# Полукровка

Меллони Джунг

Он – эльф из высшего общества. Она – полукровка, бросившая вызов его миру. Их ненависть могла бы уничтожить друг друга, если бы не любовь, которая оказалась сильнее.

Каден Паркет привык получать всё, что пожелает. Пока на его пути не встала Элиана Доутс – дерзкая целительница с материка, не желающая склонять голову. Их столкновения в стенах Академии полны искр и яда. Но война, общее горе и предательство близких заставляют их объединить силы.

От парящих шпилей Аэтрина до мрачных скал Стигийского Архипелага их ждёт опасное путешествие, где придётся научиться доверять тому, кого ненавидел вчера. Смогут ли они спасти того, кто дорог, и дать шанс чувству, ради которого придётся перевернуть весь свой мир?

## Глава 1


Сквозь шершавые страницы заклинательного фолианта в меня впивались голоса – не просто громкие, а пронизанные магией гнева, будто каждое слово было осколком стекла. Воздух на кухне внизу трещал и искрился от невысказанных заклятий, и этот гул отдавался тупой болью в висках. Я зажмурилась, вжимаясь лицом в холодный переплет, стараясь заглушить не шум, а саму ядрёную энергию конфликта, что вихрем кружила во мне, цепляясь за мою собственную магию и вытягивая из неё силы.

«Снова. Хоть бы один день прожили в покое», – прошептала я про себя, и это отчаяние было горьким и знакомым, как вкус перестоявшего зелья.

Наш городок Ньюлин, затерянный среди холмов, был местом, где тропы Леса Теней сплетались с улочками, а по ночам из дрёмы земли пробивался туман, шепчущий древними сказками. Наш дом на улице Лунного Папоротника, как и все остальные, был вырезан из светлого дуба и снаружи укреплён рунами защиты. Двухэтажные, с резными балконами, утопающие в зелени магических трав, они стояли стройными рядами, разделённые лишь мощёным трактом, по которому в сумерках, словно капли лунного света, скользили светлячки-проводники. Со стороны жизнь здесь напоминала ожившую иллюстрацию из сборника мирных легенд.

Я заканчивала девятый курс Академии «Серебряных Врат». Мне осталось сдать два итоговых испытания: Гербологию, с её душными ароматами и шепотом корней, и Теургию – сложное искусство управления незримыми потоками эфира. После этого я буду считаться полноправным целителем, правда, пока без лицензии. А чтобы её получить, мне ещё нужно отучиться пару лет.

После – долгие каникулы, и мы с друзьями договорились на две недели уйти в Лес Теней, чтобы практиковаться в походной магии и искать осколки павших звёзд, что, по слухам, исполняли самые сокровенные желания.

Я обожала Академию. Там царила атмосфера древних знаний, пропитавшая самые камни, а наш курс был удивительно сплочённым. Мы, как настоящий ковен, поддерживали друг друга в учёбе и в наших первых, порой неуклюжих, а порой и опасных опытах с заклинаниями.

Но сейчас до экзамена по Гербологии оставалось меньше двух часов, а я не могла поймать нить концентрации.

«Вряд ли я запомню свойства лунного корня, когда внизу творится такое», – с горечью подумала я, с силой отпихивая учебник. Он шлёпнулся на пол с глухим стуком, полным упрёка.

Моя комната на втором этаже была моей крепостью, моим святилищем. Все здесь подчинялось строгому порядку – я верила, что чистота и организованность помогают собирать и концентрировать магическую энергию, не давая ей растекаться впустую. Стол стоял у окна, выходящего на такой же идеальный, ухоженный дом напротив. На подоконнике в горшочках из обожжённой глины росли мои личные растения: серебристый папоротник, тихо звенящий от прикосновения, словно крошечный хрустальный колокольчик, и сонный огнецвет, чьи лепестки распускались лишь под покровом ночи, источая мягкое свечение.

Справа от стола стоял столик для алхимических опытов, заставленный склянками, в которых переливались таинственные жидкости, и пучками сушёных трав, пахнущих пылью и летом. Подальше – гардероб из тёмного дерева с инкрустированными зеркалами, в глубинах которых иногда, краем глаза, можно было уловить мелькание иных измерений. Слева – высокий стеллаж, доверху забитый книгами, свитками и кристаллами памяти, хранящими отголоски прошлого. На центральной полке, под стеклянным колпаком, покоились мои самые ценные трофеи: засушенная ветвь плакучей ивы из самого сердца Леса, всё ещё хранящая влагу тех мест, и перо феникса, подаренное за победу в школьном турнире по иллюзиям. Рядом, свернувшись в плетёной корзинке, спал мой фамилиар, кот Чип, на его тёмной шкурке проступал причудливый узор, похожий на звёздную карту далёких миров.

Но даже сквозь запертую дверь и заклинания тишины я кожей чувствовала вибрации той ссоры. Они проникали сквозь стены, как сквозняк.

«Надо вмешаться, пока они не напугали Робби», – пронеслось у меня в голове, холодной волной страха за него.

Мой младший брат, семилетний вундеркинд, только начал проявлять первые признаки дара – умение находить спрятанные вещи, будто сама вселенная шептала ему на ухо их местонахождение. Его светлые, пшеничные волосы и огромные, серьёзные зелёные глаза делали его похожим на маленького ангелочка, сошедшего со старинной фрески.

Спустившись, я замерла на пороге кухни, где воздух тяжёлым, уплотнённым до состояния желе и пахнущим озоном, как после грозы.

К счастью, мама ещё не добралась до хрустальных сфер – её излюбленного метательного оружия в жарких спорах.

Мама – Элона, чья красота не увядала с годами благодаря знанию трав и простых, но эффективных заклинаний, стояла у очага, где в котле варилось нечто густое и обманчиво-ароматное. Её тёмные, почти ночные волосы были сбиты в беспорядке, а глаза метали молнии, от которых воздух трещал. Она всегда больше увлекалась магией гламура и светского общения, чем скучными домашними хлопотами.

Отец – Вольтер, склонился над магическим кристаллом, в глубине которого медленно плыли, словно золотые рыбки, руны его вычислений. Высокий, худощавый теоретик, специалист по дистанционной телепортации, он обычно был олицетворением спокойствия, но сейчас его длинные пальцы нервно барабанили по столу, выбивая неправильный, сбивчивый ритм.

Мои же черты – это вечное напоминание о том, что я стою на грани. Во мне смешались два мира, и это видно во всём: в высоких скулах и остром подбородке, в которых угадывается эльфийская утончённость, но смягчённая человеческим теплом; в прядях моих волос, холодных и прямых, как лунный свет. Иногда мне кажется, что это не просто волосы, а река, что отделяет меня ото всех. А глаза, что видят слишком много, – точно сапфировые озёра.

Я – дитя двух кровей. Во мне поют древние леса и бурлит жизнь коротких, ярких сердец. Я не полностью принадлежу ни тем, ни другим, и в этом моя боль и моя сила.

– Мам? – мой голос прозвучал громче и резче, чем я хотела, режущим стеклом в наэлектризованной атмосфере. – У меня через два часа испытание по Гербологии. Ваши… разногласия разрывают эфир. Я не смогла ни разу сосредоточиться. Вы сорвёте мне экзамен. Но ладно я, вы о брате подумайте. Он, наверное, уже наверху места себе не находит.

Отец взглянул на меня, и в его взгляде мелькнуло облегчение, будто я стала глотком свежего воздуха в удушливом помещении:

– Прости нас, Эль. Мы увлеклись. Больше не будет. Иди спокойно занимайся.

Мама что-то буркнула сквозь стиснутые зубы насчёт зелья удачи, которое вот-вот могло выкипеть, но магическая буря в воздухе пошла на убыль, сменившись тягучим, неловким и оттого ещё более гнетущим молчанием. Я лишь кивнула, сжавшись внутри, и, не говоря больше ни слова, выскользнула из дома, торопливо закидывая за плечо сумку с гербарием, пахнущую пылью.

Дорога до Академии «Серебряных Врат» пролетела незаметно, будто кто-то украл этот кусок времени. Воздух уже с утра был напоен пьянящими ароматами проснувшихся магических трав и дразнящим запахом свежеиспечённого эльфийского хлеба из булочной у самых ворот. Сегодняшний экзамен по Гербологии проходил в Главной Оранжерее – месте, где под высокими стеклянными сводами, пропускающими солнечный свет, словно сквозь призму, росли и цвели самые удивительные растения со всех уголков мира. Воздух здесь становился густым, влажным и пьянящим от смеси тысяч ароматов, сладких и терпких, пыльных и свежих.

Нас, учеников девятого курса, построили в ровный ряд. Магистр Элдрин, наш преподаватель, чья длинная седая борода вечно украшена застрявшими лепестками и листьями, словно живой гербарий, объяснил задание: с завязанными глазами определить десять растений по аромату, тактильным ощущениям и их магической ауре, той незримой вибрации, что исходит от каждого живого существа, наделённого магией.

– Первое! – его голос, густой, как мёд, прозвучал громко под стеклянными сводами.

К моему лицу поднесли бархатистый, чуть влажный лист. Я коснулась его кончиками пальцев, вдохнула глубоко – и уловила сладковатый, пыльный запах с нотками луны и пепла, запах одиночества и тайн.

– Лунный корень, – выдохнула я, чувствуя, как знание наполняет меня изнутри. – Возраст… не менее пятидесяти лет. Используется в зельях ясновидения и снов.

– Верно, – одобрительно произнёс Элдрин, и я услышала в его голосе улыбку.

Дальше было сложнее. Пока другие ученики кряхтели и нервно переминались с ноги на ногу, я полностью погрузилась в мир ощущений, отключив все посторонние мысли. Я узнала серебристый папоротник по его тихому, похожему на колокольчик, звону, который он издаёт при прикосновении, словно крошечный хрустальный смех. Узнала огнецвет по волне сухого, обжигающего жара, исходящего от его плотно сжатого бутона. Определила ядовитую пасть дракона по тошнотворно-сладкому, приторному аромату, от которого слезились глаза и сводило желудок даже сквозь плотную повязку.

Когда повязку наконец сняли, ослепляющий свет и зелень на секунду ударили по глазам, и я увидела довольную, широкую ухмылку Элдрина.

– Отлично, Эль. Пять из пяти. Без единой ошибки. Редко кто чувствует такую тонкую разницу между годовым и пятидесятилетним корнем. Чистая работа.

Отлегло. Не просто от экзамена, а от всего, что давило всё утро. Я поймала восторженный сияющий взгляд Мери и одобрительный, спокойный кивок Ника, который уже сдал свой вариант. Мы столпились у выхода из оранжереи, делясь впечатлениями, и их голоса были музыкой после гнетущей тишины моего дома.

– Этот огнецвет чуть бровь мне не опалил! – смеялась Лекс, показывая на свой немного закопчённый рукав.

– А я чуть не расчихалась, когда мне поднесли чихательный чертополох! – фыркнула Мери, потирая нос.

– Зато ты теперь пахнешь персиком, – ухмыльнулся Ник, касаясь её волос. – Это его защитная реакция. Довольно мило, на самом деле.

Он обнял меня за плечи, его твёрдая, надёжная рука легла на мою лопатку, и на одно мгновение все тревоги, все тёмные тучи развеялись, уступив место простому, тёплому чувству принадлежности.

– Молодец, – тихо сказал он мне на ухо, его дыхание коснулось щеки. – Я никогда не сомневался.

Мы договорились встретиться завтра, чтобы окончательно обсудить планы на поход в Лес Теней. Их радость, их смех, их споры о маршрутах были такими яркими, такими реальными и прочными. Я уходила с территории Академии с чувством приятной усталости в ногах и глубокого удовлетворения внутри, предвкушая, как вечером расскажу отцу о своём результате, и он улыбнётся своей редкой, тихой улыбкой.

