующего окна.

Медленно поднимаю глаза.

– Это невозможно. Вы не в той позиции, чтобы ставить условия.

Я откидываюсь на спинку стула.

– Ошибаетесь. Папа – ваш крючок. А я – ваш риск.

Пауза. Долгая. Слишком долгая для уверенных людей.

– Хорошо, – наконец. – Частичный доступ.

– Нет.

– Валери…

– Нет.

Я встаю.

– Либо цифры – и только цифры. Либо я исчезаю. Без сцен. Без писем. Без угроз. Просто в один момент вы перестаёте меня находить.

– Вы думаете, это возможно? – тихо.

Я наклоняюсь к столу. Очень близко.

– Я уже показала, что да.

Тишина. Потом – кивок.

– Условия приняты, – говорит правый. – Вы работаете с данными. Ни с людьми. Ни с телами. Ни с последствиями. Нарушение – контракт аннулируется.

– Не контракт, – поправляю. – Я.

Они смотрят на меня внимательно. Не как на жертву. Как на объект, который может взорваться.

– Тогда добро пожаловать, Валери, – говорит левый. – В систему.

Я беру телефон. Кладу в карман. И уже на выходе бросаю через плечо:

– И ещё. Если с моим отцом что-то случится… вам даже не придётся меня искать.

Дверь закрывается за мной. И только тогда я позволяю себе одну мысль:

Я больше не спасаю. Я торгуюсь.

И впервые – не с пустыми руками.

Глава 7. Нино «Её правила»

Она не ответит. Я знаю это ещё до того, как экран гаснет. Телефон лежит на столе, чёрный, холодный. Третий день – ни звука. Не потому что некогда. Потому что так она решила. Валери не пропадает. Она вычёркивает.

Я мог бы узнать, где она сейчас. Один звонок – и мне скажут. Но это не то, что ей нужно.

Для других она – резкая. Сложная. Неудобная. Для меня – предельно честная в своей лжи. Я вижу, как она держится. Как сжимает челюсть, когда разговор идёт не туда. Как отводит взгляд, когда вопрос близко к правде. Как говорит «не лезь», имея в виду «не дай мне сорваться». Её молчание – не пустота. Это линия обороны. Она не умеет просить. Потому что просьба – это зависимость. А зависимость – слабость. А слабость – смерть. Я понял это не сразу.

Другие бы уже ушли. С хлопком. С речью. С обвинениями. Я остался. Не потому что надеюсь. А потому что вижу правила игры. Она отвергает не меня. Она отвергает саму идею, что кто-то может быть сильнее в её жизни. Даже если этот кто – то – я.

Иногда мне хотелось схватить её за плечи и сказать:

Остановись!

Но я знаю: она ударит. И будет права.

В нашей семье слабых не оставляют. Их либо прикрывают, либо ломают. Меня учили первому, но чаще практиковали второе. Я выбрал третье.

Не спасать.

Не контролировать.

Ждать.

Она думает, что я мягкий. Пусть. Мягкие не держатся так долго. Мягкие не умеют молчать, когда внутри кипит. Мягкие не выдерживают, когда их отталкивают снова и снова – и остаются. Меня бесит, что она не принимает помощь. Не потому что я хочу быть нужным. А потому что она считает помощь унижением. Будто если я протяну руку – она проиграла. Она не понимает одного: я не предлагаю ей костыль. Я предлагаю стоять рядом.

Я мог бы надавить. Мог бы решить большую часть её проблем, даже не спрашивая. Мог бы поставить перед фактом. И тогда потерял бы её навсегда. Потому что Валери не про «удобно». Она про выбор. Даже если этот выбор – идти в темноту.

Я подхожу к окну. Стекло холодное под ладонью – как её голос в последнем разговоре. Город внизу дышит ровно, как хищник, который знает: добыча никуда не денется.

– Ты думаешь, ты одна, – говорю вслух, хотя в комнате никого. Голос спокойный. Уверенный. – Это ошибка.

Я не знаю, что с ней происходит. Не знаю, какие решения она принимает по ночам. Не знаю, какие двери она открывает и какие закрывает навсегда. Но я чувствую – воздух вокруг неё стал плотнее. Как перед ударом. И когда этот удар придёт – я буду там. Не чтобы сказать «я предупреждал». Не чтобы спасать. А чтобы удержать, если она позволит.

Я не бегу за ней.

Я не зову.

Я не требую.

Я жду.

Потому что когда она обернётся – а она обернётся – ей нужен будет не герой. Ей нужен будет тот, кто не ушёл, не сломал, не испугался.

Часы на руке показывают 02:13. Где-то в городе Валери делает шаг, о котором мне не расскажет. И это нормально. Я всё ещё здесь.

Что я знаю? Валери не отвечает уже 36 часов, её мать не брала трубку со вчерашнего вечера. В последний раз её видели у клиники Св. Мартина. Это не совпадение.

Сажусь в машину. Двигатель заводится с полуоборота. Холодный воздух из вентиляции бьёт в лицо – помогает держать фокус. Еду без музыки. Только шум шин и редкие сигналы светофоров. Красный. Жёлтый. Зелёный. Всё по правилам. В отличие от того, что происходит сейчас.

Парковка у клиники почти пуста. Три машины. Две «скорых» у приёмного покоя. Свет фонарей режет темноту, отбрасывая длинные тени.

Вхожу.

Воздух пахнет антисептиком и влажным бетоном. Где‑то внутри – тихий гул аппаратуры, шаги, приглушённые голоса. Жизнь, которая не ждёт, пока ты соберёшься с силами. Двери автоматически разъезжаются. В больнице всегда пахнет одинаково: стерильностью и чужими страхами. Запах не меняется, даже когда всё остальное летит к чертям.

Стойка регистрации. Одинокая медсестра за стеклом. Поднимаю взгляд – она замечает меня раньше, чем я успеваю что‑то сказать.

– Вы к кому? – голос ровный, но в глазах – настороженность.

– Блейк, – называю фамилию, не уточняя, кто именно.

Пусть сама решит, что выдать. Девушка смотрит на меня вежливо. Слишком вежливо.

– Блейк? – медсестра листает экран. – Их здесь больше нет.

Я не переспрашиваю. Люди часто начинают врать, когда слышат вопросы повторно.

– Куда перевели?

Пауза. Полсекунды. Достаточно.

– Пациент переведён в специализированное отделение. За границу.

– Куда именно.

Она смотрит на меня дольше, чем положено по протоколу. Потом сдаётся.

– Нью-Йорк.

Вот и всё.

Без звонка.

Без уведомлений.

Без следов.

– А Джинни Блейк?

– Уехала вместе с сопровождающими.

Сопровождающими.

Интересное слово. Его любят использовать, когда не хотят говорить контроль.

Я киваю. Благодарю. Разворачиваюсь. Коридор тянется слишком долго. Шаги гулко отдаются от стен. Я считаю их автоматически. Привычка. Когда информации мало, считаешь всё, что можно.

Они вывели отца. Увезли мать. И никто не счёл нужным сказать об этом Валери. Или сказали – но не мне.

Телефон в кармане тяжёлый. Я не достаю его сразу. Не потому что боюсь услышать ответ. А потому что знаю: если сейчас позвоню – она либо не ответит, либо соврёт. Не из злобы. Из защиты.

Я выхожу на улицу. Небо низкое. Серое. Машины едут, как будто ничего не произошло. Мир всегда так делает – продолжает движение, даже когда у кого-то внутри рушится система координат.

Нью - Йорк.

Операция.

Специализированное отделение.

Это стоит денег. Больших. Таких, которые не появляются «вдруг».

Я прокручиваю варианты.

Работа? Нет. Кредиты? Не так быстро. Продажа? Нечего продавать в такие сроки.

Значит, был кто-то третий. И вот это – плохая новость.

Я наконец достаю телефон. Снова её номер. Всё ещё недоступен. Ладно. Я не бегу. Не срываюсь. Не начинаю искать виноватых. Я делаю то, что умею лучше всего.

Фиксирую.

Факт первый: Валери исчезла из поля зрения ровно тогда, когда семья получила ресурсы, которых у них не было.

Факт второй: перемещение было организовано быстро и чисто. Без бумажного шума.

Факт третий: её молчание – не случайность. Это реакция. На давление. На сделку. На выбор, который она сделала одна.

Я сжимаю челюсть. Не от злости. От концентрации.

– Чёрт возьми, Валери… – произношу тихо. – Ты опять решила тащить всё в одиночку.

Но я не иду её «спасать». Спасатели умирают первыми. Я иду проверять контуры. Кто дал деньги? Через кого прошёл перевод? Почему Нью-Йорк, а не ближе?

И почему всё это выглядит так , будто кто - то давно ждал , что она сломается?

Я не знаю, с чем она столкнулась. Но знаю одно: если в игру вошли люди, которые могут перемещать семьи через океан за сутки – это не разовая помощь. Это вход. И она уже внутри.

Я останавливаюсь у машины, но не сажусь сразу. Смотрю на отражение в стекле. Спокойное лицо. Ровный взгляд. Вот таким я и останусь. Пока она будет идти туда, где тьма.

Я не герой.

Я не рыцарь.

Я – тот, кто не теряет позицию.

И когда она поймёт, что осталась без опоры, я буду стоять там же, где стоял всегда.

Не впереди.

Не позади.

Рядом.

Глава 8. Стены

Я успеваю закрыть ноутбук за секунду до того, как щёлкает замок входной двери. Этот звук – слишком знакомый. Слишком ранний. Слишком… не по плану.

Я не оборачиваюсь сразу. Даю себе две секунды. Выдох. Лицо – в ноль.

– Ты дома, – говорит Нино.

Не вопрос. Факт.

– Как видишь.

Он проходит дальше, бросает ключи на тумбу. Я слышу, как он смотрит. Не на меня – вокруг. Как всегда, когда чувствует, что что-то не так.

– Я был в больнице.

Вот оно.

Я поворачиваюсь медленно. Не потому что боюсь. Потому что не хочу дать ему увидеть первую реакцию.

– И? – ровно.

– Твоего отца там нет. И твоей матери тоже. – пауза. – Сказали: Нью-Йорк. Экстренно. Частная клиника.

Он смотрит прямо. Без давления. Пока.

– Быстро они уехали, – добавляет он.

Я пожимаю плечами.

– Бывает.

Вот тут он напрягается. Я чувствую это кожей.

– Валери. – голос ниже. – Откуда у тебя такие деньги?

Я улыбаюсь. Коротко. Неприятно.

– А с каких пор я должна отчитываться?

– С тех пор, как ты врёшь, – резко. – И думаешь, что я этого не вижу.

Молчание. Я считаю до трёх. Он это замечает. Конечно замечает.

– Ты исчезаешь. Не берёшь трубку. Отталкиваешь меня. Потом внезапно – Нью-Йорк, частная клиника, суммы, о которых ты раньше даже не говорила. – он делает шаг ближе. – Ты правда думаешь, что я настолько тупой?

– Я думаю, – отвечаю спокойно, – Что это не твоё дело.

Вот теперь он срывается.

– Не моё?! Ты охренела? – голос повышается. – Ты живёшь со мной. Ты спишь рядом со мной. Ты орёшь, что справишься сама, а потом делаешь что-то за моей спиной! Это, по-твоему, не моё дело?!

– А по-твоему, – я подхожу ближе, почти вплотную, – Ты имеешь право лезть туда, куда тебя не звали?

Он сжимает челюсть.

– Блядь, да! Я пытаюсь помочь.

– Нет. – Я режу слово пополам. – Ты пытаешься контролировать.

– Чушь.

– Нет, Нино. – я улыбаюсь снова, холоднее. – Помощь – это когда спрашивают. А ты приходишь с готовыми решениями и связями, которые я не просила!

– Потому что ты никогда не просишь! – он почти кричит. – Ты строишь стены и называешь это силой!

Вот здесь больно. Я делаю вид, что не попал.

– А ты называешь слабость любовью, – отвечаю я. – Удобно.

Он замирает. Я знаю – я ударила.

– Значит, вот как ты меня видишь? – тихо.

Я смотрю прямо.

– Я тебя предупреждала, какая я.

– Предупреждала – не значит оправдывала, – жёстко. – Ты врёшь мне в лицо.

– Потому что правда тебя не устроит.

– Попробуй.

Я делаю шаг назад. К ноутбуку. К столу. К своим цифрам.

– Нет.

– Боишься?

Я резко оборачиваюсь.

– Нет. Я берегу тебя.

Он усмехается. Пусто.

– О, как трогательно! Не стоит.

– Стоит, – тихо, но твёрдо. – Потому что если ты узнаешь – назад дороги не будет.

Он смотрит долго. Потом кивает. Один раз.

– Тогда вот что, Валери. – голос ровный, опасный. – Либо ты начинаешь говорить правду. Либо я перестаю делать вид, что верю.

– Делай как знаешь.

– Я и сделаю.

Он идёт к двери. Останавливается.

– Знаешь, что самое паршивое? – не оборачиваясь. – Ты причиняешь боль специально. Думаешь, это тебя защищает.

Я молчу. Потому что если скажу – он услышит слишком много.

Дверь закрывается.

Я стою. Долго. Потом медленно открываю ноутбук. На экране – файл. Схема. Цифры. Руки дрожат. Я стираю это ощущение. Как всегда. Потому что стены – не для того, чтобы внутри было пусто. А для того, чтобы выжить.

Глава 9. Нино «Что ты скрываешь?»

Дверь захлопывается за мной глухо. Не хлопок – точка. Я не оборачиваюсь. Не жду, что она выбежит следом. Валери так не делает. Если отпускает – значит, решила.

Лестничная клетка пахнет пылью и чужими жизнями. Я стою, считаю вдохи. Старый рефлекс.

Раз.

Два.

Три.

Она не сказала ни слова. Не оправдалась. Не попыталась объяснить. И это – хуже любого крика.

Я иду по улице, и мозг работает, как всегда: не эмоциями – фактами. Я разбираю её по секундам, по движениям, по паузам.

Ноутбук. Она закрыла его слишком быстро. Значит, знала, что я спрошу. Лицо – пустое. Не испуг. Не вина. Решение. Так выглядят люди, которые уже внутри процесса.

Моя фраза – «ты живёшь со мной». Её ответ – «это не твоё дело». Не защита. Не слабость. Декларация границы.

И удар – точный: ты пытаешься контролировать.

Слишком выверено, чтобы быть импульсом. Она думала об этом. Долго.

Я останавливаюсь под фонарём. Свет режет ладони – они дрожат. Не от злости. От понимания, которое не нравится. Вопросы складываются в систему.

Откуда деньги? Частные клиники Нью‑Йорка не работают «по срочно и без истории». Там нужны гарантии. Имена. Подписи.

Почему она молчит, даже когда я повышаю голос? Люди ломаются. Она – нет. Она становится жёстче.

Что в файле? Потому что одна она бы это не потянула. Значит, рядом кто‑то есть. Или что‑то.

Я злюсь не потому, что она не доверяет. Я злюсь потому, что вижу: она уже в игре. И правила там не для тех, кто любит.

Она сказала: если ты узнаешь – назад дороги не будет.

Это не угроза. Это предупреждение.

Я достаю телефон. Открываю заметки. Коротко. По делу: Проверить клиники Нью‑Йорка. Кто оформлял перевод. Финансовые потоки. Аномалии. Больница. Кто был рядом. Кто платил. Её схемы. Цифры не врут. Люди – да.

Я останавливаюсь. Это уже не интерес. Это слежка.

Где‑то глубоко всплывает мысль: ты делаешь именно то, о чём она просила не делать. Контроль.

Да.

Но если я отступлю – она исчезнет. Если поверю на слово – я потеряю её. Если оставлю всё как есть – она останется одна против тех, кто умеет ломать людей без шума. Валери не врёт. Она скрывает.

А молчание – это не предательство. Это броня. Моя задача – не срывать её, а понять, от чего она её надела.

Я отправляю сообщение старому знакомому из финансового отдела:

«Нужен анализ транзакций. Срочно».

Поднимаю взгляд на её окна. Свет горит. Она там. Пока – там.

Я убираю телефон. Теперь я не жду. Я начинаю искать ответы. Даже если она возненавидит меня за это.

Глава 10. «Кровь, не всегда родство»

Экран ноутбука мерцает в полумраке. Я медленно опускаюсь в кресло, но не спешу снова открывать файлы. Сначала – дыхание. Глубокий вдох, задержка, медленный выдох.

Раз.

Два.

Три.

Так меня учили ещё в детстве: если мир начинает рушиться, найди точку опоры. Даже если это просто ритм собственных лёгких.

На мониторе – незавершённая схема. Цифры, стрелки, связи. Всё выглядит как головоломка, где каждая деталь должна встать на место, но пока – хаос. Я провожу пальцем по краю клавиатуры. Холодная пластмасса. Реальная. В отличие от того, что происходит вокруг.

Что я чувствую? Страх. Не за себя. За него. За то, что он полезет туда, где людей ломают, а не уговаривают. Вину. Она царапает изнутри, как осколок стекла. Я обещала быть честной. Но правда – это не то, что можно просто сказать. Усталость. Каждый день – балансирование на грани. Каждое слово – взвешенный выбор.

Что я понимаю сейчас?

Деньги – это только начало. Они не решат проблему, но дадут время. Клиника в Нью-Йорке – фиктивная точка. Дорогая, чистая ложь. Такая, в которую легко верят те, кто хочет верить. Схема на экране – мой единственный шанс всё исправить. Если успею.

Нино – сильнее, чем кажется. Он не отступит.

Я щёлкаю мышью, открывая папку с пометкой «Не трогать». Внутри – фотографии, чеки, записи. Всё, что я собрала за это время. Всё, что не могу ему показать. Пальцы дрожат. Я сжимаю их в кулак, заставляю успокоиться.

Я закрываю глаза. В темноте – лицо отца.

Голос Нолана:

Ты знаешь правила. Никто. Никого. Никогда.

Я сохраняю схему. Шифрую файл. Удаляю временные данные. Потом открываю другую папку – ту, что помечена «План Б». Там всего три строки:

Адрес.

Время.

Контакт.

Это крайняя мера. Но если Нино продолжит копать… придётся её использовать. Он думает, что я строю стены из гордости. Из желания контролировать. Но стены – это не защита для меня. Это защита от меня. Потому что если он увидит, что внутри… если узнает, сколько лжи я впитала, как яд… Он уйдёт. Или попытается спасти. И то, и другое – конец.

Я закрываю ноутбук. Встаю. Подхожу к окну. Улица пуста. Фонари горят, как маяки в тумане. Я достаю телефон. Набираю сообщение – не ему. Другому человеку. Тому, кто знает слишком много, чтобы задавать вопросы.

«Он начал искать. Что делать?».

Ответ приходит мгновенно:

«Ты знаешь правила».

Я сжимаю телефон в ладони. Да. Я знаю правила. И именно поэтому не могу остановиться.

Домофон орёт, как будто ему больно. Я вздрагиваю. Не жду никого. Никого не должно быть.

– Кто? – голос хриплый, сорванный.

В висках стучит: один удар – «уходи», второй – «не верь».

– Открывай.

Тайта. Узнаю сразу.

– Или я начну орать на весь подъезд, что ты прячешься от семьи.

Сука.

Я нажимаю кнопку. Почти машинально.

Ошибка номер один.

Они входят вместе.

Вот это – ошибка номер два.

Стивен похудел. Лицо резче, глаза – грязнее. На нём чужая куртка, явно не его размер. На Тайте – короткое пальто, каблуки, запах дешёвых духов, перебивающих сигареты. Улыбка – как порез.

– Ну привет, – тянет она. – Спасительница.

Я молчу. Смотрю на Стивена. Горло пересохло, но я не делаю ни шага к кухне. Не покажу, что мне нужно хоть что‑то.

– Ты… – слова застревают. – Ты же…

– В СИЗО? – он усмехается. – Временно. Мир не так справедлив, как ты думаешь.

– Под залог? – тихо. Хотя мне не нужен ответ, я уже итак понимаю.

– Ага. – Он пожимает плечами. – Представь себе. Деньги нашлись.

Вот оно. Внутри что‑то щёлкает. Холодно. Чётко.

– Уходите, – говорю я. – Сейчас же.

Тайта смеётся. Громко. Нарочито.

– Ой, слышал? – она поворачивается к Стивену. – Она нас выгоняет. А папочка у неё, между прочим, умирает.

Я резко поворачиваюсь к ней.

– Закрой рот.

– А то что? – она делает шаг ближе. – Ты мне что сделаешь? Слушай, ты достала с папой. Он тебя растил, да. Любил, да. А нас? Нас он вообще замечал?

– Он платил за твои аборты и твои «работы», – отвечаю я. – Так что не начинай.

Она дёрнулась. Резко.

– Ах ты сука…

– Спокойно, – перебил Стивен, поднимая руку. – Дай ей договорить. Мне интересно, как она будет просить деньги, делая вид, что не презирает нас.

Я посмотрела на него. Прямо. За окном грохочет грузовик – так же грубо, как его голос.

– Я не буду просить. Я ведь предупреждала, что справлюсь и без вас.

– Ну конечно, – ухмыльнулся он. – Ты у нас гордая. Всегда была. Даже когда жрала с руки.

Я шагнула ближе. Он резко подался вперёд.

– Мы тут, Валери, потому что ты слишком резко начала бегать. – его взгляд скользит по ноутбуку. – И слишком дорого.

– Я ничего вам не должна.

– Ошибаешься, – он улыбается. – Ты должна семье. А семья – это мы.

Я смеюсь. Резко. Почти истерично.

– Семья? – голос срывается. – Где вы были, когда я искала деньги? Когда я унижалась? Когда я просила?

Тайта пожимает плечами.

– Я зарабатываю телом, не мозгами. У меня свой прайс.

– А я, – добавляет Стивен, – не благотворительный фонд. И папа… – он кривится, – сам виноват. Надо было думать, кого растит.

Это ломает что‑то последнее. Кровь связывает. Но не всегда держит.

– Ты… – я подхожу ближе. – Ты сидел на шее у родителей. Прожигал деньги. Проебал всё. А теперь стоишь тут и строишь из себя жертву?

– А теперь, – перебивает он, – ты вдруг стала богатой. Или умной. Или опасной. Я пока не решил.

Тишина.

– Что ты хочешь? – спрашиваю я. Уже спокойно. Это их пугает.

Тайта наклоняется ко мне, почти шепчет:

– Мы хотим знать, кто тебя крышует.

Стивен смотрит в упор.

– Потому что если ты влезла туда, куда не надо…

– …то ты нас за собой утянешь, – заканчивает Тайта. – А я не собираюсь садиться из‑за тебя.

– Я вас не тяну, – отвечаю. – Я вас отпускаю.

Стивен встаёт. Резко.

– Не так это работает.

Я смотрю ему прямо в глаза. Свет лампы мерцает, и тени на стене дёргаются, как наши слова.

– Нет. Это так теперь работает. Вы отказались. Оба. Теперь – не лезьте.

– А если полезем? – улыбается Тайта.

Я наклоняюсь к столу. Медленно закрываю ноутбук.

– Тогда вы узнаете, – говорю тихо, – почему меня больше не пугают ни суды, ни камеры, ни кровь.

Они замирают. Я открываю дверь.

– Вон.

Секунда. Две. Стивен усмехается:

– Ты изменилась, сестрёнка.

– Нет, – отвечаю. – Я просто больше вас не тащу.

Дверь закрывается. Я стою. Не двигаюсь.

А потом впервые за всё это время думаю не о папе. И не о Нино.

Я думаю: если они что‑то уже заподозрили – значит, остальные тоже могут.

И это значит только одно.

Игра началась по‑настоящему.

Глава 11. Третье лицо «Ярость и память»

Экран разделён на четыре части.

Подъезд. Камера в лифте. Звук с мобильного телефона. Звук с ноутбука – фоновый, глухой, как дыхание в закрытой комнате.

– Она не закрыла микрофон, – говорит один из мужчин, не отрывая взгляда от экрана. Его палец завис над кнопкой записи.

– Она никогда не закрывает, – отвечает второй. – Думает, что контролирует пространство. Это типично.

На экране – её квартира.

Дверь.

Она.

Потом – они.

Сначала мужчина. Высокий, резкий, с походкой человека, который слишком долго сидел и слишком быстро вышел. Следом – женщина. Яркая, хищная, раздражённая. Каблуки стучат так, будто она пришла не говорить, а ломать.

– Время совпало, – замечает первый. – Ровно в том окне, которое Вы просили.

– Он всегда просит точно, – тихо усмехается второй. – Поэтому он и платит.

Звук усиливается.

В наушниках – её дыхание.

Слишком ровное.

Слишком контролируемое.

Мат.