Обратная дорога по вымощенным светящимся камням улицам Ньюлина показалась мне неестественно долгой. Я шла, и подсознательно готовилась к новому витку ссоры, к знакомым вибрациям гнева, которые обычно ощущались за несколько домов до нашего, словно предупреждающий гул. Но чем ближе я подходила, тем тише становилось вокруг и тем тревожнее – внутри. От нашего дома не исходило ничего. Ни всплесков неконтролируемых эмоций, ни привычного уютного свечения домашних оберегов, что обычно мягким светом разливались из окон.

Тишина, повисшая у нашего порога, была не мирной, а зловещей, гробовой, вымершей. Дверь оказалась не заперта. Я толкнула её, и тяжёлое дерево медленно отъехало, впустив меня в мрак.

В прихожей, куда обычно падал тёплый свет от плавающих в воздухе магических сфер, теперь царил полумрак, и в нём, словно гробы, стояли два дорожных сундука, массивных, окованных тёмным, почти чёрным металлом. По их поверхности медленно ползли и переливались знакомые синеватые руны защиты; судя по ауре – мама уже зарядила их на дальнее, долгое путешествие. Эти сундуки молчаливо, неумолимо и красноречиво свидетельствовали: пока я с завязанными глазами вглядывалась в души растений, в моём доме произошло что-то непоправимое.

– Эй, есть кто дома? – мой голос прозвучал глухо и неуверенно, заглушаемый гулким эхом наступившей пустоты. – Не хотите меня поздравить с прохождением очередного экзамена? И что это за сундуки в прихожей? Вы что, приготовили чемоданы, и если бы я провалилась, вышвырнули бы на улицу?

Из гостиной донесся напряжённый, неестественно ровный голос отца, голос, из которого вынули всё живое:

– Мы здесь, Эл. Идём сюда.

Отец стоял у камина, в котором не было огня, спиной ко мне, сжимая в белых от напряжения пальцах свиток с картой. Его поза неестественно прямая, будто он вбил себе в спину кол. На диване, будто чужая, неприступная королева на троне, восседала мать. Её дорожный плащ из ткани, повторяющей узор ночного неба с мерцающими звёздами, был застёгнут на все застёжки, до последней. В тонких, обычно изящных пальцах она сжимала Артефакт – древний ключ, от которого в воздухе струились и переливались марева искажённого пространства. Робби жался к ней вбок, его маленькие плечи чуть-чуть дрожали, а в широко раскрытых глазах стоял животный, немой ужас.

– Эль, – голос отца прозвучал хрипло, он так и не обернулся. – Подойди.

Сердце упало куда-то в пятки, оставив в груди ледяную пустоту. Мамин взгляд, холодный и решающий, скользнул по мне, не задерживаясь, будто оценивая чужую вещь.

– Мы покидаем Ньюлин. Тебя это тоже касается. Собирай самое необходимое. – В её тоне не было ни злости, ни раздражения – лишь ледяная, неоспоримая окончательность приговора.

«Так вот он какой. Финал. Конец нашей семейной жизни вместе. Не взрыв, а тихий, равнодушный выдох.»

– Куда? – выдохнула я, и внутри всё сжалось в один тугой, ледяной ком, не оставляя места для воздуха.

– Туда, где твои способности оценят по достоинству. Стигийский Архипелаг. Их Академия – лучшая из возможных. Здесь тебе никогда не добиться такого же уровня.

– У меня через день испытание по Теургии! Я не могу всё бросить! – в голосе прозвучала отчаянная, почти детская мольба, но я уже знала, что это бесполезно. Я обратилась к единственному, кто оставался моей опорой: – Отец, я остаюсь. С тобой. Я никуда не хочу уезжать. У меня тут всё… друзья, жизнь, планы!

– Твой отец лишился благосклонности Совета! – голос матери звонко хлопнул, как удар бича, разрезая воздух. – Его безумные, никому не нужные опыты над пространством сочли угрозой для стабильности! У него скоро не будет ни гроша за душой, ни крыши над головой! И я не позволю тебе зарыть свой дар в этих руинах вместе с ним!

Её слова, острые и отравленные, повисли в воздухе. Она всегда видела лишь статус и возможность, это был её главный, единственный язык. Выбор между ней и отцом не был выбором вовсе. Он, вечно погружённый в свои формулы и чертежи, хоть и был далёк подчас, но его тихая, постоянная поддержка была искренней. Её же «любовь» всегда была сделкой, и главным призом в этой игре всегда оставался Робби, его редкий, перспективный дар.

– Мне не нужна эта академия. Мне нужна моя жизнь, – отчеканила я, глядя ей прямо в глаза, в эти холодные изумруды, в которых не было ни капли тепла.

– Я тоже хочу остаться с папой и Эли! – всхлипнул Робби, его голосок дрожал, пробиваясь сквозь страх.

– Молчи! – её магический шёпот, острый и безжалостный, ударил по слуху, и брат мгновенно онемел, словно у него на самом деле отняли дар. Его ротик остался приоткрыт в беззвучном крике. – Мы уезжаем. С тобой или без тебя. Выбирай.

Мой ответ был тихим, но твёрдым, как сталь, и окончательным, как падающий занавес. Я развернулась и ушла, не удостоив её ни словом, ни взглядом, под её пронзительный, полный яда крик в спину:

– Ты мне не дочь! Безрассудная дура, своими руками губящая свой дар! Не приползай ко мне потом на коленях, когда ты очутишься на улице, в грязи и нищете!

Спустя несколько мгновений, стоило мне только прикрыть дверь в свою комнату, снизу, донёсся оглушительный, разрывающий реальность хлопок искажённого пространства – сработал Артефакт. Я сорвалась с места, не в силах сдержать этот порыв. В глубине души, в самом её тёмном и наивном уголке, теплился последний, слабый проблеск надежды, что она не сможет этого сделать, что это лишь театр, лишь угроза. Очередная ссора.

Но этот проблеск угас, едва я, сбежав вниз, увидела отца. Он стоял один посреди опустевшей прихожей, безвольно опустив длинные руки. Воздух был выжжен и пах розмарином и сталью – едким, неуловимым запахом телепортации, запахом безвозвратной потери.

– Пап? Они… и вправду ушли?

– Ушли, – его голос тихий и пустой, словно эхо в давно покинутой пещере. В нём не было ничего.

Слёзы, предательские, жгучие, выступили на глазах, застилая всё пеленой. Я грубо, с силой смахнула их тыльной стороной ладони, оставив на коже соль и стыд.

– Робби… мы не можем оставить его с ней. Она… она его сломает. Она выжжет в нём всё живое, оставив только дар. – Я говорила это шёпотом, почти беззвучно, но каждый звук отдавался во мне острой, режущей болью.

Но в глубине моей душе теплилась надежда, что с ним она так не поспит, как поступала со мною.

И тут отец вдруг поднял голову. В его потухшем, опустошённом взгляде вспыхнула искра – не надежды, нет, ещё слишком рано, а яростной, отеческой решимости. Он сделал шаг ко мне, тяжёлый, но твёрдый, и его руки крепко, почти больно сжали мои плечи.

– Слушай меня, Эли. Я даю тебе слово. Клянусь своими исследованиями, своей честью и памятью всех наших предков. Я сделаю всё, что в моих силах. Я верну твоего брата. Мы вернём его домой. Что бы для этого ни потребовалось.

Это была не просьба и не утешение. Это была клятва. Клятва, произнесённая на пепелище нашей семьи. И в тот миг она стала первой твёрдой почвой под ногами в этом рушащемся, потерявшем опору мире.

Слёзы снова попытались прорваться наружу, но я снова грубо смахнула их. Слёзы – плохой проводник магии. Они гасят внутренний огонь. И ещё хуже – они плохая опора.

«Я сильная», – сказала себе, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. – «Я справлюсь. Мы всё наладим. Мы вернём его».

## Глава 2


Два дня в доме царила гнетущая, звенящая тишина, которую нарушал лишь приглушённый, монотонный шёпот отца из-за двери его кабинета. Он не пытался «что-то наладить» или собрать осколки – он колдовал. Воздух в прихожей вибрировал, словно натянутая струна, от сдерживаемой энергии и тысяч неудавшихся попыток сканировать эфир на следы ушедшего артефакта. Я пыталась заглушить подкатывающую к горлу тревогу, уткнувшись в свитки по Теургии, но руны и формулы расплывались перед глазами, не желая складываться в смысл.

Дом, ещё недавно наполненный плотной смесью их магических аур – резкой, сладковато-цветочной материнской и спокойной, металлической, с запахом озона и старого пергамента, отцовской – теперь казался вымершим, осиротевшим. Каждый предмет, каждая пылинка в солнечном луче, хранившая незримый отпечаток её присутствия, давила на плечи невыносимой, физической тяжестью. В порыве слепого отчаяния я собрала её самые яркие, пахнущие духами и амбре алхимические инструменты и кристаллы, на гранях которых навсегда поймалось её холодное отражение, и снесла в комнату Робби. Дверь я не просто закрыла – я запечатала её знаком Молчания, чтобы даже память о ней не могла просочиться наружу и отравить воздух, которым мы дышим.

Вечером второго дня мы сидели на кухне, и тишина между нами была густой и липкой. Вместо привычного ароматного рагу с усилителями магии, от которых по воздуху расходились радужные, переливчатые круги, в наших тарелках дымилась простая, постная похлёбка. Безвкусная. Серая. Обычная. Как и всё теперь. Отец резко отодвинул свою тарелку, и ложка громко, почти неприлично звякнула о край фаянсовой чашки, нарушив затянувшееся, утомительное молчание.

– Эль, – он произнёс моё имя тихо, но в гробовой тишине кухни оно прозвучало, как удар колокола, заставляя меня вздрогнуть. – Мне нужно сказать тебе нечто важное.

Я не подняла глаз от своей тарелки, в которой плёнка медленно затягивала поверхность. Внутри всё сжалось в комок.

– Если это о грантах Совета или о том, что денег нет, – мой палец непроизвольно, сам по себе, вывел на гладкой поверхности стола успокаивающую руну, – не трать силы. Мы справимся. Я могу бросить Академию, найти работу… Подметать улицы или мыть реторты у алхимиков.

– Нет. Всё… сложнее. – Он тяжело вздохнул, и в этом вздохе был груз всех прошедших часов отчаяния. – И, как это ни парадоксально, лучше, чем мы думали. Мы можем остаться, если ты захочешь. Твоё слово будет решающим.

Теперь я посмотрела на него, наконец оторвав взгляд от безвкусной похлёбки. В его усталых, обведённых тёмными кругами глазах читалась не безнадёжность, а странная, напряжённая неуверенность, будто он сам не знал, какую новость принёс.

– Говори.

– Твоя мать… ошиблась. – Он произнёс это слово с горьким, металлическим привкусом, будто разжевал ягоду терна. – Совет не отверг мои исследования. Они были… приняты. Более чем. Мне предложили возглавить новый, отдельный департамент дистанционной телепортации. Дают полное финансирование, команду, ресурсы.

По телу разлилось жгучее, почти болезненное чувство облегчения, смывшее на мгновение всю усталость и отчаяние.

«Так она всё-таки ошиблась! Её поспешный, яростный уход был не из-за его провала, а из-за её собственного слепого неверия, её вечной спешки к мнимому величию!»

– Это же… великолепно! – Восклицание вырвалось само собой, сорвавшись с губ вместе с комом, подступившим к горлу. Я вскочила, и стул с грохотом отъехал назад, и первая, самая главная мысль пронзила меня, как молния: – Значит, мы можем сейчас же, немедленно, выполнить твоё обещание! Мы можем вернуть Робби! У тебя теперь есть сила, статус!

Он помрачнел. Тень, тяжёлая и густая, легла на его лицо, погасив мою внезапную радость.