Крик.

Стеклянный звон – кто‑то задел стол.

– Интересно, – говорит первый, щёлкая мышкой, чтобы увеличить кадр с её лицом. – Она даже не повышает голос.

– Нет, – отвечает второй. – Она делает хуже. Она не реагирует.

На видео видно: Валери стоит, опираясь на стол. Её пальцы – белые от напряжения, но она держит их ровно, как линейку. Лицо – спокойное. Почти скучающее. Перед ней – двое, захлёбывающихся собственной яростью.

– Они ненавидят её, – говорит первый.

– Они зависят от неё, – поправляет второй. – Это разные вещи.

В углу экрана – таймер .

00:47:23.

Он тикает , но никто не смотрит .

Экран с лифтом мигает. Запись за несколько часов до этого: Тот же мужчина выходит из СИЗО. Рядом – адвокат.

Чек.

Подпись.

Сумма.

– Залог прошёл чисто, – говорит первый. – Как Вы и просили.

– Я не просил, – раздаётся третий голос.

Спокойный. Глухой. Его лица нет в кадре.

– Я проверял.

В комнате становится тише.

– И как она? – спрашивает он.

– Не сломалась, – отвечает второй. – Ни на сестру. Ни на брата. Ни на деньги. Ни на грязь.

– Жаль, – пауза. – Значит, придётся сложнее с ней.

На экране – момент, где сестра наклоняется слишком близко. Что‑то шипит. Губы Валери едва двигаются. Она отвечает коротко. Без эмоций.

В этот момент таймер в углу замирает .

На секунду – тишина .

После – тишина.

Та самая, от которой у людей начинают дрожать руки.

– Она вычеркнула их, – тихо говорит первый. – Обоих.

– Нет, – отвечает третий голос. – Она закрыла раздел. Это другое.

Камера в подъезде: Дверь открывается. Сначала выходит мужчина. Резко. Потом женщина. Медленно. С сигаретой. Злая. Униженная. Дверь захлопывается. В квартире остаётся Валери. Она не садится. Не плачет. Не звонит. Просто стоит.

– Видишь? – голос без лица звучит почти удовлетворенно. – Вот почему она здесь.

– Потому что одна?

– Потому что выдерживает.

Где‑то вдали – звук проезжающего поезда. Он заглушает всё на секунду. В комнате кто‑то отключает звук с ноутбука. Оставляют только мобильный.

– Она думает, что это была их инициатива, – говорит второй.

– Пусть думает, – отвечает третий. – Иллюзия выбора – лучший фильтр.

Пауза.

– Когда следующий контакт?

– Скоро, – отвечает он. – Но не сейчас. Пусть переварит. Пусть решит, что у неё больше никого нет.

Он встаёт. Подходит к экрану. Смотрит на Валери, застывшую в пустой комнате.

– Она ещё не знает, – говорит он тихо, – что они были последними, кого мы пустили к ей бесплатно.

Экран гаснет. В темноте ещё секунду светится точка – индикатор камеры. Она всё ещё смотрит.

– Досье готово?! – теперь голос рвёт тишину.

Не вопрос .

Приказ .

Удар кнута .

Он уже не выдерживал .

Помощник вздрагивает. Папка в его руках дрожит – едва заметно, но сэр видит. Всегда видит.

– Так точно, сэр… Но…

– «Но» меня не интересует! – Он делает шаг вперёд. В темноте глаза не разглядеть, но помощник чувствует взгляд – как два раскалённых сверла. – Мне нужно всё. Сейчас. Или ты уже забыл, что бывает с теми, кто, блядь, тянет время?

Тишина. Только дыхание помощника – рваное, поверхностное. Он знает: ещё слово оправдания – и завтра его найдут в реке. С камнем на шее.

– Нолан не выходит на связь, – выдавливает он, глядя в пол. – Мы пробовали через…

– Меня не волнует, как ты, чёрт возьми, это будешь делать! – сэр бьёт кулаком по столу. Грохот. – Меня волнует, что эта девка, сука, ходит по моим улицам, как по своему заднему двору! Что она знает? С кем, нахрен, спит? Кому, блядь, шепчет?!

Он выхватывает папку. Раскрывает. Листает с такой силой, что страницы трещат.

– Дата рождения… Адрес… Пустота. – его голос становится тише, опаснее. – Где мясо? Где грязь? Где то, за что можно, мать вашу, ухватиться?!

– Есть связь, сэр, – помощник сглатывает. – С Нино Марчелло.

Молчание.

Потом – медленный, почти нежный смех. Но в нём – лёд. И сталь. Сэр смотрит на фото Нино. Пальцы сжимаются. В голове – тот самый день.

Тогда.

Комната была маленькой. Без камер. Без свидетелей. Без права на ошибку. Нино стоял. Сэр сидел. И это уже было нарушением баланса.

– Ты хочешь уйти, – сказал сэр спокойно. Не спрашивая. А констатируя факт. – Это не просьба. Это приговор.

Нино молчал.

– Ты знаешь правила, – продолжил сэр. – Отсюда не уходят. Отсюда выносят. Или закапывают.

Пауза.

– Но ты стоишь. Значит, думаешь, что у тебя есть чем торговаться.

Нино поднял взгляд.

– Есть, – ответил он. Коротко. Без дрожи. – И ты это знаешь.

Сэр усмехнулся. Медленно. Хищно.

– Смелый, сука. Или тупой. – он ударил ладонью по столу. Бумага подпрыгнула. – Говори. Пока я не решил, что ты просто так тратишь мой воздух.

– Есть объект, – сказал Нино. – Не в нашей цепочке. Не в вашей. Серый. Его не видно, но он держит три узла. Деньги. Поставки. Людей.

Пауза.

– Ты о нём слышал. Но наши не смогли дотянуться.

Сэр замер. На секунду. Этого было достаточно.

– Продолжай, – сказал он тише. – И выбирай слова. Очень аккуратно.

– Я зайду туда, куда наши не могут, – продолжил Нино. – Без флага. Без имени. Без вас.

– И?

– Я вытащу его. Или его сердце. Как скажешь.

– А взамен?

– Ты стираешь меня. Полностью. Я – никогда не был. Не твой. Не враг. Не ошибка.

Тишина стала вязкой.

– Ты ставишь условия? – спросил Сэр. – Или думаешь, что можешь торговаться?

– Я предлагаю сделку, – ответил Нино. – Потому что если я уйду просто так – ты будешь охотиться. – он сделал шаг ближе. – А если я уйду полезно – ты отпустишь.

Сэр смотрел на него долго. Слишком долго.

– Ты понимаешь, – наконец сказал он, – что если ты меня обманешь, я вырежу всё, что ты любишь. Даже то, о чём ты сам ещё не знаешь.

– Понимаю, – кивнул Нино. – Поэтому и предлагаю. Я не прошу свободы. Я её зарабатываю.

Сэр встал. Теперь они были на одном уровне.

– Одно задание, – сказал он. – Без следов. Без героизма. Без имени.

– Понял.

– Ты не герой, Марчелло. Ты расходник. Помни об этом.

– Знаю.

Сэр выпрямился.

– Иди.

Задание выполнили. Человек исчез. Документы легли. Деньги вернулись. Система осталась чистой. Слишком чистой. И вот тогда Нино пришёл снова.

– Я сделал больше, чем предлагал, – сказал он. – Теперь я ухожу.

– Ты уверен?

– Если ты меня убьёшь, – он сделал паузу, – эта схема всплывёт. Не сразу. Не громко. Но достаточно, чтобы вам пришлось объясняться. Я подстраховался, будь уверен.

Шантаж. Чистый. Холодный. Без истерик.

Его должны были стереть. Но он… снова не дал команду. Он смотрел на Нино и понимал главное: Этот не будет мстить. Этот просто уйдёт.

– Убирайся, – сказал он тогда. – И считай, что тебя не было.

Нино ушёл.

Живым.

Его не искали. Не потому что не могли. А потому что иногда выгоднее помнить, что кто‑то смог выйти.

Сейчас.

Сэр проводит пальцем по фото Нино – там, где шея.

– Значит, ты нашёл себе якорь, – шепчет он.

Улыбается. Медленно. Опасно.

– Ошибка, Марчелло. – почти с интересом: – Или вызов. Но, надеюсь, ты помнишь правила. Второй раз никто не уходит живым.

Он достаёт телефон. Набирает один‑единственный номер.

– Начинайте второй этап. И передайте команде «Тень»: пусть, сука, следят за Марчелло. Я хочу знать каждый его шаг. Каждый вздох. Каждое грёбаное слово, которое он скажет ей.

Опускает телефон. Смотрит вдаль.

– Валери, – шепчет он. – Ты даже не представляешь, во что, чёрт возьми, ввязалась. Ты думала, это твоя игра? Нет. Это теперь моя охота. И ты – дичь.

В комнате гаснет последний свет. Только красный диод камеры продолжает пульсировать. Как сердце, готовое разорваться.

Глава 12. После

Квартира снова принадлежит мне. Но сначала она кажется чужой. Здесь слишком много воздуха и слишком мало смысла. В груди что‑то сжимается – будто невидимая рука давит на рёбра.

Я стою в коридоре, не снимая куртку. Ключи в ладони впиваются в кожу. Не шевелюсь. Считаю – не до десяти, а до устойчивости.

Прохожу на кухню, ставлю чайник. Не потому что хочу пить – потому что так надо. Потому что действие важнее мыслей. Руки слегка дрожат. Не от страха. От злости, которая не нашла выхода. В горле стоит сухой комок – как будто я проглотила осколок стекла.

– Ну что ж, – говорю в пустоту, – высказались.

Ответа нет. Конечно нет. Опираюсь бедром о стол, смотрю на пальцы. Следы ногтей – лёгкие, почти незаметные. Потом пройдут. Как всегда.

Стивен.Тайта.

Их лица всплывают кусками. Не целиком. Целиком – слишком больно.

«Ты всегда была умнее всех , да ? А теперь пришла просить ? Думаешь , ты лучше нас ? »

Закрываю глаза.

Нет.

Я просто другая.

Чайник свистит – резко, зло. Выключаю его быстрее, чем нужно. Звук отдаётся в висках.

– Вы ничего не знаете, – шепчу. – И никогда не знали.

Я не плакала. Даже когда Тайта плюнула словами так, что хотелось ударить. Даже когда Стивен смотрел на меня не как брат, а как бухгалтер – считал: Сколько я стою. Сколько можно выжать. Сколько ещё протяну.

Иду в комнату. Ноутбук на месте.

Закрытый . Послушный . Хороший ноутбук .

Сажусь, открываю. Экран загорается мягко, почти ласково. В этом свете лицо кажется чужим – будто смотрит кто‑то другой.

Файл на месте. Схема – тоже. Смотрю на неё несколько секунд, потом открываю второй документ. Тот, который не для расчётов. Список. Без эмоций. Без комментариев.

Отец – состояние ухудшается .

Окно : две недели .

Деньги – есть .

Пока .

Риск – высокий .

Дописываю строчку:

Семья – не ресурс .

Ставлю точку. Вот теперь – честно.

Телефон лежит экраном вниз. Знаю: там будут сообщения. Может, от Нино. Может, от посредника. Может, от кого‑то ещё.

Не смотрю.Пока.

Сначала – работа.

Возвращаюсь к схеме. Пальцы бегут по клавишам быстрее, чем мысли. Здесь я не сомневаюсь. Цифры не предают. Они либо сходятся, либо нет.

Меняю одно значение. Потом второе. Замираю.

Так.

– Если сдвинуть здесь – нагрузка уйдёт туда. Если ускорить – риск возрастёт, но не критично. Если сделать аккуратно – будет красиво.

Усмехаюсь одним уголком губ.

– Сработает, – шепчу.

Это почти счастье. Почти.

Телефон оживает. Вибрация – короткая, настойчивая. Звук резкий, как щелчок затвора. Смотрю. Сообщение. Без имени. Только номер.

«Ты справилась . Завтра обсудим следующий шаг».

Гляжу на экран дольше, чем нужно. Потом кладу телефон обратно.

Следующий шаг .

Конечно.

Встаю, иду к окну. На улице темно, но спокойно. Обычные люди. Обычные окна. Обычные жизни. В воздухе пахнет дождём – свежим, чистым. Как будто мир не знает, что у меня внутри буря.

На секунду – почти зависть.

– Я недолго, – говорю своему отражению. – Потерпите.

И тут – как удар .

Воспоминание .

Нино .