– Обещание, которое я дал, остаётся в силе. Я не откажусь от него, пока жив. Но теперь оно связано с условием, которое… меняет всё. Новая должность… Лаборатория и весь комплекс находятся не здесь. Они в Астральной Цитадели, что парит над самыми облаками Империи Аэтрин. Нам… нам придётся переехать. – Он посмотрел на меня прямо, и в его взгляде читалась мучительная неуверенность и жалость. – Но если ты скажешь «нет»… Мы остаёмся. Я откажусь от поста, останусь здесь простым исследователем и буду искать другой способ вернуть твоего брата. Ты же так хотела остаться. Вложила в это столько сил… В общем. Решай ты.

Я всё поняла. Мгновенно и безоговорочно.

«Его жизнь, его работа, его великое открытие, ради которого он прожил лучшие годы… Всё, ради чего он дышал. А что я? Моя жизнь? Мои друзья? Моя Академия? Академию я смогу закончить и там, с Мери и Лекс буду связываться через зеркала связи… Вот только Ник… Его тёплое, надёжное плечо, его улыбка…»

Моё сердце сжалось, будто в тисках, предвосхищая боль предстоящего прощания. Но я видела надежду в его глазах – первую за эти двое суток. И видела цену, которую он готов был за меня заплатить.

Я сделала глубокий вдох, выпрямила спину и посмотрела на него, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– Пап, мы едем. Только после моего экзамена и… прощания с друзьями. Хорошо?

Он не ответил. Он просто засиял от счастья, и это сияние было таким ярким, таким чистым и таким долгожданным, что на мгновение затмило всю боль в моей груди. Но, поднявшись в свою комнату и закрыв за собой дверь, я прислонилась к ней спиной, и сомнения накрыли меня с головой, холодной и тяжёлой волной:

«Что я наделала? Боже, что я наделала? Я хочу остаться! Здесь мой дом, моя жизнь… Но я не могу. Не могу отнять у него это… Не могу стать новой причиной его крушения.»

## Глава 3


Утром, не откладывая в долгий ящик, я отправилась на площадь к фонтану. Светящаяся вода, струящаяся по отполированному лунному камню, обычно успокаивала меня, унося тревоги в свои переливчатые глубины. Но сегодня её тихое журчание звучало как похоронный марш по всему, что я любила. Я медлила, стараясь оттянуть неизбежный момент, впитывая в себя, словно губка, последние крупицы привычного мира: пронзительные крики разносчиков зелий, душащий сладкий запах горячих булочек с корицей из соседней лавки, беззаботный смех детей, спешащих куда-то по своим волшебным делам.

Первыми пришли Лекс и Мери. Лекс, с волосами цвета лунной пыли и глазами-изумрудами, уже что-то оживлённо рассказывала, размахивая руками, но, взглянув на моё лицо, резко замолкла, словно споткнулась. Мери, чья густая чёрная грива была заплетена в косы с защитными бусинами, тут же нахмурилась, её взгляд стал острым и колючим.

– Эл? Что случилось? – сразу выпалила она, картавя на привычной манерке. – У тебя лицо, будто тебе привиделся призрак из Залов Вечности, и он тебе улыбнулся.

Они почуяли моё смятение ещё до первого слова, их магия дружбы была тоньше любого заклинания. Их искренняя, немедленная тревога стала последним толчком, выбивающим почву из-под ног.

– Я уезжаю, – выдохнула я, не в силах подобрать лучшие, более мягкие слова. – Отец… нас переводят. В Аэтрин. Навсегда.

Наступила тишина, густая и всепоглощающая, которую не нарушало даже навязчивое журчание фонтана. Казалось, весь шумный мир замер в ожидании.

– На… всегда? – прошептала Лекс, и её изумрудные глаза расширились от неподдельного, детского непонимания. – Но… а Академия? А наш поход? А… всё?

– Когда? – одним словом перебила её Мери, её голос внезапно осип, став низким и хриплым от сдерживаемых эмоций.

– Как соберем вещи, – прозвучало как приговор, от которого заныло под ложечкой.

Их реакция была мгновенной и безмолвной. Не было криков или упрёков – лишь тихое, горькое понимание, оседающее тяжестью в воздухе. Мери обняла меня так крепко и отчаянно, что косточки на моей спине затрещали, а её пальцы впились в мою куртку, будто она пыталась удержать меня здесь силой. Лекс прижала мою холодную руку к своей влажной от слёз щеке, и я почувствовала, как по моей коже скатывается чужая, горячая слеза.

– Мы будем писать. Каждый день. Через зеркала связи, через заговорённые кристаллы, через почтовых сов – если понадобится, через дымовые сигналы! – выдохнула Мери, яростно утирая лицо дорогим рукавом своей мантии.

– И ты должна приезжать! Или мы сами к тебе прорвёмся! Через все барьеры! – добавила Лекс, пытаясь растянуть губы в улыбку, которая рассыпалась, не успев родиться.

В этот момент подошёл Ник. Он возник из тени, как всегда, бесшумно, будто материализовался из самого воздуха. Его магия маскировки делала его частью окружающего мира, пока он сам не пожелает стать заметным. Он уже всё слышал.

Его зелёные глаза, обычно светящиеся озорными искорками, стали непроницаемыми и глубокими, как лесное озеро, скрытое утренним туманом. В них нельзя было прочесть ни боли, ни гнева – лишь тихую, леденящую душу пустоту, от которой внутри всё переворачивалось.

– Это правда? – спросил он тихо, глядя куда-то мне в грудь, а не в глаза, будто не в силах вынести прямой взгляд.

Я лишь кивнула, и ком, подступивший к горлу, не позволил бы мне произнести ни слова.

Он медленно, почти нерешительно, обнял меня. Его объятия оказались лёгкими, мимолётными, будто он уже прощался, отпуская меня заранее, чтобы не было так больно в последний миг.

– Счастливого пути, Эл, – произнёс он ровным, чужим голосом и отошёл, чтобы не мешать моему прощанию с девчонками. Эта его рациональная, убийственная сдержанность ранила больнее, чем любые истеричные упрёки.

Испытание по Теургии я прошла на автомате, чисто призвав и укротив элементаля света. Учитель похвалил мою железную концентрацию, не подозревая, что это была не собранность, а глухое оцепенение, шок, отключивший все чувства. Мои мысли находились там, на площади, с теми, кто был плотью от плоти моего мира.

После экзамена мы ненадолго задержались у ворот Академии, под сенью древних арок. Прощание было горьким, полным невысказанных слов и обещаний, которые казались такими хрупкими, такими бумажными перед лицом предстоящей, бездонной разлуки.

– Не забывай нас, а? – голос Лекс дрогнул, и она снова уткнулась мне в плечо.

– Никогда, – поклялась я, и в этих словах была вся моя воля. – Это моё самое нерушимое заклятье.

Когда уже собиралась уходить, обернувшись на прощанье, я увидела, что они всё ещё стоят – тесно обнявшись, как три опоры, поддерживающие друг друга на руинах нашего общего прошлого. Мери и Лекс махали мне, а Ник… Ник просто смотрел. Его неподвижная фигура и этот пронзительный, безмолвный взгляд я унесла с собой, как самую тяжёлую и невыносимую ношу.

Но не успела я далеко уйти от Академии, как повстречала идущего ко мне отца. Его лицо было усталым и печальным.

– Всё? Попрощалась? – спросил он тихо, и в его глазах я прочитала то же самое тяжёлое, виноватое понимание, что сжигало изнутри и меня.

Я лишь кивнула, сжав зубы, не в силах вымолвить ни слова, боясь, что с первым же звуком во мне просто что-то треснет.

– Тогда пойдём. Нам нужно ещё забрать твои документы у директора. Без этого нас никто не выпустит из города, – сказал он, и от этих бюрократических слов сердце сжалось ещё больнее, будто мою жизнь упаковывали в официальные конверты. Казалось, что каждый шаг по до боли знакомым коридорам отрывает от меня кусок за куском, оставляя кровавые, не заживающие раны. Мы молча поднялись по витой лестнице в башню…

В кабинете директора Академии, Архимага Изольды, царила тяжёлая, давящая атмосфера. Её пышные одеяния цвета кровавой луны казались в этой мрачной обстановке особенно зловещими и чужими.

– Жаль терять такую перспективную студентку, – произнесла она своим низким, шелестящим, как змеиная кожа, голосом. – Может, останешься? Я могу предоставить тебе отдельную комнату в башне для твоих личных исследований. – Её томный, тяжёлый взгляд скользнул по отцу, и мне показалось, что в нём был не только профессиональный интерес, а нечто более липкое и неприятное.

«Неужели она пытается его заворожить? Прямо сейчас, на моих глазах?» – мелькнула быстрая, отвратительная мысль, в которой было больше ревности, чем страха.

– Нет, спасибо. Мы уже всё решили, – мой голос прозвучал резче, чем я хотела. – Пап, мы идём?

Мы вышли, оставив её в этом душном, кроваво-красном кабинете, и я с облегчением вдохнула воздух коридора.

К тому времени друзей на площади уже не было.

«Они и не должны были ждать. Нельзя растягивать боль бесконечно», – с горечью подумала я, и эта мысль оказалась удивительно взрослой и одинокой.

По дороге домой я впитывала каждый образ, каждый звук моего уходящего мира: шёпот говорящих листьев в придорожных кронах, далёкое, завораживающее пение русалок в озере, мягкое, убаюкивающее свечение мхов на камнях.

Через несколько дней мы стояли на огромном телепортационном круге на самой окраине города. Отец, сосредоточенный и бледный, активировал сложный, многоуровневый алгоритм рун. Пространство вокруг нас задрожало, запело тонким, визгливым хором, знакомые цвета и очертания сплелись в ослепительный, безумный вихрь, вырывающий меня из реальности.

Ощущение стремительного, тошнотворного падения в никуда сменилось резкой, оглушающей неподвижностью. Воздух ударил в лицо – он стал другим, чужим: разреженным, холодным и пахнущим озоном и незнакомыми, горькими травами.

Я открыла глаза. Мы стояли на сияющей мраморной площадке, парящей высоко в небе, почти в самых облаках. Вокруг, упираясь острыми шпилями в хмурую высь, высилась невероятная, подавляющая своим масштабом цитадель из белого камня и холодного серебра. Где-то внизу, в разрывах облаков, простирались незнакомые, чужие земли.

Мы в Аэтрине. Начало нашей новой жизни.

## Глава 4


От осознания этой высоты, этого масштаба, не принадлежащего человеку, захватило дух и закружилась голова.

– Всё в порядке? – голос отца прозвучал приглушённо, будто доносился сквозь толщу воды. Он всё ещё крепко держал меня за руку, и я поняла, что всё это время не отпускала его, как последнюю связь с утраченной реальностью.

– Кажется, да, – выдохнула я, с трудом отрывая взгляд от открывающегося вида, который одновременно пугал и завораживал. – Это и есть Астральная Цитадель?

– Его центральная часть. Добро пожаловать в Аэтрин, дочка, – в его голосе прозвучала смесь гордости и усталости.

Нас почти сразу же встретил служащий в безупречно строгих серебристых одеяниях с мерцающей эмблемой Иммиграционной службы Империи. Его лицо было бесстрастной маской. Молча проверив наши временные пропуска и запечатанный магией свиток о назначении отца, он коротко кивнул и безличным жестом указал на огромную арку, ведущую с площадки внутрь комплекса.

– Вас ожидает транспорт; он довезёт вас куда скажете. Добро пожаловать в Аэтрин, господин Доутс, мисс Доутс, – его голос был таким же холодным и отполированным, как окружающий мрамор.

«Транспортом» оказалась изящная, но потёртая летающая колесница, запряжённая парой величественных грифонов, которые нетерпеливо перебирали когтистыми лапами по мрамору, оставляя лёгкие царапины. Извозчик, коренастый, обветренный мужчина в практичной, поношенной кожаной одежде, молча помог нам погрузить наши скромные чемоданы, выглядевшие здесь особенно убого.

– Куда путь держим, господа? – спросил он хрипловатым, прокуренным голосом.

– В гостиницу «Лунный Серебрянник», – ответил отец, зачитывая название со своего памятного свитка.

Колесница плавно, почти неслышно сорвалась с места, и мы понеслись над бескрайним, пушистым морем облаков, огибая сияющие, слепящие шпили Цитадели. Аэтрин с высоты поразила меня не красотой, а своими нечеловеческими масштабами. Башни из белого камня и серебра были пронзены ажурными мостами-акведуками, по которым струилась радужная, пульсирующая жидкость. Между ними, как рои насекомых, сновали другие летательные аппараты, маги верхом на гордых гиппогрифах и просто деловые люди, уверенно стоящие на персональных левитационных платформах. Воздух звенел отдалёнными голосами, металлическими звонами колоколов и мощным, непрерывным шелестом тысяч крыльев. Здесь не пахло домашней выпечкой и травами – здесь пахло мощью, озоном и чужим волшебством.

По дороге мы ненадолго приземлились у одного из многочисленных рынков, оглушающего какофонией криков и магических всплесков, чтобы купить несколько свежих магических газет – живых, шевелящихся свитков, которые сами обновляли информацию о свободной недвижимости. Нужно было срочно найти дом, настоящий, свой, поблизости от новой лаборатории отца и Академии для меня. У меня сосало под ложечкой от мысли о долгом проживании в безликом отеле.

Вскоре колесница плавно приземлилась у входа в гостиницу, которая выглядела как гигантский, выточенный ветром кристалл аметиста, выросший прямо из облачной тверди. Носильщик-гном с закрученной в сложные узлы бородой и пустыми глазами молча, с видимым усилием, принял наш багаж. У входа нас встретил привратник в безупречных, стерильных одеяниях цвета лунной пыли, его улыбка казалась выверена и бездушна.

Холл отеля был выполнен в стиле древних эльфийских дворцов: с одной стороны располагались кресла, причудливо плетённые из лунных лоз, с другой – четыре лифта, беззвучно скользящие на левитационных заклинаниях. Прямо перед нами пульсировал, словно живое сердце, светящийся стол администрации, от которого веяло холодом.

Получив ключ-кристалл от двухкомнатных покоев с обсерваторией, мы поднялись на шестнадцатый уровень. Номер 345 встретил нас стерильным простором и безличным волшебством. Параллельно входу сияла прозрачная, как слеза, арка на облачную террасу, по обе стороны от которой мерцали, словно мираж, входы в наши комнаты.

– Пап, закажи, пожалуйста, ужин в покои, – попросила я, чувствуя, как накатывает усталость, и направляясь к своей комнате, чтобы хоть на минуту укрыться от этого подавляющего великолепия.

– Хорошо, а куда ты дела газетные свитки? Они мне нужны, – спросил он, снимая плащ.

– Буду искать нам дом. Ты же уже завтра с утра на работу смоешься, а я не хочу надолго застревать в этом… хрустальном гробу. В каком районе твоя лаборатория? – спросила я, пытаясь звучать деловито.

– В Квартале Звездоплавателей. Но, Эль, не торопись смотреть объявления – сначала я сам съезжу в лабораторию, разберусь с делами, пойму, что к чему. Договорились? – в его голосе сквозила забота, но и усталость брала своё.

– Договорились, – ответила я, закрывая за собой дверь комнаты, чтобы он не увидел, как дрожат мои руки.

Моя комната была скромной и безликой: кровать из полированного, ледяного на ощупь серебра, стерильный столик для алхимических опытов и пустой шкаф для мантий, в котором гулко отзывались шаги. Комната отца, как я успела заметить, выглядела так же безрадостно.

После безвкусного ужина, доставленного безмолвным слугой, и очищающего душа, смывавшего с кожи запах дороги, но не тоску, отец ушёл в лабораторию, сославшись на срочные дела. Я же провела вечер, уставившись в тускло светящийся коммуникационный кристалл, переписываясь с друзьями из Ньюлина. Их слова были тёплыми, но они доносились из другого мира, и с каждой минутой пропасть между нами казалась всё шире. Отец вернулся за полночь, сообщив, что с завтрашнего дня официально приступает к работе. Это означало, что мне предстоит в одиночку бороться с этим новым, чужим миром и самостоятельно искать для нас жильё, что, в общем-то, и ожидалось.

– Здравствуй, взрослая жизнь. Спасибо, мама, помогла дочери быстро повзрослеть, – с горькой, едкой иронией подумала я, глядя на своё отражение в тёмном стекле окна.

Он оставил на столе адрес лаборатории и свой коммуникационный кристалл на экстренный случай, после чего, не снимая одежды, рухнул на кровать в своей комнате и почти мгновенно уснул.

«Видимо, вымотался полностью», – с щемящей жалостью подумала я, понимая, что бремя его обещания и новой ответственности давит на него не меньше, чем на меня.

## Глава 5


На следующий день я проснулась от того, что резкие лучи двух солнц Аэтрина уже вовсю играли в хрустальных подвесках над моей кроватью, отбрасывая на стены надоедливо-радостные зайчики. Приняв очищающий душ, где струи живой воды смывали не только дорожную пыль, но и остатки тревожного сна, я заказала скромный завтрак в покои и погрузилась в изучение магических брошюр с объявлениями, чувствуя, как тяжесть ответственности ложится на плечи с самого утра.

Свитки сами прокручивали зазывный текст, а особенно интересные варианты подсвечивались мягким, дразнящим золотистым сиянием. К тому времени, как вечером вернулся отец, выглядевший как выжатый лимон, у меня уже были на примете три варианта в том же крыле Цитадели, что и его лаборатория.

Он молча прошёл в свою комнату, бросив на ходу лишь короткое, выдохнутое:

– Спокойной ночи.

Его согнутая спина и серое от усталости лицо говорили красноречивее любых слов – день выдался непростым. Но отступать было некуда. Кто, если не я?

– Значит, план «найди дом» полностью на мне? Замечательно. Просто обожаю свою новую взрослую жизнь, – с горьковатой иронией пробормотала я себе под нос, всё же направляясь к его двери. Постучав, я не стала ждать ответа и приоткрыла её. – Отец? Я отобрала три варианта по дому. Завтра назначены просмотры. Но я… я не справлюсь одна. Меня там просто не станут слушать. Я слишком молода для них, я чужая здесь, я…

Дверь отворилась. Он стоял на пороге, уже без мантии, с глубокими тенями под глазами.

– Эль, я понимаю. Но завтра у меня критический этап в лаборатории, извини, я не могу его пропустить. – Он провёл рукой по лицу, и кожа под его пальцами показалась мне потускневшим бархатом, на котором бессонные ночи вышили свои тёмные узоры. – Но я подготовил всё. Вот, – он протянул мне свёрток из плотного пергамента, от которого веяло мощной магией и запахом крови. – Официальная доверенность, скреплённая моей кровной печатью. Она наделит твои слова весом моего имени и статуса. И это, – он вложил мне в ладонь холодный, мерцающий изнутри голубым светом кристалл. – Банковский артефакт. Доступ к нашим общим фондам. Извини, что взваливаю эти хлопоты на твои плечи.

«Я начинаю понимать мать, которая не видела отца месяцами дома. Её ярость обретает новые, пугающие очертания.»

Я сжала кристалл в руке, чувствуя его неестественную, чужую пульсацию.

– Хорошо. Я попробую. Но я не знаю, сколько потребуется слитков. Цены здесь… они сбивают с ног. И мне нужно будет нанять транспортировку, – голос мой звучал уже не так уверенно, обнажая всю мою неуверенность и страх перед этим гигантским городом.

– Бери, что нужно. Я доверяю твоему благоразумию и твоему сердцу, – он мягко коснулся моего плеча, и дверь закрылась, оставив меня одну в звенящей тишине коридора.

«Что ж, прекрасно. Я всё сделаю сама. Но уж потом не смей бурчать, если мой вкус покажется тебе недостаточно "взрослым"», – подумала я с усмешкой, в которой было больше горечи, чем злорадства.

Следующий день стал настоящим испытанием на прочность. Первый же дом, значившийся в списке, оказался не жильём, а заброшенным склепом былой магии. Воздух в нём был густым и сладковато-гнилостным, а по стенам, изъеденным магической коррозией, ползали мерзкие, шипящие клубки пылевых демонов, оставлявшие за собой липкие серебристые следы. Я не стала искушать судьбу и, едва переступив порог, ретировалась, закляв дверь позади себя на случай бегства её незваных обитателей.

«Понятно, почему оно такое дешёвое. Значит, лучше на жилье не экономить.»

Второй вариант обманул первоначальные ожидания. Защитные заклятья на нём были впечатляющими, а стены выглядели прочными, как скала. Но эта иллюзия разбилась о суровую реальность в лице соседей-алхимиков. Из их двери то и дело выкатывались ядовитые клубы разноцветного дыма, пахнущего серой и жжёным рогом единорога, а здание периодически содрогалось от приглушённых, но оттого не менее пугающих взрывов. Перспектива просыпаться каждую ночь от вздрагивающих стен не сулила ничего хорошего.

Уже почти отчаявшись и чувствуя, как по щекам предательски катятся слёзы злости и бессилия, я активировала магический картографический шар. Запутавшись в хаосе парящих улиц и переходов, я наняла гиппогрифа – дорогое, но необходимое удовольствие для тех, кто не желал навсегда остаться в облачном лабиринте Аэтрина.

«Значит, будем рассматривать самый дорогой вариант.»

И чудо случилось. Квартал, в который я спустилась, дышал тишиной, покоем и уютом. А дом… Дом был прекрасен. Риэлтор-эльф с лицом, хранящим многовековое спокойствие, уже ждал у входа, и в его взгляде читалось одобрение моего выбора.

Снаружи это было воплощение гармонии: безупречные улицы, вымощенные сияющим камнем, и магические сады, где растения пели тихую, переливчатую мелодию, успокаивающую душу. Внутри пахло свежим деревом и озоном – чистым листом, готовым принять наши истории. Пустота лишь подчёркивала идеальные пропорции и мощный, добрый поток энергии, струившийся по стенам. А из окон открывался вид на оранжерею, где в чаше из белого мрамора плескался бассейн из жидкого лунного света, переливаясь мягким серебристым сиянием, которое, казалось, могло исцелить любую рану.

Цена заставила меня замереть и перечитать цифры ещё раз. Она была на порядок выше ожидаемой. Но один лишь взгляд на этот тихий, залитый лунным светом уголок, на этот покой, заставил прошептать:

– Оно того стоит. Я хочу именно этот дом.

Благодаря магической доверенности, скреплённой кровной печатью отца, и заветному паспорту мага с выдавленной в серебре лилией Гильдии, все формальности удалось уладить поразительно быстро. Теперь изумрудный кристалл с выгравированным фамильным знаком в моей ладони безраздельно свидетельствовал: этот дом – наш. Оставалось лишь вдохнуть в эти стены жизнь, и тяжесть этой новой, страшной ответственности снова легла мне на плечи, заставив сгорбиться под её незримым, давящим весом.

Вернувшись в гостиницу затемно, я застала отца в состоянии, далёком от спокойствия. Он расхаживал по гостиной, и тревожная энергия буквально вибрировала в воздухе вокруг него, заряжая его искрами.

«Неужели что-то произошло, пока меня не было? На работе? Нет. Может, что-то с Робби?»

– Отец, что произошло? – тихо спросила я, едва переступив порог, чувствуя, как сердце уходит в пятки.

Он резко обернулся, и в его глазах читалось такое щемящее облегчение, что у меня сжалось сердце.

«Он что, думал, я его бросила? Уехала? Сбежала, как мать?»

– Боги, Эли! Где ты пропадала? Я уже начал думать о самом худшем! – Он замер на мгновение, а затем крепко, почти до боли, обнял меня, словно убеждаясь, что я действительно здесь, что я не испарилась в этом чужом городе.

– А почему волновался? Я же занималась домом, – ответила я, слегка отстраняясь и стараясь говорить ровно, хотя его паника, горячая и липкая, начала передаваться и мне. – Мы же договорились.