Его рука на моём запястье . Тёплая . Уверенная .

«– Если станет тяжело – просто скажи . Я буду рядом» .

Я сжимаю край подоконника . Дыхание сбивается . Вспоминаю его взгляд – спокойный , будто он знает что‑то , чего не знаю я . Будто он уже видел этот момент .

– Я справлюсь , – мысленно отвечаю ему . – Просто не сейчас» .

Закрываю папку «План Б». Не открывая. Ещё рано. Сейчас – нет.

Выключаю ноутбук. Свет экрана гаснет. В комнате становится темнее, будто воздух сгустился. Квартира снова тихая. Слишком. Ложусь на кровать, не раздеваясь. Смотрю в потолок. Мысли наконец догоняют, но я не даю им развернуться.

Завтра – работа.

Завтра – разговор.

Завтра – деньги.

Сегодня я выстояла. Закрываю глаза с этим ощущением.

И не знаю, что в этот самый момент где‑то сохраняется файл. С моим именем. С пометкой: Двигается быстрее прогноза.

Система не спит.

И я – тоже.

Глава 13. Нино: «Закрытые двери»

Я сижу у окна в полутемной квартире – шторы задёрнуты, но не до конца, и узкая полоска света режет пол по диагонали. На столе остывает чашка кофе, которую я налил полчаса назад и так и не выпил. В голове – мозаика из несостыковок.

Перебираю в памяти последние встречи, звонки, письма. Ищу точку, где всё пошло не так.

Пальцы машинально стучат по подлокотнику кресла – ритм, которого я не замечаю. Взгляд скользит по стенам: фотографии в рамках (уже не помню, когда их вешал),стопка книг у кровати, старый будильник с тиканьем, которое раньше раздражало, а теперь кажется единственным признаком того, что время ещё идёт. Проверяю телефон. Экран тёмный. Ни одного уведомления. Это хуже, чем если бы там было десять тревожных сообщений. Тишина – самый неприятный звук, когда знаешь: за ней всегда следует удар.

Я встаю, прохожу по комнате, останавливаюсь у зеркала. Смотрю на своё отражение. Глаза чуть усталые, но неизмученные. Это важно. Паника – роскошь, которую я не могу себе позволить.

Достаю из шкафа куртку. Проверяю карманы: ключи, наличные, запасной телефон – всё на месте. Привычные ритуалы успокаивают. Как будто если ничего не забыл, значит, ещё контролируешь ситуацию. Подхожу к окну, слегка отодвигаю штору. Улица внизу живёт своей жизнью: женщина выгуливает собаку, парень торопится с пакетом из магазина, где‑то вдалеке смеются дети. Всё как обычно. Но я знаю: если присмотреться, можно заметить тени. Те, что не должны быть здесь.

Телефон вибрирует. Ответ от старого знакомого приходит быстро. Слишком быстро, чтобы быть хорошим знаком.

«Встретимся на нашем месте . Не по телефону».

Я читаю дважды. Не по телефону – значит, кто‑то слушает. Или кто‑то может слушать. Я блокирую экран. Поднимаюсь. Куртка, ключи, выход. Не потому что спешу – потому что сидеть на месте сейчас глупо.

Встреча назначена в привычном месте. Маленькое кафе, где знают меня по имени и не задают вопросов. По крайней мере, так было всегда.

Я захожу – и сразу чувствую.

Что-то не так.

Бариста поднимает глаза и тут же отводит взгляд. Не с опаской. С неловкостью. Как будто знает что‑то, чего не должен.

– Как обычно, – говорю я.

Он мнётся.

– Прости… – пауза. – Сегодня не получится.

– В смысле?

– Проверка была, – слишком быстро. – Закрыли на вечер. Какие‑то бумаги, лицензии…

Я смотрю на табличку «Открыто». Потом на зал. Люди сидят. Пьют. Смеются.

– Для всех закрыли? – уточняю. Хотя уже чувствую его ответ.

Он сглатывает.

– Для тебя.

Тишина между нами длится секунду. Две. Этого достаточно.

– Понял, – говорю я спокойно.

Разворачиваюсь. Выхожу. На улице холоднее, чем должно быть. Ветер пробирается под куртку. Я застёгиваюсь доверху – не от холода, а чтобы почувствовать хоть какую‑то преграду.

Телефон вибрирует. Номер незнакомый.

«Перенесём . Сегодня – не стоит . Это не моя инициатива».

Я не отвечаю. Потому что знаю – он сейчас не свободен. И не честен.

Я иду дальше. Меняю маршрут. Потом ещё раз. Слишком много привычек – плохая идея.

На следующем углу останавливаюсь. Достаю телефон. Захожу в банковское приложение. Один из старых счетов – заморожен. Не арест. Не блокировка. Временная приостановка. Самое неприятное слово из возможных. Основание: «уточнение происхождения средств».

Я улыбаюсь. Медленно.

– Вот как, – говорю себе под нос.

Это не государство. Слишком аккуратно. Это не конкуренты. Слишком персонально. Это… напоминание.

Мы тебя видим .

Ты снова в поле .

Я закрываю приложение. Захожу в контакты. Листаю. Останавливаюсь на одном имени из прошлого. Нажимаю.

Гудок. Второй.

– Этот номер больше не обслуживается, – сообщает механический голос.

Я опускаю телефон. Три совпадения за вечер – это не совпадения.

Я прислоняюсь к стене. Смотрю на свои руки. Они спокойны. Это хорошо. Значит, паники нет. Но в голове крутится мысль: «Если они добрались до него, то уже знают про…» – я обрываю её. Нельзя сейчас. Сначала – факты.

В воздухе пахнет жжёным сахаром – кто‑то оставил кофе на плите. Странно. Раньше здесь всегда пахло корицей.

Начинаю выстраивать картину. Не целиком. Пока – контуры. Меня не трогают напрямую. Меня не пугают. Меня прощупывают. И делают это так, как умеют только одни люди. Я тут же думаю о Валери. Не сразу. Не рефлекторно. А как о последнем элементе, который не вписывался раньше.

Её молчание.

Её деньги.

Её «не твоё дело».

– Чёрт, – выдыхаю я.

Нет. Она не причина. Но она… рядом с точкой входа.

Я достаю телефон и пишу сообщение. Не ей. Другому человеку. Тому, кто умеет задавать правильные вопросы.

«Меня снова видят . Проверь старые связи . Особенно те , что считались закрытыми».

Отправляю.

Потом всё‑таки открываю чат с Валери. Смотрю на пустое поле ввода. Ничего не пишу. Пока. Потому что если я прав – она уже в игре. А если я ошибаюсь – я только что сделаю первый ход сам. И назад дороги уже не будет. Если только я сам не решу, что это – не конец.

Глава 14. Нино «Чужая кровь»

Я узнаю его не сразу. Он выглядит хуже, чем я ожидал. Худой. Глаза бегают. Руки живут своей жизнью. Будто человек вышел не на свободу – а на отсрочку. Слишком расслабленный для человека, который ещё неделю назад сидел в СИЗО. Слишком уверенный для того, у кого за спиной уголовка и дыра вместо будущего.

Он сам меня окликает.

– Эй. Ты же Нино, да?

Голос – липкий. Улыбка – кривая. Та самая, которой улыбаются люди, считающие себя умнее мира.

– Стивен, – говорит он, не дожидаясь ответа. – Брат Валери.

Я смотрю на него секунду дольше, чем нужно. Он это чувствует. Ему это нравится.

– Не надеялся, что ты меня узнаешь, – добавляет он. – Она не особо любит о семье рассказывать.

– Заметно, – отвечаю я.

Он смеётся. Громко. Демонстративно.

– Не думал, что я увижу тебя. Хотя, признаюсь, искал.

Пауза.

– Красиво она устроилась.

Вот тут я понимаю: разговор будет грязным.

– Ты вышел, – говорю я спокойно. – Быстро.

Он пожимает плечами.

– Бывает. Мир не такой уж и строгий, если знать, кому улыбаться.

– Или если за тебя платят, – констатирую я.

Улыбка у него дёргается. На долю секунды. Потом возвращается.

– Нашлись люди. Просто может не все принципиальные, как ты.

Вот и всё.

Не «адвокат».

Не «знакомый».

Не «случайно».

Люди.

Я и не спрашиваю кто. Потому что он соврёт. И потому что мне это не нужно.

– Быстро нашлись, учитывая твою статью.

Он криво улыбается.

– Мир меняется.

Нет.

Мир не меняется.

Меняются ставки.

– Валери знает? – спрашиваю между делом.

Он фыркает, будто я спросил хрень какую-то.

– Да, был у неё. Ну ей плевать, как всегда. Она, кстати, тоже удивилась, что я на свободе. Не рада братику. Она же всегда считала себя умнее, всегда выше. Ты то должен знать, какая она у нас. Королева морали, мать её.

Вот теперь я смотрю на него по-настоящему. Скулы напряжены до скрежета зубов.

– Осторожнее, – говорю тихо, – Не советую продолжать.

Он осекается.

– Да пошёл ты, я почему-то так и думал, что ты такой же, как она.

Он замирает. Смотрит на мои часы. Потом на куртку. Потом снова мне в лицо.

– Слушай, я что хотел-то от тебя, – говорит уже тише. – У меня тут временные трудности.

– Сколько? – спрашиваю я сразу.

Он называет сумму.

Слишком маленькую для «новой жизни».

Слишком большую для человека, который недавно сидел.

Я смотрю на него дольше, чем нужно. А он на меня, прямо в глаза. Проверяет.

– Ты охуел вроде бы, нет? – отвечаю без эмоций.

– Да ладно тебе, – он пожимает плечами. – Для тебя это что, много? Я ж знаю из какой ты семьи, в отличии от сестры. У вас там деньги… как воздух.

Вот теперь он наглеет и делает это сознательно.

– Ты из СИЗО вышел под залог, и сейчас стоишь передо мной так, будто тебе весь мир должен. Объясни. Мне интересно.

Он улыбается шире.

– Тебе какое дело? Я же не Валери, не буду оправдываться.

– Она как раз таки отмалчивается. А вот ты говоришь, и слишком много.

Он подходит ко мне почти вплотную.

– Она всегда молчит. Ты думаешь она это всё ради папочки делает? НЕТ! Да у неё только она всегда. Всегда! Даже сейчас…

Он замолчал.

Резко.

Поздно.

– Даже сейчас – что? – спрашиваю я.

Он отворачивается. Материться про себя.

– Забей, – бурчит он. – Не твоё дело.

– Ты жив, – говорю я. – Это уже чьё-то дело.

Он замирает.

– Что ты хочешь сказать?

– Я хочу сказать, – отвечаю я ровно, – Что тебя выпустили не ради тебя. Что ты сейчас ходишь, дышишь и просишь деньги, потому что кому-то нужно, чтобы ты был рядом. И что если ты не знаешь, кто за тобой стоит – ты уже мёртв. Просто пока об этом не знаешь.

Он смотрит на меня. Долго. Потом злится.

– Не хочешь узнать, как твой отец? – спрашиваю я между прочим.

Он непонимающе уставился на меня, потом начинает смеяться.

– А что с ним?

– Он на операции.

– Ну и? – пожимает плечами. – Значит, не сдох. Повезло. Хотя сам виноват, что носился с ней как с принцессой. Пусть вот Валери и спасает его. У неё синдром святыни.

Вот тут – грань.

Он перегибает.

Молчу.

Сжимаю челюсть.

– Она из-за него рвёт себе жопу, – продолжает Стивен. – Деньги ищет, бегает, молчит. Думает, что если будет хорошей девочкой, для них то да, но вот для меня она так и останется никем, плевать мне, что она делает для этого старика.

Я делаю шаг к нему. Он это замечает. Но не отступает. Проверяет.

– Ты чего напрягся? Задел? – усмехается. – Ты ей кто? Спаситель? Или очередной мужик, который думает, что она выберет его, а не свои комплексы?

Молчание между нами становится плотным.

– Слушай меня внимательно, «братик». К Валери ты больше не подходишь. Не ты и не твоя сестра. Не один из вас чтобы и близко не были рядом с ней. И если я ещё раз услышу её имя из твоего рта, хотя бы одно слово, – говорю я тихо, – ты пожалеешь, что вообще вышел из камеры.

– Угрожаешь? – выдавливает тихо из себя.

– Предупреждаю, это разные вещи.

– Ладно-ладно, – улыбается. – Расслабься. Я просто говорю, как есть.

Он делает шаг назад.

– Деньги, значит, не дашь?