– Договорились – не значит «исчезни на весь день и вернись с закатом»! Ты говорила, что лишь посмотришь варианты, а не… – он замолчал, заметив свёрток в моей руке, тот самый, с печатями.

– Я не просто посмотрела. Я выбрала. И оформила все документы, – я развернула зачарованный свиток, и печати Имущественного Палаты Аэтрина замерцали в свете светильников, подтверждая мои слова. Его изумлению, смешанному с гордостью, не было предела. – И теперь, раз уж наш новый статус почти что официальный, тебе следует озаботиться продлением нашей визы и передачей моих документов в Архивы Академии Целительства. Уверена, твой новый начальник поймёт, если ты попросишь один день на обустройство личных дел. Это ведь разумнее, чем объяснять, почему его новый сотрудник под угрозой депортации, – заявила я тоном, не допускающим возражений, вкладывая в слова всю усталость и взрослую, выстраданную серьёзность, на которую была способна.

Не дав ему опомниться и задать новые вопросы, я развернулась и скрылась в своей комнате, оставив его наедине с сияющим свитком и собственными мыслями. Мне отчаянно требовалась тишина, покой и очищающие струи магического душа, чтобы смыть с себя и пыль чужих порогов, и липкую паутину отцовской тревоги. Я молилась всем знакомым богам, что завтрашний день наконец-то подарит мне несколько часов просто на то, чтобы вдохнуть воздух этого города, который теперь, по всем юридическим и магическим законам, должен был стать моим домом.

Но лежать в темноте и переваривать случившееся оказалось невыносимо. Возбуждение от свершившегося – у нас теперь был дом! – не угасало, а требовало выхода. Я не могла уснуть. В конце концов, зажегши свет и начала бесцельно перебирать вещи, просто чтобы занять руки. А потом это превратилось в нечто большее: я стала откладывать в сторону то, что точно понадобится в первую очередь. Так родился план – начать подготовку к переезду. Хотя бы символически, собрать несколько сундуков. Одна лишь эта мысль, практичная и ясная, наконец принесла успокоение.

На следующее утро, едва позавтракав, я позвала носильщика-гнома, чтобы погрузить эти первые магические сундуки на летающую платформу. Я уже почти вышла из холла, предвкушая, как наши вещи наконец-то обретут настоящее пристанище, когда у стойки администрации раздался холодный, отточенный голос, врезавшийся в спину, как ледяной клинок:

– Мисс Доутс. Полукровка.

Последнее слово было произнесено чуть тише, но с такой отточенной, презрительной интонацией, что я замерла, почувствовав, как кровь стынет в жилах. Я медленно обернулась. Администратор-эльф с бесстрастным, как маска, лицом смотрел на меня поверх гранёного кристалла учёта. Его длинные, идеальной формы пальцы с лёгким, почти незаметным отвращением отодвинули мою карточку гостя, словно она была чем-то заразным.

– Вы забыли урегулировать финансовые вопросы, – заявил он, и в его бледно-серебристых глазах читалось не просто равнодушие, а глубокая, вековая надменность чистокровного эльфа, взирающего на существо низшего сорта.

«Я думала, что такое отношение уже в прошлом. Не думала, что тут это ещё в обиходе.»

Почувствовав, как по спине пробежали мурашки, но внутри всё застыло от ледяной ярости. Это был не спор о деньгах. Это был вызов.

– Я не понимаю. Наш счёт оплачен до конца недели. Мы уезжаем только послезавтра, – ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и веско, как сталь, без тени подобострастия.

– Правила отеля предписывают некоторым категориям постояльцев вносить предоплату за семь дней вперёд. Во избежание… недоразумений, – его тон был сладковато-ядовитым, каждый слог отточен, как лезвие. Он не спускал с меня взгляда, ожидая, видимо, что я опущу глаза, смущусь или начну оправдываться.

Это была не бюрократическая проволочка. Это был откровенный, расчётливый удар по самому больному – по моему происхождению.

– В таком случае, я внесу оплату позже, когда вернусь. Сейчас мне необходимо отвезти вещи, – я сделала уверенный шаг к выходу, демонстративно повернувшись к нему спиной, всем видом показывая, что его слова – всего лишь назойливый шум.

Но тут же я ощутила это – лёгкое, но унизительно плотное магическое усилие, сжавшее воздух вокруг меня, как невидимая рука. Это не было нападением – это было публичным одергиванием, демонстрацией власти. Я ощутила его магию, холодную, чужеродную и липкую, словно щелчок по носу, призванный унизить.

– Я не могу позволить вывезти имущество гостя с неурегулированным счётом, – произнёс он, и в его голосе впервые прозвучало глухое удовлетворение. – Особенно когда речь идёт о столь… ценных вещах. Вдруг что-то пропадёт?

В холле замерли несколько постояльцев. Я чувствовала на себе их любопытные, колючие взгляды. Жар стыда и гнева ударил мне в лицо, стало душно. Он намекал, что я могу что-то украсть. У меня перехватило дыхание от наглости и бессилия.

Я медленно, с трудом преодолевая магическое давление, развернулась. Мои пальцы сжали кошелёк так, что костяшки побелели. Я молча, глядя ему прямо в глаза, в эти холодные озёра высокомерия, стала отсыпать на стойку нужную сумму золотых слитков. Металл громко, оскорбительно звякал о полированный мрамор, нарушая напряжённую тишину.

– Ваша оплата, – сказала я, и мой голос звенел, как закалённая сталь, хотя внутри всё дрожало. – А теперь будьте любезны, книга жалоб. Я желаю зафиксировать факт расовой дискриминации и применения магии против гостя отеля. Письменно.

Его надменная маска на мгновение дрогнула, в глазах мелькнула искорка неподдельного удивления и страха. Он не ожидал такого прямого, официального удара. Он рассчитывал на испуг и уступку.

Именно в этот момент в холл, словно по мановению судьбы, вошли отец и сам директор отеля. Отец, мгновенно оценил ситуацию – моё раскрасневшееся, искажённое обидой лицо, полные слёз ярости глаза, золото на стойке и застывшую в улыбке презрения фигуру администратора.

– Эль? Что случилось? – его голос прозвучал тихо, но в нём зазвенела опасная, сдерживаемая ярость. Он шагнул ко мне, и его взгляд, тяжёлый и тёмный, как грозовая туча, уставился на эльфа.

Директор, почтенный мужчина с умными глазами, с первого взгляда понял, что происходит нечто большее, чем спор об оплате. Атмосфера кричала о конфликте.

Администратор, слегка побледнев, попытался взять инициативу, его голос потерял прежнюю уверенность:

– Господин директор, эта… гостья пыталась вывезти имущество, не оплатив счёт по правилам для нестабильных резидентов. Я лишь пытался предотвратить возможные неприятности.

– Он лжёт, – мой голос дрожал, но не от страха, а от гнева и жажды справедливости. – Он назвал меня «полукровкой». Потребовал внести предоплату, которую с других не требуют. Так же он применил магию, чтобы остановить меня, и намекнул, что я могу украсть свои же вещи! Перед всеми. – Я обвела взглядом замерших зрителей, и некоторые из них, такие же не чистокровные эльфы или люди, потупили взгляды. – Это невыполнение обязанностей. Это откровенный расизм и публичное оскорбление.

Лицо директора стало маской леденящего ужаса и гнева. Он медленно, с невероятным достоинством, повернулся к администратору.

– Мистер Фэриндел, – его голос стал тихим, смертоносным шёпотом, от которого стало холодно. – Вы осмелились… осквернить имя этого заведения своими… низменными предрассудками? Применить магию к гостю?

– Я… она… вырвалась! – пытался оправдаться эльф, его уверенность мгновенно испарилась, сменившись животным страхом. – Я лишь хотел обеспечить безопасность…

– Безопасность? – перебил его отец. Его голос был тихим и страшным. Он подошёл вплотную к стойке, и его тень, казалось, накрыла администратора целиком. – Вы посмели тронуть мою дочь? Магией? Из-за примеси в её крови?

Воздух в холле накалился до предела, запахло грозой. Директор поднял руку, предотвращая дальнейшую эскалацию, но его собственное лицо было искажено яростью.

– Достаточно. Мистер Фэриндел, вы уволены. Немедленно. Ваши вещи будут высланы вам. И будьте благодарны, если я не передам дело в Совет по этике магических гильдий. Ваша карьера в этой сфере окончена. – Он повернулся ко мне, и его лицо выражало искреннее, глубочайшее потрясение. – Мисс Доутс… Эли… Приношу свои глубочайшие, ничем не оправданные извинения. То, что произошло здесь – несмываемое пятно на репутации всего моего заведения. Вы – наши почётные гости до самого конца вашего пребывания. Без всяких условий и оговорок.

Отец, всё ещё пылая гневом, положил руку мне на плечо, и его прикосновение было одновременно и защитой, и опорой.

– Мы благодарны за гостеприимство, старый друг, но мы предпочитаем платить сами. Нам важно сохранять своё достоинство, которое сегодня было так грубо попрано. Мы остаёмся лишь на то время, пока Эли не обустроит наш дом, и я буду ожидать полного пересмотра кадровой политики вашего отеля, – его тон не допускал возражений.

Директор кивнул, с трудом находя слова.

– Вольтер, зайдём ко мне в кабинет? Обсудим всё… за эльфийским огненным вином. И вы, Эли, конечно же.

– Благодарю за приглашение, но мне нужно проследить за перевозкой вещей, – я вежливо, но твёрдо отказалась, всё ещё пытаясь совладать с дрожью в коленях и комом в горле. – И, если возможно, вызовите мне другую колесницу. Та, что я наняла, видимо, уехала, пока меня здесь… задерживали.

Директор немедленно отдал распоряжение. Уволенный администратор стоял в стороне, совершенно раздавленный, бывший эльф в роскошном холле, который больше никогда не будет ему домом. Я провела по нему взглядом, не чувствуя ни радости, ни торжества – лишь горький осадок и ледяное спокойствие. Первая битва в этом новом мире была выиграна. Но война, я чувствовала, только начиналась.

«Не уже так будут относиться ко мне везде?»

## Глава 6


Следующие две недели слились в череду суматошных, но на удивление благостных дней, наполненных запахом свежей краски, магического лака и пыльцой цветов из нашего сада. Наконец-то мы обрели свой уголок, свою крепость в этом парящем мире. Тишина здесь казалась иной – не звенящей пустотой отеля, а мирным, насыщенным покоем, нарушаемым лишь мелодичным шелестом листьев в саду и едва слышным гулом магии, текущей по стенам.

В день окончательного переезда я лично проконтролировала погрузку последних вещей, тщательно оплатила все счета в гостинице – на прощание получив от директора ещё раз глубокие, почтительные извинения – и по пути на рынке прихватила несколько магических безделушек для дома: хрустальную посуду, мерцающую в темноте мягким лунным светом, и несколько зачарованных фолиантов, чьи кожаные обложки переливались таинственными, дышащими узорами.

Тролли-грузчики, нанятые через агентство, сгрудились вокруг своей летающей платформы, перебрасываясь гортанными возгласами на своём наречии. Я уже успела усвоить горький урок, что в Аэтрине к представителям «низших» рас – троллям, гоблинам, оркам – относятся с ледяным пренебрежением, и они платят той же монетой, выполняя работу спустя рукава, если за ними не следить в оба глаза. Их презрение было пассивным, но острым, как тупой нож.

– Эй! – я хлопнула в ладоши, стараясь звучать повелительно и холодно, как это делала мать, отчитывая нерадивую прислугу. – Этот ящик – с хрупкими приборами и редкими фолиантами. Его нужно нести осторожно и сразу внести в кабинет на втором этаже. Понятно?

Старший из троллей, с шрамом через мутный, почти белесый глаз, лениво покосился на указанный мной ящик, потом на меня, и буркнул что-то своему напарнику. Тот флегматично пнул ботинком прочный, но грубый дубовый ящик с кухонной утварью.

– Этот тяжёлый. С него и начнём, – проскрипел старший и, даже не дожидаясь моего ответа, взмахнул мощной, покрытой шрамами рукой.

Двое других троллей с видимым облегчением вцепились в простой ящик и, с трудом, но уверенно понесли его к дому. Мой же заветный ящик с книгами остался стоять на обочине, немой свидетель моего бессилия. Они проигнорировали мой приказ намеренно, демонстративно. Проверяя, насколько юная полуэльфийка может ими командовать.

Кровь ударила в лицо, заставив его гореть. Я могла нанять другую бригаду, пожаловаться в агентство… Но на это ушли бы часы, а то и дни. Отец вернулся бы с работы, а дом всё ещё был бы в хаосе.

«Нет. Я не покажу им, что они меня задели. Ни за что».

Стиснув зубы до боли, я выпрямилась, с силой сжимая в кармане фамильный банковский кристалл. Его холодная огранка впивалась в ладонь, возвращая ясность мысли. Я медленно обвела взглядом троллей, и ухмылки на их лицах сползли, сменившись настороженностью. В воздухе запахло озоном от перегруженной магии.

– Хорошо, – мой голос прозвучал тихо, но с такой стальной хладнокровностью, что воздух, казалось, замер. – Раз вы отказываетесь выполнять условия контракта, ваши услуги больше не требуются.

Я обратилась к старшему, глядя ему прямо в мутный глаз.

– Вы и ваша бригада уволены. Без оплаты. Я сейчас же свяжусь с вашим агентством и сообщу о грубейшем нарушении. Удачи объяснять вашему начальству, почему вы саботировали работу и оскорбляли клиента по расовому признаку. – Я намеренно сделала паузу, давая последним словам повиснуть в воздухе.

В Аэтрине подобные жалобы разбирались с особой строгостью.

«Ну да, не высшие же чины нарушили закон. Полукровок и таких, как они, тут не любят. Поэтому даже разбираться не будут – скажут "виновен", и всё».

Их лица вытянулись. Страх перед потерей заработка и проблемами с агентством был для них куда весомее, чем насмешки над «девочкой-полукровкой».

– Эй, погоди, хозяйка… – заёрзал старший, его грубый голос внезапно стал подобострастным. – Мы же пошутили немного… Сейчас всё донесём, куда скажешь!

– Вы не расслышали, – ледяным тоном парировала я. – Вы уволены. Можете отправляться. Я вызову другую бригаду.

Я не собиралась этого делать – вызов новой команды отнял бы часы. Это был блеф. Но блеф, подкреплённый абсолютной уверенностью, что больше не позволю с собой так обращаться. Я достала коммуникационный кристалл, делая вид, что ищу контакты агентства, всем видом показывая, что разговор окончен.

Именно в этот момент из-за живой изгороди через два дома появилась тень. Нет, не тень – сама тьма, принявшая изысканную форму.

Он возник словно из самого воздуха – высокий, почти воздушный юноша, кожа которого отливала глубоким, бархатистым цветом воронова крыла, поглощающим солнечный свет. Его лицо с резкими, но утончёнными чертами казалось высеченным из тёмного обсидиана – высокие скулы, прямой нос и твёрдый, волевой подбородок. Но больше всего поражали глаза: яркие, пронзительно-янтарные, они горели словно расплавленное золото на фоне ночного неба его кожи, и в их глубине таилась мудрость, не по годам старая, видевшая слишком много.

Длинные ресницы, густые и такие же чёрные, как его заплетённые в сложные тонкие косы волосы, отбрасывали лёгкие тени на скулы. Он двигался с невозмутимой грацией большого хищника – плавно, бесшумно, каждое движение было исполнено сдержанной силы и отточенности. В его осанке читалась врождённая уверенность, но без тени высокомерия, лишь спокойное принятие своей силы.

На дроу была простая, но безупречно сшитая тёмно-синяя туника, оттенявшая его статную фигуру, а на запястье – браслет из матового чёрного металла с выгравированными рунами, слабо мерцавшими приглушённым синим светом.

«Боги, какой он… красивый», – пронеслось в голове, заставив на мгновение забыть о ярости.

Его золотой взгляд, тяжёлый и всевидящий, скользнул по моему лицу, с которого не сходила ледяная маска решимости, по замершим в нерешительности троллям и лишь потом – по тому самому злополучному ящику, который стал яблоком раздора. Во всём его облике было спокойное, невозмутимое достоинство, словно он был не просто свидетелем, а судьёй на этом импровизированном поединке воль.

Не говоря ни слова, он быстрыми, уверенными шагами подошёл не ко мне, а к группе троллей. Его движение было настолько плавным и неоспоримым, что они невольно отступили на шаг, столпившись вокруг своей платформы.

– Кажется, у хозяйки есть для вас указание, – его голос был низким, бархатным, словно тёплая, густая ночь, и он витал в воздухе, наполняя его безмолвным давлением. Он не повышал тон, но каждое слово падало с весом свинцовой печати. – Или ваши уши заложило от высоты?

Старший тролль, ещё несколько секунд назад такой наглый, заёрзал, его взгляд забегал между мной и этим неожиданным союзником.

– Мы… мы просто… – он попытался что-то буркнуть, но под пронзительным янтарным взглядом, казавшимся физически ощутимым, слова застряли у него в горле.

Дроу повернулся ко мне, и его взгляд смягчился, став вежливым, почти что соучастным.

– Прошу прощения за вторжение, соседка. Но, кажется, ваши наёмники нуждаются в дополнительном… разъяснении их обязанностей. – Он мягко кивнул в сторону ящика. – Позвольте.

Он сделал изящный, почти незаметный жест рукой. Браслет на его запястье мерцал синим светом. Тот самый ящик, который тролли упорно игнорировали, плавно, без единого усилия, приподнялся в воздухе и так же плавно поплыл ко входу в дом.

– В кабинет на втором этаже, вы сказали? – уточнил он, и в уголках его губ дрогнула едва заметная улыбка.

Я кивнула, и ящик, послушный его воле, плавно скользнул в распахнутую дверь. Мы оба проследили за ним взглядом, и лишь когда он исчез в глубине дома, я смогла выдохнуть.

– Благодарю вас, – голос всё ещё дрожал от пережитого напряжения, но в нём уже появилась благодарная твёрдость. – Вы… очень помогли.

Он слегка склонил голову, принимая благодарность как нечто само собой разумеющееся, но без высокомерия.

– Всегда к вашим услугам. В нашем квартале следует держаться вместе. Особенно перед лицом столь… откровенного непрофессионализма. – Он обернулся, чтобы проследить за троллями, которые теперь с неожиданным рвением таскали остальные вещи, и его взгляд вновь встретился с моим. – Вы же новая хозяйка?

– Да. Мы с отцом недавно переехали сюда, – ответила я, чувствуя, как под его сдержанным, но присутствующим вниманием окончательно отпускает дрожь.

– Значит, будем соседями, – он едва заметным движением подбородка указал на изящное здание из тёмного дерева и чёрного мрамора. – Меня зовут Каэлен.

Он смотрел на меня с неподдельным, но сдержанным любопытством, будто я была редким манускриптом, который предстояло прочесть.

– Эли, – представилась я в ответ, и имя прозвучало как-то по-новому, более уверенно. – Очень приятно.

Он на мгновение замер, и в его золотых глазах мелькнуло лёгкое, но искреннее удивление.

– Эли, – произнёс он, как бы взвешивая имя на своём бархатном языке. – Простите за бестактность, но… что заставило вас принять мою помощь?

«Да что с этим городом ни так, вроде все живут как хотят, но вот эти расовые предрассудки уже в печёнках сидят. Что я, его оплевать должна за прошлые обиды моем народам или убить?»

Вопрос, заданный так прямо и тихо, застал меня врасплох. Я повела плечом в сторону суетящихся троллей.

– А разве нужно было отказаться? Мне была нужна помощь, а не им. Буду дурой, если откажусь, – я нахмурилась, чувствуя, как возвращается досада от всей этой ситуации.

– В этом квартале? Да. Обычно обитатели этих вилл предпочитают делать вид, что нас, тёмных эльфов, не существует, – он говорил ровно, без обиды, констатируя суровый факт. – А уж помощь от руки, подобной моей, и вовсе сочли бы оскорблением.

Его слова повисли в воздухе, тяжёлые и неудобные, обнажая ещё один социальный пласт этого города.

«Не знала об этом. Но я никогда не следовала глупым правилам», – пронеслось у меня в голове.

– Ну, я не из здешних, – пожала я плечами, стараясь говорить легко. – И для меня цвет кожи, тип магии или раса – не повод игнорировать того, кто пришёл на помощь, когда наёмные работники лишь смеялись. Тем более я только недавно сама столкнулась с расовыми предрассудками, и это… удручает.

На его скулах дрогнули мускулы, и с губ, тонких и выразительных, сорвалась сдержанная, но искренняя улыбка, на мгновение озарив его строгое лицо.

– Редкая и… освежающая позиция, – произнёс Каэлен, и в уголках его губ дрогнула едва заметная улыбка.

Пока мы разговаривали, тролли, наученные горьким опытом, уже вовсю работали. Они молча и сосредоточенно таскали ящики, а старший, стоя на платформе, лишь покрикивал на них деловым, понукающим тоном.

Я наблюдала за этой метаморфозой, чувствуя, как последние остатки напряжения наконец покидают меня.

– Похоже, ваш урок пошёл им на пользу, – тихо сказала я Каэлену, не в силах сдержать лёгкую улыбку.

Он слегка склонил голову, и в его золотых глазах мелькнула искорка тепла.

– Иногда достаточно просто напомнить о субординации. Добро пожаловать в Аэтрин, Эли.

С этими словами он развернулся и ушёл той же бесшумной, плавной походкой. Я осталась стоять на пороге, глядя, как тролли заканчивают разгрузку. Впервые за долгое время я чувствовала не тревогу, а нечто новое – осторожную уверенность.

«Может, всё будет не так печально, как я себе уже надумала.»

## Глава 7


Та уверенность, что поселилась во мне после встречи с Каэленом, оказалась хрупким ростком, пробивающимся сквозь плитку чужого города. Ей предстояло выдержать проверку не мгновенным конфликтом, а медленным, тягучим временем одиночества.

Дни уплывали один за другим, наполненные звенящей тишиной нашего нового дома. Отец с головой ушёл в работу, его возвращения за полночь стали нормой. Я ловила на себе его взгляд за ужином – усталый, отстранённый, уносящийся в лабиринты формул и расчётов. Мы говорили о быте, о доме, но невидимая стена из его молчаливой вины и моей тоски росла между нами, тонкая и прочная, как паутина.

Я оставалась одна в этих прекрасных, пустых стенах. Мои попытки наладить связь с друзьями из Ньюлина разбивались о растущую дистанцию. Голоса Мери и Лекс в коммуникационном кристалле доносились словно со дна глубокого колодца, искажённые помехами и тысячами километров.

– …а Ник, представляешь, – голос Мери тонул в шипении, – он теперь с этой… Алисой…

– С кем? – переспрашивала я, хотя прекрасно расслышала. Сердце на мгновение замирало, но боль была приглушённой, далёкой, как эхо из другой жизни.

– С АЛИСОЙ! – проорала Лекс, её голос врезался в эфир, словно пытаясь пробить стену. – И она, между прочим, терпеть не может историю заклинаний! Как можно быть магом и не любить историю?

Я слушала их, сжимая в ладонях уже остывшую кружку чая. Их заботы – поход, который сорвался из-за дождей, ссора с Ником – казались призрачными и незначительными на фоне моего нового, парящего над облаками одиночества. Они были там, в нашем общем прошлом, а я – здесь. Одна.