– Нет.

– Передашь привет сестрёнке?

– Нет. Хотя совет дам тебе.

Он оборачивается.

– Не лезь туда, где тебе дали выйти. Второго раза может не быть

Он кивает. Без обиды. Слишком спокойно.

– Всё равно забавно, – бросает напоследок. – Ты думаешь, что она твоя.

Пауза.

– А она уже не принадлежит себе.

Он уходит.

Я стою и смотрю ему вслед.

И только теперь позволяю себе подумать.

Стивена выпустили вовремя.

Стивена подвели к Валери.

Стивен уверен, что за ним кто-то стоит – иначе он бы не был таким наглым.

А значит…

Я достаю телефон.

Не пишу Валери. Не сейчас.

Я пишу другому человеку.

«Подними всё по залогу Стивена. Фонды. Прокладки. Цепочку. Всё. И ещё – посмотри, кто хотел, чтобы он вышел».

Отправляю.

Поднимаю взгляд на улицу.

Где-то там Валери строит свои стены.

А кто-то – проверяет, выдержит ли она удар.

И впервые я понимаю:

Это уже не про её тайны.

Это про то, что меня снова внесли в список живых.

А из него, как я помню, вычёркивают не сразу. Если вообще дают шанс остаться.

Глава 15. Нино: «Напоминание»

Я иду к машине, открываю дверь, сажусь, но не завожу двигатель сразу. Пальцы задерживаются на руле. Костяшки белеют.

Слишком уверенный. Слишком наглый. Слишком живой для человека, который должен был гнить за решёткой. Залог не падает с неба. Особенно таким, как Стивен.

Выдыхаю медленно. Без злости. Злость – роскошь. Сейчас нужен расчёт.

Телефон вибрирует. Один раз. Машинально смотрю на экран – и замираю.

Неизвестный номер. Без имени. Без страны. Без кода.

Сообщение:

«Ты плохо ушёл, Марчелло».

Всё.

Без смайлов.

Без подписи.

Без продолжения.

Не моргаю.

В салоне вдруг становится слишком тихо. Даже город будто откатился на шаг назад: гул машин, далёкие сигналы – всё приглушено, как под водой.

Перечитываю сообщение.

Один раз.

Второй.

Третий.

Это не угроза.

Не предупреждение.

Это… узнавание.

Так не пишут люди с улицы. Так не пишут новые игроки. Так пишут те, кто помнит.

Телефон вибрирует снова. Экран гаснет. Входящий вызов. Тот же номер. Подношу телефон к уху.

– Да.

Тишина. Ни дыхания. Ни шума. Ни фоновых звуков.

– Говори, – произношу ровно.

Щелчок.

Гудки.

Связь обрывается.

Медленно опускаю телефон. Кладу его на пассажирское сиденье, экраном вверх, будто жду, что тот снова оживёт. Сердце бьётся ровно. Слишком ровно. Это плохо. Знаю это чувство. Знаю слишком хорошо. Так было тогда. Перед тем заданием. Перед тем, как мне разрешили уйти – живым.

Завожу машину. Двигатель рычит глухо, уверенно. В зеркале заднего вида – моё лицо. Спокойное. Собранное. Но в глазах появляется что‑то новое.

Не страх.

Не паника.

Раздражение.

– Значит, я больше не призрак, – произношу вслух.

Пальцы стучат по рулю. Раз. Два. Стоп.

Стивен.

Его уверенность.

Деньги.

Свобода.

Валери.

Мысль приходит не сразу. Она скользит, как лезвие, и только потом режет.

Это не совпадение.

Если бы это было только о мне – написали бы раньше.

Если бы это было только о прошлом – меня бы уже дёрнули.

А значит…

– Ты в центре, – тихо говорю я, глядя в пустоту. – Даже если ты об этом не знаешь.

Трогаюсь с места. Машина вливается в поток, как будто ничего не произошло. Но внутри я уже делаю выводы.

Первый – меня больше не считают ушедшим.

Второй – кто‑то проверяет, насколько я ещё жив.

Третий – самый неприятный: Валери – не причина. Валери – точка входа.

Сжимаю руль сильнее.

– Ладно, – произношу почти спокойно. – Значит, вы решили напомнить.

Фары выхватывают мокрый асфальт. Город тянется вперёд – холодный, чужой, снова знакомый.

Я больше не ищу ответы. Теперь я готовлюсь. Потому что если прошлое подняло голову – оно либо хочет меня вернуть, либо хочет, чтобы я умер. И ни один из вариантов меня не устраивает.

Глава 16. Отметка в темноте

Вода в чайнике начинает шуметь раньше, чем закипает. Этот момент я всегда любила – когда ещё можно сделать вид, что всё спокойно.

Стою босиком на кухне, опираясь бедром о столешницу. Телефон лежит экраном вверх. Молчит.Слишком давно молчит.

Тянусь к чашке – и тут экран наконец оживает.

Нино.

– Привет, – говорю первой. Стараюсь, чтобы голос звучал ровно. Почти нормально.

– Ты дома? – спрашивает он.

Не «как ты».

Не «что делаешь».

Закрываю глаза на секунду.

– Да. А что?

Пауза. Очень короткая. Но я её чувствую.

– Я хочу заехать, – говорит он. – Просто… убедиться, что с тобой всё в порядке. Поговорить. Ненадолго.

«Просто» звучит слишком аккуратно. Как будто он подбирал слово.

– Со мной всё нормально, – отвечаю автоматически. – Правда.

– Я знаю, – говорит он. – И всё равно хочу приехать.

Чайник щёлкает – закипел. Тянусь выключить. И в этот момент гаснет свет. Не плавно. Не аварийно. Просто – щёлк. Темнота накрывает кухню на долю секунды. Чайник замолкает. Часы на плите сбиваются. Потом свет возвращается. Телефон в руке остаётся тёплым. Связь не прерывалась.

– Ты это видел? – вырывается у меня.

Тишина на линии. Короткая. Неровная.

– Что? – отвечает он слишком быстро.

Смотрю на лампу. Она горит. Ровно. Как ни в чём не бывало.

– Свет, – говорю. – Он… погас. На секунду.

– Может, пробки, – отвечает он после паузы. – У тебя бывает.

Киваю, хотя он не видит.

– Наверное.

Но внутри что‑то уже не совпадает. Я знаю, как звучит случайность. И это было не оно.

– Я всё равно приеду, – говорит Нино. – Минут через двадцать. Окей?

– Окей, – отвечаю.

Он не вешает трубку сразу. И я тоже. Как будто оба ждём, что что‑то ещё произойдёт.

– Валери, – говорит он наконец.

– Да?

Пауза. Слишком длинная для обычного вопроса.

– Если кто‑то тебе напишет. Или позвонит. Кто‑то странный, – он подбирает слова, – ты мне скажешь?

Пальцы сжимаются на телефоне.

– Зачем?

– Потому что я прошу, – просто отвечает он.

Выдыхаю.

– Хорошо.

– Я скоро буду.

Гудки.

Ставлю телефон на стол. Смотрю на тёмный экран, в котором отражается моё лицо. Свет в квартире горит.Тихо. Нормально. Но ощущение – будто кто‑то проверил, на месте ли я. И отметил.

Тянусь к чайнику. Он холодный. Выключаю свет на кухне сама. И впервые за долгое время не иду в коридор встречать тишину – а остаюсь стоять там, где легче убежать. Я не включаю свет в гостиной. Оставляю только настольную лампу – узкий круг, как рабочая зона на допросе. Всё лишнее – в темноту.

Ноутбук открывается без звука. Пароль – на автомате. Схема – там же, где я её оставила. Как рана, которую нельзя зашить, можно только держать закрытой.

Сажусь, подтягиваю колени к груди – и тут же заставляю себя опустить ноги. Работать так нельзя. Работать надо ровно. Курсор мигает.

Соберись.

Двигаю блоки. Пересчитываю. Проверяю цепочку ещё раз. Деньги сходятся. Почти. Почти – самое опасное слово. Телефон лежит рядом. Смотрю на него дольше, чем нужно, прежде чем набрать номер.

Гудок.

Второй.

Третий.

– Валери? – голос мамы усталый, сдавленный. Где‑то далеко слышны шаги. Больничная акустика.

– Мам, привет, – делаю голос мягче, чем чувствую. – Как он?

Пауза. Короткая, но в ней – всё.

– Его забрали на подготовку, – отвечает мама. – Врачи сказали… что всё по плану.

По плану – тоже ложь. Но удобная.

– Ты как? – спрашиваю я.

– Нормально, – быстро. Слишком быстро. – Здесь холодно. И всё время шумят аппараты.

Закрываю глаза.

– Ты поела?

– Да, – пауза. – Немного.

Не уточняю. Мы обе знаем.

– Я перевела ещё, – говорю. – Сегодня. Проверь, пожалуйста.

– Валери… – мама понижает голос. – Ты не должна…

– Мам, – перебиваю мягко, но жёстко, – просто проверь.

Тишина. Потом – короткий выдох.

– Хорошо.

Где‑то рядом открывается дверь. Чужие голоса.

– Мне надо идти, – говорит мама. – Я позвоню, как что‑нибудь скажут.

– Я здесь, – отвечаю. – Я всегда на связи.

– Я знаю, – и в этом «знаю» слишком много боли.

Связь обрывается. Кладу телефон экраном вниз. Руки дрожат. Не сильно. Но достаточно, чтобы заметить.

Снова смотрю в ноутбук. Ладно. Схема не слушается. Один из узлов упорно не сходится. Увеличиваю фрагмент. Ввожу цифры ещё раз. И замираю. Один маршрут – чистый. Слишком чистый. Я не помню, чтобы так его настраивала.

– Нет… – шепчу.

Проверяю логи. Дата – вчера. Время – позднее. Подпись – моя. Формально. Но я этого не делала. Сердце начинает биться быстрее. Не паника. Пока нет. Только холод. Закрываю файл. Открываю снова. Маршрут на месте.

– Чёрт, – тихо.

Телефон вибрирует. Вздрагиваю – резко, не контролируя. Сообщение. Номер неизвестен. Всего одна строка:

«Ты слишком много проверяешь одно и то же» .

Смотрю на экран, не моргая. Пальцы медленно сжимаются вокруг телефона. В дверь ещё не звонят. Нино ещё не приехал. А значит – это не он. Не отвечаю. Удаляю сообщение. Выключаю звук. И только тогда понимаю: кто‑то не просто смотрит. Кто‑то знает, где я сейчас. Что делаю. И что я жду.

За окном слышится отдалённый звук машины. Не мой подъезд. Пока нет. Закрываю ноутбук. Не захлопываю – аккуратно. Как будто извиняюсь. Сажусь ровно. И жду. Потому что теперь ясно одно: этот вечер не закончится разговором.

Я сижу неподвижно слишком долго. Это первый признак, что внутри уже начался спор, который я проиграю сама себе.

Телефон лежит рядом. Экран чёрный. Тихий. Как будто ничего и не было. Одно сообщение. Одна строка. И ощущение, будто кто‑то коснулся кожи с внутренней стороны.

Ты слишком много проверяешь одно и то же .

Я знаю, что должна сделать. Нино сказал это чётко. Без нажима. Даже не как просьбу – как договор.

«Если тебе кто‑то напишет . Позвонит . Хоть что‑то странное – скажи мне . Сразу» .

Он попросил тогда с заботой. Не ревниво. Не подозрительно. Так просят люди, которые уже готовы закрыть собой. И именно поэтому я сейчас молчу.

Беру телефон. Открываю список удалённых сообщений. Пусто. Как и должно быть.

– Хорошо, – говорю вслух. Тихо. – Хорошо.

Пытаюсь вернуть дыхание в тело. Не получается. Воздух застревает где‑то в груди.

Если я скажу – он полезет .

Если он полезет – его увидят .

Если его увидят – они не будут ждать .

Слишком простая логика. Слишком знакомая. Встаю. Прохожу по квартире. Проверяю замок. Не потому что боюсь. Потому что нужно движение. Любое. В голове всплывает Нино. Его голос. Спокойный. Сдержанный.

«Я не прошу тебя быть сильной . Я прошу быть честной» .

– Я и есть честная, – шепчу. – Просто не полностью.

Останавливаюсь у зеркала. Смотрю на себя дольше, чем обычно. Лицо спокойное. Даже слишком. Глаза – внимательные. Ни следа паники. Я умею это делать. Выглядеть нормально, когда внутри всё на грани.

— Это не ложь , – убеждаю себя . — Это пауза . Я скажу потом . Когда будет безопасно .

Телефон снова в руке.

Пишу Нино. Не сразу. Несколько раз стираю.

«Я дома. Всё ок. Жду тебя».

Отправляю. Смотрю на сообщение. На галочку. Ни одного слова лишнего. Ни одного слова правды.

Сажусь обратно за стол. Открываю ноутбук – но не схемы. Чистый файл. Печатаю быстро. Чётко. Адреса. Время. Альтернативы. План Б всегда был. Просто теперь он стал ближе.

И где‑то на самом дне сознания – мысль, от которой холодно:

Если он узнает сейчас – он возненавидит меня .

Если узнает потом – возможно , простит .

Я выбираю второе. Потому что любовь – это не когда говоришь всё. А когда берёшь на себя то, что другой не должен нести.

За дверью слышатся шаги в подъезде. Лифт. Где‑то щёлкает замок. Закрываю ноутбук. Выпрямляюсь. Лицо – спокойное. Когда Нино войдёт, он увидит только одно: я ждала. И ничего не произошло.

А всё, что произошло на самом деле, я оставлю при себе.

Как всегда .

Глава 17. Проверка на излом

Я успела трижды проверить, закрыта ли дверь, прежде чем он позвонил в домофон. Не потому что боялась. Потому что мне нужно было выиграть пару лишних секунд, чтобы лицо снова стало нормальным. Но лицо – предатель. Оно всегда знает больше, чем я разрешаю.

Щелчок.

Гудок.

Короткое «это я».

Нино поднимается быстро. Он всегда так делает – будто не хочет, чтобы у него было время передумать.

Я открываю дверь раньше, чем он успевает постучать. Мы смотрим друг на друга секунду дольше нормы. Он – собранный. Чуть жёстче, чем обычно. Не злой. Не холодный. Просто…включённый.Я – спокойная. Слишком.

– Привет, – говорит он.

– Привет.

Ни шаг вперёд. Ни шаг назад. Мы оба это замечаем. Он заходит сам. Закрывает дверь. Не хлопает. Снимает куртку и вешает её аккуратно – как будто проверяет, на месте ли мир.

– Ты как, нормально? – спрашивает он, будто между делом. – Я ехал и подумал… давно не видел тебя без экрана перед лицом.

Вот оно.

– Работы много, – отвечаю я сразу. Слишком сразу. – Села разобрать кое‑что, время потеряла.

Он кивает. Не верит – но принимает версию.

– Пахнет кофе, – говорит. – Ты его не допила, как всегда?

Он всё ещё помнит, как я пью кофе. Мелочи – самые опасные свидетели.

– Остыл, – пожимаю плечами.

Он смотрит на кружку. Потом на меня. Секунда тишины. Я чувствую, как внутри поднимается желание сказать что‑нибудь настоящее. Хоть одно предложение без фильтра. Не делаю этого.

– Как мама? – спрашивает он.

Я отворачиваюсь, делая вид, что убираю со стола бумаги. Глупо. Он всё равно слышит паузы.

– Всё по плану, – говорю я. – Она устала, но держится. Операцию подтвердили.

Неправда. Половина неправды всегда звучит убедительнее целой.

– А отец?

Вот здесь мне приходится считать дыхание. Раз. Два.Три.

– Стабильно, – говорю. – Пока стабильно – это уже победа.

Он не спорит. И это хуже, чем если бы спорил. Он проходит в комнату, останавливается у окна. Смотрит вниз, на улицу, как будто проверяет, не следят ли за домом. Я замечаю это. Делаю вид, что нет.

– Ты сегодня никому странному не писала? Или тебе? – спрашивает он спокойно. – Никаких неизвестных номеров? Никаких «ошиблись адресом»?

Я знала, что этот вопрос будет. Я готовилась к нему.

– Нет, – отвечаю я. Смотрю прямо. – Ты же просил. Я бы сказала.

Он поворачивается ко мне медленно. Как человек, который слышит ответ – и откладывает его на потом.

– Ладно, – говорит он. – Я просто спросил.

Он не давит. Не проверяет. Не задаёт второй вопрос. И от этого внутри становится холодно.

– Ты устала, – добавляет он. – Я не буду тогда задерживаться. Просто хотел увидеть тебя. Убедиться, что ты… здесь.

Здесь. Слово режет сильнее, чем «люблю».

– Я здесь, – отвечаю я. – Правда.

Мы стоим друг напротив друга, и между нами нет ни крика, ни ссор, ни обвинений. Только то, что я скрываю. И то, что он уже начал чувствовать. Я в этом уверена. Он делает шаг ко мне. Касается моей руки – легко, будто проверяет температуру.

– Если что‑то случится, – говорит он тихо, – ты знаешь, что делать.

– Знаю, – отвечаю я.

Я знаю. И всё равно не сделаю.

Он задерживается ещё на минуту. Потом целует меня в висок. Не как раньше. Осторожно. Почти прощально.

– Я напишу, – говорит он. – Позже.

– Хорошо.

Дверь закрывается.

Я стою на месте, пока не слышу, как лифт уезжает вниз. Только тогда я позволяю себе опуститься на стул. Телефон лежит на столе. Экран чёрный. Я знаю, что там. Беру его.

Смотрю. Новое сообщение. Неизвестный номер. Я не открываю. Потому что если открою – дороги назад не будет. И всё равно знаю: она уже исчезла.

А вместе с ней – и та версия нас, где мы могли бы просто сидеть, пить остывший кофе и говорить правду. Где он не проверял бы окна, а я не считала секунды до его ухода. Где «я здесь» означало бы «я с тобой», а не «я пока ещё не сбежала». Теперь всё иначе. Даже если завтра мы снова встретимся, улыбнёмся, обнимемся – это будет уже не возвращение. Это будет продолжение пути в разные стороны.

Разве не этого ли я хотела ?

Я кладу телефон экраном вниз. Встаю. Подхожу к окну. Смотрю, как гаснут огни на улице. И тут он звонит. Экран высвечивает его имя.

– Да? – отвечаю, не оборачиваясь.

– Валери, – его голос звучит ровно, но я чувствую: что‑то не так. – Ты сказала, что операцию подтвердили. А доктор Уильям Скотт разве не ушёл на больничный?

Уильям.

Я не называла его имени .

Ни разу .

Пауза. Слишком короткая, чтобы заметить, если не искать. Но он ищет.

– Да, – отвечаю. – Но его замещает коллега. Всё под контролем.

Молчание.Он не перебивает.Просто слушает.Запоминает.

– Понятно, – говорит наконец. – Тогда… ладно.

– Что‑то ещё? – спрашиваю я.

– Нет. Просто уточнял.

Гудки.

Кладу телефон. Руки чуть дрожат. Он поймал. Поймал, но не сказал. И это страшнее, чем если бы он закричал. Потому что теперь он знает: я лгу. А я знаю: он знает.

Глава 18. Саморазоблачение

Телефон лежит экраном вниз ровно тридцать секунд. Я знаю это, потому что считаю. Всегда считаю, когда страшно.

Тридцать – достаточно, чтобы передумать. Тридцать – слишком мало, чтобы изменить решение.

Я переворачиваю телефон. Открываю сообщение, которое пришло до прихода Нино. Оно открывается без звука. Без угроз. Без истерик.

«Ты сделала правильный выбор . Продолжай . »

И всё. Ни подписи. Ни номера, который можно пробить. Ни эмоции. Я смотрю на экран и впервые за вечер чувствую не страх.

Пустоту.

Не «что теперь будет?»

А — «теперь это просто есть».

Вот как, оказывается, выглядит момент, когда жизнь не ломается – она переходит в другое состояние.

Я не отвечаю. Не потому что боюсь. Потому что ответ уже был дан раньше. Тогда, по телефону. Когда я назвала имя врача, которого не называла. Когда сказала «всё под контролем», зная, что это ложь. Это сообщение – не приказ. Это подтверждение.

Я встаю. Прохожу по квартире. Слишком тихо. Слишком чисто. Как после обыска, где ничего не нашли – потому что искали не там. Открываю ноутбук. Файл с расчётами всё ещё открыт. Схема пульсирует на экране – аккуратная, логичная, почти красивая. Я смотрю на неё и вдруг понимаю: я больше не думаю, правильно ли это. Я думаю только, успею ли. Это и есть момент, где что-то во мне щёлкает. Раньше я всё ещё оставляла себе лазейку.

Если не получится – сказать .

Если станет опасно – остановиться . Если он узнает – объяснить .

Теперь этих «если» нет.

Я выделяю строку. Удаляю один из расчётов. Тот самый, который мог бы всё упростить. Тот самый, который Нино понял бы быстрее всех. Файл становится хуже. Грязнее. Но безопаснее – не для меня. Для них. Я сохраняю изменения. Это занимает меньше секунды. А отменить – уже нельзя.

Телефон вибрирует снова. На этот раз – имя.

Нино.

Я смотрю на экран и вдруг понимаю простую, страшную вещь: если я отвечу сейчас – я сломаюсь. Если не отвечу – сломаю нас. Я выбираю второе. Экран гаснет сам. Я подхожу к окну. Ночной город живёт своей жизнью – кому-то плохо, кому-то хорошо, а кому-то, как мне, просто поздно.

Я думаю о том, что завтра мы можем встретиться. Улыбнуться. Даже обнять друг друга. Но это будет уже не «до». Это будет после. После того, как я решила выжить любой ценой. После того, как он начал искать. После того, как между нами появилась тайна, которая не предназначена для любви.

Я всегда говорила себе, что он мне не нужен. Не в смысле – «я его не хочу». А в смысле – я справлюсь сама. Я не просила помощи. Не звонила первой. Не опиралась. Я даже гордилась этим – тем, что между нами нет зависимости. Только выбор. Только свобода.

Смешно.

Потому что сейчас, стоя посреди этой квартиры, я ловлю себя на мысли, что первое, чего мне хочется – чтобы он был здесь. Не чтобы спас. Не чтобы решил. Просто чтобы был. И это бесит. Потому что я ведь хотела обратного. Хотела дистанции. Хотела тишины. Хотела быть одной – потому что одной проще. Чище. Контролируемое. Одной не надо врать. Одной не надо объяснять паузы. Одной не нужно бояться, что тебя увидят слишком глубоко.

Я сама отталкивала его. Медленно. Аккуратно. Почти красиво. Я говорила себе: он не нужен, он просто рядом.А теперь – он уже не рядом. И вот здесь правда, от которой не отвернуться: мне не легче. Мне пусто. Но я всё равно продолжаю делать шаг назад. Потому что признать, что он мне нужен – значит дать ему право задавать вопросы.А я больше не могу позволить себе отвечать честно. Я хотела одиночества – и я его получаю. Не как наказание. Как логичное продолжение своих решений. Я всегда выбирала путь, где никто не держит меня за руку. И сейчас я снова выбираю его. Просто в этот раз я впервые понимаю цену.

«Он был мне не нужен» – говорила я себе. И вот он отдаляется. Ровно так, как я хотела. Почему же тогда так больно?

Я касаюсь стекла ладонью. Холодное. Настоящее.

– Прости, – говорю я вслух. Не ему. Себе.

Телефон больше не вибрирует. И в этой тишине я наконец понимаю: я сделала рваное решение. Неправильное. Неаккуратное. Но единственное, которое оставляло меня в игре. Назад дороги нет.Даже если очень захочется. И именно поэтому я иду дальше.

Глава 19. Нино «После двери»

Дверь за мной закрывается мягко. Слишком мягко для того, что осталось по ту сторону. Я делаю шаг. Потом ещё один. Лифт ждёт. Свет ровный. Чистый. Чужой. И только когда двери смыкаются, я позволяю себе выдохнуть.

Она солгала.

Не резко. Не неуклюже. А так, как лгут люди, которые уже репетировали это в голове. Которые знают, где поставить паузу, чтобы не звучало как оправдание. Которые верят, что делают это «во благо».

Я смотрю на своё отражение в зеркале лифта. Лицо спокойное. Почти равнодушное. Хорошая маска. Старая.

Она сказала больше, чем собиралась. И меньше, чем нужно. И вот в этом – вся Валери.

Лифт трогается вниз.

Я думаю о том, как она стояла у окна. Как не обернулась, когда ответила. Как держала голос ровным, будто читала текст, выученный ночью. И меня накрывает странной, почти физической вещью:

Мне хочется вернуться .

Сказать , что всё хорошо .

Сказать , что мне плевать .

Сказать , что мы справимся .

Обнять .

Оставить .

Сделать вид , что ничего не произошло .

Вот только я уже знаю слишком много, чтобы иметь право на иллюзии.

Контроль уходит не сразу. Он не падает. Он просачивается. Через напряжённую челюсть. Через руки, которые хочется сжать во что-нибудь хрупкое. Через злость, направленную не на неё – на весь мир, который снова полез к нам своими грязными пальцами. Она не должна была там оказаться. Не в этих транзакциях. Не в этих фамилиях. Не в этой логике.

Это моя территория . Моя грязь . Мои тени .

Я один раз вышел. Живым. Дорого.

И теперь она – шагнула туда сама.

И солгала мне, чтобы я не полез.

И это… чёрт, это почти невыносимо.

Я выхожу из лифта. Ночь холодная. Чёткая. Такая, в которой решения принимаются легко. Я останавливаюсь, не сразу понимая зачем. Просто стою. Потому что одновременно во мне живут две вещи, которые не должны сосуществовать:

Я злюсь. И я боюсь за неё. Я хочу встряхнуть её за плечи и сказать: «Ты не понимаешь, с кем играешь». И в то же время – закрыть её собой.

От всего.

От них.

От меня.

Я ещё не открываю телефон. Не сейчас. Пока я позволяю себе это чувство – когда всё ещё можно думать, что она рядом. Что её ложь – это не предательство, а страх. Что её молчание – это попытка выжить, а не вытеснить меня. Я знаю больше, чем показываю. И меньше, чем скажу.

Пока.

Но я уже чувствую, как прошлое снова дышит мне в спину. Медленно. Уверенно. И если оно решило вернуться через неё —значит, игра началась.

Я поднимаю голову. Иду вперёд. Потому что теперь это не вопрос доверия. Это вопрос того, кто из нас первый скажет правду — и какой ценой.

Я не позвонил ей сразу. Это важно.

Я дошёл до машины. Сел. Закрыл дверь. Сидел, глядя на руль, как будто он мог ответить за меня. Потому что если бы это был просто интерес – я бы промолчал. Если бы это была ревность – я бы спросил прямо.Если бы это было недоверие – я бы начал проверять молча. Но это было другое. Это было ощущение, что я снова вижу знакомый узор. Тот самый, откуда я вышел, но не забыл ни одного шва.

Имя врача всплыло не случайно. Ульям Скотт. Я увидел его не сегодня. И не от неё. Он был в файле. В одном из тех документов, которые не должны были касаться её семьи. Слишком чистая цепочка. Слишком аккуратная синхронизация дат.

Операция – подтверждена.

Переводы – пошли.

Контакты – появились.

И вот тут возникает проблема.

Когда ты действительно договариваешься о лечении за границей, ты знаешь дату, ты знаешь стоимость, ты знаешь клинику. Но ты почти никогда не держишь в голове полное имя конкретного врача. Не так. Не сразу. А она его не просто знала – она им пользовалась. Как опорой. Я понял, что если я промолчу – она пойдёт дальше. Глубже. Быстрее. И в какой-то момент окажется там, где вопросы уже не задают. Поэтому я сделал единственное, что могло её остановить, не разрушив всё окончательно. Я дал ей понять, что я вижу больше.

Телефон в руке стал тяжёлым. Я ненавижу такие звонки. Они не про информацию. Они про трещины. Я нажал «вызов».

Её голос был ровным. Слишком ровным для человека, которого только что коснулись. Я не стал тянуть.

– Ты сказала, что операцию подтвердили, – сказал я спокойно. Без нажима. Без обвинений. – А доктор Ульям Скотт разве не ушёл на больничный?

Я специально произнёс имя полностью. Чётко. Без сомнений. Не как вопрос. Как факт.

Пауза.

Она была короткой. Красивой. Почти идеальной. Но не идеальной. Я услышал, как она перестроилась. И вот тут я понял главное: Она не удивилась.

Не было: «Откуда ты знаешь?» Не было: «Кто тебе сказал?» Не было даже раздражения. Она просто адаптировалась. Это значит – она готовилась. Когда она ответила, я уже знал, что не услышу правду. Но это было неважно. Важно было другое. Я дал ей сигнал. Я сказал без слов: Я не слепой. Я не в стороне. И если ты идёшь туда – ты идёшь не одна.

Я не стал давить дальше. Не потому что не мог. А потому что если в этот момент начать рвать – она закроется полностью. А мне нужно было, чтобы она знала: я рядом. И я не собираюсь делать вид, что ничего не происходит.

Когда разговор закончился, я не чувствовал облегчения. Только тяжесть. Потому что я понял: Она выбрала путь, где ложь – это инструмент. А я – человек, который однажды уже видел, чем заканчиваются такие дороги. И если она думает, что я отступлю, потому что мне больно – она меня не знает. Я отступаю только тогда, когда уже всё кончено.

А это – только начало.

Глава 20. Нино «Решение»

Я захлопываю дверь так, что стекло в прихожей дрожит. Хорошая дверь. Дорогая. Не должна бояться эмоций. Но ей плевать – как и мне сейчас. Куртка летит на стул. Телефон – на стол. Я хожу по комнате, как зверь по клетке, потому что остановиться – значит начать думать. А думать сейчас опасно.

В голове всё ещё её голос. Ровный. Аккуратный. Слишком правильный.

«Всё под контролем» .

Да нихуя там не под контролем.

Телефон вибрирует.

Один раз. Коротко.

Я не смотрю сразу. Потому что знаю – если это то, о чём я думаю, спокойной ночи не будет. Второй вибросигнал. Потом третий. Я беру телефон. Имя контакта без сохранённого имени. Старый номер. Слишком старый, чтобы писать просто так.

«Нашёл . Два файла . Открывай по порядку».

Я выдыхаю через нос. Медленно. Как перед ударом. Открываю первый.

Стивен.

Фото – свежее. Улыбка наглая. Слишком уверенная для человека, который должен был сгнить в СИЗО.

Даты.

Статьи.

Решение суда.

И строка, от которой у меня темнеет в глазах:

«Освобождён под залог . Источник средств – непрямая цепочка фондов . »

Я пролистываю.

Фонды. Прокладки. Три уровня. Имена не новые. Схемы – знакомые до боли. Я знаю эти офшоры. Я, блядь, жил в них.

– Сука… – вырывается само.

Потому что так Стивен не выходит. Так выходят только тогда, когда за тебя попросили. А за таких, как он, просто так не просят.

Второй файл. Я открываю его уже медленнее. Интуиция орёт, чтобы я этого не делал.

Транзакции .

Дата .

Время .

Сумма .

6 000 000.

Я замираю. Не потому что не ожидал. А потому что вижу, как. Деньги не идут напрямую. Они делают крюк. Красивый. Слишком красивый. Офшор —второй —третий —и только потом…

Больница.

Та самая.

Депозит. Ожидание операции. Имя пациента. Её отец.

Я смотрю в экран, и у меня начинается неконтролируемый, злой смешок.

– Ты , блядь , издеваешься надо мной…

Потому что это не просто деньги. Это подпись. Так платят люди, которые не хотят светиться. И знают, как. Так платят те, кто либо в системе, либо слишком близко к ней. А Валери… Валери сказала мне, что справляется сама.

Телефон сжимается в руке. Пальцы немеют. Меня накрывает не сразу. Сначала – холод. Чистый. Хирургический. Потом – злость. Та самая, от которой темнеет по краям.

– Ты что, совсем ебанулась?.. – говорю вслух в пустую комнату.

Потому что она полезла туда, откуда я выходил через кровь и шантаж. Она взяла деньги, которые пахнут не просто грязью – они пахнут моим прошлым. И самое страшное? Она даже не понимает, насколько.

Картинка складывается. Стивен выходит слишком легко. Деньги идут по «правильной» дорожке. Имя врача всплывает раньше, чем должно. Кто-то открыл ей дверь. Или она сама её пнула, не понимая, что за ней стоит.

Я провожу рукой по лицу. Дышу тяжело. Злость мешается с другим. С тем, что хуже злости.

Страхом.

Потому что если она влезла в эту схему – её не выпустят просто так. А если она думает, что сможет заплатить и уйти – она ещё не знает, как это работает.

Я опускаюсь на край дивана. Телефон лежит в ладони, как улика.

Я люблю её. Это факт. И именно поэтому мне сейчас хочется разнести к чертям всё, что к ней приблизилось. И её – тоже встряхнуть так, чтобы она наконец поняла: Здесь не «помощь». Здесь не «выбор». Здесь долговая яма, из которой выходят либо со мной, либо в мешке.

– Чёрт… – шепчу я, закрывая глаза.

И если Валери думает, что я позволю ей пройти этот путь в одиночку – она меня совсем не знает.

Я встаю. Теперь это не вопрос доверия. И не вопрос лжи. Это вопрос времени. А времени у нас, сука, почти не осталось.

Есть номера, которые не удаляют. И не звонят. Их носят, как пулю под кожей – на случай, если всё совсем пиздец. Вот сейчас – тот самый случай. Я провожу большим пальцем по экрану. Разблокировка. Контакты. Имя без фамилии.Одна буква.

R.

Я не звонил ему пять лет. Пять, сука, грёбаных лет тишины. Потому что когда я ушёл – я ушёл. Без хвостов. Без просьб. Без «если вдруг». Я говорил себе, что никогда. Ни при каких обстоятельствах.

– Пиздабол, – тихо говорю сам себе.

И жму вызов.

Гудок.

Второй.

Я успеваю подумать, что он не ответит. Что номер мёртв. Что я зря рву старые швы.

Третий гудок.

– …да, – голос спокойный. Слишком. – Говори.

Без «кто это».Без удивления. Он знал, что когда-нибудь я позвоню.

– Это Нино, – говорю я. Голос низкий. Глухой. – Мне нужен канал.

Пауза.

Я слышу, как он медленно выдыхает. Как будто закрывает дверь.

– Ты же знаешь правила, – отвечает он. – Раз ты звонишь – ты уже внутри.

– Знаю.

– И назад дороги не будет.

– Знаю, блядь, – рычу я. – Поэтому и звоню тебе, а не в церковь.

Тишина.

– Что случилось? – спрашивает он наконец.

Я смеюсь. Коротко. Зло.

– Девушка, – говорю я. – И схема. Очень знакомая. Слишком.

– Ты же клялся, что больше не полезешь.

– Я не полез. – я сжимаю телефон так, что костяшки белеют. – Она полезла. А я не умею смотреть, как близких жрут живьём.

Пауза длиннее. Тяжелее.

– Имя? – спрашивает он.

Я называю. Медленно. Чётко. Он молчит ровно секунду.

– Понятно, – говорит наконец. – Ты вляпался по уши.

– Нет, – отвечаю. — Я возвращаюсь.

Это слово режет.

Мне.

Ему.

Воздуху между нами.

– Чего ты хочешь? – спрашивает он.

Я закрываю глаза.

Перед глазами – Валери. Её лицо. Её ложь. Её попытка быть сильной там, где нельзя быть одной.

– Перекрой один канал, – говорю я. – Тихо. Без шума. Пусть деньги зависнут. Пусть начнут задавать вопросы не ей, а тем, кто их пропустил.

– Это вызовет движение.

– Пусть, – отвечаю. – Я этого и хочу.

Он усмехается. Я слышу это даже по связи.

– Ты знаешь, кто это контролирует.

– Знаю, – говорю сквозь зубы. – И именно поэтому мне нужен ты.

Тишина.

– Ты понимаешь, что если он заметит – он поймёт, что ты жив.

Это правда. Мне плевать, кто вспомнит моё имя. Мне плевать, кто поднимет архивы. Мне плевать, кто решит, что я снова цель. Единственное, что мне не плевать – чтобы Валери не стала разменной монетой.

– Ты всегда был ебанутым, Марчелло, – говорит он устало. – Даже когда был прав.

– Я знаю.

– И если ты войдёшь… – он делает паузу, – тебя будут проверять. Давить. Пробовать на вкус.

– Пусть, – повторяю. – Я не сахар.

Он молчит ещё секунду.

– Хорошо, – говорит наконец. – Канал подвиснет через двенадцать часов. Не больше. Потом они начнут шевелиться.

– Этого хватит.

– Для чего?

Я открываю глаза.

– Чтобы я успел встать между ними и ею.

Тишина.

– Добро пожаловать обратно, Нино, – говорит он тихо. – Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

Я сбрасываю вызов. Телефон опускается в руку, как оружие после выстрела. Я только что сделал самую тупую вещь в своей жизни. И самую правильную. Потому что, если цена за её безопасность — моя свобода, мой покой, моя грёбаная жизнь – я заплачу.

Я подхожу к окну. Город живёт. Не зная, что я только что снова стал частью его подбрюшья.

– Прости, – говорю в темноту. Не знаю, кому именно. – Я не смогу быть чистым рядом с тобой. Но я буду живым. И ты – тоже. А остальное… Пусть катится к чёрту.

Глава 21. Нино «Кровь – это не просьба»

Я не хотел ему звонить.

Серьёзно.

Лучше снова зайти в систему, чем набрать этот номер. Потому что система хотя бы честная: ты либо нужен, либо труп.

А семья…семья умеет ломать медленно.

Я стою у окна, Лос-Анджелес подо мной – как витрина. Огни, деньги, влияние. Город, который знает нашу фамилию, даже если не произносит её вслух.

Я нажимаю вызов. Отец отвечает почти сразу.

– Ты поздно, – говорит он. Спокойно. Как всегда. – Что случилось?

Никакого «сын». Никакого тепла. Только контроль.

– Мне нужна помощь, – говорю я. Без вступлений.

Пауза.

Я почти вижу, как он откидывается в кресле. Как складывает пальцы домиком. Как решает, сколько мне это будет стоить.

– Ты не просишь, – отвечает он. – Ты уже давно вышел из того положения, где можно просить.

– Тогда считай это предложением, – цежу я.

– Интересно, – сухо. – Говори.

Я выдыхаю.

– Речь о Валери.

Тишина.

Не секундная.

Не неловкая.

Тяжёлая.

Осознанная.

– Я так и знал, – наконец говорит он. – Что рано или поздно ты снова придёшь ко мне из-за неё.

– Не начинай.

– Нет, – он усмехается. – Это ты начал. С того момента, как привёл её в свою жизнь.

Я сжимаю челюсть.

– Её отец умирает, – говорю жёстко. – Нужна операция. Деньги. Гарантии. Люди, которые могут закрыть вопросы быстро.

– У неё есть деньги, – спокойно отвечает он. – Мы это видим.

Вот оно.

– Тогда ты видишь больше, чем говоришь, – бросаю я. – И знаешь, откуда они.

– Именно, – холодно. – Поэтому – нет.

Это слово бьёт сильнее, чем если бы он орал.

– Ты даже не спросил «почему», – рычу я.

– Потому что мне плевать, – отвечает он. – И потому что твоя Валери – проблема.

– Объясни, – цежу я. Медленно. Пока я ещё держу себя в руках.

– Она не из нашего мира, – говорит он. – И при этом уже по уши в его грязи. Такие не выживают. Или тянут за собой.

– Она не выбирала это!

– Все так говорят, – резко. – Но она считает схемы, Нино. Она берёт деньги, которые не спрашивают фамилию. Она уже внутри. А ты… – пауза. – Ты с ней слаб.

Я смеюсь. Глухо.

– Вот, значит, в чём дело.

– Ты ушёл однажды, – продолжает он. – Мы помогли. Ты знаешь, почему.

– Потому что я был полезен, – бросаю. – И потому что ты не хотел войны внутри семьи.

Он не отрицает.

– А теперь ты приходишь и просишь меня помочь женщине, из-за которой ты снова суёшься туда, откуда мы тебя вытаскивали.

– Я не прошу, – говорю. – Я предлагаю.

– Что?

Я делаю паузу. Ровно ту, которую он умеет ценить.

– Я вернусь публично, – говорю. – Не в систему. В семью. На совет. На встречи. На фасад.

Тишина.

Я чувствую, как он напрягся.

– Ты ненавидишь это, – продолжаю. – Но ты знаешь, что сейчас тебе нужен я. Люди шепчутся. Старые партнёры нервничают. Им нужен Марчелло, который умеет закрывать рты.

– Ты думаешь, я куплюсь? – тихо.

– Я знаю, – отвечаю. – Потому что ты всегда выбираешь выгоду.

Он молчит.

– Ты поможешь ей, – говорю медленно. – Гарантируешь безопасность операции. Закроешь вопросы с деньгами. Без хвостов.

– А взамен?

– Я буду рядом, – бросаю. – Там, где ты скажешь. Столько, сколько скажешь. Пока тебе выгодно.

Это – не просьба.

Это – продажа самого себя.

Долгая пауза.

– Ты любишь её, – наконец говорит он.

Не вопрос.

– Да, – отвечаю. Без колебаний.

– Тогда ты идиот, – холодно. – И именно поэтому я согласен.

Меня прошибает злость.

– Не смей…

– Я помогаю не потому, что верю в неё, – перебивает он. – А потому что верю в тебя. И потому что ты только что сам надел поводок.

Я закрываю глаза.

– Она не должна узнать, – добавляет он. – Никогда.

– Я знаю.

– И если она утянет тебя за собой…

– Тогда это будет мой выбор, – отрезаю.

Тишина.

– Хорошо, – говорит он. – Я займусь этим. Но запомни, Нино: в нашем городе не любят тех, кто приносит в дом чужие войны.

Связь обрывается. Я опускаю телефон. Руки дрожат. Не от страха. От ярости. Я только что продал часть себя ради неё.

И самое страшное ?

Я бы сделал это ещё раз .

Потому что теперь назад дороги нет .

Ни для меня .

Ни для неё .

Глава 22. Третье лицо «Он знал»

Сэр не смотрел на экран. Это было лишним. Экран – для тех, кто сомневается. Для тех, кому нужно подтверждение.

Он знал.

Комната была тихой. Не тёмной – сдержанной. Свет падал ровно так, чтобы не создавать теней. Тени – это место, где прячутся ошибки. Здесь их не держали.

– Продолжай, – сказал он, не поднимая головы.

Голос «Тени» звучал нейтрально. Без интонаций. Как отчёт о погоде.

– Контакт состоялся. Марчелло встретился со Стивеном лично. Без посредников. Без свидетелей. Давление – минимальное. Контроль – полный.

Сэр усмехнулся. Почти незаметно.

– Он всегда так делал, – произнёс он. – Сначала слушает. Потом давит. Потом отпускает. Чтобы человек сам решил, что сказал лишнее.

Пауза.

– Стивен вёл себя нагло, – продолжила «Тень». – Намеренно. Проверял границы. Упомянул отца. Упомянул младшую сестру. Валери – в негативном ключе.

– И?

– Марчелло не сорвался. Но… – короткая пауза, – сдержался с трудом.

Сэр улыбнулся шире.

– Значит, всё ещё жив, – сказал он. – Хорошо.

Он поднялся. Подошёл к столу. На нём – разложенные листы. Схемы. Таймлайны. Фото. Не хаос. Композиция.

– Дальше.

– После встречи он получил сообщение. Анонимное. От Вас, я полагаю, или наших людей. Фраза: «Ты плохо ушёл, Марчелло».

Сэр тихо рассмеялся.

– Идеально, да? – сказал он. – Он должен был связать это не с прошлым. А с настоящим.

Он провёл пальцем по стеклянной поверхности стола.

– И связал.

– Да. Через несколько часов – звонок Валери. Проверка. Имя врача.

Сэр остановился.

– Она солгала? – спросил он спокойно.

Ответ пришёл мгновенно.

– Да.

Пауза.

Но не удивления. Фиксации.

– Подтверждено. Она дала ложную информацию. Имя врача назвала уверенно. Без колебаний. – ещё пауза. – Она не знала, что он проверяет. И всё равно солгала.

Сэр медленно кивнул.

– Значит, выбор сделан, – сказал он. – Неосознанно. Но сделан.

Он подошёл к экрану. Теперь – посмотрел. Кадры с камеры в подъезде. Валери стоит у двери. Нино уходит. Между ними – пауза, в которой всё уже кончилось.

– Они оба думают, что защищают друг друга, – произнёс он. – И оба уже предали.

– Марчелло запросил информацию по Стивену неделю назад, – продолжила «Тень». – Сегодня получил подтверждение. Источник – наш. Он видел транзакции. Связал их с оффшорами.

Сэр улыбнулся. По-настоящему.

– Конечно, – сказал он. – Он знает эти маршруты лучше половины наших бухгалтеров.

Он отвернулся от экрана.

– И после этого?

– Он сделал звонок. В семью. Отцу.

Это было интересно.

Сэр чуть склонил голову.

– Вот здесь начинается самое красивое, – сказал он тихо. – Он вошёл обратно сам. Без принуждения.

Он прошёлся по комнате.

– Марчелло думает, что возвращается ради неё, – продолжил он. – На самом деле он возвращается потому, что не умеет иначе. Потому что когда угроза становится системной – он выбирает систему.

Он остановился.

– А она? – спросил он.

– Она продолжает работать. Схемы. Контакты. Шифрование. – короткая пауза. – И готовится врать дальше. Даже ему.

Сэр закрыл глаза на секунду. Не от злости. От удовольствия.

– Значит, всё идёт правильно, – сказал он. – Они оба делают именно то, что должны.

Он повернулся.

– Передай «Тени»: продолжаем наблюдение. Без вмешательства. Пусть ещё немного поверят, что действуют сами.

– А если они попытаются выйти?

Сэр улыбнулся.

– Они уже внутри, – ответил он. – Просто пока не поняли, где закрылась дверь.

Он подошёл к окну. Город жил. Город не знал, что стал ареной.

– Самое прекрасное, – добавил он, – что каждый из них думает, будто делает это ради любви.

Он усмехнулся.

– А любовь – самый надёжный рычаг. Потому что за неё не торгуются.

Свет в комнате не погас. Он просто стал холоднее. И где-то в этой системе Валери лгала. Нино возвращался. А сэр…

…ждал.

Деньги всегда говорят правду.

Люди – нет . Страх – врёт . Любовь – врёт . Даже смерть иногда врёт . А деньги – никогда .

Он выбрал именно такой маршрут не из гуманности. И не из милосердия – в этих словах слишком много шума. Прямой перевод – это зависимость. Прямая помощь – это рычаг, который видят. А видимый рычаг ломают первыми. Ему нужен был не контроль. Ему нужна была привычка. Поэтому деньги пошли так, как идут только «чистые» деньги: через фонды, через оффшоры, через депозиты, через медицинские гарантии, через структуры, где никто не задаёт вопросов, если цифры выглядят правильно. Не «от него». Не «для неё». А «как положено». Чтобы, когда она посмотрела на платёж, у неё не возникло ощущения спасения .Только ощущение факта. Операция подтверждена. Счёт закрыт. Процесс запущен. Без лица. Без имени. Без долга, который можно назвать вслух. Потому что долг, который нельзя назвать, – самый надёжный.

Он не знал, с кем она связана. И это было правильно. Связи – это шум. Они отвлекают от сути. Он видел другое:она не попросила, она не торговалась, она не умоляла. Она приняла. Приняла систему так, как принимают холодную воду: без крика, без истерики, на задержке дыхания. Такие не бегут. Такие учатся. И именно поэтому деньги должны были лечь ровно. Без перекосов. Без следов силы. Чтобы она не поняла, где заканчивается медицина и начинается структура.

А потом…Потом поле дрогнуло. Едва заметно. Как воздух перед грозой. Он почувствовал это не через отчёты. Не через экраны. Не через «Тень». Он почувствовал это старым способом – по сопротивлению. Когда кто‑то, кто умеет выходить, снова переступает границу. Это не шум. Это не ошибка. Это не случайность. Это вес.

Марчелло.

Тот вошёл не ногами. Он вошёл решением. Запросы. Проверки. Вопросы, которые не задают из любопытства. Марчелло ещё не знал, во что именно вошёл. Но он уже чувствовал – поле стало плотнее. И это было смешно. Потому что он ушёл однажды не потому, что был свободен.А потому что тогда так было выгодно системе. Свобода – это миф для тех, кто не видит всей карты.

Он улыбнулся. Не широко. Не открыто. Так улыбаются, когда фигура возвращается на доску сама. Он ещё не связывал их. И не торопился. Связи – вещь капризная. Их лучше обнаруживать, когда они начинают болеть. Пока что был только факт: деньги легли правильно, девочка не сломалась, а Марчелло снова чувствовал запах игры. Значит, всё шло так, как должно.

Он не ускорял. Он не мешал. Он просто держал контур. Потому что в любой системе самое важное – не момент входа. А момент, когда человек понимает, что выхода больше нет.

И этот момент уже был близок.