Однажды, пытаясь отогнать подступающую тоску, я устроилась в саду с книгами Академии Целительства. Воздух был наполнен сладким, дурманящим ароматом ночных цветов, но их запах не успокаивал, а лишь подчёркивал мою оторванность от земли, от привычного мира. И сквозь этот густой аромат пробился другой – резкий, едкий, пахнущий грозой и опалённой плотью.

Из-за живой изгороди, отделявшей наш участок от соседского, донёсся сдавленный стон, а затем приглушённое, полное ярости и боли ругательство на языке дроу.

Я замерла, прислушиваясь. Тишина. Потом – снова короткий, резкий выдох, в котором читалось отчаяние.

Любопытство, смешанное с профессиональным инстинктом целителя, пересилило осторожность. Я аккуратно раздвинула ветви плетистой розы.

У стены соседнего дома, прижимая к груди обугленную, дымящуюся руку, стояла высокая девушка-дроу. Её серебристо-белые волосы выбились из строгих кос и падали на лицо, с которого не сходила маска боли и досады. У её ног лежал обгоревший свиток, по пергаменту которого ещё ползали сизые искры. Но страшнее всего было видеть, как по её тёмной, почти фиолетовой коже пробегают судорожные, багровые всполохи магии – дикие, неконтролируемые.

«Импульсный разряд, – мгновенно диагностировала я. – Она не гасит его, а пытается сдержать внутри. А энергия ищет выход. Так нельзя. Сейчас капилляры начнут лопаться».

– Руку нужно обработать, – сказала я тихо, чтобы не испугать её.

Девушка резко обернулась, и её янтарные глаза, пылавшие от боли, метнули в меня подозрительную молнию. Её я без проблем отбила – её магия была хаотичной, не сфокусированной.

– Чего уставилась? – бросила она, но в голосе сквозь агрессию пробивалась всё та же детская досада.

– Ты силу не контролируешь, а запираешь, – сделала я к ней шаг, не спуская глаз с её руки. Она вся дымилась, и от неё исходил жар, словно от раскалённого металла. – Она сжигает тебя изнутри. Дай я посмотрю. Я… я целитель.

Дроу смерила меня долгим, изучающим взглядом, в котором читалось недоверие, но и тень надежды.

– Ты та самая? Новичок? Полукровка? – спросила она, и в её тоне не было оскорбления, лишь констатация.

«Откуда она знает? От Каэлена?»

– Элиана Доутс, – кивнула я. – Но лучше – Эли.

Она медленно, с недоверчивым вздохом, протянула мне руку. Кожа на запястье и ладони была покрыта свежими, страшными ожогами, из которых сочилась магия, похожая на расплавленный металл. Прикосновение к её коже было обжигающим.

Не говоря ни слова, я положила свои ладони поверх её руки, закрыв глаза. Я не стала глушить боль – это было бы бесполезно и опасно. Вместо этого я сосредоточилась на потоке её собственной энергии, на том бушующем, искрящемся вихре, что разрывал её изнутри. Моя магия, спокойная и глубокая, как лесное озеро, мягко обвила её всплески, не гася их, а перенаправляя, давая им выйти не через плоть, а рассеяться в воздухе тонкой, искрящейся дымкой.

Она вздрогнула, когда острая, рвущая боль начала отступать, смениваясь странным, холодным покалыванием.

– Чёрт… – выдохнула девушка, и в её голосе прозвучало неподдельное изумление. – А ты не просто так в Целители собралась. – Она разжала пальцы, которые всё это время судорожно впивались в предплечье. – Меня зовут Лиана. Спасибо. Обычно я просто терплю, пока само не пройдёт. Это… непривычно.

Так началось моё знакомство с Лианой. Взрывной, колкой, гордой до безрассудства, но в её прямоте была какая-то дикая, притягательная честность.

Следующим шагом стало её внезапное появление у меня в саду несколькими днями позже. Она пришла без стука, просто перешагнув через низкую ограду, словно так и было положено.

– Ну что, Эли, – бросила она, запрыгивая на подоконник моего рабочего кабинета без всякого приглашения. – Будешь с нами развлекаться или так и будешь в своём вылизанном саду сидеть, как призрак?

– С кем это «с нами»? – насторожилась я, откладывая перо.

– Со мной и Каэленом. – Она произнесла это так буднично, что сомнений не оставалось: они были частью одного целого. – Он тебя несколько дней так расхваливал, как ты этих троллей поставила на место. Нашим друзьям уже не терпится на тебя посмотреть.

Желанием я горела. Одиночество стало съедать меня изнутри. Но и просто так пойти с малознакомой, пусть и харизматичной, дроу я не могла.

– Я подумаю, – осторожно ответила я.

– Думай быстрее, – она фыркнула, спрыгнув с подоконника. – Завтра на закате, на пустыре за Озёрным кварталом. Не заставляй нас скучать.

Именно Лиана, словно проводник в диких землях, стала постепенно вводить меня в свой круг. Она привела меня на тот самый пустырь, где царил творческий хаос. Двое – коренастый парень-гном с огненной шевелюрой и худая, как тростинка, девушка с фиолетовыми прядями в волосах – вели полномасштабные боевые действия, где снарядами служили склянки и свитки.

– Лунный камень! Без него получается одна грубая сила! – гремел гном, и от его рыжей бороды, казалось, сыпались искры.

– А кварцем убирается шелуха! Твои зелья воняют гарью, Морван! – парировала девушка, сжимая светящийся кристалл, от которого в воздухе расходились радужные круги.

Лиана, щёлкнув пальцами, чтобы привлечь внимание, представила меня как «ту самую Эли, что Каэлен с троллями помог». Их спор мгновенно угас, сменившись жадным, непосредственным любопытством. В тот вечер я перестала быть абстрактной новенькой, став человеком, который «уже кое-что совершил».

С Персивалем и Гвен – парой тихих, улыбчивых студентов-исследователей – я столкнулась сама, в публичной библиотеке. Они заметили моё отчаяние перед стеллажами с запутанными каталогами и обменялись понимающим взглядом.

– Официальные указатели врут, – тихо сказала Гвен, подходя ближе. Её голос был мягким, как шёпот страниц. – Позволь, мы покажем, где здесь хранятся настоящие сокровища.

Их трёхчасовая экскурсия по забытым фолиантам и потаённым комнатам была не лекцией, а тихим, щедрым посвящением в тайны, которые академия предпочитала не афишировать.

Близнецы, Один и Фрейя, пришли сами, с наступлением сумерек. Два испуганных силуэта замерли у моей калитки.

– Нам сказали… что вы можете помочь, – прошептала Фрейя, её огромные серые глаза полны страха. – У нас в головах… опять…

Их спутанная, переплетённая магия билась в моих пальцах, как пара перепутанных, перепуганных птиц. Когда боль наконец отступила, и они впервые за долгое время разомкнули руки для робкого объятия друг с другом, я поняла – мне не просто поверили. Меня приняли.

Но в этой новой жизни присутствовал и холодок. Малкорон и Изольда, двое из тех, чьи предки, вероятно, основали Аэтрин, смотрели на нашу пёструю компанию как на досадное недоразумение. Их презрение не было громким, оно было тихим, как иней, и я чувствовала, что это лишь начало.

Однажды Малкорон, высокий эльф с лицом, высеченным из льда, преградил мне путь на одной из парящих улиц, неподалёку от места наших постоянных встреч, где компания увеличивалась в каждым новым днем.

– Надеюсь, ты не питаешь иллюзий, что тебя здесь всерьёз воспринимают, – сказал он, его голос был тихим и острым, как лезвие. – Ты – временное развлечение, диковинка. Когда начнётся учёба, всё встанет на свои места. И ты останешься одна. На своём месте.

Его слова, холодные и отточенные, впились в меня, как иглы. Я почувствовала, как по спине пробежала ледяная волна, а горло сжалось. Я хотела найти колкий ответ, парировать, но под его взглядом, полным векового презрения, все слова казались мелкими и жалкими.

И тут между нами возникла тень. Лиана встала рядом, её плечо слегка заслонило меня, а её собственная аура, обычно буйная и необузданная, вдруг сжалась в тугой, опасный клубок.

– А ты, Малкорон, – её голос прозвучал сладко и ядовито, – вечное разочарование своего клана. Они ждали воина, способного на великие дела, а получили… сторожа устоев. Иди своей дорогой. Пока я не решила проверить, насколько чиста и горда твоя собственная кровь. Горит ли она так же ярко, как твоё высокомерие?

Малкорон не дрогнул, но в его бледных, как утренний лёд, глазах мелькнула искра чистой, немой ненависти. Он бросил на нас уничтожающий взгляд, полный обещания будущих неприятностей, резко развернулся и растворился в толпе, словно призрак.

Лиана повернулась ко мне, и на её лице расцвела торжествующая, хищная ухмылка.

– Видишь? – сказала она, и её янтарные глаза смеялись. – С некоторыми болезнями, вроде мании величия, твои целебные травки не справятся. Только калёное железо. – Она легонько ткнула меня локтем в бок, и это прикосновение было грубым, но по-своему братским. – Не обращай внимания. Он боится. Боится всего, что выходит за рамки его жалких правил.

Я не засмеялась, но чувство ледяного одиночества, которое навеял на меня Малкорон, отступило, смытое её яростной, небрежной верностью.

По вечерам, устроившись на балконе, я всё ещё брала в руки коммуникационный кристалл. Но однажды, когда я снова слушала рассказы Мери о Нике и Алисе, а Лекс затронула разговор о моих новых друзьях, у меня за спиной раздался сухой, знакомый голос:

– Ох, простите великодушно, что прервала вашу увлекательную дискуссию о моей личной жизни.

Я вздрогнула и обернулась. На моём же балконе, непринуждённо прислонившись к косяку двери, стояла Лиана. В её руках дымились две кружки из грубой, тёмной глины.

– Я? Девушка Каэлена? – она подняла одну идеальную бровь, и в её глазах плясали насмешливые огоньки. – У тебя, дорогая, с диагностикой явные проблемы. Требуется срочное переобучение.

– Лиана! Я… это просто…

– Расслабься, – она фыркнула и протянула мне одну из кружек. Пар от неё пахнул горьким шоколадом и чем-то острым, пряным. – Я не из ревнивых. Каэлен – друг. Как, впрочем, и ты, судя по всему. Держи. Это не просто какао. Туда добавили перец из глубин Теневых земель. Прогоняет тоску и всю эту сентиментальную дрянь из головы.

Я отложила кристалл, из которого доносились возбуждённые вопли:

– Эли? Кто это? Это ОНА?

– Девочки, я потом с вами свяжусь, ладно? – быстро сказала я, приглушая кристалл, и впервые за долгое время на моём лице появилась не вымученная, а самая что ни на есть настоящая улыбка.

– Твои подружки? – спросила Лиана, делая аккуратный глоток. Её взгляд скользнул по потухшему кристаллу.

– Да. Они… как фейерверк.

– Ничуть не скучнее твоих новых, – она ухмыльнулась, и в этой ухмылке было гордое, почти сестринское принятие. – Кстати, завтра идём с Каэленом и всей нашей пёстрой компанией на Нижние Террасы. Покажем тебе, где у этого города бьётся настоящее сердце. Где пахнет дымом, специями и магией, которая не боится испачкаться. – Она скептически окинула взглядом моё светлое, почти пастельное платье. – Оденься попроще. А то твоё пастельное великолепие не переживёт встречи с реальностью.

Она повернулась и ушла так же бесшумно, как и появилась, оставив меня на балконе с кружкой обжигающего, пряного напитка. Я сделала глоток. На вкус он был горьким, древесным, с долгим, согревающим послевкусием. Я смотрела на парящий внизу город, на его ярусы, утопающие в огнях и тенях, и чувствовала, как последние оковы страха и тоски разжимаются.

Они были колючими, странными, непредсказуемыми. Но они были здесь. И в груди, вместо ледяной пустоты, поселилось новое, щемящее и трепетное чувство – предвкушение.

## Глава 8


Сознание возвращалось ко мне медленно и неохотно, будто продираясь сквозь слои ваты, пропитанной липким, сладким дурманом. Первым к моим чувствам вернулось обоняние: воздух в комнате пах мятой и озоном, но сквозь эту свежесть пробивался едкий шлейф вчерашнего дыма, дешёвого эля и чего-то горького, обжигающего – отголосок «проясняющего» зелья Каэлена, которое выжигало внутренности, а не проясняло мысли.

«Лиана, я тебе припомню этот вечер…» – промелькнула первая связная мысль, и за ней возник образ её смеющегося лица, искажённого в танце под огненными всполохами магии.

Я попыталась приоткрыть веки, но лучи двух солнц Аэтрина, пробивавшиеся сквозь щели ставней, вонзились в сетчатку раскалёнными спицами. Боль была настолько физической, что из горла вырвался тихий стон. Я откинулась на подушки, пытаясь сосчитать, сколько же кубков того зелья с дымящимся перцем и искрящимся сахаром я успела осушить. Кажется, после четвёртого эльфийская настойка сменилась на что-то тёмное и подозрительное из запасов Каэлена, оставив в горле ощущение гари и металла, будто я проглотила раскалённый уголёк.

Решив, что медлить больше нельзя, я резко поднялась с кровати – и тут же ноги предательски запутались в простынях, за ночь превратившихся в сети злых, живых узлов. Полуэльфийская грация, на которую я обычно полагалась, изменила мне. С глухим, унизительным стуком я рухнула на прохладный пол, больно ударившись бедром. Взрыв боли на мгновение выжег все мысли.

От бессильной ярости по горлу пронёсся сдавленный, но отборный поток ругательств на наречии троллей – тех самых, что впитывала в порту Ньюлина. Слова были грязными, точными и принесли горькое, животное облегчение. Эхо моего падения всё ещё висело в воздухе, смешиваясь с терпким послевкусием вчерашнего ада. Если это можно было назвать весельем.

Нужно было собираться. День обещал быть долгим. И я должна была пройти его, не согнувшись.

Я побрела под ледяные струи магического акведука. Вода, пахнущая озоном и мятой, больно хлестнула по коже, смывая липкий пот и остатки дыма. Обернувшись в простой халат, я натянула практичные штаны и тёмную тунику – свою униформу целителя. Ткань показалась невыносимо грубой, будто я облачилась в мешок из колючей проволоки. Влажные волосы, всё ещё пахнущие дымом, которые на скорую руку заплела в тугую косу.

Спустившись на кухню, я чуть не заплакала от облегчения: на столе стоял глиняный кувшин с отваром, заказанным с вечера домовому. Я знала, что после эля Лианы мне придётся несладко. Пахло мятой, имбирём и чем-то терпким – точь-в-точь как в детстве, когда мама готовила мне снадобье от лихорадки. Этот запах на мгновение вернул меня в прошлое, в тот дом, где пахло озоном ссор.

Я схватила кувшин и сделала большой глоток, надеясь, что горечь прочистит сознание. Но густая жидкость обожгла горло невыносимой, ядрёной горечью, от которой свело скулы и выступили слёзы. С рефлекторным рвотным позывом я выплюнула мерзкое пойло в раковину, чувствуя, как тело содрагается от отвращения.

– Да что же это такое?! – прохрипела, отдышавшись. – Даже домовой не справился? Или это моё тело так отвергает этот проклятый город?

Чтобы перебить мерзкий вкус, я сорвала с подоконника горсть синих ягод. Они лопались на языке, даруя короткую передышку. Наскоро закинув рюкзак, я вылетела из дома. Дверь захлопнулась с таким звуком, будто за мной навсегда закрыли прошлую жизнь.

Улицы Цитадели встретили меня оглушительной какофонией звуков и красок. Воздух вибрировал от гудения левитационных платформ, звона магических колоколов и гомона сотен голосов. Студенты в нарядных мантиях, маги с посохами, украшенными кристаллами, слуги в ливреях – все куда-то спешили, сливаясь в пёстрый, непрерывный поток. Я, всё ещё дрожащая от бессонной ночи и горечи отвара, попыталась влиться в эту толпу, но чувствовала себя чумной.

Впереди, на краю огромной парящей площади, толпились люди у посадочных платформ. Я бросилась вперёд, лавируя между группами студентов, сердце бешено колотясь в груди. Вот она, моя платформа – широкая полированная плита, уже отрывающаяся от мраморного края и начинающая медленный подъём по невидимой траектории.

– Стой! – вырвалось у меня, но голос пропал в общем гуле.

Я сделала последний отчаянный рывок, протянув руку, но опоздала буквально на мгновение. Платформа плавно отошла уже на добрых три метра, и я могла лишь беспомощно наблюдать, как группа безупречно одетых студентов, смеясь и болтая, удаляется от меня ввысь. Они выглядели такими… правильными. Выспавшимися, уверенными, принадлежащими этому месту.

Я заметила, как один из них, эльф с лицом, словно высеченным из мрамора холодным скульптором, обернулся. Его взгляд, безразличный и тяжёлый, скользнул по моей фигуре. В его бледных, как утренний иней, глазах не было ни любопытства, ни злобы. Лишь чистое, неподдельное презрение, настолько глубокое и естественное, что оно обожгло сильнее любого оскорбления. Он даже не удостоил меня гримасой – просто отвернулся, как от чего-то незначительного и неприятного.

Внутри у меня всё сжалось в тугой, горячий комок ярости и унижения. Кулаки сжались так, что ногти впились в ладони.

– Проклятье…

Платформа с группой поднималась всё выше, растворяясь в сиянии утренних солнц. А я осталась стоять на краю, сжимая ремень своего рюкзака и глотая горький комок собственного бессилия. Дорога до Академии обещала быть долгой. И унизительной.

Проклиная всё на свете, мне не оставалось ничего другого, как бежать. Бежать по бесконечным лестницам-серпантинам, которые оплетали башни. Ноги подкашивались, в груди кололо, мягкие тапочки скользили по отполированным ступеням. Каждый шаг отдавался болью в раскалённой голове. Я мысленно ругала Лиану, её огненный эль и свою слабость.

К огромным вратам Башни Исцеления «Крин» я подбежала, едва переводя дух. Волосы выбились из косы, туника помялась. Я замерла на краю площади, перед толпой первогодок, застывших в благоговейной тишине. И в центре, на возвышении, стоял он – Архимаг-Ректор.

Его ослепительно-белое одеяние, казалось, было источником света. От него исходила аура такой ледяной, нечеловеческой власти, что по коже побежали мурашки. Его низкий, бархатный голос, полный неоспоримого авторитета, разносился под сводами.

– …и помните, вы пришли сюда, чтобы постичь самую тонкую из магий – магию жизни. Ваше сострадание должно быть глубже океана, а терпение – прочнее корней древнего дуба.

Именно в этот момент его голос прервался. Его взгляд, тяжёлый и всевидящий, медленно, неумолимо скользнул по моей фигуре. Он задержался на сползшем тапке, на помятой тунике, на моём покрасневшем лице. В его глазах не было гнева. Было холодное, безразличное любопытство, как у учёного, рассматривающего новый вид насекомого.

Время остановилось. Я слышала только оглушительный стук собственного сердца. Жар стыда пылал на щеках, быстро переходя в ярость. Я сделала вид, что поправляю ремешок на рюкзаке, и, сгорбившись, попыталась юркнуть в задние ряды.

– Не все, однако, осознают важность пунктуальности, – раздался его голос, уже без торжественности, а с ледяной, режущей тишиной. – И, как я вижу, должного почтения к традициям.

Эти слова, тихие и отточенные, прозвучали громче любого крика. И я знала – они были обращены ко мне.

«Великие Духи, ну почему он заметил именно меня?»

Казалось, прошла вечность, прежде чем торжественная речь закончилась. Ощущение его взгляда жгло меня ещё долго после того, как он скрылся в глубинах Академии. Мне срочно нужно было получить учебники в Библиотеке Живых Свитков, до начала занятий оставалось меньше получаса.

Воздух в коридоре, ведущий к библиотеке, был прохладным и пах старым камнем и озоном. У массивных дверей из чёрного дерева с инкрустированными серебром рунами столпилась группа старшекурсников в дорогих мантиях, расшитых гербами знатных домов Аэтрина. Они стояли полукругом, намеренно или нет, перекрывая проход. Их громкий, надменный смех резал слух, отдаваясь пульсирующей болью в моих висках.

Я попыталась протиснуться, прижавшись к холодной стене, но один из них, тот самый высокий эльф с лицом холодного совершенства, которого я видела у платформы, ловко и совершенно незаметно для посторонних подставил свой резной, отполированный до блеска посох.

Я не успела среагировать. Нога зацепилась, и я полетела вперёд, прямо на проходившего мимо преподавателя. Из его рук вырвалась и с грохотом обрушилась на пол стопка древних гримуаров. Один из них, окованный в потускневшее серебро, хищно щёлкнул металлическими застёжками, едва не цапнув меня за палец.

В воздухе повисла оглушительная тишина, которую тут же разорвал сдержанный, едкий смех.

– Смотри-ка, к нам «полукровка-ураган» пожаловала! – раздался насмешливый голос того самого эльфа.

Жар стыда ударил в лицо, такой сильный, что на мгновение перекрыл даже пульсацию в висках. Я подняла взгляд и увидела его – он смеялся. Светло-зелёные глаза блестели от неподдельного злорадства. Что-то во мне – накопившаяся за утро усталость, унижение от взгляда Ректора, ярость от собственной беспомощности – щёлкнуло, словно взведённый курок.

Без единого слова, отшвырнув прочь зубастую книгу, я резко выпрямилась и со всей силы, вложив в удар всю свою магию напряжения, врезала ему в переносицу.

Тихий, но ужасающе отчётливый хруст прозвучал громче любого крика. Смех мгновенно смолк.

В другое время я бы просто извинилась и прошла мимо. Но сегодня… сегодня это была последняя капля.

– Ещё раз посмеешь подставить мне подножку, – мой голос прозвучал низко и звеняще, как натянутая струна, – с твоей магией можно будет попрощаться. Я вырву её из тебя с корнями. Понял, аристократ?

Все замерли. Эльф, схватившись за лицо, смотрел на меня с изумлением, болью и дикой злобой. Алая кровь сочилась по его длинным, идеальным пальцам. Он что-то хрипло пробормотал на языке высших эльфов – фразу, от которой воздух мог бы воспламениться, – поклонился преподавателю и, зажимая рану, ретировался, проклиная меня на том же языке.

Я подняла взгляд на человека, в которого врезалась, ожидая града гнева. Но он смотрел на меня с холодным, клиническим интересом, словно хирург, увидевший редкий и опасный симптом. Его мантия была расшита сложной генеалогической символикой, говорящей о его статусе.

– Простите, магистр… Мне подставили подножку, – выдохнула я, сложив руки в знак уважения.

Человек медленно выпрямился. Его лицо оставалось невозмутимой маской, но в глазах цвета зимнего неба читалась не злость, а глубокая, вековая усталость.

– Это было очевидно, – его голос казался низким и ровным, без единой нотки эмоций. – Но применение грубой физической силы вместо защитного щита или простого уклонения… разочаровывает. Имя?

– Элиана Доутс, – прошептала я, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

– Архимаг Дэниэл Вильмус, – отрекомендовался он. – Будь на моём месте кто-то менее… терпеливый, ваша учёба здесь закончилась бы, не успев начаться. – Он наклонился, поднял последний гримуар, и книга щёлкнула страницами у самого моего лица, словно живая. – Надеюсь, на моих лекциях по теории магических структур вы проявите больше благоразумия, нежели агрессии. Теперь – за мной.

Я покорно последовала за ним, чувствуя себя приговорённой. Его мантия развевалась за ним словно крыло тёмной птицы. По пути, не глядя на меня, отбивая посохом о каменные плиты, он перечислял правила, и каждый удар отдавался в моих стучащих висках: