Дея
Там, где тёпел пепел

Пролог

Площадь Граньяра была неровной, выщербленной временем. Камни под ногами потемнели от дождей и людских шагов, а между ними пробивалась жёсткая трава. Здесь редко задерживались надолго — проходили мимо, останавливались по делу, спешили домой.

Но сегодня люди стояли.

Неровным полукругом, на разном расстоянии, словно каждый выбрал для себя границу, за которую не хотел заходить. Кто-то держал корзину с покупками, кто-то прижимал к себе ребёнка, кто-то опирался на посох. Лица были разные — усталые, настороженные, любопытные.

В центре площади, прямо на холодном камне, сидел сказитель.

Каливанор говорил не громко. Его голос не стремился перекрыть шум города — он словно встраивался в него, мягко вытесняя всё лишнее. Люди замолкали сами, не сразу понимая почему. Даже дети притихли, будто почувствовав: сейчас лучше слушать.

— …и когда ночь кажется бесконечной, — говорил он, — а небо не отвечает ни на одну молитву, человек всё равно не остаётся один. Потому что пока он способен верить — пусть даже в крохотное, почти незаметное чудо — тьма не может победить окончательно.

Старик у края толпы кивнул, будто вспомнив что-то своё. Молодая женщина с усталым лицом сжала край плаща. Кто-то улыбнулся — неловко, словно давно не позволял себе этого.

— В те времена, — продолжал Каливанор, — мир был близок к падению. Его охватывала Морь.

Слово прозвучало вскользь, будто между прочим. И всё же оно задело.

По толпе прокатилась едва заметная волна. Несколько человек переглянулись, кто-то отвёл взгляд. Одна женщина машинально перекрестилась, словно защищаясь не от истории, а от самого упоминания.

Каливанор довёл легенду до конца — о человеке, потерявшем всё, но не позволившем своему сердцу окаменеть. О том, как иногда достаточно одного шага, одного решения — и путь меняется.

Когда он замолчал, над площадью повисла тишина. Не неловкая — живая.

— А… — раздался тонкий голос.

В первом ряду стоял мальчик лет семи. Он держал мать за руку, но сделал шаг вперёд, будто сам того не осознавая.

— А что это… Морь?

Мать резко дёрнула его к себе.

— Тише ты, — прошипела она, побледнев. — Не болтай глупостей.

Она огляделась по сторонам, словно проверяя, не услышал ли кто лишнего. Люди вокруг начали перешёптываться — тревожно, недовольно. Кто-то хмуро посмотрел на женщину и ребёнка: как воспитала?

Толпа загудела.

Каливанор увидел смятение, прокатившееся по душам народа, и поспешил вмешаться. Его амулет на поясе медленно начал холодеть.

— Люди, — произнёс он.

Он не повысил голос. Его речь осталась спокойной и размеренной — голос человека, который многое видел и ещё больше пережил.

— Послушайте себя. Чем опасны разговоры о неизбежном?

Толпа смолкла. Осторожно, напряжённо, будто боялась вдохнуть лишний раз. Лишь мальчик всхлипнул, торопливо вытирая щёки кулачками.

Каливанор наклонил голову.

— Малыш, как тебя зовут? — спросил он, глядя прямо на ребёнка.

— Рен… — тихо прошептал мальчик.

В тревожной тишине его услышали все.

Сказитель послал ему короткую, тёплую улыбку — не для толпы, только для него. Затем он медленно обвёл взглядом людей вокруг, стараясь встретиться глазами с каждым, будто делясь своим внутренним равновесием.

— Знаете, что вы все потеряли с возрастом? — сказал он наконец. — И почему Рен сейчас сильнее каждого из вас?

По толпе прокатилось недовольное движение. Некоторые нахмурились, другие недоверчиво переглянулись.

В чём этот мальчишка может быть сильнее взрослых людей? Чепуха.

Каливанор выдержал паузу.

— Смелость, — сказал он. — Он не боится узнать больше. Не боится задавать вопросы. Не боится смотреть правде в глаза.

В его голосе появилась твёрдость.

— Что ужасного в знании того, каким может быть мир? Я скажу вам: ничего. Он смел. И именно в этом он сильнее вас.

Люди начали расходиться — кто задумчиво, кто поспешно, словно боясь задержаться рядом с этими мыслями слишком долго. Каждый унёс с собой что-то своё, не до конца осознанное.

Чуть поодаль, у полуразрушенной арки, стоял мужчина в тёмном плаще.

Он не знал, зачем остановился. Не знал, почему дослушал историю до конца. Он знал о Мори. Знал, чем она страшна. И всё же ноги будто приросли к земле, а в ушах продолжал звучать размеренный голос сказителя.

Мужчина обвёл затуманенным взором площадь. И тогда заметил женщину в чёрном.

Она стояла в стороне от толпы, слишком далеко, словно сознательно выбрала это место.

Почему так далеко?

Тоже не местная?

Мысль вспыхнула — и угасла. Он вновь сосредоточил взгляд на сказителе.

Женщина же внимательно наблюдала за Каливанором, будто в этом суетном мире её больше ничто не волновало — ни настороженность толпы, ни тревожный шёпот людей.

Каливанор поймал её взгляд и, словно между делом, подмигнул.

Она кивнула в ответ.

История была рассказана.

Амулет потеплел.

И никто из простых людей не знал, что сегодня он стал чуть ярче. Что сегодня за ними по пятам тонким шлейфом следовал свет, который видел лишь сказитель.

Дорожная пыль. 1

Дорога тянулась лениво и пыльно, будто сама не спешила никуда, и заставляла идти в том же ритме. Камни под ногами были тёплыми, нагретыми за день, и Каливанор всё чаще ловил себя на том, что переставляет ногу чуть медленнее, чем обычно.

— Далеко ещё? — в который раз протянула Мира, волоча за собой сумку, слишком большую для её плеч.

— Недалеко, — отозвался он автоматически, даже не оборачиваясь. Потом, спохватившись, добавил мягче: — Уже скоро. За тем поворотом.

Кай фыркнул, но промолчал. Он шёл молча, упрямо глядя под ноги, будто дорога была его личным противником. Каливанор знал этот взгляд. Такой бывает у тех, кто слишком рано понял, что жалобы ничего не меняют.

Он любил этих детей и берёг как только мог. Кая Каливанор нашёл первым. Малыш лет пяти, весь чумазый попрошайничал у постоялого двора на окраине Граньяра. С тех пор они путешествовали вдвоём. Делили одну еду, один кров. Стали одной семьёй.

Пока однажды Кай не привёл к нему девочку, на вид погодку. И семья их стала больше.

Он остановился первым.

— Ладно, — вздохнул, опираясь на посох и расправляя плечи. — Привал.

Дети рухнули почти одновременно. Мира села прямо на землю, не заботясь о платье, Кай вытянул ноги и уставился в небо, прищурившись.

Каливанор остался стоять ещё пару мгновений. Колени ныли, спина тянула — старая, знакомая боль, которая появлялась всегда к вечеру. Он привык к ней так же, как к собственному дыханию, но сегодня она напоминала о себе особенно настойчиво.

— Я говорил, что надо было остановиться раньше, — буркнул Кай.

— Ты говорил, что не устал, — парировал Каливанор и, наконец, сел рядом, тяжело выдыхая.

Мира прыснула.

— Вы оба врёте, — сказала она. — Просто по-разному.

Каливанор улыбнулся, но не сразу. Он потянулся к поясу, нащупал амулеты — привычным, почти неосознанным жестом — и только тогда расслабился окончательно.

Небо было чистое с редкими пышными облаками. Лёгкий ветерок приподнимал полы одежд и игриво касался кожи.

Хорошо - подумал Каливанор, прикрыв глаза, - Непривычно спокойно.

Вдали, за холмом, показалась крыша. Неровная, тёмная, с покосившейся вывеской.

— Постоялый двор, — сказал он, прищурившись. — Повезло нам сегодня.

— Наконец-то, — простонала Мира и тут же оживилась. — Там кормят?

— Если не кормят, — ответил Каливанор, поднимаясь, — я устрою им такую легенду, что они сами принесут всё, что есть.

Кай хмыкнул.

— Ты опять будешь рассказывать?

— Нет, — неожиданно серьёзно сказал он. — Сегодня — нет.

Это прозвучало тише, чем он хотел, и на мгновение повисло между ними. Потом он махнул рукой, будто отгоняя мысль, и расслабился.

Постоялый двор встретил их запахом горячей похлёбки и дымом. Внутри было людно, но не шумно — усталые люди редко бывают громкими. Каливанор выбрал стол у стены, подальше от входа, усадил детей и только потом позволил себе сесть сам.

— Три порции горячего, — сказал он хозяину. Подумал и добавил: — И хлеб.

Когда перед ними поставили миски, Мира сразу принялась есть, Кай — медленно, сосредоточенно. Каливанор смотрел на них и ловил себя на странной мысли: в такие моменты мир казался почти нормальным.

Без легенд.

Без взглядов.

Без ожиданий.

Он опустил ладонь на стол. Дерево было тёплым.

Где-то внутри, очень глубоко, что-то тихо отозвалось — не тревогой, не страхом. Скорее напоминанием. Он движется в правильном направлении.

Но пока ещё можно было просто поесть.

Он наблюдал за детьми, пока они не перестали торопиться, и только тогда поднялся.

— Я сейчас, — сказал он, направляясь к стойке.

Хозяин оказался крепким мужчиной с уставшими глазами и короткой бородой. Он вытирал кружки механически, будто делал это всю жизнь.

— Добрый вечер, — начал Каливанор. — Сытно у вас.

— Как умеем, — отозвался тот. — С дороги видно?

— Видно, — кивнул Каливанор. — А что слышно?

Хозяин замер на мгновение. Не испугался — насторожился.

— Да всё как обычно, — пожал он плечами. — Люди стали реже ходить. Дороги пустеют. Говорят… — он осёкся. — Впрочем, глупости.

— Глупости часто бывают самыми упрямыми, — спокойно сказал Каливанор.

Мужчина хмыкнул.

— Вы не здешний.

— Нет.

— И правильно, — вздохнул хозяин. — Здесь… тяжело стало.

Каливанор кивнул, будто услышал нечто важное, но ожидаемое. Не ошибся.

— Дайте мне хлеба в дорогу, — сказал он. — И воды.

Когда он вернулся к столу, дети уже доедали.

— Мы тут слышали, — сказала Мира, не поднимая глаз, — люди нервные.

— Люди всегда нервные, — ответил он. — Просто иногда у них есть на это причина.

Он сел рядом. Амулеты на поясе тихо зазвенели.

Они сидели молча ещё какое-то время. За соседними столами говорили вполголоса, кто-то засмеялся слишком громко, будто нарочно.

Кай первым нарушил тишину.

— А мы вообще где сейчас? — спросил он, ковыряя корку хлеба. — Это уже другая местность, да?

Каливанор посмотрел на него не сразу. Он будто прислушивался — не к словам, а к самому вопросу.

— Деревушка называется Ровенхольм, — сказал он наконец. — Маленькая. На карте её почти не отмечают.

— А почему тут так… — Мира поискала слово, — тягостно?

Каливанор чуть улыбнулся.

— Потому что не всякая беда приходит с мечами и криками, — ответил он. — Иногда она просто есть, потому что всегда была, но её не замечали.

Дети подняли на него взгляды.

— Здесь плохая земля, — продолжил он. — Овёс всходит редко, корни гниют, как будто почва не хочет принимать семена. Колодцы мелеют каждое лето всё раньше. Воды хватает — но впритык. На всех — нет.

— Но ведь так было не всегда? — тихо спросил Кай.

— Нет, — покачал головой Каливанор. — Раньше это было хорошее место. Люди жили спокойно. А потом… всё изменилось.

Он не знал стоит ли рассказывать её.

— Прошлое не уходит просто так, — помолчав, сказал он вместо этого. — Иногда оно оседает. В домах. В земле. В людях.

Мира поёжилась и подтянула колени к груди.

— Значит, они злые не потому, что плохие?

— Именно, — кивнул Каливанор. — Они устали.

Он посмотрел на детей внимательнее.

— Запомните, — добавил он. — Не всякая злость — от жестокости. Чаще она от голода. Или от страха. Или от того, что слишком долго надеялся, а потом перестал.

Кай кивнул, будто принял это как важное знание.

— Значит, поэтому ты здесь?

Каливанор чуть усмехнулся, опустив взгляд.

— Может быть.

Амулеты на его поясе едва заметно отозвались теплом.

За окном постоялого двора ночь ложилась на дорогу медленно и тяжело — как это умеет делать только ночь в местах, где слишком долго не ждут рассвета.

Деревня Ровенхольм когда-то была другим местом. Люди жили здесь спокойно: поля давали обильный урожай, колодцы были полны воды, а овёс всходил мягким зелёным ковром. Но всё изменилось за один год, который местные до сих пор называют Тяжёлым.

Сначала начали умирать животные — скот, который был основой пропитания, — без видимой причины, всё чаще и чаще. Колодцы начали мелеть, вода становилась солоноватой, как будто земля сама отвернулась от тех, кто жил на ней. Поля, которые раньше давали богатый урожай, стали невзрачными, корни гнили под тонким слоем почвы, а всходы овса и пшеницы, бледные и кривые, едва поднимались над землёй.

Жители искали объяснение, но не понимали настоящей причины. Им казалось, что в деревне поселилась какая-то таинственная сила — непостижимая и страшная, которая коснулась земли, воды, ветра, и из-за неё пропадал урожай и умирал скот. Они говорили о духах, о злых чарах, о старых проклятиях, которые, будто, навсегда закрепились за Ровенхольмом.

На самом деле всё было гораздо проще. Меньше дождей, холодные зимы, лето не успевало прогреться — земля истощилась, истончилась, и ресурсы её больше не могли поддерживать прежний ритм жизни. Никаких сверхъестественных сил не было. Просто природа распорядилась иначе, а люди не могли принять эту простую истину и видели в этом злой рок.

С каждым месяцем жители становились всё более раздражительными и нервными. Их улыбки исчезли, голоса потускнели, а дома, некогда уютные, теперь казались холодными и пустыми. Мелкие ссоры между соседями перерастали в долгие споры. Дети росли тихими и настороженными, а старики шептались о неведомой беде, которая пришла тихо, как холодный ветер, и осталась навсегда.

Так Ровенхольм превратился в то, что видят сегодня странники: маленькая деревушка, затерянная на карте, с тяжёлой, неплодородной землёй, с колодцами, которые иссякают к середине лета, и с людьми, уставшими от жизни и друг друга. Но даже в этом упадке иногда можно было заметить искру надежды: когда кто-то помогал соседу, когда ребёнок смеялся, когда старик рассказывал детям старую историю, — деревня ненадолго оживала, напоминая о том, что жизнь здесь всё ещё возможна.

И именно такие мгновения удерживали Ровенхольм от окончательного забвения.

Ночь опустилась на безлюдную улицу, медленно и тяжело, как будто сама деревня устала от долгого дня. В воздухе чувствовалась прохлада, смешанная с едва заметным запахом дымка и свежего хлеба. Каливанор сидел за столом, наблюдая за детьми, которые тихо переговаривались, и за тем, как хозяин постоялого двора, уставший, но внимательный, поднимал пустые миски и кружки.

Он думал о Ровенхольме. О том, как люди здесь живут, что держит их на этой земле и что каждый новый день приносит всё больше тревог. Они считали, что беды — это какая-то таинственная сила, поселившаяся в земле, в воде, в самих домах. Урожай не всходил, скот умирал, колодцы мелеют раньше обычного. Но на самом деле никакой сверхъестественной беды нет. Лето было холодным, зимы суровыми, а почва истощена годами, когда её кормили только надеждой и трудом. И тем не менее, никто этого не понимал.

Каливанор опустил взгляд на детей. Их усталость была видна на лицах, но они всё ещё находили в себе силы шевелиться, спорить между собой, дразнить друг друга. Именно эти моменты — смех, слова, лёгкая обида и шутка — казались ему самыми важными в этом мире. Потому что пока есть такие искры, пока есть хоть один взгляд, наполненный живой радостью, мир не погаснет окончательно. Он ещё раз оглядел деревню. Тёмные окна, редкие огоньки, пустые улицы — всё это было знакомо. И, несмотря на усталость, он почувствовал, что ночь не просто падает на деревню, а словно окутывает её мягким покрывалом, позволяя отдышаться и подумать о том, что впереди.

Дорожная пыль. 2

Чем дальше они шли, тем сильнее менялась погода. Голубое небо сменилось серым полотном, солнце едва пробивалось сквозь завесу.

Ветер поднимал пыль, играл с волосами детей, цеплялся за подолы одежды. Каливанор шёл первым, опираясь на посох; его взгляд внимательно скользил по горизонту, будто он искал не путь — а знак.

Мира и Кай держались чуть позади: то обгоняли друг друга, то задерживались, чтобы рассмотреть редкое дерево, перелётных птиц или странный камень у обочины.

Ровенхольм не давал Каливанору покоя.

Слишком бедно.

Слишком тяжело.

Слишком темно.

Одно слово — слишком.

Люди здесь были беспокойны, насторожены, будто постоянно ждали удара. Но вера в них всё ещё жила — слабая, едва заметная, как огонёк под толстым слоем золы. И это было важнее всего.

— Смотри, — сказала Мира, указывая на редкий куст с тёмно-красными ягодами. — Он будто растёт только здесь.

Каливанор отвлёкся от мыслей и кивнул:

— Вероятно. Такие вещи напоминают: даже в трудные времена природа иногда бывает щедрой.

— А вы часто находите такие места? — спросил Кай, оглядываясь по сторонам. — Ну… где всё спокойно?

Каливанор улыбнулся уголком губ.

— Бывает. Но мир редко остаётся спокойным надолго. Главное — уметь замечать такие мгновения и не забывать о них.

Он видел это повсюду: любящих супругов, сидящих на лавке у дома; мальчишек, гоняющих палкой старое колесо; бабочек на полевых цветах. Мир всё ещё был полон тишины и красоты — просто нужно было протянуть руку. И коснуться.

Дети шли молча, затем Мира наклонилась ближе:

— А вы никогда не боитесь, что… что люди будут злиться на вас? Вы ведь чужак.

— Злиться? — удивлённо переспросил Каливанор. — Нет. Они могут быть осторожными. Недоверчивыми. Но злость — это другое.

Кай нахмурился:

— Я видел, как торговцы злятся на бездомных собак и прогоняют их от лавок.

Каливанор остановился и посмотрел вдаль. Горизонт был пуст: серое небо, тёмная земля, и лишь одинокая ворона, лениво взмахнув крыльями, пролетела мимо.

Эти дети были ещё так наивны. Любая несправедливость казалась им катастрофой, любое резкое слово — раной. Но так же быстро они отпускали обиды. Они не знали человеческой природы — и оттого были счастливее многих в этом уставшем мире. Их души были наполнены светом, который взрослый, сломленный заботами, уже редко способен удержать.

Детей нужно беречь. Их свет. Их веру.

Хотел бы он сам вернуться в детство?

Пожалуй, нет.

Ему было куда ближе его нынешнее место — идти рядом и видеть то, что другие давно перестали замечать. Красоту среди увядания. Тепло там, где принято ждать лишь холод.

— На собак ли злятся торговцы? — наконец сказал Каливанор, приглаживая бороду. — Будь у торговца толпа покупателей, заметил бы он тогда несчастное животное?

Дети переглянулись и неуверенно покачали головами.

— Значит… — Кай задумался, — дело вовсе не в собаке?

Каливанор загадочно подмигнул.

Они пошли дальше. Пустынные поля постепенно сменялись домами. Хижины стояли низкие, покосившиеся, из труб тянулся редкий дым. По дороге встречались торговцы с телегами, женщины с вёдрами воды, старики у дверей. Каливанор приветствовал каждого — коротко, без навязчивости. Иногда помогал, иногда просто кивал. И этого было достаточно.

Дети шептались:

— Он помогает просто так…

— Да, не ради награды.

Детям нравились такие путешествия, несмотря на усталость. Каждое новое место было непохоже на предыдущее. И даже когда новизны становилось меньше, они не расстраивались. Каливанор научил их ценить редкие мгновения — те, которых со временем становится всё меньше.

Он часто говорил им:

— Что бы вам ни сказали и ни сделали — попробуйте встать на место другого. У каждого свои тяжести. Не будьте жестоки в суждениях. Будьте добры. Это всегда возвращается.

И они это усвоили.

Солнце клонилось к закату. Небо медленно окрашивалось в розово-золотые тона, но вокруг становилось неестественно темно — будто свет гас раньше времени. Дорога вела к окраине деревни, шаги становились тяжелее. Каливанор оглянулся на детей — они шли легко, словно не чувствовали усталости.

— А у вас есть конечная цель? — спросила Мира, глядя на закат. — Или мы просто идём куда глаза глядят?

Каливанор остановился. Опёрся на посох. Его взгляд медленно скользил по домам и узким улочкам.

Темно.

Слишком темно.

— Дорога сама приводит туда, где мы нужны, — тихо сказал он.

Будто приняв решение, Каливанор поправил пояс и двинулся дальше.

Кай задержался на мгновение, всматриваясь туда, куда только что смотрел сказитель.

Что-то почувствовал, — понял он.

Значит, мы задержимся.

Они больше не разговаривали. Каливанор был сосредоточен, и дети это знали. Он нашёл то, что искал — самое тёмное и тоскливое место. Там, где люди больше не справлялись. Где надежда тлела на самом дне сердца.

Таким местам нужен Проводник Веры.

— Остановимся здесь.

Дорожная пыль. 3

Колодец стоял чуть в стороне от дороги — старый, с тёмным каменным кругом и перекладиной, потёртой ладонями многих лет. Вода в нём была низко, и ведро долго скребло по камню, прежде чем раздался глухой всплеск.

— Раньше не так было, — сказал мужчина, тянувший верёвку. Голос был сухой, без жалобы, будто констатировал факт. — Ведро едва опустишь — и уже полно.

Каливанор стоял рядом, опираясь на посох, и смотрел, как вода медленно поднимается в ведре.

— Раньше многое было иначе, — спокойно сказал он. — Реки были глубоки, обширны. И не было недостатка в питье.

Мужчина хмыкнул, поставил ведро на край колодца, выпрямился. Лицо его было обветренное, глаза усталые, но живые.

— Вы путник?

— Да.

— И долго у нас пробудете?

Каливанор пожал плечами:

— Пока не пойму, что пора идти дальше.

Мужчина посмотрел чуть дольше, чем нужно.

— В этом колодце заключена ваша жизнь, — задумчиво проговорил Сказитель, — и с каждым годом её всё меньше.

— Всё так, — кивнул мужчина. — Многие уехали из нашей деревни в места, где вода бьёт ключом, а земли летом покрываются зелёным ковром.

Слова прозвучали обречённо. Человек смирился с судьбой: поля больше не пышут, скот с трудом переживает зимы. Весь народ Ровенхольна словно в тумане.

Каливанору не давала покоя странная нотка в голосе мужчины — едва уловимое сомнение.

— После каждой ночи наступает рассвет, — сказал он тихо. — И луну всегда сменяет солнце. Бедам не быть бесконечными, как и счастью. Всё циклично.

Он опустился на край лавки, поднял взгляд на горизонт. Из-за туманного серого неба пробился одинокий луч солнца — слабый, маленький, но достаточный, чтобы согреть сердце.

— Боюсь, к нам это не относится, — голос был пропитан горечью. — Ровенхольм обречён.

— Вы такие же люди, как и все, — продолжил Каливанор. — Незначительные различия не отменяют этого факта.

Мужчина колебался, боясь дать ростку надежды волю. Едва уловимое сомнение позволяло понять: не всё потеряно.

Ведро давно было наполнено. Двое мужчин стояли у колодца: один смотрел на горизонт умиротворённым взглядом, у другого — взор, полный противоречий, был устремлён на источник жизни Ровенхольна.

Рядом остановилась женщина с кувшином, чуть поодаль замер мальчишка, делая вид, что рассматривает телегу. Сначала люди задерживались из настороженного любопытства. С каждой фразой Каливанора внимание их росло.

— Разве, не узнав вкус невзгод, — продолжал он, — смогли бы мы оценить по достоинству жизнь и счастье, что она дарует? Как мать, пройдя через тяжёлые роды, смотрит с нежностью на ребёнка. Или кузнец, вытирая горячий пот со лба, наконец берёт в руки прекрасный клинок. Весь труд окупается сполна. Людей становилось всё больше. Они окружили колодец и двух мужчин.

Кто-то сел на землю, кто-то прислонился к каменной стене.

Каливанор улыбнулся, словно удивляясь:

— Я не собирался рассказывать. Но раз уж вы здесь…

Говорят, был однажды город. Не на краю света и не в его сердце — просто город, каких много.

Дома стояли тесно, улицы узкие, солнце редко заглядывало между крыш. Земля вокруг истощилась, вода уходила глубже с каждым годом, и людям приходилось вставать раньше рассвета, чтобы успеть набрать хоть немного.

Сначала они надеялись.

Потом ждали.

А после перестали и это.

Люди стали молчаливыми. Не спорили и не радовались — просто делали то, что нужно, день за днём. Каждый нёс свою ношу и не спрашивал, как дела у соседа: не из жестокости, а потому что сил не оставалось.

И всё же в этом городе жил один человек, который каждое утро зажигал свет.

Не настоящий — ни свечу, ни факел. Он просто выходил из дома и здоровался со всеми. Он знал имена детей и помнил, кто потерял скот прошлой зимой. Помогал донести воду, даже если самому нужно в другую сторону. А по вечерам рассказывал истории — о людях, таких же уставших, как они.

Сначала его не слушали. Иногда — вовсе прогоняли. Но он возвращался. Снова и снова.

И однажды кто-то задержался чуть дольше. Потом — ещё один. А свет в окнах стал зажигаться раньше.

Город не стал богатым. Земля не стала щедрее. Воды не прибавилось. Но люди перестали быть одинокими.

Они начали жить. И жизнь пошла легче.

И когда пришла самая холодная зима, они пережили её вместе. Они приняли её как старого друга. И зима уже была не такая холодная. И солнце вышло из-за туч.

С тех пор говорят: если в самом тёмном городе нашёлся свет, значит, он может появиться где угодно.

Нужно лишь, чтобы кто-то решился зажечь его первым.

Люди не желали прерывать тишину. Они осторожно переглядывались, ища такой же светлый огонёк в глазах напротив.

И находили.

Кай и Мира сидели позади Каливанора. Боясь пошевелиться, нарушив магию момента. Им редко доводилось слушать речи Проводника Веры. Но в такие редкие случаи, они понимали людей. Сказитель поднимал в душах людей давно забытую Веру. Веру в лучшее.

Кай сжал плечи, наблюдая, как лица людей начинают светлеть. Мира слегка улыбнулась, почувствовав дрожь надежды.

Видя, как люди начинают просыпаться будто бы ото сна, как их щёки начинает покрывать давно забытый румянец. Они тоже начинали верить. Но вера у них была другая. Кай и Мира верили в силу Каливанора. В его высшую миссию, способную вернуть к жизни забытые сердца и потускневшие души.

Амулет на поясе Каливанора нагрелся, стал почти горячим.

Дорожная пыль. 4

Тишина, повисшая в воздухе, была громче тысячи голосов. Старик тяжело вздохнул, качая головой. Женщина нервно поправила волосы. Но у всех взгляды были направлены на сказителя. История закончилась, голос незнакомца смолк. А люди продолжали стоять. И когда, казалось бы, пора расходиться, внезапно раздался голос:

— Вам легко рассуждать, вы здесь не живёте.

Каливанор отыскал глазами человека.

Юноша лет 25 вышел вперёд. В глазах его плескался злой огонёк. Он выглядел измождённым. Рано повзрослевший человек, обиженный жизнью. В таких людях взращённая с малых лет обида на весь мир, за несправедливость и тяжёлую судьбу окутывала холодной тенью доброе детское сердце. Каливанор за свою долгую жизнь повидал немало таких душ. И почти всегда в их сердцах не оставалось места для света.

— Вы выходили за пределы Ровенхольма, молодой человек? — Каливанор всё также тепло улыбался, однако, в глубине его глаз плескалась усталость.

Ему было искренне жаль таких людей. Судьба нанесла им больше ударов, чем они смогли принять. Как в пустыне путник не надеется встретить оазис. Так и люди не ищут надежды. Они разбиты, и осколки эти не получится собрать воедино. Такие сломленные души сами забирали силу у Каливанора, и тьма опускалась на плечи.

Мужчина фыркнул и скрестил руки на груди:

— Побывав в других местах, разве остался бы я здесь?

Он не понимал, чего этот странный незнакомец хотел услышать. К чему был этот вопрос. Если бы он мог уйти из этого забытого Богами Ровенхольма, то захотел бы вернуться?

И вся толпа начала сомневаться:

Чем им поможет смирение? Разве даст больше воды или овса?

Почему они должны со склонённой головой сносить все превратности судьбы?

— Неужели вы думаете, что хуже вашей беды и быть не может? — Каливанор погладил кристалл на посохе. — Будьте благодарны за ту жизнь, что вам предоставлена. Ведь у кого-то нет даже тех крох, что доступны вам.

Сказитель понимал, что вырвать чёрный цветок из сердца этого юноши у него не получится. Как зимой солнце не сможет растопить лёд. Если человек сам не захочет вырваться из бездны, никто не в силах сделать это за него. Но он по прежнему продолжал пытаться убедить. Каждый раз.

Каливанор машинально коснулся амулета — жест старый, почти забытый. В этот раз он ничего не почувствовал.

Кто-то отступил на шаг. И это осознание тягостным грузом опустилось на сердце Проводника. Первым ушёл юноша.

Сказитель понимал, что вырвать чёрный цветок из сердца этого юноши у него не получится. Как зимой солнце не сможет растопить лёд и высушить землю. Если человек сам не захочет вырваться из бездны, никто не в силах сделать это за него. Но он по-прежнему продолжал пытаться убедить. Каждый раз.

Толпа за колодцем медленно рассосалась, кто-то делал вид, что отвлекается на свои дела, кто-то тихо переглядывался. Каливанор заметил каждый взгляд, каждое движение. Он понимал, что часть людей отвернулась от веры, от возможности впустить свет, который он нес.

Дети сидели рядом, молча наблюдая за всем. Их глаза были широко открыты, полны света и доверия. Их вера оставалась нетронутой, и именно это давало Каливанору тихое утешение.

Он поднял взгляд на уходящих людей, потом на закат, который медленно клонился к горизонту. Тишина опустилась снова. Сказитель знал: впереди новые дороги, новые сердца и новые испытания. Но именно в этом моменте он понял — даже если не все примут свет сейчас, его миссия продолжается, и вера, заложенная хотя бы в одного человека, способна прорасти заново.

Каливанор стоял на окраине деревни, наблюдая, как вечер медленно опускается на крыши и улицы. Пыль от дороги оседала на плечах, а ветер колыхал висевшие на домах тряпичные флаги. Толпа проходили мимо: кто-то шепотом обсуждал услышанное, кто-то просто уходил, поворачивая спину к сказителю.

Амулет на его поясе остался холодным.

Лёгкая, почти незаметная новая трещина, как едва различимая морщина на поверхности воды, оставляла ощущение тревоги. Каливанор машинально провёл пальцем по кристаллу, но вместо привычного тепла ощутил холодок, словно нечто внутри амулета напомнило о себе.

— Так бывает, — тихо сказал он себе. — Не каждый готов принять свет.

Дети шли рядом, внимательно наблюдая за его выражением. Мира и Кай молчали, чувствуя, что что-то изменилось. Они уже поняли: вера — вещь хрупкая, и её нельзя навязать.

Каливанор сделал несколько шагов, прислушиваясь к вечерним звукам: где-то лаем отозвалась собака, за домами зашумел ветер, перелетные птицы спешили на ночлег. Он оглянулся на Ровенхольм: тёмная, усталая деревня, где каждый носил в сердце свои заботы и тревоги.

— Пора идти дальше, — сказал он детям. — И помнить: свет найдётся там, где кто-то решится его зажечь первым.

Кай и Мира кивнули, чувствуя в этих словах не только наставление, но и тихую угрозу: не всё подчиняется плану, не все сердца открыты.

Каливанор сделал шаг в сторону дороги, ведущей из деревни, и лёгкий прежде амулет камнем висел на поясе. В его душе было тревожно — предчувствие, что впереди ещё сложнее, что путь только начинается.

И с этой мыслью он ушёл, оставляя за собой тихий, но ощутимый след надежды.

Туманный холод

Время здесь будто замерло. Не было свиста ветра в ушах и шума деревьев. Было неестественно тихо. Тишина была плотной, почти осязаемой, как холодная вода, в которую погружаются медленно, не делая резких движений. Туман стелился по берегам чёрных вод, обволакивая белым полотном всё вокруг. Всё замирало едва появившись.

И в глубине этой неподвижной области возвышались Тени. Они не двигались, не тянулись, не стремились ни к свету, ни к форме. Они просто — были, как след, оставшийся после чего-то ушедшего, как старый шрам, от которого нельзя избавиться. И только их силуэты едва колыхались в пространстве, создавая иллюзию реальности.

И лишь бесконечно яркий диск луны освещал небольшой куст цветов, единственный оплот жизни в этом тёмном царстве. Он выглядел слишком хрупко и изящно, почти неправдоподобно, чтобы выжить здесь. Тонкие стебли тянулись вверх, но не зная солнца, не ища его. Лепестки были светлыми, мягкими на вид, словно впитали в себя всю нежность мира. Цветы не источали запаха — здесь не существовало воздуха, который мог бы его нести, — но казалось, что если бы это было возможно, аромат был бы свежим, как утренняя роса и сладким, как возвращение в родные края. И вокруг не было ни души. Туман обходил его стороной и Тени не смели приближаться.

Она стояла рядом.

Не появилась. Не вышла. Не шагнула вперёд. Она просто была там — как часть этого места, как его граница и его суть одновременно.

Её силуэт едва отделялся от окружающей тьмы. Черты лица невозможно было разглядеть отчётливо, но в этом не было нужды. Здесь не смотрели глазами. Здесь чувствовали присутствие.

Она опустилась на колени рядом с цветами и осторожно коснулась одного лепестка — так, будто он мог почувствовать прикосновение. Движение было медленным, почти бережным. В нём не было ни власти, ни приказа. Только невнятная тоска.

Кажется, их имя Ландыши.

Когда-то давно — настолько давно, что само время утратило форму, — такие цветы росли под открытым небом. Их поливали водой, согретой солнцем. Их рвали, не боясь причинить боль. Их ставили в кувшины и радовались тому, что они просто есть.

Она знала это. Не потому, что помнила — память давно стала чем-то иным, — а потому что это было вплетено в неё саму.

Капля дождя упала ей на руку. Где-то далеко, за пределами этого места, что-то дрогнуло.

Не звук.

Не вспышка.

Лишь тонкое смещение — как первая потухшая свеча, среди многих горящих.

Тени отреагировали первыми.

Они стали гуще. Чуть темнее. Настороженнее, словно прислушивались к миру, который не принадлежал им. Это ощущение прокатилось сквозь Предел, не нарушив его покоя, но оставив после себя лёгкое напряжение.

Она подняла голову.

Её взгляд был обращён не на тени и не на цветы — туда, где сходились миры. Туда, где люди делали выборы, не зная, что каждый из них оставляет след.

Сегодня один такой след был особенно заметен.

Свет попытался зажечься — и не был принят.

Она не вздохнула.

Не нахмурилась.

Не отвела взгляд.

Это не было трагедией.

Это было частью равновесия.

— Ничего, — произнесла она тихо.

Слова не разошлись эхом, его здесь не существовало. Они просто остались, впитавшись в Предел, как дождь впитывается в сухую землю.

Она снова посмотрела на цветы.

Один лепесток едва заметно потемнел на краю — так, будто на него упала тень, которой не должно было быть. Она задержала на нём взгляд чуть дольше обычного. Словно перед ней не цветок, а светлая душа, впервые коснувшаяся тьмы. Она видела каждую Тень в этом маленьком цветке.

Девушка поднялась.

Тени отозвались — не сдвинувшись с места, но признав её решение. Где-то в мирах человек шёл по дороге, не оглядываясь.

Где-то вера дала первую трещину. Где-то свет ещё держался — хрупкий, едва заметный.

А здесь, в Пределе, Хранительница Теней снова осталась наедине с тишиной и цветами, которые помнили её лучше, чем она сама.

Туманный холод. 1

Капля дождя так и не высохла на коже. Не было ветра, что сдул бы её, и не было солнца, что высушил бы её. Хранительница посмотрела на тыльную сторону ладони в сиянии луны. Туман продолжал стелиться. Тени всё также неподвижно стояли. Острая боль, словно вспышка, пронзила лоб девушки.

Она резко вскинула голову, всматриваясь в обстановку.

Всё было также.

По крайней мере здесь.

Быстрым движением она стёрла влагу второй рукой, позволив ей впитаться в кожу, и сделала стремительный шаг вперёд.

Предел неохотно разошёлся перед ней.

Первое, что она почувствовала, была разрывающая плоть, словно тысячи льдинок вперились в неё, головная боль.

Она широко распахнула глаза.

Она редко сюда приходила. Раньше это место меньше всего её беспокоило. Бесконечно унылые надгробия раскинулись перед ней далеко вперёд. Холодный ветер развевал её белоснежные волосы, пробирая до костей. Если прислушаться, можно было бы услышать вой тысяч душ, и звук этот пробрал бы человека до боли в сердце. Но вокруг не было ни одной живой души.

Хранительница откинула волосы назад и превозмогая боль, собрала руки, вырисовывая в воздухе печать. Глаза были закрыты, а губы сжаты в тонкую полоску. Тени не хотели поддаваться, словно ждали этого очень долго. Руки дрожали, но она упорно продолжала держать печать. Ветер трепал её платье, загоняя могильный холод под одежду. Девушка внимательно вслушивалась в обстановку. Души выли, голова раскалывалась будто надвое, руки сводило судорогой.

— Давай же!

Воздух едва заметно завибрировал. Всё стихло также резко, как и началось. Вой прекратился и тотальная тишина вновь опустилась на погосте.

Хранительница опустила руки тяжело дыша. Контроль был возвращён. Последние сорванные листья с деревьев, медленно опустились на землю. Она взмахнула рукой, решив возвращаться, но ничего не произошло. Она по-прежнему была в этом Пределе, в окружении множества могил. Не понимая, что не даёт ей уйти, девушка закрыла глаза и сосредоточилась на ощущениях. Тихо. Спокойно.

И только сейчас она почувствовала влагу на подбородке. Она подняла руку, коснувшись кожи, и нахмурилась:

— Кровь?

Она смотрела на алую каплю слишком долго. Мысли лихорадочно завертелись в её голове, грозив обрушиться новым всплеском. Прежде этого не случалось. Тело напомнило о хрупкости плоти, о том, над чем больше не имело власти.

Девушка медленно сжала пальцы в кулак.

Кровь не исчезла.

Она чувствовала её тепло — странное, почти инородное ощущение в мире, где не было ни тепла, ни холода в привычном смысле. Это настораживало. Ощущать тепло собственной крови было непривычно. Люди уязвимы: от малейшей раны у них открывается кровотечение. Но она не человек. Больше нет.

— Значит… — тихо произнесла она и замолчала.

Слова не требовались.

Она выпрямилась, заставляя тело подчиниться. Боль всё ещё пульсировала в висках, но стала глуше, будто отступала, уступая место ясности. Хранительница закрыла глаза и прислушалась — не к вою душ, не к Теням, а к себе.

Предел отзывался неравномерно. Как если бы ткань мира была надорвана и теперь держалась лишь на её внимании.

Это было плохо.

Она коснулась груди — там, где в прежней жизни билось сердце. Сейчас под ладонью не было ничего, кроме холодной пустоты и привычного покоя. Но даже он казался… смещённым.

В мире что-то происходит. Она чувствовала как беда притаилась у неё за спиной, как дышит ей в затылок, но она не могла распознать, откуда она идёт. И это не давало привычного покоя.

Она сделала шаг — осторожный, в попытке перехода. Предел по-прежнему остался глух.

— Неудивительно… Я истощена.

Девушка разжала ладонь. Кровь тонкой нитью стекла вниз и, коснувшись земли, исчезла — без следа, без всплеска, будто её никогда и не было.

Но ощущение осталось.

Она знала: если Предел начал отвечать болью, если тело напомнило о себе — это значит, что кто-то нарушил порядок слишком глубоко. Не из злобы. Не из силы. Из чувства.

А такие нарушения всегда были самыми опасными.

Хранительница подняла взгляд на бесконечные ряды надгробий. И впервые за долгое время ей показалось, что некоторые из них стоят не так, как прежде. Чуть ближе. Чуть теснее. Словно пространство медленно, почти незаметно, сжималось.

Она развернулась, чтобы уйти, оставляя позади нарушенный, мгновение назад, покой этого кладбища.

Туманный холод. 2

Хранительница Теней шла медленно. Каждое движение давалось с трудом: тело больше не казалось своим, словно чужая тяжесть обволакивала её кости. Могильный Предел остался позади, а мир людей навис над ней, тяжёлый и шумный, как сломанный металл.

Шум шагов, голоса, звон колоколов — всё резало её слух. Здесь нет Теней, но и здесь нет покоя. Всё слишком ярко, слишком живо. Девушка ощущала каждый запах, каждый звук, каждый взгляд — будто они прилипали к коже, к волосам, к её мыслям, не давая уйти.

Она шла по окраине Граньяра, пустынной после ночи, когда улицы только начинали оживать. Лишь редкие фигуры мелькали в окнах, прятались за дверями, и никто не замечал её, чуждую этому миру, словно тёмный силуэт на солнце.

Поступь была медленной, уставшей. Грудь тяжело вздымалась от частого дыхания. Появилось ощущение нехватки воздуха, хотя в воздухе она не нуждалась. Хранительница ощущала себя рыбой, выброшенной на берег, светлячком, пойманным в банку. Мир словно не принимал её, не хотел впускать на свои территории.

В нос ударил запах свежего хлеба. Девушка подняла голову. Неподалёку, из хижины шёл густой дым, постепенно растворяясь в небе. В окне, за тонкой занавеской можно было рассмотреть силуэт женщины. Запах был странным, словно влажный пепел и сажа.

— Разве так пахнет хлеб? — подумала она.

Покачав головой, Хранительница выбросила мысль из головы. Ей незачем было об этом думать. Её удел — Тени и порядок в Пределах. Нет времени на людские дела. Да и желания тоже.

Местность постепенно менялась. Одинокие дома сменялись густонаселёнными территориями. Здесь было людно. Мужчины стояли и разговаривали, обсуждая свои проблемы. Девушки группками собирались за продуктами в лавки торговцев. Детки развлекались на обочине дороги.

У всех на лица были видны самые разные эмоции: от детской радости до взрослой раздражительности. Так много суеты. Они переживали о том, успеют ли вернуться домой к ужину или выйдет ли их друг сегодня гулять. Так просто. Так человечно.

— Я тоже была такой? И если да — куда это исчезло?

Она не помнила. И никто больше не сможет ответить на её немой вопрос. Это всё уже в прошлом и не должно её касаться.

Постепенно дома сменились лесом. Она почти дошла — берег был близко. Лес скрипел, ветер заламывал ветви, рождая свою уникальную музыку. Одинокий диск луны, словно стесняясь девушки, прятался за облаками.

Она шла и размышляла о Могильном Пределе:

— Что там произошло? Какая сила способна нарушить многовековой покой этого места?

Ответа не было.

Одно было ясно точно: того, что вызвало весь этот хаос, прежде не было. Это инородная сила, противоположная той, что питает Пределы. И Хранительница не была с ней знакома. Мир меняется и изменения эти не приведут ни к чему хорошему.

Пределы и без того истощаются.

Она истощается.

Впереди проступали очертания берега. Девушка сделала шаг и Предел расступился, накрывая её куполом. Ещё один бесшумный шаг и она упала на колени. Силы были почти на исходе, но она успела добраться.

Сложив дрожащие руки на коленях она закрыла глаза и погрузилась в медитацию. Потребовалось немало времени, чтобы голова её поднялась и спина полностью выпрямилась. Она не рисковала забирать слишком много из этой земли — покой не должен быть нарушен. Впитала ровно столько, сколько потребовалось, чтобы её разум прояснился, а боль окончательно отступила. Проводник Веры должен вот вот вернутся, до того момента необходимо быть осторожной и сосредоточенной.

В тотальной тишине плеск воды прозвучал оглушающе громко. Хранительница Теней открыла глаза, фокусируя взгляд на чёрных водах. Туман скрывал всю поверхность Туманного Берега, но был не в состоянии спрятать силуэт.

— Человек?

Слово повисло в воздухе. Мужчина стоял на берегу и тревожил чёрные воды. Море, словно кисель, неохотно погружало в себя камни, бросаемые этим безрассудным человеком.

Почему он здесь? Прежде, люди никогда не заходили в Пределы. Кто он такой?

Но мужчина не слышал её мыслей, продолжая забавляться, и в его движениях прослеживалась едва заметная горечь. Словно он сам не понимал, где он находится и чем занимается. Словно он гнался за призраком, за иллюзией.

Камень в последний раз коснулся воды и исчез в чёрной глубине. Мужчина выпрямился и, словно повинуясь внезапному импульсу, обернулся.

Их взгляды встретились.

Хранительница замерла.

— Он смотрит на… меня?

Мысль прошибла всё тело. Девушка не понимала кто этот человек и принадлежит ли он миру людей.

Кто способен находиться в Пределе так свободно и так бесцеремонно нарушать его покой?

Она закрыла глаза, прислушиваясь к себе. Пустота. Никакого отклика.

Человек.

Мужчина поднял ногу, собираясь сделать шаг, но замер. Он продолжал смотреть на неё — сидящую на земле и так странно сливающуюся с окружающей атмосферой. И девушка вновь посмотрела на него, немного изумлённо, будто он не должен был здесь находиться.

Его взгляд был тяжёлым — не человеческим страхом, а вниманием.

Хранительница замерла.

В Пределах не смотрят так.

И никогда — на неё.

Опустошение. 1

Граньяр был обычным, ничем не примечательным маленьким городком огромного Лириана. Таких мест — тысячи. И всё же он здесь, за сотни километров от своего родного города.

Он шёл семь дней.

И семь ночей.

Для чего?

Что он здесь искал?

Ответы на свои вопросы?

Но кто был способен ответить на них? Разве что Боги.

Но они молчали.

Граньяр отличался от Эльверана — города, где он родился и умер. Сильно. Эльверан был процветающей местностью с частыми ярмарками и фестивалями, где даже ночью не стихали огни лампад и шум гуляющих. Граньяр же угасал. И выглядело это страшно, как медленная смерть от старости, что всё никак не наступает.

Идя, по старым, выцветшим улочкам, где солнце редко выходило из-за туч, он сравнивал. Невольно. Образы яркого и оживлённого Эльверана сами накладывались на серость реальности. И осознание колоссальной разницы резало сердце.

Он видел не просто Граньяр — он видел себя. В тревожном шёпоте людей, настороженно оглядывающихся по сторонам. В бедной ничейной собаке, что не видела еду несколько дней. В сломанной ветви дерева, что упала и увяла давным-давно. Всё это отзывалось в нём горечью потери.

Зачем он нужен этому миру?

Почему просто не может уйти?

Он проходил мимо старого колодца, вода в котором давно перестала течь. Каменные борта были покрыты трещинами, а на поверхности плавала тонкая плёнка пыли. В Эльверане у колодцев всегда стояли дети, смеялись, пили воду ладонями, бросали камушки, соревнуясь, чей плеск громче. Здесь же тишина казалась тяжёлой, почти ощутимой. Даже ветер, казалось, боялся шевельнуть паутину, натянутую между камнями.

Проходя мимо заброшенной лавки, он заметил, как крысы осторожно выглядывают из тёмных углов. Люди редко обращали на них внимание, а он, наблюдая за маленькими существами, невольно вспомнил о детстве: как мать ругала его за бесцеремонное обращение с котёнком. Сколько лет прошло с тех пор? Время казалось разорванным на куски.

Мужчина остановился на мгновение у прилавка с овощами. Старушка пыталась удержать парня, который тянул яблоко. В её голосе звучала привычная строгость, но и забота, которой он давно не ощущал. В Эльверане сцена была бы другой: дети и продавцы смеялись, спорили, играли. Здесь всё казалось серым, подавленным, словно сам воздух лишен был радости.

Он сделал ещё несколько шагов, тяжесть в ногах усиливалась. С каждым движением вспоминались долгие прогулки по ярмаркам Эльверана, запах свежего хлеба, шум музыки, голоса друзей и семьи. Здесь всё было иначе: запах гари, сырой земли и плесени смешивался с тишиной, разрывая сердце.

Проходя мимо разбитого фонаря, он невольно вспомнил, как однажды в детстве пытался зажечь лампаду своими руками и обжёг пальцы. Улыбка тогда была невинной, а боль — короткой. Сейчас боль и тоска переплелись, оставив странное чувство пустоты.

Он заметил одинокую собаку, худую и голодную, что рыскала возле мусорных бочек. Мужчина задержался взглядом, ощущая странное сопереживание: так просто и одновременно так бессильно. Всё это — живое, настоящее, а он стоял чужим, как тень на стене.

Вдруг он замер, взглянув на старый дом с полуразрушенной крышей. Окно было выбито, и изнутри выглядывал свет свечи. В этот момент он почувствовал лёгкую дрожь — будто что-то или кто-то наблюдает. Его сердце сжалось, но тело оставалось неподвижным.

Каждый шаг отдавался в теле, как напоминание: он жив, но не понимает, зачем. Каждый звук, каждый запах, каждый образ напоминал, что он чужой здесь, в этом мире, что весь путь от родного Эльверана до Граньяра был одновременно дорогой и наказанием.

Он продолжал идти, образы родного города накладывались на нынешнюю серость, создавая болезненный контраст. Сколько ещё таких улиц предстоит пройти? И зачем он здесь? Ни один вопрос не находил ответа, но каждый из них оставлял отпечаток на сердце, делая шаги тяжелее, чем предыдущие.

Узкие улочки сменились окраиной, но он продолжал идти вперёд. Трава не была зелёной, хоть и было тепло, будто ни солнце, ни дожди не могли вернуть ей сочный летний цвет.

В Эльверане даже в холода деревья были пышными и цветы переливались самыми разными цветами — или так казалось. Он уже и не помнил точно.

Впереди стояли два столба, один из которых был перекошен. Раньше на них, наверное, держались ворота, теперь же пустота.

Он не собирался заходить в этот проход — ноги сами его понесли. Едва перейдя вход, мужчина почувствовал, как кровь зашумела в ушах и словно все звуки разом стихли, погружая его в неестественную тишину.

Опустошение. 2

Кладбище. Большое и унылое. Хаотичные ряды надгробий раскинулись перед ним, наседая, словно пытались вытолкнуть со своей территории.

Он подошёл ближе, останавливаясь перед каждой плитой, вчитываясь в имена и предсмертные слова:

— Любимый муж, отец и сын…

— Дорогая матушка…

— Возлюбленная…

У всех были разные фразы: кто-то отдавал дань уважения прижизненным заслугам; кто-то скорбел; кто-то шутил. Все такие разные, но едины в своей боли и утрате.

Он не видел могилы своей семьи. Не решился отправиться помолиться за их покой. Мужчина не хотел терять их светлые образы, что до сих пор всплывают в памяти, не хотел запомнить их имена на камнях. Тогда бы их смерть для него стала настоящей, а его существование — бессмысленным.

Рука опустилась на надгробную плиту. Мужчина шёл среди неровных рядов и касался каждого памятника, вчитываясь в каждое имя. Он хотел запомнить все имена, каждую посмертную фразу и никогда не забывать. Многие могилы были безымянными, без фамилий, рода и фраз, с одним лишь именем. Никто не приходил на такие захоронения, никто не пытался привести их в порядок, никто не вспоминал.

Он всё шёл и шёл, а ряды всё не заканчивались.

Сколько же тут погребённых тел и упокоенных душ?

Внезапно он остановился. Перед ним стоял небольшой надгробный камень, маленький, но аккуратный, видно, что было сделано с душой и трепетом.

— Таурис! — тонкий голос, прозвучал из-за спины — Можешь поворачиваться.

Он медленно повернулся. Перед ним стояла девушка в зелёном сарафане, в длинные светлые волосы была аккуратно вплетена ромашка. Она переминалась с ноги на ногу, глядела не него широко открытыми небесно-голубыми глазами, застенчиво теребя юбку и пряча улыбку.

Дыхание перехватило.

— Господь… ты так прекрасна.

Девушка, не сдержавшись подбежала и бросилась ему на шею, крепко обнимая. Он в ответ прижал её к себе и поцеловал в щёку.

— Ты у меня самая красивая — прошептал он ей на ухо.

Она тихонько засмеялась.

— И ты тоже ничего — девушка немного отстранилась и посмотрела на него, и в глазах её плескалось такое счастье, что было способно обхватить весь мир.

— Лианэль…

Было написано на надгробии.

— Чистая душа Граньяра…

Таурис закрыл глаза. Светлый образ его возлюбленной вновь возникал перед взором, словно видение, оживший призрак. Воздух стал тяжелее. Ветер зашумел, качая ветви деревьев, словно пытаясь сломать.

Он упал на колени перед могилой. Сердце дрогнуло.

— Моя Лианэль…

Он боялся увидеть имена своих родных на подобных камнях, но больше всего, он боялся увидеть её…

Холодный ветер ударил в лицо, немного отрезвляя Тауриса. Туман вокруг надгробий зашевелился — или это казалось ему, оттого что сердце сжималось от тревоги.

Разве может его Лианэль быть в Граньяре? Так далеко от родного Эльверана?

В небе пролетела стая воронов под яркой молнией, в миг осветившей всю площадь.

Сердце по-прежнему тяжело сжималось. Как же больно видеть её имя, пусть и на чужой, но всё равно могиле. Сама мысль о смерти возлюбленной, словно нож, врезалась в его плоть, бросая тело в дрожь, но одновременно, в груди поднималась тихая надежда — возможно она где-то есть, пусть не с ним, но есть.

Он осторожно провёл ладонью по вырезанным буквам, стирая пыль.

Она должна жить.

Где бы она ни была — пусть она будет жива.

И сердце его будет спокойно.

Опустошение. 3

Оставив позади пустынное кладбище, и часть себя на незнакомой могиле, но с таким родным именем, он двинулся прочь. Голова была опущена, руки безвольно повисли, Таурис шёл, не разбирая дороги, и в голове набатом звучало Её имя.

Никто не смотрел на него, и он не обращал ни на кого внимание, утонув в воспоминаниях, словно в бездонном омуте. Образы счастливых родных и близких сами всплывали в голове, их улыбки, взгляды и голоса. Воспоминая свою прошлую жизнь, он как никогда понял, что принимал всё, что имел, как должное. В прошлом он ни разу не остановился и не подумал насколько ему повезло с родителями, с друзьями, с Лианэль…

Но разве счастливый человек будет думать о плохом, о том, что когда-нибудь дни, полные радости и безмерной любви, бесследно исчезнут?

Он оценил по достоинству, лишь потеряв.

Таурис вспомнил сестру, Мальку. Такую светлую и невинную, в его памяти ей было всего три года. Какой же весёлой и задорной она была, как бегала и смеялась, и никогда не плакала, когда падала. Как своим нежным голоском она звала его: старший братик. И всегда при встречи бежала к нему. Он вспомнил её день рождения.

В его больших руках она казалась такой крошечной, такой хрупкой. Бережно укутав малютку в своих объятьях, он боялся ей навредить, а она ничего не страшилась и сладко спала.

— Привет, Малька — прошептал Таурис, ласково глядя на ребёнка. — Я твой старший братик и я буду тебя всегда защищать.

Малышка его не слышала и лишь причмокнула губами во сне. Он хотел наклониться и поцеловать её в маленький лобик, но так боялся нарушить её покой, что просто продолжал смотреть на неё полным нежности взглядом.

Сзади послышались шаги и девичий подбородок опустился ему на плечо.

— Знакомься, Малька — он поднял голову и посмотрел на девушку, с улыбкой договаривая. — Это Лианэль, она будет твоей старшей сестрой.

Девушка осторожно коснулась щёчки младенца, мягко погладив. Небесно-голубые глаза будто засветились ярче, с любовью глядя на дитя.

— Когда-нибудь, мы будем держать на руках наших детей — тихо проговорила она, поднимая взгляд на мужчину.

Кто-то задел его плечом, возвращая в реальность, и образы прошлого растворились, словно туман.

— Прошу прощения, — машинально проговорил он и двинулся дальше.

Перед ним раскинулась опушка леса, шумная и живая. Он посмотрел на верхушки деревьев, теряющиеся в вышине неба, на птиц летящих вглубь, и последовал за ними.

Внутри пуща казалась ещё величественнее, пышные зелёные ветви тянулись во все стороны. Так живописно и спокойно одновременно.

За суетой жизни люди упускают столько всего великолепного. Таурису понадобилась целая жизнь, чтобы понять это. Ему жаль, что ценность жизни он осознал только после смерти.

Шаги были медленными, за целый день ходьбы они теперь передвигались с большим трудом. Это его не тревожило, наоборот, позволяло полностью насладиться открывшимся перед ним видом.

Предел чувствовал его присутствие и неохотно пропускал его, словно не мог его остановить.

Звуки леса и его обитателей странно стихли, точно кто-то выключил звук, но мужчина ничего не заметил, погружённый в свои мысли. Туман стелился под ногами, будто пытался познакомиться и узнать, кто этот необычный мужчина, спокойно прогуливающийся на территории, не принадлежащей миру людей.

Таурис остановился на берегу, казалось, чёрных вод. Ночь была темна и ему померещилось, будто перед ним простёрлась тьма. Он присел у кромки и взял в руку камушек.

В отрочестве он часто с друзьями бегал на речку и кидал гальку в воду.

Мужчина словно в тумане выпрямился и бросил камень вперёд. Тишина. Не было ни слышно всплеска, ни видно брызг, точно и не было никакого камня. Едва заметные волны разошлись и покой вновь воцарился на водной глади.

Вдруг он почувствовал взгляд и обернулся. Приглядевшись он заметил девушку, одиноко сидящую на земле. Она наблюдала за ним. Ему почудилось, что брови её немного поднялись, а глаза слегка расширились, словно она не ожидала здесь встретить кого-то. Девушка показалась ему знакомой, кажется, он где-то её видел, но не мог вспомнить.

Он сделал шаг к ней навстречу.

— Доброй ночи, я… — начал было он, но осёкся.

Девушка исчезла, не оставив после себя ничего, кроме ощущения присутствия.

Грань. 1

Предел Горного Хребта располагался между двумя высокими холмами на небольшой возвышенности. Путь к нему был долог и тернист: отыскать незаметную тропу средь болот, пройти через узкое ущелье между двумя пиками и подняться на сам горный хребет.

— Фу-у-х, — сделав последний шаг, выдохнул Каливанор. — Похоже старею.

Перед ним раскинулся неописуемой красоты вид: первозданная природа, не тронутая руками человека. Необычайно чистое голубое небо простиралось далеко вперёд, яркое солнце слепило глаза, сочная зелень была повсюду и в центре каменный алтарь, созданный самым первым Проводником Веры.

Это был единственный Предел, который Каливанор любил, и иногда приходил в это место медитировать. Несмотря на непростой маршрут — результат того стоил и вся усталость с лихвой окупалась. Живописная местность захватывала дух, а полное отсутствие звуков позволяло погрузиться в свои мысли.

Детей он оставил внизу, в Граньяре. Как бы сильно ему не хотелось показать им это место, он не решался приводить их. Каким бы безобидным на первый взгляд ни казался этот горный хребет, всё же это был Предел, и простым живым душам здесь нельзя находиться. Никто, собственно, и не ломился, люди сами сторонились Пределов. Такова была природа этих мест.

Немного передохнув, мужчина подошёл к алтарю. Не успел он снять амулет с пояса, как почувствовал его дрожь. Кто-то находился у него за спиной.

— Чего это ты пришла? — он не обернулся и даже не повернул головы, словно полностью ей доверял.

— Я не могу встретить старого друга? Тем более на своих же территориях — послышалось из-за спины, в словах явно прослеживалась усмешка.

Развернувшись, Каливанор посмотрел на Хранительницу Теней — как всегда, в своих чёрных одеяниях, лишь белоснежные волосы выделялись, создавая мрачный контраст.

— При мне ты никогда не появлялась на Горном Хребте и ни разу не составляла мне компанию. Что изменилось?

Мужчина присмотрелся внимательнее, что-то в её виде не дало ему отвести взгляд и в сердце его закралось смутное ощущение того, что что-то не так. Обычно собранная и хладнокровная Хранительница сейчас стояла перед ним словно молодая девушка после слов родителей о скором замужестве. В её глазах застыло свойственное людям беспокойство. Каливанор не на шутку испугался.

— Что с тобой?

Он впервые видел Хранительницу такой — как никогда похожую на живого человека со своими страхами и тревогами.

— Я сегодня была в Могильном Пределе.

Но мужчина не понял с полуслова. Могильный Предел являлся её территорией, конечно она бывает там, разве что, не так часто, как в других местах.

— Снова Тени вышли из под контроля? Редко они безобразничают именно там.

Девушка прошлась из стороны в сторону.

— Да, но это не рядовая ситуация. Я истощилась, пока пыталась их обуздать. Пришлось добираться обратно через весь Граньяр.

— Хмм, — Каливанор задумчиво пригладил бороду, неосознанно касаясь трещины на амулете. — Теней становится больше и сила их растёт, может…

Не успел он договорить, как наткнулся на тяжёлый взгляд девушки.

— Дело не в этом, — покачав головой, девушка отвернулась. — Когда я в последний раз истощалась до крови, усмиряя хаос? Никогда.

— Тоже верно.

Мужчина присел на небольшой валун. Ситуация складывалась паршивая и совершенно ему не нравилась. Что-то было не так, но что…

— Они выли, Каливанор, от боли, словно являются не Тенями, а живыми людьми, — не оборачиваясь, тихо проговорила Хранительница. — Я чувствовала их страдания.

Амулет едва заметно похолодел, точно соглашаясь со словами. Каливанор сжал его крепче и поднял взгляд на горизонт. Девушка не находила себе место. Было видно, ситуация её тревожит. И его этот момент беспокоил не меньше.

Решительно встав, мужчина аккуратно положил амулет на алтарь.

— Ты давно медитировала? Присаживайся — и не дождавшись ответа, уселся на колени сам.

Постояв пару мгновений, Хранительница опустилась рядом и закрыла глаза, сосредоточившись на энергии амулета. Они принялись ждать, когда сила Веры, собранная сказителем, перетечёт на алтарь и после впитается в землю Предела.

Спустя продолжительное время, когда солнце окончательно поднялось на свой пик, амулет засветился заметно меньше, чем обычно. Каливанор нахмурился, но не произнёс ни слова. Он чувствовал вибрацию от алтаря, словно и он не хотел перенимать силу. Но мужчина продолжал сидеть, не двигаясь, направляя поток. Сейчас нарушить процесс было опасно и он это прекрасно понимал, лишь поджал губы, сильнее сосредоточившись.

Хранительница впервые за долгое время почувствовала отторжение Предела и, удивившись, распахнула глаза.

Грань. 2

Не прерывая медитацию, она всмотрелась в исходящую от священного места энергию. Обычно светлый ореол силы сейчас был жёлтый, почти оранжевый. Сама атмосфера в одно мгновение переменилась, Хранительница переживала, как бы погода ни начала стремительно меняться, а такими темпами всё к этому и шло. Теней здесь априори не было и быть не могло, но если горный хребет начнёт работать в обратную сторону и забирать их с Проводником энергию, то остальные Пределы погрузятся в хаос. А за хаосом по пятам всегда идёт Морь. Ситуация пугала её всё сильнее.

Медитация, призванная усмирить тревожный дух и очистить голову от сторонних мыслей, лишь сильнее разожгла беспокойство в груди. Знаки были налицо и говорили они отнюдь не в пользу сидящих.

Что может нарушить покой Пределов?

Что способно препятствовать Хранительнице Теней и Проводнику Веры поддерживать порядок?

Что в состоянии тревожить мёртвые души?

Эти вопросы и многие другие калейдоскопом вертелись у девушки в голове, пока взгляд неотрывно следил за переливающейся энергией. Ни один ответ она не могла найти. Что-то, обладающее силой, равной силе Хранительницы, если не большей, сейчас обитало в Граньяре и пыталось нарушить устоявшийся уклад. Необходимо было разобраться в ситуации и устранить источник этого хаоса, чем бы он ни был.

Вновь прикрыв глаза она пыталась подавить человеческие чувства, обуревавшие её. Эмоциям сейчас не место. Нужно привести в порядок мысли и думать рационально.

Девушка глубоко вдохнула и выдохнула, скорее по привычке из людской жизни, чем из необходимости. Как ни странно, это помогло сосредоточиться.

Каливанор, тем временем, старался поддерживать ровный поток передачи и одновременно изучать память своих предшественников, доставшуюся ему после становления Проводником Веры. Ни в одном из многочисленных воспоминаний он не мог найти и следа подобной силы, ни одно из укрощённых существ в далёком прошлом не обладало ничем подобным. Ни одна, даже самая сильнейшая в истории Тень, ни Хранитель, отринувший своё предназначение. Никто.

Поток энергии потускнел, постепенно заканчиваясь. Сказитель не спешил подниматься. Перебрав ещё несколько воспоминаний, он неторопливо встал и забрал амулет. Проведя рукой по недавно появившейся трещине, он обнаружил, что она стала чуть больше. Плохо.

Каким бы искажённым ни был только что проведённый ритуал — дело было сделано. Сила напитала окружающий их Предел, вернув безмятежную атмосферу.

Каливанор отошёл от алтаря и, подобрав, оставленный ранее посох, присел на валун перед спуском с горного хребта, принявшись ждать свою сестру по несчастью. Он смотрел на сидящую девушку и чувствовал исходящее от неё привычное спокойствие. Что бы ни водилось сейчас на их земле, на какое-то время оно затихнет.

— Что ты планируешь делать?

Девушка не изменила позы, продолжая сидеть и распределять силу между всеми Пределами.

— Есть ли вообще сейчас в этом смысл? Мы не знаем, что явилось на наши земли, и, стало быть, не понимаем, как с этим бороться.

Мужчина покивал головой, соглашаясь.

— Значит ждём.

Разумно сейчас было бы не предпринимать никаких действий, а выжидать. Иначе есть риск либо спугнуть неизвестное, либо спровоцировать на более активные шаги. Не понимая, каким потенциалом обладает их общий враг, они не могут быть уверены, что справятся с последствиями, поэтому единственным выходом остаётся быть осторожными и внимательными.

Закончив, девушка поднялась и вернулась к Каливанору, чтобы вместе спуститься. Обратный путь с горы всегда был короче и легче. Предел был создан так, чтобы если человек и решится подняться на него, то от обилия препятствий развернётся на полпути. Собственно, нужды в этом не было никакой, людей отпугивала сама аура таких территорий.

Хранительница первой нарушила тишину, смотря под ноги:

— Как всё-таки легко оказаться внизу.

Мужчина бросил на неё короткий взгляд.

— Про дорогу ли ты сейчас говоришь?

Девушка усмехнулась краешком губ.

— В последнее время чаще думаю о людях, — отозвалась она, поднимая взгляд на огни города.

— Всю жизнь к чему-то стремишься и в одно мгновение можешь всего лишиться.

Каливанор перевёл на неё взгляд, но девушка так и не посмотрела на него в ответ.

— Так и есть, — кивнул он. — Но важно не забывать в такие моменты жить, несмотря на долг.

Хранительница поняла его намёк и едва заметно улыбнулась попытке её приободрить.

— К нам это не относится.

— Относится.

Они улыбнулись друг другу и продолжили путь в спокойной тишине. Каждый был погружён в свои мысли, но тени тревоги в их сердцах больше не было.

Местность постепенно переменилась, зелёные луга сменились пустыми полями, а чистый горизонт сменился окраиной города. Впереди прослеживались силуэты спешащих по своим делам людей и двух детей, сидящих на лавочке.

— Дядя Кали!

Мужчина посмотрел на бегущих к нему детей и улыбнулся.

— Заждались? — спросил Каливанор, потрепав по головам ребятишек.

— Тебя долго не было, — подал голос Кай. — Что-то случилось?

— Ничего серьёзного, — отмахнулся сказитель. — Просто встретил старого друга, — и посмотрел на девушку с такой же тёплой улыбкой.

Дети переглянулись и посмотрели в ту же сторону, что и Каливанор, но никого не увидели.

— Она здесь? — шёпотом обратилась к дяде Мира.

Мужчина, увидев смятение, вперемешку с благоговением на лице девочки, легко рассмеялся.

— Да, она здесь.

Кай и Мира повернулись в ту сторону, куда он посмотрел ранее и обвели взглядом пустое пространство.

— Приветствуем Уважаемую Хранительницу! — торжественно проговорили дети в унисон и поклонились.

Хранительница обвела ласковым взглядом ребят. Сейчас она как никогда походила на живого человека, глаза её искрились забытой любовью к миру и этим детям.

— Ну будет вам, — девушка улыбалась. — Передай им, что и я очень рада их видеть, — закончила она, повернувшись к другу.

— Ладно ладно, детки, поднимайтесь, — со смехом в голосе сказал Каливанор. — Хранительница тоже вас приветствует.

Дети выпрямились и тепло улыбнулись в ту сторону, где стояла девушка, стараясь выразить почтение и обозначить невидимое для них её присутствие.

Иногда этого было более чем достаточно, чтобы мир продолжал держаться.

Грань. 3

Идя по улочкам Граньяра, Каливанор разговаривал с детьми, а Хранительница смотрела по сторонам. Она редко выходила с Предела Туманного Берега и не видела жизни и быта обычных людей. Сейчас же она наблюдала за ними с интересом.

— Всегда так шумно? — чуть не столкнувшись с идущим навстречу мужчиной, спросила девушка.

— Нет, кажется они что-то празднуют сегодня, — отослав детей вперёд, ответил Каливанор. — Удачно ты сегодня выбралась.

Девушка усмехнулась, посмотрев на сказителя.

— Не то слово.

Хранительница замечала, как Граньяр меняется в преддверии праздника. Город становился громче, живее, словно хотел убедить сам себя, что впереди — только свет. Люди говорили быстрее, смеялись чаще обычного, а шаги их были торопливыми, будто радость могла опоздать, если за ней не бежать.

Улицы наполнялись запахами свежего хлеба, трав и сладостей, которые готовили лишь по особым дням. Торговцы кричали громче, чем следовало, дети носились между взрослыми, а женщины поправляли украшения на дверях с таким вниманием, словно от этого зависел исход праздника.

Хранительница знала: в такие дни люди особенно стараются быть счастливыми. Они боятся пропустить радость, как боятся пропустить последний луч солнца перед долгой ночью.

Её удивляло, как легко шум скрывает тревогу. За смехом она различала усталость, за суетой — желание отвлечься, за музыкой — страх тишины. Праздник был не только поводом радоваться, но и способом не думать.

Она смотрела на Граньяр и понимала: люди празднуют не потому, что у них всё хорошо, а потому что знают — хорошо может не быть завтра. И именно поэтому они украшают дома, зовут друг друга по именам и наполняют улицы голосами, будто шум способен удержать жизнь на месте.

И всё же в этом шуме было что-то подлинное. Радость — пусть наивная, пусть краткая — была настоящей. Она не могла не провести незримую параллель со своим образом жизни. В такие редкие прогулки по миру людей она чувствовала тихую зависть: людям позволено быть временными — и именно это делает их жизнь настоящей.

Хранительница остановилась неподалёку от лавки торговца, в которой продавались пёстрые игрушки и сладости на любой вкус и цвет. Она наблюдала за детьми, что столпились вокруг прилавка, рассматривая обилие разнообразных предметов и конфет. Девушка с улыбкой смотрела на них, громко восторгающихся и звонко смеющихся. Единственное, что осталось с ней после становления Хранительницей Теней — это привязанность к детям. Хоть это больше и не было прежним ярким и пылким чувством любви к малышам, всё же, глядя на веселящихся детей, она испытывала лёгкую симпатию и нежность.

— Думаете, что приобрести своему ребёнку? — прозвучал голос за спиной.

Удивлённая девушка обернулась, и улыбка сошла с её лица.

Перед ней стоял тот самый мужчина, что ранее нарушал покой Туманного Берега.

— Нет… — внимательно посмотрев, осторожно ответила она. — У меня нет детей.

Было видно, мужчине неловко, он не мог подобрать слова. В мире людей было странно не иметь детей в её возрасте — разве что природа не одарила такой способностью, а это считалось позорным недугом.

Хранительница оглянулась по сторонам в поисках Проводника и обнаружила его, стоящим к ней спиной: он разговаривал с жителем Граньяра. Она не видела смысла продолжать разговор с этим странным мужчиной и решила уйти подальше от прилавка. Он только и успел, что открыть и закрыть рот, как девушка уже ушла.

Смотря ей вслед немигающим взглядом, в котором застыл один единственный вопрос:

Что с ней не так?

Каливанор озадаченно обернулся, почувствовав руку на своём плече. Он увидел перед собой Хранительницу, в глазах которой плескалась раздражительность. Почувствовав неладное, он быстро завершил свой разговор с мужчиной и направился вперёд, ведя девушку за собой.

— Что произошло?

Проводник не смотрел на Хранительницу: люди могли подумать, что он выжил из ума, раз разговаривает сам с собой. И без взгляда было понятно, что она чем-то озадачена.

— Со мной только что заговорил мужчина.

Каливанор нахмурил брови.

— И?

— Что «и»? — девушка бросила на него взгляд полный досады. — Что ты как в первый раз!

— Это я-то? — Каливанор мимолётно посмотрел на неё. — Что ты распереживалась-то? Раз видит тебя, значит, близок к смерти. Будто сама не знаешь.

Девушка на мгновение прикрыла веки.

— Я уже видела его прежде, — тихо продолжила она. — Этот мужчина тревожил покой Предела.

Каливанор устало закатил глаза.

— Не вижу здесь ничего странного. Люди порой забредают на твои территории. Пусть и редко. Не думай об этом.

А может и правда она слишком сильно тревожилась из-за этого?

Должно быть, сказывалась нерегулярность таких событий.

Как бы там ни было, она задвинула эту мысль на задворки своего сознания и продолжила идти.

Грань. 4. Лампадка

День начинался так же, как десятки других до него: свет проникал сквозь занавески, дом жил своей утренней жизнью, и ничего не предвещало, что этот день станет особенным. Таурис лежал на своей кровати и медленно просыпался. Тело после сна было ещё слабым, а голова пустой. Не было никакого желания вставать, хотелось остаться в этой безмятежной неге ещё ненадолго.

Дверь распахнулась, впуская в комнату запах выпечки.

— Ты уже проснулся? — прозвучал голос у двери. — Вставай. Дел невпроворот.

Хлопок двери и вновь тишина.

Таурис неохотно разлепил веки, смотря в потолок.

Мама, как всегда бывало в такие дни, с самого рассвета уже хозяйничала на кухне. И чем только сегодняшний день отличался от того же вчерашнего? Только тем, что он официально стал на год старше.

Поднявшись с постели он неохотно оделся и направился к источнику всех звуков и запахов в доме, на кухню. Там стол был уже забит свежими пирогами, а солнечный свет, пробиваясь сквозь шторы, мягко падал на светлую скатерть с цветочным узором. И в центре всего этого предпраздничного хаоса порхала его матушка, а за ней по пятам следовала его младшая сестрёнка.

— Братик! — тоненько взвизгнула она и бросилась к нему.

Таурис наклонился и поднял малышку на руки. Её платье было заляпано мукой, а на щеке блестел след от клубничного варенья.

— Привет, змейка, — девочка смешно надула губы. — Хорошо спала?

Не удержавшись, она быстро забыла обиду на нелюбимое прозвище, и обняла Тауриса за шею. Мать покачала головой, но улыбку на её губах невозможно было спрятать.

— Да!

— Ну славно. А теперь беги, иначе закончат без тебя.

Поставив Мальку на ноги, он подошёл ближе к столу, обводя взглядом обилие блюд. Стол ломился самыми разными пирогами: от мясных, до сладких, словно в их планы входило накормить половину Эльверана. На печи варилось свежее варенье и допекался хлеб. В воздухе витал просто изумительный аромат, который можно было почувствовать только в праздники.

Мать окинула его быстрым взглядом — оценивающим, привычным — и кивнула в сторону стола.

— Помоги лучше делом. Сбегаешь на рынок: возьми муку, мёд и яблоки. И к Мерике загляни — пусть не забудет про свечи, у неё нынче лучшая выливка.

Таурис молча кивнул. Так было всегда: в доме не спрашивали, хочет ли он помогать, — просто знали, что он поможет.

Он наспех умылся, накинул куртку и, прихватив корзину, вышел за порог. Утро уже отступало, и солнце поднималось выше, разливаясь по улице тёплым светом. Дом за его спиной продолжал жить — скрипела печь, звенела посуда, звучал смех сестрёнки, — а впереди начинался день, наполненный голосами, запахами и чужими шагами.

Рынок находился в самом центре города, на площади. С утра до вечера здесь были разбиты палатки торговцев, громкими криками зазывающих жителей, а с наступлением темноты, когда солнце скрывалось за горизонтом, словно не хотело наблюдать, улица наполнялась шумной молодёжью, гуляющей и веселящейся. Таурис приходил на площадь каждую ночь. Каждый раз он развлекался, танцевал и смеялся в окружении своих друзей и близких.

Он проходил мимо домов, по многолюдным улочкам, а соседи и знакомые, не сбавляя шага, поздравляли его, даже незнакомец, услышав поздравления, тоже выразил пожелания хорошего дня и удачной жизни. Таурис всё шёл и улыбка не сходила с его уст, и погода словно тоже знала о празднике: солнце не палило так нещадно, как обычно, и приятный ветерок ерошил волосы.

Мимо пробежал соседский мальчик, держа в руках самодельный меч. Когда-то и он был таким же мальчиком, бегущим на встречу с друзьями, а теперь ему 27. Время летит так быстро: детство кончилось, как и юность, впереди взрослая жизнь и старость. Таурис никогда ни о чём не жалел, ни о пролетевших годах, ни об опущенном моменте, потому что он жил так, как хочет. Жалеть попросту не о чем. Как весенние яркие цветы сменяет пышная сочная листва, так и у него за каждым хорошо прожитым днём следует ещё более яркий и насыщенный день.

Солнце постепенно клонилось к закату; за временем проведённым в подготовке к вечернему торжеству он этого и не заметил. С работы вернулся отец, уставшая Малька спала вместе с матушкой. В доме было непривычно тихо, как бывает перед бурей, у них это безмолвие было лишь мгновением, перед шумным ужином.

Выйдя на крыльцо, Таурис глубоко вдохнул. На душе было тихо и спокойно.

— Привет.

Впереди появилась девушка, в голубом платье под цвет своих небесно-голубых глаз. Волосы были убраны в аккуратный пучок. Сердце пропустило удар и улыбка расцвела на мужском лице.

Спустившись по ступеням, он сжал в своих объятьях тонкое девичье тело.

— Аккуратнее! — уха коснулось тёплое дыхание. — Испортишь ведь… — Я так старалась, пока делала этот торт.

Таурис поспешно отстранился и посмотрел на поднос в руке девушки. Он и не заметил, что она пришла не с пустыми руками. Большие светлые глаза смотрели на него с доверием и нежностью, и не было в них ни капли обиды.

— Прости, — виновато пробормотал мужчина. — Я так рад тебя видеть.

Лианэль тихо захихикала и, поднявшись на носочках, коснулась губами щеки.

— Я тоже скучала.

Они вошли в дом вместе.

Лианэль первой переступила порог, осторожно, будто впервые заходила. Таурис придержал дверь, и дом сразу наполнился её присутствием — запахом свежих ландышей, прохладой улицы и тихим смехом, который словно скользнул по стенам.

На кухне уже зажигали свечи. Мать что-то говорила отцу вполголоса, Малька, проснувшись, сонно тёрла глаза и тут же оживилась, увидев гостью. Кто-то передвинул стул, звякнула посуда, и тишина окончательно отступила.

Таурис поймал себя на мысли, что не заметил, как вечер стал домом, а дом — праздником. Всё происходило само собой: торт оказался на столе, руки нашли друг друга, огни зажглись один за другим.

И пока за окнами медленно гас последний свет дня, внутри дома рождалось то, ради чего он, казалось, и прожил все эти годы. Он был в кругу любимых людей, отмечал новый год своей жизни и был счастлив.

Тосты были сказаны, бокалы встретились, поздравления прозвучали. В каждой семье были те или иные обычаи, в их семье была традиция: поздравлять с днём рождения только на праздничном ужине, и было в этом что-то особенное. Любой член семьи с нетерпением ждал вечера, богатого стола и долгожданных пожеланий от родных, и слова эти звучали уже не так, как другие.

В одно мгновение за шумными разговорами вечер плавно перетёк в ночь. Торт был разрезан, стол опустел и Малька уже клевала носом. Таурис смотрел на свою семью и понимал, что лучшего дня рождения и быть не могло.

Постепенно голоса стали тише.

Кто-то откинулся на спинку стула, кто-то рассмеялся уже лениво, сыто. На столе остались крошки, недопитые кружки и оплывающие свечи, которым больше некуда было гореть — только вниз.

Отец говорил о чём-то своём, мать собирала посуду, Малька, уставшая и счастливая, зевала, прижимаясь к её плечу. Праздник не заканчивался — он просто замедлялся.

Таурис поймал взгляд Лианэль. Совсем короткий, почти случайный — и всё же достаточный. Она едва заметно склонила голову, словно предлагая не уйти, а исчезнуть из общего шума.

Он поднялся первым, помог ей встать, и это не вызвало ни вопросов, ни улыбок: все были слишком заняты теплом и сытостью.

Они поднялись на балкон. Ночная свежесть опустилась на город, яркая луна светила в небе в окружении россыпи маленьких звёзд. Облокотившись на перила, он глубоко вздохнул, смотря на огни в центре города: юноши и девушки уже вовсю веселились, пели песни и танцевали. Сегодня Таурис не собирался к ним присоединяться.

Лианэль подошла ближе и провела ладонью по его спине.

— У меня для тебя небольшой подарок, — тихо произнесла она. — Посмотришь?

Он выпрямился и повернулся к ней. Девушка держала руку за спиной и с волнением прикусила губу. Она выглядела такой юной и милой, каждый раз при взгляде на неё, когда щёки её покрывает лёгкий румянец, когда она в задумчивости похлопывает пальцем по губам — его сердце подпрыгивало в груди. Он так её любил.

— Конечно, — он посмотрел в её яркие глаза, в которых видел своё отражение. — Что бы это ни было, мне уже это нравится.

Лианэль хихикнула и протянула ему маленькую коробочку.

— Я сделала это сама.

Бережно забрав из её рук подарок он медленно открыл крышку.

— Ты… — у него не было слов, чтобы выразить все свои чувства к ней. — Спасибо большое.

Внутри лежал чёрный кожаный браслет с тонкими красными нитями. Красивые узлы были тугими на вид, наверняка она приложила немало сил их завязывая. В центре браслета были два светлых камня, стянутых красной нитью.

— Поможешь? — на выдохе произнёс он.

Дрожащими руками она вынула браслет из коробки и аккуратно повязала ему на запястье.

— Это красная нить судьбы, — объясняла она, осторожно проводя пальцами по браслету. — Говорят, люди, связанные красной нитью найдут дорогу к друг другу где бы они ни были.

Таурис прикоснулся к камушкам — олицетворению его и Лианэль. Она всегда умела порадовать его и сделать самым счастливым человеком на земле, даже просто присутствуя рядом.

— Я и не собирался тебя никуда отпускать, — девушка улыбнулась, увидев отклик в глазах Тауриса. — Спасибо тебе, моя любовь.

Он притянул Лианэль к себе и нежно поцеловал в щёку.

О большем он и мечтать не смел.

Грань. 5

Тишина. Неестественное безмолвие стало обыденностью, как отсутствие чего-либо привычного для людей. Не было ни шумных разговоров, ни звуков природы, ни даже ощущения чьего бы то ни было присутствия. Тотальное одиночество, но не в обычном смысле. Для Хранительницы одиночество не было в тягость, наоборот она могла расслабиться и быть наедине с собой. Никто не тревожил, никто не ждал ответа, никто не мешал.

Для неё находиться в мире людей было также чуждо и странно, как сдерживать дыхание под водой — возможно лишь на короткое мгновение, прежде чем лёгкие начинали требовать воздуха. Девушка не отрицала того, что раньше тоже была частью мира людей, тоже живой. Однако, памяти о былом не было и сравнить ей было не с чем, это всё позади. Только в те редкие вылазки в город, она не могла заглушить голос в голове, продолжающий твердить, что когда-то она тоже была частью всего этого: шумных празднеств, тёплых разговоров и мирской суеты.

Предел Туманного Берега был её домом — домом Хранительницы. Из всех её территорий больше всего она проводила времени здесь. Не так пусто и давяще, как на Могильнике, где каждый шаг напоминал о смертях и потерях, словно сам воздух был пропитан утратой. Не так сурово и тяжело, как на Горном Хребте, где слишком высоко и холодно, чтобы задержаться надолго. Лес Артьяс хоть и был похож на берег чёрных вод, но всё же ощущался иначе: тишина была плотной, густой, будто сама природа давила на грудь и плечи и не оставляла пространства для движения.

Девушка вспомнила день становления Хранительницей. Именно на берегу, покрытом туманом она очнулась впервые после перерождения. В ту ночь она ещё ничего не понимала и не осознавала: ни кто такая, ни что здесь делала, абсолютно ничего, голова была пуста, а вокруг — неизвестная ей тогда территория. И только с помощью Проводника Веры она узнала о своём предназначении и цели существования. И по сей день Каливанор продолжал находиться рядом, чтобы в нужный момент помочь, а иногда просто составить компанию.

Так продолжается уже одиннадцать лет.

За это время они многое пережили. Множество критических положений, когда та или иная ситуация могла нарушить привычный уклад жизни миров, но и массу приятных моментов, которые сблизили их. Вспомнить даже день, когда Каливанор сообщил ей, что взял детей под своё крыло. Тогда она отреагировала на его слова довольно холодно и равнодушно, не придав особого значения. Вот только увидев этих худых напуганных малышей, девушка замерла, что-то в её сердце вздрогнуло, что-то непривычное для Хранительницы, но такое знакомое для человеческой души. Должно быть, в прошлой жизни она безмерно любила детей, раз отголосок этого чувства сохранился после потери памяти.

Были ли у неё дети? Вряд ли.

Она видела свою могилу, на надгробии не было ни слова о материнстве и ни намёка на наличие собственных детей. Будь она матерью, хоть одно слово, но должно было быть на могиле.

Будь она живой — стало бы ей жаль? Вероятно.

Раз чувства к детям были у неё настолько сильными в прошлой жизни, стало быть, своих детей она хотела. Видимо, судьба распорядилась иначе.

Вспомнился мужчина с Граньяра. Он подумал, что она выбирает подарок для своего ребёнка, но она просто засмотрелась на малышей — такими они были счастливыми. Каливанор тогда сказал, что этому мужчине осталось недолго. Ей было его жаль, такой молодой, вся жизнь впереди, а уже обречён.

Обычно души близкие к смерти не говорили с ней — боялись. Их можно было понять, многих пугает собственная гибель. Однако, тот мужчина был другим. Она чувствовала это. Хранителей легко отличить от живых, хотя бы по взгляду, для них чужда привычная суета мира людей, они привыкли жить в тишине, вдали от суматохи. Но он этого не заметил и не понял.

Кто он такой? Почему его путь подходит к концу?

Хранительница сидела на коленях, а туман стелился вокруг неё, обволакивая, словно пытаясь спрятать. Она посмотрела по сторонам: отсутствие жизни и лишь немое присутствие Теней, в окружении природы. В скором времени ей составит компанию и душа того мужчины.

Какой она будет?

Какие негативные чувства будут в нём преобладать?

А быть может он Светлый? И после смерти у него будет шанс отправиться на покой или стать одним из них.

Она не любила задерживаться на отдельных душах дольше положенного. Обычно путь был ясен: встреча, сопровождение, тишина. Без вопросов и без остатка.

Но в этот раз образ не рассеивался.

Хранительница поймала себя на том, что снова и снова возвращается мыслями к мужчине с Граньяра. Не к его будущей смерти — к самому факту его существования. К тому, как он стоял среди живых, не подозревая, что его путь уже отмерен. К тому, как спокойно и открыто он смотрел на мир, словно в нём ещё было время на всё.

Это было странно.

Она знала тысячи судеб, видела бесчисленное количество лиц, но редко удерживала их в памяти дольше мгновения. Души уходили, оставляя после себя лишь отголоски чувств, и те быстро растворялись в тумане. Так было всегда. Так должно было быть.

А сейчас — нет.

Мысли возвращались к нему сами, без её воли. Будто что-то внутри не желало отпускать этот образ, цеплялось за него, противилось привычному ходу вещей. Это не тревожило, но настораживало — как едва заметный сбой в отлаженном механизме.

Он всё равно умрёт, — напомнила она себе.

Но тут же, впервые за долгое время, поймала другую мысль — простую и лишённую привычной холодной ясности:

Он ещё жив.

И именно это ощущение — не смерть, а жизнь — оказалось непривычным.

Хранительница списала своё необычное состояние на множество событий, произошедших накануне: хаос на Могильном Пределе такой силы, которую прежде она не встречала, собственное истощение, нежелание Горного Хребта принимать энергию Веры из амулета Каливанора. Всё это выбило на одно мгновение почву из-под ног, а прогулка по Граньяру стала последней каплей: наблюдать за счастливыми людьми, улыбающимися друг другу, видеть играющих и смеющихся детей.

И мужчина, не вписывающийся в привычные законы мира.

Девушка чувствовала странность, но не могла описать, в чём именно она заключается.

Она взглянула на цветы, что по-прежнему были белоснежными, как снег, которого она не видела очень давно. Едва коснувшись лепестков, она взглядом спрашивала совета и словно принимала решение.

Девушка поднялась с колен не сразу, точно взвешивала все «за» и «против». Туман нехотя расступился, будто удерживал её, не желая отпускать дальше положенного. Предел Туманного Берега редко вмешивался в её выбор — он принимал любое решение Хранительницы как данность. И всё же сейчас в этом молчании чувствовалось неодобрение и ожидание.

Она знала, что не должна вмешиваться. Наблюдать — да. Сопровождать — да. Но следить за живыми дольше необходимого, искать их взглядом, возвращаться к ним мыслями — это уже выходило за рамки дозволенного. Хранители не выбирали. Не привязывались. Не задавали лишних вопросов.

Когда-то ей это было легко.

Теперь же внутри возникло едва уловимое сопротивление, словно сама суть её существования начинала смещаться. Не ломаться — именно смещаться, меняя привычный угол.

Я просто посмотрю, — решила она, позволяя этой мысли оформиться, но не называя её желанием. — Ничего больше.

Не ради него. И не ради себя. Скорее — ради тишины, которая перестала быть полной. Ради того чувства, что что-то ускользает, если не взглянуть ещё раз.

Туман вновь сомкнулся вокруг её фигуры, принимая решение без осуждения. Граница между Пределом и миром людей дрогнула — не резко, не заметно, словно вдох перед шагом.

И Хранительница сделала этот шаг, ещё не зная, что он станет первым.

Почувствовав кожей могильный холод, она открыла глаза, обводя быстрым взглядом надгробия.

Пределы не являлись порталами, хоть и были магическими. Хранитель и только он мог перемещаться в них строго между Пределами, подконтрольными ему, большее доступно не было.

Наиболее приближённым к Граньяру Пределом являлся Могильник.

Мир людей встретил её иначе, чем прежде. Не шумом — к этому она давно привыкла, — а плотностью. Воздух здесь был тяжёлым, насыщенным движением, запахами, жизнями, и каждое из них тянуло за собой нить последствий. Она чувствовала это сразу, как чувствуют течение воды, ещё не ступив в реку.

Хранительница остановилась на краю улицы, позволяя взгляду скользить по лицам. Люди проходили мимо, не замечая её присутствия, и это было правильно. Так и должно было быть. Она не принадлежала этому месту, лишь касалась его краем своего существования.

Только сейчас она ясно осознала простую вещь: она не знала о нём ничего.

Ни имени.

Ни дома.

Ни пути, по которому он возвращается каждый день.

Даже его образ был смазанным — не лицом, а ощущением. Отголоском среди сотен других жизней. И всё же именно этот отголосок отзывался ярче остальных, словно был особенным, или ей так казалось, оттого, что она решилась нарушить собственное правило не покидать территорию Пределов без надобности, и сейчас искала себе оправдание.

Придётся разбираться по ходу, — решила она, принимая это без раздражения.

Хранительница никогда не искала людей по именам. Она чувствовала приближение конца, надлом, момент, когда душа начинает тянуться к границе. И этого было достаточно. Но с ним всё было иначе: его путь ещё не оборвался, а значит он был ближе к живым, чем к мёртвым. Однако, смутный отголосок его души всё же можно было уловить, бледный, едва заметный, не такой, как обычно.

Она позволила себе идти медленно, не выбирая направление осознанно. Просто следуя за этим ощущением — слабым, но настойчивым. Иногда оно исчезало, терялось среди чужих судеб, и тогда девушка останавливалась, замирала, позволяя миру пройти сквозь неё. Иногда — вновь возникало, ведя дальше, через улицы, дворы, мосты.

Хранительница поймала себя на странной мысли: если бы она знала его имя, всё было бы проще. Имя давало форму, границу, позволяло поставить точку. А без него он оставался чем-то большим, чем просто очередная душа на пути к Пределу.

Её всегда учили одному: не интересоваться лишним. Знать достаточно, чтобы выполнить предназначение — и не больше.

Любопытство считалось человеческой слабостью. Оно тянуло за собой сомнения, привязанность, желание вмешаться. Всё то, от чего Хранителей берегли с первого мгновения их становления.

И всё же сейчас она ловила себя на том, что нарушает это правило.

Хранительница знала: подобные рассуждения опасны. Они размывали границы, делали её уязвимой. Каливанор наверняка бы заметил, если бы был рядом. Он всегда замечал такие отклонения — слишком долгие взгляды, слишком частые возвращения к одному и тому же образу.

Но сейчас она была одна.

И потому позволила себе слабость.

Мир людей шумел вокруг, но этот шум больше не раздражал. Он стал фоном, словно далёкое эхо того, к чему она когда-то принадлежала. Временами ей казалось, что она идёт по знакомым улицам — не потому, что бывала здесь раньше, а потому что знала это ощущение: идти рядом с жизнью, не участвуя в ней.

Повернув голову, она заметила его.

Он сидел в одиночестве на лавочке, смотря перед собой, словно не вписывался в окружающую атмосферу, и Хранительница это чувствовала. Она не могла заглядывать в душу, а потому и не видела в нём пустоты.

И всё же было что-то иное.

Люди вокруг двигались, говорили, смеялись, проходили мимо, не задерживаясь ни на секунду. Они жили — шумно, беспечно, не задумываясь о том, что время у каждого из них ограничено. А он оставался неподвижным, будто наблюдал за этим потоком со стороны, как она сама привыкла наблюдать за мирами.

Хранительница невольно замедлила шаг.

Она видела многих, кто находился близко к концу. Обычно такие люди суетились, цеплялись за жизнь, пытались успеть больше, чем могли. Или, напротив, замыкались, отрешённо глядя в пустоту, уже наполовину отпуская всё земное.

Он не подходил ни под одно из этих описаний.

В его позе не было обречённости.

И не было тревоги.

Он сидел спокойно, почти расслабленно, словно позволял мгновению быть таким, какое оно есть. Это настораживало. Души, знающие о приближении конца — даже если неосознанно — редко умели быть такими.

Он не чувствует, — подумала она. — Или чувствует, но не боится.

Хранительница наблюдала за тем, как он время от времени переводил взгляд, следя за прохожими, но ни на ком не задерживался надолго. Люди существовали для него фоном, частью пространства, но не объектом интереса. Будто он ждал чего-то другого. Или кого-то.

Это ощущение отозвалось внутри неё странной, тянущей пустотой.

Она привыкла видеть души в моменте их наибольшей уязвимости — на границе страха, боли или осознания. Но сейчас перед ней был человек, который ещё жил, и при этом уже находился где-то между.

Ты не должен быть таким, — мелькнула мысль.

Хранительница ощутила, как внутри поднимается непривычное раздражение — не на него, а на собственное бессилие. Она знала его судьбу, знала, что путь скоро оборвётся, но не понимала его настоящего.

Имя, прошлое, желания — всё это было для неё закрыто.

И, возможно, именно это притягивало сильнее всего.

Она отвела взгляд, пытаясь убедить себя, что задержалась слишком надолго. Что наблюдение должно быть кратким, поверхностным. Но тело не слушалось. Она всё ещё чувствовала его присутствие, как чувствуют приближение грозы — ещё до первого грома.

Если бы ты был уже мёртв, — подумала она. — Я бы знала, кто ты.

Эта мысль была опасной.

Она подразумевала желание дождаться момента, когда границы между ними исчезнут.

Хранительница медленно сделала шаг назад, растворяясь в людском потоке, но взгляд её всё равно вновь и вновь возвращался к одинокой фигуре на лавочке.

В последний раз посмотрев на мужчину, она уже собиралась уйти, как наткнулась на взгляд чёрных глаз, смотрящих в ответ.

Грань. 6

— Вы ведь не человек, да?

Вопрос повис в воздухе. Он не прозвучал с насмешкой или со страхом — так, словно мужчина спрашивал о чём-то очевидном, давно понятом.

Хранительница не ответила сразу.

Она смотрела на него и не чувствовала ни привычного покоя, ни сбоя, который был бы очевидным в этой ситуации. Ничего. Её суть Хранительницы осталась глуха, как и человеческая часть её самой. Это сбивало с толку. Девушка понимала, что этот мужчина выбивается из всех людей, с которыми прежде ей приходилось взаимодействовать, но не могла понять чем именно он отличается.

Живые не видели Хранителей. Не чувствовали их присутствия. Максимум — ощущали холод, необъяснимую тревогу, смутное желание уйти. Но не задавали вопросов. Тем более таких.

Он стоял перед ней так, словно находился не по эту и не по ту сторону границы. И только спустя мгновение Хранительница осознала: туман вокруг был гуще обычного. Предел принял их обоих.

Возможно Туманный Берег считал его человеком, приближающимся к своему концу или кем-то похожим на неё. Она не знала. У неё не получалось зацепиться за его душу, чтобы понять суть его существования и сколько времени ему отмерено. Девушка чувствовала себя бессильной — и это было непривычно.

— А если я отвечу «человек»? — наконец произнесла она.

Голос её прозвучал ровно, без интонации, будто вопрос не имел для неё значения. Но туман вокруг дрогнул — едва заметно, словно Предел прислушивался.

Мужчина чуть склонил голову, разглядывая её внимательнее. Не вглядываясь — всматриваясь, как смотрят на то, что пытаются понять.

— Тогда я скажу, что вы лжёте, — спокойно ответил он. — И не потому, что вы… другая.

Он замолчал, подбирая слова, и это молчание было слишком человеческим, слишком живым.

— А потому, что рядом с вами мир ведёт себя иначе.

Хранительница ощутила лёгкое напряжение. Разве люди настолько проницательны?

Столкнувшись с неизвестным, он так легко и беспечно может рассуждать об этом.

— И как же? — спросила она.

— Тише, — сказал он почти с улыбкой. — Не той тишиной, к которой привыкают. А такой, в которой что-то ждёт.

Она понимала: любой следующий вопрос — уже шаг за грань дозволенного. Но вместо этого услышала собственный голос:

— Ты часто замечаешь такие вещи?

Он задумался.

— Нет. Обычно я просто живу. — мужчина на мгновение отвёл взгляд, затем снова посмотрел на неё. — Но вас я заметил сразу.

Хранительница сжала пальцы, чувствуя, как холод Туманного Берега проникает глубже, чем обычно. Не защищая — удерживая, словно пытался помочь ей удержать контроль.

— Ты не должен меня видеть, знаешь? — произнесла она тише.

— Догадываюсь. А вы, по-видимому, не должны со мной разговаривать, — так же тихо ответил он.

И в этом не было вызова.

Только факт.

На краткий миг ей показалось, что что-то внутри откликнулось — не мысль, а ощущение: знакомое, тёплое, почти забытое. Словно она уже стояла так однажды — напротив кого-то очень похожего — и знала, чем закончится этот разговор.

Но сознание вновь сомкнулось, оставив после себя лишь пустоту.

— Как тебя зовут? — спросила она прежде, чем успела остановиться. Вопрос прозвучал резко. Непозволительно. Как требование.

Таурис удивлённо приподнял брови, затем медленно выдохнул.

— Таурис, — сказал он. — А вас?

Она не ответила.

Имя ударило тише, чем должно было — не болью, а эхом. Где-то глубоко, за пределами разума, что-то дрогнуло, словно узнав звук. Хранительница отступила на шаг.

Туман тут же встал между ними плотнее, словно защищая её — или от неё.

— Тебя не должно это касаться, — сказала она.

— Почему? — спросил он.

Она посмотрела ему в глаза — впервые по-настоящему — и ответила честно:

— Это неправильно.

Таурис сделал шаг ей навстречу, сокращая расстояние между ними, заходя за грань, что тщетно пыталась провести девушка.

— Вы боитесь?

Хранительница подняла на него взгляд. Он не спрашивал о страхе опасности, он имел ввиду то чувство, которое испытывает человек перед неизвестным. Она это прекрасно поняла.

— Ты так считаешь?

— Я вижу, — тихо произнёс он.

— Вы отстраняетесь, словно Я вас пугаю.

Девушка посмотрела ему в глаза.

И правда чёрные, как два бездонных омута.

Несмотря на её отрешённое участие в разговоре, он всё ещё пытался удержать её.

Зачем?

Людям и Хранителям нельзя взаимодействовать в обычной жизни, — убеждала она себя.

И тут же другая мысль:

Но он не простой человек.

Возможно его путь приближается к неизбежному концу, как и сказал Каливанор. А может он просто особенный. От одной этой мысли внутри возникало странное чувство, которому она не находила названия.

Словно две ипостаси, разум и душа боролись в Хранительнице. Долг требовал немедленно прекратить эту никчёмную попытку сближения. Сердце же жалостливо сжималось от отголосков таких обыкновенных разговоров в забытой прошлой жизни. Она не знала в какую сторону податься, как поступить, а потому и не двигалась с места. Мысли не складывались в решения и потому перестали быть различимыми.

Мгновения утратили чёткие границы. Время шло, день давно сменился закатом, а вечер сумерками. Хранительница не заметила, в какой момент мир вокруг стал иным.

Шум исчез не сразу — словно его убирали постепенно, слой за слоем. Воздух стал плотнее, туман — ближе, а граница, которую она так упорно удерживала между ними, размывалась сама собой.

Предел больше не был окраиной.

Он принял их в самое сердце.

Двое — почти людей — сидели на холодном песке стоячих чёрных вод. И только их тихие голоса были слышны в пространстве. Предел не тревожил их и Тени стали наблюдателями такой чудной для них сцены.

— Здесь… странно спокойно, — сказал он. — В прошлый раз я этого не заметил.

— Спокойно? — она чуть наклонила голову. — Удивительно…

— Почему?

Девушка обвела взглядом туман и чёрную воду.

— Обычно люди по-другому описывают своё состояние, забредая сюда, — в его глазах она видела немой вопрос. — Говорят о холоде. О тяжести на душе.

— А вам не холодно? — вдруг спросил он.

Вопрос был простым. Почти неловким.

Она моргнула.

— Нет, — ответила сразу. — Здесь всегда так.

— Так — это как?

Девушка посмотрела на свои руки, потом на воду.

— Не холодно и не тепло, — пожала плечами. — Просто… нормально.

Он тихо усмехнулся.

— Странное место у вас.

— Уже «у вас»? — заметила она, и в голосе мелькнуло что-то похожее на усмешку.

— Ну, — он чуть смутился, — вы же здесь так свободно себя чувствуете… как дома.

Она хотела сказать, что это не дом, что у Хранителя нет дома.

Но вместо этого ответила:

— Да. Наверное.

Туманный Берег был недвижим.

Чёрная вода лежала ровным зеркалом, без ряби и отражений, словно не принимала в себя ни свет, ни тьму. Туман стелился низко, не поднимаясь выше колен, обволакивая ноги и песок, мягко стирая границу между берегом и водой.

Таурис помолчал, потом кивнул на туман.

— А это всё… всегда здесь было?

— Да.

— И вода?

— И вода.

— И сущности?

Она посмотрела на него внимательнее.

— Ты их видишь?

— Нет, — честно сказал он. — Но чувствую, что кто-то есть.

— Они называются Тенями, — подумав, сказала она.

Он на мгновение замялся.

— Они… опасные?

— Нет, — сказала она слишком быстро. — Они просто наблюдают.

— Как вы сейчас? — уточнил он.

Она усмехнулась. Настояще. Живо.

— Примерно.

Он улыбнулся в ответ, уже открыто.

— А вы… — он снова запнулся, — вы здесь одна?

— Обычно — да.

— Не скучно?

Вопрос застал её врасплох.

— Я… — она замолчала, нахмурилась, словно подбирая правильный ответ. — Раньше нет.

— А сейчас?

Девушка опустила руки на землю. Песок был холодным, но не сырым — плотным, как утрамбованная земля, будто по нему часто ходили, хотя следов не оставалось никогда. В воздухе не чувствовалось ни ветра, ни сырости, ни запаха — только пустота, спокойная и ровная, как задержанное дыхание.

Она посмотрела на чёрную воду. Потом — на него.

— Сейчас, — тихо ответила она, — почему-то да.

Он ничего не сказал, только сел рядом.

— Если что, — сказал он легко, — я умею сидеть молча. Плохо, правда, но стараюсь.

Она тихо рассмеялась.

Тени держались поодаль. Они не приближались и не отступали, лишь присутствовали — тёмными силуэтами на границе видимости, будто берег знал, где проходит допустимая близость.

И в этой тишине — не гнетущей, а выжидающей — два голоса звучали особенно отчётливо. Не нарушая Предел, а вписываясь в него. Словно он позволил им остаться.

Они ненадолго замолчали.

Но тишина не стала неловкой.

Таурис смотрел на воду, не пытаясь разглядеть в ней отражение — будто знал, что его там не будет. Он сидел спокойно, не суетясь, не ёрзая, словно этот берег принимал его так же естественно, как и её.

Хранительница заметила это не сразу. Обычно люди в Пределах не выдерживали пауз: начинали оглядываться, искать источник тревоги, спрашивать, что происходит. Он же просто был — и этого, почему-то, оказалось достаточно.

Она поймала себя на странной мысли: ей не нужно следить за каждым его движением. Не нужно держать дистанцию усилием воли. Тишина между ними не требовала контроля.

Где-то в тумане тихо сдвинулись Тени, но Предел не отреагировал. Он не сжимался и не отталкивал — будто позволял этому молчанию длиться ровно столько, сколько нужно.

Таурис чувствовал себя хорошо. Ни одна гнетущая мысль не царапала его разум и сердце тревожно не сжималось. Он ощущал непривычное, почти утерянное спокойствие, которое позволило ему ненадолго забыться. В этом странном, но очень уютном месте, с незнакомой девушкой, он словно впервые за долгое время расслабился.

— А кто вы? Своего имени вы мне не назвали, — спросил Таурис, чуть наклонив голову.

— Хранительница, — ответила она, тихо, ровно, но с лёгкой ноткой… чего-то почти человеческого.

Он улыбнулся, чуть удивлённо.

— Хранительница, говорите… Серьёзно? Это имя или титул?

— Ни то, ни другое, — сказала она, слегка отворачиваясь. — Просто так называют.

— Понятно, — он прищурился. — Тогда вы официально хранительница всего тумана и чёрной воды?

Она хмыкнула, почти улыбнувшись.

— Не всего. Только того, что находится в подобных местах.

— Ну это уже впечатляет! — он придвинулся чуть ближе, не нарушая границ, но явно сокращая дистанцию. — Значит, вы постоянно здесь, наблюдаете, следите… и никогда не скучаете?

Она посмотрела на него, задумавшись.

— Обычно нет. Но иногда скука приходит, когда никто не появляется.

— А сегодня? — прищурился он.

— Сегодня… — её улыбка на мгновение стала теплее, — сегодня ты появился.

Он тихо рассмеялся, смех этот звучал необычно лёгко среди тумана.

— Значит, я разбавил ваше одиночество. Не каждый способен на такое.

— Можешь считать и так, — сказала она, слегка отводя взгляд к воде. — Но обычно я не позволяю себе разговоров.

— Почему? — спросил он, мягко, с интересом, — Разве это не скучно, всё время быть просто наблюдателем?

Она задумалась, задержав взгляд на нём дольше обычного.

— Не скучно… просто редко я могу с кем-то поговорить. Ты — исключение.

Таурис слегка нахмурился, как бы обдумывая её слова.

— Исключение, говорите… А Тени, что за ними стоит? Они всегда такие… безжизненные?

Хранительница замерла. Этот вопрос застал её врасплох. Никто не спрашивал о Тенях с таким прямым любопытством, как человек.

— Ты прав, в них нет жизни,— сказала она, подбирая слова. — Просто существуют. Как осадок.

— А если я попытаюсь их увидеть? — он наклонился чуть ближе, с интересом.

— Ты не сможешь, — её голос стал чуть мягче. — Но, как сам заметил, можешь их чувствовать.

— А что они такое? — спросил он, обращая взгляд вдаль, меж деревьев. — Духи? Или быть может демоны?

Хранительница тихо рассмеялась, пропуская песок между пальцев.

— Ни то, ни другое, — ответила она, слегка отворачиваясь. — Они лишь отголоски человеческих душ.

Таурис покивал головой, принимая к сведению.

— Стало быть, вы Хранительница душ? — с интересом сказал он.

Девушка улыбнулась его вопросу.

— Хранительница Теней, — прозвучало тише, чем она хотела.

— Слушайте… хорошо звучит! Странно, но красиво, — воскликнул он, глядя на чёрную воду и низко стелющийся туман. — Прямо как и природа здесь. Хотелось бы мне иногда жить среди таких мест.

— А вы живёте, — сказала она, и на мгновение её голос стал почти тёплым. — Просто никогда этого не замечаете.

Таурис улыбнулся в ответ, и в этом простом обмене взглядов было что-то настоящее.

Тишина между ними уже не была пустотой — она становилась частью разговора, частью понимания, которое возникало между человеком и Хранительницей.

Таурис немного откинулся назад, не отводя взгляда от окружающей тихой красоты. Он наблюдал за медленно стелющимся покрывалом тумана, за полным отсутствием звуков и, казалось бы, жизни — место, которое должно было внушать тревогу, казалось странно одушевлённым. Никогда прежде он не замечал, что в пустоте можно чувствовать… что-то вроде покоя.

Он даже не понял, как почти ощутил себя дома, хотя вокруг не было ни одного знакомого предмета, ни одного знакомого лица. И это чувство было настолько непривычным, что сердце невольно сжалось от лёгкой тревоги и одновременно радости — за то, что оказался здесь, и за то, что рядом была она, Хранительница, чьи глаза казались чужими и знакомыми одновременно. Словно впервые за долгое время он начал дышать. Таурис не решался обдумывать откуда взялась эта крупица счастья, он просто позволил ей быть.

Мужчина слегка улыбнулся, тихо, почти неслышно. Ни один звук в Туманном Береге не прерывал эту тишину — и именно в этой тишине он впервые за долгое время почувствовал, что может просто быть, без вопросов и страхов, без ожиданий и границ. Попросту быть здесь и сейчас.

Грань. 7

Туман постепенно редел, словно уступая невидимому дыханию Предела. Он больше не стелился плотным покрывалом у самой воды, а поднимался выше, оставляя чёрную гладь открытой и неподвижной. Хранительница заметила это не сразу. Она всё ещё сидела рядом с ним, позволив тишине затянуться чуть дольше, чем следовало.

Они сидели плечом к плечу и просто наслаждались природой и присутствием друг друга. В вечном безмолвии Туманного Берега было слышно лишь размеренное дыхание.

Таурис был погружён в свои мысли. Если бы на него сейчас смотрел близкий человек, он заметил бы едва уловимую складку меж бровей — след тяжёлых дум. Но рядом была лишь Хранительница — незнакомка, рядом с которой он чувствовал покой в своём сердце.

— Откуда берутся Хранители?

Вопрос прозвучал тихо, словно он не хотел тревожить покой Предела. Тени слегка дрогнули, откликаясь на вопрос мужчины.

Таурис смотрел перед собой, взгляд его был расфокусирован.

— Мы люди в прошлом, — также тихо ответила девушка.

Голова её была опущена. Тёплый осадок от разговора продолжал тлеть в памяти. Она даже не задумалась над вопросом, плывя по течению такого необычного для неё момента. Девушка чувствовала себя странно: привычного покоя не было, душа её была в смятении, а разум пуст.

Она чувствовала себя живой.

Не было мыслей о Тенях, о хаосе, о долге. Была просто она и Таурис, словно два друга. Может она и не так далека от всех?

— А вы скучаете по тому, кем были?

Хранительница замерла.

Скучает ли она?

Как можно тосковать по тому, чего не помнишь? Память умерла в тот миг, когда сердце её остановилось.

И всё же внутри что-то дернулось, словно кто-то дотронулся до давно забытой струны. Вспышка. Ощущение. Слишком короткое, чтобы уловить, но достаточно, чтобы напомнить: она когда-то жила.

Таурис продолжал смотреть перед собой, будто и не ждал ответа.

Она посмотрела на его профиль. И правда, в его груди бьётся сердце, живое, настоящее. Когда бы не подходил к концу его путь, сейчас он жив. А она — нет. В груди пусто, по венам не течёт кровь.

Он не должен быть здесь. Его место — среди живых, в мире людей, а не на границе миров, в окружении тумана и Теней.

Девушка сжала край юбки, отвернувшись.

С чего вдруг я решила, что могу позволить себе эту близость?

Мысль ударила резко, безжалостно. Лёгкий ветерок прокатился по берегу, взъерошив волосы.

Кто дал мне право стирать грань, что я должна была сохранять?

Он всего лишь душа на пути в Небытие. Почему именно его ей стало жаль? Она не должна была искать его, не должна была впускать в Предел, не должна была говорить с ним. Чего она этим добилась? Ему здесь не место. Ещё нет...

Хранительница моргнула, приходя в себя.

Достаточно. Это непозволительно.

Хранительница опустила взгляд на руки, сжав их в лёгкий кулак. Она всё ещё ощущала тепло от его присутствия — странное ощущение живости, к которому она давно не была привычна. Мысль о том, что кто-то рядом может быть просто… собой, без маски, без долга, без границ, казалась почти запретной.

И всё же, даже в этой мягкой близости, она ощущала пропасть между ними. Он дышал, ощущал, реагировал на мир эмоциями, на которые она уже давно потеряла право. Его сердце било ритмом жизни, и это ритм, который она могла только наблюдать со стороны.

Я и правда… могу быть рядом с кем-то так, словно он — друг?» — подумала она. — Или это только иллюзия, которая приходит на мгновение, пока Предел не напомнит о себе?

Разговор всё ещё звучал в памяти — как легко было забыть правила, как легко было позволить себе участие, смех, обмен взглядов. Но реальность снова вернулась с тяжестью собственного существа: долг, бессмертие, Тени. И всё же внутри что-то настаивало: может, она не изгой, которым её кличут в народе?

Она давно не человек. Прошло много времени с её смерти, больше десяти лет назад она приняла решение стать Хранительницей, отринуть всё присущее людям и сдерживать хаос, не дав погрязнуть миру в боли и ненависти.

А он — такой яркий, живой, непредсказуемый — напоминал о том, чего она лишена. Эта мысль сжимала изнутри: как легко кому-то быть собой, и как тяжело ей — существовать, не участвуя.

Девушка мотнула головой, отгоняя лишние мысли.

Она глубоко вдохнула, стараясь вернуть себе привычное спокойствие. И всё же понимала, что сегодня что-то изменилось. Что-то внутри неё тихо, почти незаметно, стало другим.

Хранительница поднялась.

— Тебе пора.

Не оборачиваясь, она шагнула прочь от берега. Туман мягко сомкнулся вокруг её тела, скрывая его в глубине Предела.

Таурис вздрогнул, выныривая из мыслей, и обернулся — но её уже не было.

Одинокий лист, кружась в воздухе, опустился у его ног.

Он опустил голову, прикрыв глаза.

— Берегите себя.

Тихий голос растворился в тумане, но так и не достиг Хранительницы.

***

Солнечный день разливался по узким улочкам рынка Граньяра. Торговцы перекрикивали друг друга, где-то визжала свинья, мать отчитывала сына за рассыпанное зерно. Каливанор неспешно шёл между прилавками, держась рядом с детьми — Мира вытягивала шею, пытаясь рассмотреть рукописные глиняные кувшины, Кай увлёкся фигурками из дерева. Вокруг стоял тяжёлый запах специй, лечебных трав и сырого мяса.

— Осторожно, — с улыбкой предупредил Каливанор, обращаясь к девочке. — Свернёшь ещё шею.

Мира тут же опустила руку, тянувшуюся к ближайшему кувшину и едва не потеряла равновесие, споткнувшись о собственные ноги. Кай расхохотался, прикрыв ладошкой рот, и девочка подхватила его смех. Каливанор невольно улыбнулся шире, успев подхватить её за плечо.

— Если мои глаза меня не обманывают... — раздался сбоку насмешливый голос. — Нас почтил своим присутствием сам достопочтенный господин сказитель?

Мужчина поднял взгляд.

Вот только тебя не хватало. — подумал он.

Каливанор узнал его сразу и мысленно застонал, чувствуя, как привычное спокойствие трескается, будто тонкое стекло. День обещал быть тихим — ровно до этой встречи.

— Мердин, — спокойно произнёс Каливанор, хотя в голосе проскользнула лёгкая усталость.

В толпе, у одного из самых широких прилавков, выделялась фигура грузного мужчины — лысая голова блестела на солнце, живот выпирал, словно туго набитая бочка эля. Мердин, сын Малвина, стоял, скрестив руки на груди, время от времени бросая короткие приказы рабочим, перебирающим ящики с тканями. Взгляд его не отпускал Каливанора.

— Забавное зрелище, — протянул он, скользнув взглядом на детей. — Великий сказитель среди детворы. Проверяете, сколько кувшинов выдержит детская шея, прежде чем один из них окажется у вас на голове?

Каливанор шумно выдохнул и закатил глаза.

— Я не стою твоего внимания, почтенный, — натянуто улыбнулся Каливанор. — Лучше приглядывай за своим добром. А то, глядишь, растащат — и не заметишь.

— Моё добро хотя бы настоящее, — хмыкнул Мердин, уперев руки в бока. — А не воздух, что ты продаёшь ртом. Сказки, байки, обещания... этим детей не прокормишь.

Каливанор скользнул взглядом по его животу.

— Зато тебя, вижу, кормили исправно. В городские ворота то пролезаешь?

Торговцы у соседних прилавков замолчали, переглядываясь, рабочие перестали перетаскивать ящики. В Воздухе повисло напряжённое любопытство — то самое, которое бывает перед дракой или позорным скандалом. Даже кошка, до этого настойчиво мяукавшая у рыбного лотка, притихла и юркнула под прилавок.

— Осторожнее, пустобрёх, — Мердин прищурился, губы его дёрнулись. — Ты здесь не на своём балагане, никто не будет слушать твои лживые речи.

— А ты, плешивый осёл, — Каливанор сделал шаг вперёд, — не на своём сеновале. Думаешь, если орёшь громче всех, умнее становишься? Постыдился бы — позоришься перед честным народом!

— Следи за своим гнилым языком! — рявкнул Мердин, сжимая кулаки до побелевших костяшек. — Только и умеешь, что головы людям дурить! Обманывать дураков!

Чем громче становились голоса и язвительнее выкрики, тем сильнее рынок будто сжимался вокруг них. Люди образовали неровный круг: одни — с жадным интересом, другие — с тревогой, уже прикидывая, как бы утащить детей подальше.

— Да что ты говоришь! — Каливанор рассмеялся коротко и зло. — Ты бы хоть раз задумался, почему люди ко мне идут, а не к тебе, когда им плохо!

— Потому что ты шарлатан! — заорал Мердин. — Потому что ты лезешь людям в головы! Молишься, бормочешь, втираешь им, что знаешь больше других!

Весь рынок внимательно следил за развернувшимся представлением. Кто-то усмехался, кто-то качал головой, кто-то шептал соседу на ухо, не сводя глаз с разгорячённых мужчин.

— Следи за тем, что вылетает из твоего поганого рта, — прошипел Каливанор. — Не то вырву твой грязный язык! Будешь торговать гнилью на задворках.

— Да ты ничего не можешь! — Мердин расхохотался, но смех был злой. — Ходишь тут важный, детей за собой таскаешь, будто святой! А сам — пустое место!

— Пустое место?! — Каливанор шагнул ближе, и в его голосе зазвенела настоящая злость. — Да если б не такие как я, ты бы уже давно помер в подворотне и жирное твоё брюхо растащили бы собаки, рыночная крыса!

Несколько человек сделали шаг назад, будто ожидая, что слова вот-вот превратятся в кулаки. Рабочий у прилавка судорожно сжал край ящика, не зная — вмешаться или сделать вид, что его здесь нет.

— Да кто ты вообще такой? — рявкнул Мердин во всё горло. — Языкастая ты шавка! Безродный рот!

— Лучше быть безродным, чем гнилым, — огрызнулся Каливанор. — У тебя внутри пусто, Мердин. Как в твоей башке.

— Проваливай с рынка, трепло! — Мердин махнул рукой, задыхаясь от злости. — Пока я тебе по шее не надавал!

Сказитель рассмеялся.

— Кто сегодня по шее отхватит, так это ты, торговая туша! — он усмехнулся и развёл руками. — Распетушился-то как!

— Ты кого тут петухом назвал, проходимец?! — Мердин шагнул вперёд так резко, что один из ящиков за его спиной покачнулся. Лицо его налилось багровым, жилы на шее вздулись. — Да я тебя в порошок сотру!

— Как бы не так, старый пень! — Каливанор оскалился. — За прилавком ты только и силён.

Кай дёрнул его за рукав.

— Дядя...

Каливанор осёкся, приходя в себя. Он глубоко вдохнул и выдохнул, сдерживая злые слова, что так хотелось выплюнуть в рожу этому бестолковому идиоту.

Он обернулся и посмотрел на детей. Напуганы.

Шум рынка медленно возвращался, но воздух между ними оставался натянутым, как струна, готовая в любой момент снова лопнуть.

— Пойдём, — тихо сказал он детям.

Он взял их за руки и двинулся к выходу с рынка.

Мердин продолжал что-то кричать ему вслед, но он уже не слушал.

Каливанор не обернулся. Плечи его были напряжены, а в груди клокотало раздражение, которое не имело ничего общего с образом спокойного и рассудительного Проводника Веры.

Каливанор шёл быстро, почти не оглядываясь, пока шум рынка постепенно не остался позади. Детские шаги шуршали рядом, привычно и живо, но в голове всё ещё гудело, будто он не ушёл, а продолжал стоять там, среди прилавков и чужих взглядов.

Злился он не столько на Мердина — с ним всё было давно понятно, — сколько на себя. Слишком легко сорвался. Слишком громко. Не так, как должен был.

Он украдкой выдохнул, сжал пальцы, только сейчас заметив, что кулаки всё ещё сжаты. Когда это он позволил кому-то так вывести себя? Обычно слова скользили мимо, не задевая, не оставляя следа. А сегодня — будто попали точно под рёбра.

Дети что-то тихо обсуждали между собой, и этот обычный, земной звук странно успокаивал. Каливанор посмотрел на них и почувствовал, как раздражение медленно оседает, уступая место усталости. Мердин был всего лишь плешивым торгашом с громким ртом. Но ощущение после встречи не проходило — словно вместе с криками он задел что-то глубже, чем хотел.

— Не из-за него, — подумал Каливанор и нахмурился.

Слишком много за последнее время выходило из равновесия. Слишком часто мир отвечал не так, как должен был. Он поправил шаг, заставив себя замедлиться, Но тревожное чувство осталось — тонким, настойчивым, как заноза под кожей.

Такого с ним не бывало.

С Мердином они ругались и раньше — шумно, грязно, — но сегодня злость будто не принадлежала ему целиком. Она вспыхнула мгновенно, без привычного внутреннего тормоза, словно кто-то подтолкнул изнутри, заставив слова срываться с языка прежде, чем разум успевал их взвесить. Он нахмурился.

— Постойте здесь, — сказал он детям уже спокойнее. — Я сейчас.

Мира послушно кивнула, Кай перестал вертеть в руках деревянную фигурку и вопросительно посмотрел на него. Взяв в руки привычно холодно амулет, он закрыл глаза, сосредоточившись. Что-то за его спиной дрогнуло и холодный ветер ударил в затылок.

Проводник распахнул глаза.

— Отнесёте послание Хранительнице, — сказал Каливанор, присаживаясь перед ними. — Скажете, что мне нужно с ней поговорить. Сегодня. Это важно.

Он не стал объяснять больше — не потому что не доверял, а потому что сам ещё не понимал, что именно его тревожит.

Дети переглянулись и кивнули. Каливанор выпрямился, наблюдая, как они уходят в сторону Туманного Берега, и только когда их фигуры скрылись, позволил себе снова сосредоточиться.

Он снова прикрыл глаза. И тогда ощущение стало отчётливее.

Это было знакомо. Не мысль — отголосок.

Лёгкое давление на сознание, как холодный сквозняк, от которого хочется поёжиться, даже если не можешь объяснить почему. Такое случалось рядом с Тенями: не прямое воздействие, не захват, а искажение фона — раздражительность, вспышки, чуждые реакции. Каливанор медленно открыл глаза.

Похоже на влияние Теней…

Но тут же нахмурился сильнее.

Нет.

Так быть не должно.

Тени не выходят из-под контроля. Не так.

Не внезапно, не в людных местах, не среди белого дня. Они удерживаются Пределом. Всегда удерживались.

Он провёл ладонью по лицу, ощущая, как мысль упрямо возвращается снова и снова, цепляясь за сознание.

Если это Тень… то как она смогла? И почему раньше такого не было?

Вопросы оставались без ответа, и именно это тревожило сильнее всего.

Каливанор повернулся обратно в сторону рынка и зашагал туда медленно, уже не как участник ссоры, а как наблюдатель. Его взгляд скользил по пространству, по людям, по теням, отбрасываемым навесами и телами, по углам, где свет задерживался чуть хуже, чем должен был.

Он прислушивался не к голосам — к тишине между ними.

Если в мире появилось нечто, способное так легко задеть разум…

Это стоило найти. И понять. Пока ещё не стало хуже.

Грань. 8

Солнце стояло высоко, ласково припекало головы и плечи. За спинами оставался шум рынка — гомон голосов, скрип телег, звон монет — а впереди тянулась дорога, ведущая вдоль окраины Граньяра. Здесь было тише. Камни под ногами сменялись утоптанной землёй, по краям тропы росли низкие кусты, пахло сухой травой и тёплой пылью.

Мира шла чуть впереди, подпрыгивая на каждом шаге, то и дело отбрасывая тень руками, будто играла с солнечными пятнами. Кай тащился рядом, лениво пинал мелкие камешки и время от времени оглядывался назад — туда, где ещё можно было разглядеть крыши домов и редкие флаги над торговыми рядами

— Он опять орал, — сказала Мира, не оборачиваясь.

— Кто? — лениво отозвался Кай.

— Ну этот… лысый. С пузом.

— Мердин, — уточнил Кай. — Он всегда орёт. Даже когда просто разговаривает.

Мира прыснула со смеху, споткнулась и едва не растянулась на дороге, но тут же выпрямилась, будто ничего не произошло.

— Дядя Кали тоже хорош, — добавила она. — Видел, как он на него смотрел? Я думала, они сейчас подерутся.

— Ага, — кивнул Кай. — Но дядя Кали никогда не дерётся. Он сначала говорит. Очень долго. А потом все злятся.

Они снова рассмеялись. Дорога плавно уходила вниз, к редким деревьям, где в тени было прохладнее. Где-то стрекотали насекомые, над головой лениво кружила птица. Всё было привычным, спокойным, словно Граньяр и не знал ни ссор, ни криков, ни чужих обид.

— Интересно, — задумчиво протянула Мира, — а Хранительница правда живёт в тумане?

— Конечно, — уверенно сказал Кай. — Дядя Кали сказал — значит, правда.

— А если она страшная?

— Откуда нам знать? — спросил он. — Мы же её не видим.

Мира кивнула, соглашаясь. Они шли дальше, болтая ни о чём, не торопясь и не оглядываясь по сторонам слишком внимательно. Они то и дело отвлекались на пестрые цветы вдоль дороги или на шумный ручей, журчащий между камнями. Ветер нежно колыхал волосы, и всё вокруг казалось безмятежным.

За дорогой они не заметили, в какой именно момент живописная природа, согретая тёплыми лучами солнца, сменилась серым и потускневшим окружением. Голубое небо словно выцвело, затянутое тяжёлыми тучами, как перед дождём.

Они никогда не заходили на Туманный Берег. Однажды дядя Кали показал им туда дорогу и провёл их до границы, не дальше. Даже на окраине можно было заметить плотную дымку, стелющуюся по земле меж деревьев.

Туман начинался не сразу. Сначала он лежал тонкой полосой у самой земли, будто тень от облака, а уже дальше сгущался, вытягиваясь между деревьями и камнями.

Мира несколько раз оглядывалась назад — рынок давно исчез из виду, шум голосов сменился тишиной, в которой слышались только шаги и редкий шелест травы.

— Мы правильно идём? — наконец спросила она, понизив голос, словно боялась, что туман услышит.

Кай пожал плечами, пнув мелкий камешек с тропы.

— К берегу ведёт одна дорога. Не заблудимся, — ответил он уверенно, хотя сам бросил быстрый взгляд вперёд, туда, где дорога растворялась в белесой дымке.

Впереди прослеживалась опушка леса, в глубине которой был сам Туманный берег. Издали лес казался самым обычным, но это только на первый взгляд. Вблизи же он чудился слишком тёмным и абсолютно тихим. Кай вспомнил, как дядя Кали привёл их сюда впервые — как только удивление спало, он почувствовал опасность, хотелось немедленно уйти, словно в кустах и за деревьями обитали монстры. Тогда сказитель им объяснил, что так и должно быть. Если не лезть куда не следует — Предел ничего не сделает в ответ.

У тропинки они заметили силуэт и переглянулись.

Кто это может быть?

Мальчик на вид — чуть младше Кая сидел и ковырялся палкой в пыли.

Услышав шаги, он поднял голову. Тёмные волосы свисали грязной паклей, закрывая глаза. Исхудавшее чумазое лицо, впалые щёки и рваные обноски. Единственное, что выделялось в нём — это яркие голубые глаза.

Брат с сестрой ошеломлённо замерли.

— Что ты делаешь? — спросила Мира, во все глаза глядя на ребёнка.

— Играю, — звонко ответил мальчишка, не отвлекаясь от своего занятия.

Замешкавшись от непринуждённого ответа, Мира похлопала по своим карманам в поисках еды, но нашла только конфету.

— Держи, — она протянула ему ладонь с лежащей на ней сладостью.

Мальчик какое-то время недоверчиво смотрел на ребят, словно напуганный щенок, и только хлопал большими глазами. Мира продолжала держать в конфету, рука её начала уставать, но она терпеливо ждала. Кай не шевелился, боясь спугнуть беднягу.

Осторожно встав, ребёнок схватил конфету и побежал вперёд. Брат с сестрой молчали, смотря ему вслед широко открытыми глазами.

Пробежав несколько метров он внезапно замер и обернулся.

— Спасибо! — крикнул он и побежал дальше.

Дети переглянулись.

Они не знали, что сказать и просто оставались на месте, будто ожидая, что мальчик снова появится из-за кустов или крикнет что-нибудь вслед. Но тропа оставалась пустой. Только пыль медленно оседала, и ветер шевельнул сухую траву у обочины.

Мира первой отвернулась и пошла дальше, не оглядываясь. Кай задержался на мгновение, нахмурился, словно пытался понять, почему от этой короткой встречи осталось странное, тянущее чувство в груди, а потом догнал сестру.

Дорога тянулась вперёд — обычная, тихая, и ничто больше не напоминало о мальчике, словно его здесь никогда и не было.

Чем ближе они подходили, тем холоднее становился воздух. Не по-настоящему холодным — скорее пустым, лишённым тепла. Даже звуки здесь глохли: шаги будто тонули в мягкой земле, а дыхание казалось слишком громким.

Мира крепче сжала руку брата.

— А Хранительница… она нас не прогонит?

— Не должна, — после паузы сказал Кай. — Мы же с поручением.

Туман сомкнулся вокруг них плотнее, и впереди проступила тёмная гладь воды — неподвижная, словно застывшая. Берег был тих, слишком тих, как будто место затаило дыхание. Они остановились у кромки, не решаясь сделать ещё шаг. И в этот момент туман чуть дрогнул. Лёгкое движение — не ветер, не волна — скорее присутствие. Будто пространство само осознало их появление.

Хранительница ощутила приближение живых к Пределу задолго до их появления. Как только ноги их коснулись тумана, она почувствовала две юные души, направляющихся прямо к чёрным водам.

Дети Каливанора.

Хранительница позволила туману сомкнуться ровнее, удерживая привычный покой Предела. Ничего не нарушало его течения: Тени оставались в глубине, вода была неподвижна, границы — на своих местах. Всё шло так, как должно было идти. И потому присутствие живых вызывало лишь недоумение.

Они не приходили сюда без причины. Особенно дети.

Она отметила их сразу — два тёплых, ещё не потускневших огонька у самой кромки. Слишком близко. Слишком осознанно для случайной прогулки.

Зачем? — вопрос возник сам собой, без эмоций.

Что могло понадобиться Проводнику?

Обычно Каливанор не посылал никого к Пределу. Если требовалось её внимание, он приходил сам.

Девушка перебрала возможные причины — нарушение перехода, заблудшая душа, просьба о наблюдении — и ни одна не показалась достаточной, чтобы отправлять детей.

Она поднялась медленно, без спешки, позволяя туману раздвинуться перед ней. Движение было привычным, отточенным за годы. Ни напряжения, ни предчувствий — только лёгкое любопытство, не выходящее за рамки долга.

Что случилось на этот раз? — подумала она, приближаясь к берегу.

Подойдя ближе она услышала перешёптывания детей.

— Давай ты, — прошептал Кай.

Мира уставилась на него во все глаза.

— Лучше ты… — она пихнула его в бок. — Я боюсь.

Хранительница улыбнулась бы их перепалке, если бы не была встревожена их внезапным визитом. Проведя рукой по пространству, она слегка приоткрыла туманную завесу. Показаться им она бы не смогла, но обозначить своё присутствие было в её силах.

Кай почувствовал движение воздуха сбоку, но взглянув туда, ничего не заметил.

Повернувшись корпусом, он склонился в поклоне.

— Бессмертная Хранительница… — произнёс он на выдохе, не поднимая головы. — Дядя Кали… вернее, Проводник просит вас отправиться к нему.

Мира, только заслышав приветствие Кая, торопливо склонилась, выражая почтение.

— Это срочно, — добавил он.

Девушка выслушала его молча. Ни удивления, ни раздражения — только короткая пауза, в которой она привычно сверяла услышанное с порядком Предела.

Каливанор редко прибегал к подобному. Тем более — через детей. Это не было нарушением, но выходило за рамки обычного хода вещей.

Она перевела взгляд на туман, позволяя сознанию скользнуть по границе, проверить отклик. Всё было спокойно. Тени оставались на своих местах, вода не отзывалась колебанием, течение не сбивалось. Никаких следов спешки, угрозы или вторжения.

Тогда зачем?

Хранительница вернулась вниманием к детям. Живые, тёплые, слишком близко к Пределу — и всё же не испуганные. Значит, Каливанор не ожидал опасности. Или не видел её сам.

Он бы не стал звать её без причины. Но и тревоги в его просьбе не чувствовалось — лишь настойчивость. Как будто он столкнулся с чем-то, что не мог определить словами и потому решил обратиться к ней.

Она задержалась ещё на мгновение, позволяя туману сомкнуться привычным образом, сохраняя порядок. Если Проводник просит — значит, где-то вне Предела что-то вышло за пределы допустимого. Даже если само место об этом ещё молчит.

Брат с сестрой выпрямились. Они не знали, услышала ли их Хранительница, почувствовала ли, но и проверить они это не смогут.

Взяв Миру за руку, Кай развернулся и двинулся к выходу с Предела.

Хранительница проводила их взглядом до границы тумана и сделала шаг разрывая пространство.

Каливанор возвращался с южных рядов, когда заметил первое несоответствие.

Сначала — голос. Женский, резкий, слишком громкий для узкой улочки. Он доносился откуда-то из-за поворота и звучал так, будто спор давно должен был закончиться, но по какой-то причине не заканчивался. Каливанор замедлил шаг, прислушался. Слова повторялись. Не дословно — интонацией, нажимом, самой злостью.

Он свернул за угол и увидел женщину, стоявшую у стены. Она спорила с пустотой.

Рот её двигался, руки жестикулировали, лицо краснело от напряжения, но напротив никого не было. Прохожие обходили её стороной, отводили взгляд, ускоряли шаги, будто боялись, что спор может перекинуться на них.

— Эй, — негромко окликнул Каливанор.

Женщина резко обернулась, замолчала на полуслове и посмотрела на него так, словно только сейчас заметила, где находится. Взгляд её был растерянным, почти детским.

— Я… — она сглотнула. — Я же с ним говорила.

— С кем? — спросил Каливанор, уже зная ответ.

Она нахмурилась, попыталась вспомнить, и в этом усилии что-то надломилось. Злость схлынула, оставив после себя пустоту.

— Не знаю, — прошептала она наконец и поспешно ушла, не оглядываясь.

Каливанор остался стоять на месте. Камни под ногами были тёплыми от солнца, воздух — обычным, город жил своей жизнью. Всё было на месте. Всё — кроме ощущения, что кто-то здесь лишний.

Он опустил взгляд и заметил тень у стены. Она не совпадала с его движениями. Когда Каливанор шагнул вперёд, тень задержалась на миг, будто не сразу поняла, куда ей следовать, а потом резко дёрнулась, догоняя хозяина.

Он медленно выдохнул.

Это не было похоже на обычный след души. Да и он не в Пределе. И тем более это точно не должно было проявляться так — средь бела дня, в самом сердце Граньяра, мира людей.

Каливанор поднял голову и посмотрел в сторону Туманного берега, хотя отсюда его нельзя было увидеть.

— Значит, всё-таки не показалось, — тихо сказал он.

Он постоял ещё мгновение, не отводя взгляда от стены, словно ожидал, что тень снова выдаст себя. Но она лежала ровно, как положено.

Каливанор двинулся дальше, медленно, не спеша. Он смотрел на людей — на походку, на жесты, на то, как они останавливаются, как поворачивают головы, как реагируют друг на друга. Всё было привычным. Чересчур привычным. Смех звучал там, где ему и следовало звучать, ссоры не перерастали в драки, дети носились между прилавками, не путаясь под ногами.

Он отметил это автоматически.

Если бы причина была в человеке — он бы увидел. Если бы в ссоре, в страхе, в болезни — что-нибудь обязательно выбилось бы из общего ритма. Но ритм держался.

Каливанор прошёл мимо лавки с тканями и вдруг замедлил шаг. Воздух здесь был другим. Не то, что бы холодным, скорее пустым. Как после долгого дождя, который вымыл запахи, но дождя не было.

Он снова бросил взгляд под ноги. Тень шла за ним исправно.

— Значит, не место, — тихо сказал он, больше для себя.

Он перебрал варианты один за другим, отбрасывая почти сразу. Не Предел — слишком далеко. Не Тени — они не ведут себя так. Не чьё-то вмешательство — тогда откликнулось бы ещё что-нибудь, не только он это заметил бы.

Каливанор остановился на перекрёстке и медленно повернулся вокруг своей оси, будто просто разглядывал город. Люди проходили мимо, не обращая на него внимания. Граньяр жил.

И всё же ощущение не отпускало — не тревогой, а настойчивостью. Как мелкий камень в сапоге: идти можно, но игнорировать долго не получится.

— Ладно, — выдохнул он. — Значит, посмотрим, откуда ты вылезло.

Он снова посмотрел в сторону, где начиналась дорога к Туманному берегу.

И пошёл дальше.

Он свернул к колодцу — не потому, что хотел пить, а просто по пути. Здесь обычно толпились люди: кто с вёдрами, кто с кувшинами, кто просто болтал, пережидая жару. Сейчас народу было меньше, но не настолько, чтобы место казалось пустым.

Женщина у края колодца выпрямилась слишком резко и тут же поморщилась, прижав ладонь к боку. Каливанор замедлил шаг, машинально готовясь вмешаться, но она почти сразу махнула рукой стоявшей рядом девочке.

— Ничего, — сказала она. — Пройдёт.

Он уже собирался идти дальше, когда заметил ведро.

Оно стояло криво, на самом краю каменного борта. Любой толчок — и оно должно было сорваться вниз. Но женщина отступила, задела его локтем, и ведро… не упало. Оно качнулось, зависло на долю секунды дольше, чем позволяла тяжесть воды, а потом всё же соскользнуло — мягко, без звона, будто его аккуратно отпустили.

Никто не обратил внимания.

Каливанор остановился.

Это была мелочь. Настолько незначительная, что он почти убедил себя пройти мимо. Почти — но не стал. Он подошёл ближе, опустился на корточки и провёл ладонью по камню у края колодца. Шероховатый, влажный. Обычный.

— Поздно, — пробормотал он.

Если бы это было раньше — он бы решил, что просто показалось. Но теперь это было уже второе. Подобных случайностей не бывает.

Он поднялся и посмотрел на воду в глубине колодца. Та лежала спокойно, не дрожала, не рябила, отражала круг неба так чётко, словно поверхность была стеклянной. Каливанор задержал взгляд чуть дольше, чем следовало.

Отражение моргнуло не тогда, когда он.

Он выпрямился резко, слишком резко для человека, который никуда не спешит. Вода снова была просто водой. Круг неба — просто небом. Прохожие — прохожими.

— На что смотришь? — прозвучало из-за спины.

Каливанор вздрогнул и повернулся резче, чем планировал.

Хранительница удивлённо приподняла брови. Совсем чуть-чуть — жест был почти незаметен, но он знал его достаточно хорошо, чтобы понять: она не ожидала такой реакции.

— Прости, — сказала она спокойно. — Не хотела пугать.

Она стояла в паре шагов, там, где мгновение назад никого не было. Ни тумана, ни всплеска воздуха — просто появилась, будто всегда была частью улицы. Прохожие шли мимо, не замедляя шаг, не бросая взглядов. Для них её здесь не существовало.

Каливанор выпрямился, заставив себя дышать ровнее.

— Ты звал, — заметила она.

Он кивнул.

— Да.

Девушка подошла ближе, остановилась рядом, посмотрела на воду. Поверхность была гладкой, отражение не дрожало. Она всмотрелась внимательнее, будто не на саму воду — глубже, сквозь отражение. Лицо её оставалось спокойным, даже отстранённым.

— Здесь всё ровно, — сказала Хранительница спустя мгновение. — Предел не откликался. Ничего не выходило за грань.

Каливанор чуть сжал челюсть.

— А должно было?

Она повернулась к нему не сразу.

— Если бы что-то случилось — я бы знала, — ответила она. Без уверений. Просто факт.

Он кивнул, принимая ответ, но взгляд его уже скользил дальше — по камням мостовой, по стенам домов, по отражениям в лужах, которых не было ещё утром. Граньяр жил как обычно: шумел, дышал, не чувствовал ни малейшего смещения.

— Я заметил искажение, — сказал он наконец. — Короткое. Непостоянное. Дважды.

Хранительница чуть наклонила голову, взгляд стал сосредоточенным.

— Где?

— В разных местах, — он сделал паузу. — Но не в Пределе.

Это заставило её посмотреть на него внимательнее. Не настороженно — скорее с тихим интересом.

— Тогда ты имеешь в виду город.

— Атмосферу, — уточнил он. — Людей. Отголоски. Что-то… цепляется, но не оставляет следа.

Она снова взглянула на воду, словно проверяя его слова не логикой, а ощущением.

— Я не чувствую вмешательства, — сказала девушка. — Ни давления. Ни чужой воли. Ни сбоя в связях.

Он этого и ожидал.

— Я знаю, — отозвался Каливанор. — Поэтому и звал.

Она посмотрела на него уже прямо.

— Значит…

Ей не дал договорить звон разбитого стекла.

Звук донёсся с улицы справа — короткий, сухой, будто что-то лопнуло изнутри.

Затем ещё один. И ещё.

Каливанор уже поворачивался в ту сторону.

На камнях у стены лежали осколки бутылки. Рядом стоял мужчина — застывший, с вытянутой рукой, словно всё ещё держал её в пальцах. Он смотрел вниз, не моргая.

— Я не бросал, — сказал он хрипло. — Она… сама.

Хранительница шагнула ближе к месту.

Тень от стены дрогнула. Не сдвинулась — именно дрогнула, будто на мгновение потеряла форму.

Каливанор это заметил сразу.

— Вот, — тихо сказал он.

По улице прокатилась странная пауза. Люди продолжали идти, говорить, двигаться — но между шагами возникало лишнее мгновение, как плохо выровненный такт. Кто-то оборачивался не туда, кто-то отвечал с запозданием, кто-то ронял вещи без причины.

Девушка медленно выдохнула.

— Это словно… фон, — сказала она. — Не первопричина.

Хранительница задержалась на месте дольше, чем следовало. Она вслушивалась не в звуки — в паузы между ними. В них было что-то лишнее, едва уловимое, как неправильный вдох.

— Это распространяется, — сказала она наконец.

Каливанор не ответил. Он смотрел на людей. На женщину, которая трижды пыталась поднять упавший платок и каждый раз промахивалась, будто ткань смещалась на долю мгновения раньше её руки. На мальчишку, застывшего посреди улицы с пустым взглядом, словно мысль, за которой он тянулся, вдруг исчезла.

Тени под ногами вели себя странно. Не выходили из повиновения — нет. Но в их движении появилась запинка, короткая, почти незаметная, как сбившийся шаг у хорошо выученного танца.

— Оно не давит, — продолжила девушка, хмурясь. — Не ломает. Просто… вмешивается.

Она подняла руку, будто хотела коснуться воздуха, но остановилась.

— И не оставляет следа, — добавил Каливанор.

Она посмотрела на него резко.

— Ты тоже это видишь?

— Я это чувствую. Разница невелика.

С улицы донёсся чей-то смех — слишком громкий, не к месту. Он оборвался так же внезапно, как начался. Несколько прохожих обернулись, но почти сразу отвернулись, словно не смогли удержать внимание.

Хранительница медленно сжала пальцы.

— Это не похоже на единичный выход, — сказала она. — И не на привычную деформацию.

— Значит, — Каливанор перевёл взгляд дальше, туда, где дома начинали редеть. — Оно ещё не решило, кем быть.

Между ними повисла тишина.

Они пошли рядом, не ускоряя шага. Не потому, что не спешили — потому что спешка здесь могла сбить след.

Город менялся постепенно.

У лавок люди начинали путать простые вещи: брали не тот товар, тянулись за монетами, которых не было, хмурились, будто забыли слово посреди фразы. В узких переулках звук шагов становился глухим, словно камень под ногами был толще, чем был на самом деле. Где-то скрипнула вывеска без ветра, и скрип повторился дважды — не эхом, а почти одновременно.

Хранительница замедлилась и огляделась внимательнее.

— Ритм плывёт, — сказала она тихо. — Сбивается, словно что-то создаёт помехи.

Каливанор кивнул, не глядя на неё. Он смотрел на людей — на плечи, на движения рук, на то, как они держатся в пространстве.

— Это не исток, — отозвался он. — Это как… давление. Слабое, но навязчивое. Оно не создаёт, только усиливает то, что уже есть.

Чем дальше они шли, тем заметнее становилось это ощущение: эмоции в городе будто теряли меру. Раздражение вспыхивало слишком резко, усталость наваливалась внезапно, как тяжёлое одеяло. Даже радость выглядела неуместной — шире, чем должна быть, громче, чем позволял момент.

Девушка остановилась на мгновение, прикрыла глаза, словно погружаясь в видения.

— Это похоже на Тень, — сказала она наконец. — Но не полностью.

Он ожидал этих слов.

— Словно часть, — произнёс Каливанор. — Не сущность. Отголосок, который по какой-то причине задержался.

Она открыла глаза и посмотрела дальше по улице. Там, впереди, искажения сгущались — не зримо, но отчётливо.

— Тогда он где-то здесь, — сказала Хранительница. — И держится за что-то живое.

Каливанор тоже почувствовал это. Не место. Не точку.

Человека.

Хранительница дошла до конца улицы, присматриваясь, ища сгусток, который порождал искажения. Каливанор не отставал, он вглядывался в людей, в тени, что они отбрасывали, выискивая нужную.

Они заметили его не сразу — взгляд проскальзывал мимо.

Мужчина сидел на низком каменном бордюре у стены, там, где улица делала ленивый изгиб. Он что-то бормотал себе под нос, почти беззвучно, словно перебирал слова, забывая их на полпути. Иногда останавливался, хмурился, прислушиваясь к собственным мыслям, потом начинал снова — уже с другого места, будто продолжал разговор, которого никогда не было.

Девушка замедлила шаг.

— Он… расщеплён, — тихо сказала она. — Не полностью, но давно.

Каливанор почувствовал это раньше, чем увидел. Не тьму — пустоты между связями. Там, где у обычного человека мысли цеплялись одна за другую, у этого были разрывы. Маленькие, почти незаметные. Но достаточные, чтобы за них можно было уцепиться.

— Он слаб, — сказал Каливанор без осуждения. — Не телом. Разумом.

Мужчина вдруг засмеялся. Смех был коротким и резким, не радостным — скорее удивлённым. Он поднял голову, посмотрел куда-то мимо них и покачал ею, будто отвечал невидимому собеседнику.

— Нет, нет… ты опять путаешь, — пробормотал он и замолчал.

Его тень дрогнула.

Не резко, не агрессивно — как ткань на ветру в закрытом помещении. Хранительница увидела это отчётливо: тень была чуть плотнее, чем должна быть, и её края не совпадали с линией тела. Не самостоятельная. Но и не пустая.

— Вот почему я не чувствовала давления, — сказала она медленно. — Оно не ломает. Оно заполняет.

Каливанор кивнул.

— Отголосок не может удержаться в цельном разуме. А здесь… есть куда лечь.

Мужчина снова зашептал, уже быстрее, будто спорил сам с собой. Его пальцы царапнули камень, оставляя тонкий, нервный звук. Отголосок при этом не усиливался и не слабел — он просто присутствовал, подпитываясь разрывами, не создавая новых.

— Если мы уберём его, — сказал Каливанор. — Он не станет здоровым.

— Но станет собой, — ответил Хранительница.

Отголосок не отреагировал на их приближение. Не почувствовал угрозы. Не осознал внимания. Он не знал, что его видят — потому что не знал вообще ничего. Он был всего лишь малой частью Тени, ему не нужен был контроль над разумом. Этот отголосок просто искал пристанище.

И это было им на руку.

Грань. 9

Каливанор остановился рядом с человеком и присел, чтобы оказаться с ним на одном уровне. Мужчина никак не отреагировал на его приближение, словно и не видел его вовсе. Взгляд его был затуманен и направлен в пространство, он видел что-то, доступное лишь ему.

Проводник не касался его сразу — сначала прислушался, заглядывая в его суть.

Живой разум отзывался неровно. Мысли обрывались, расходились, как плохо сведённые нити: ни одной чёткой, ни одной удержанной до конца. Человек не был здоров, его разум был разрушен и Тень нашла там себе место.

— Посмотри на меня, — спокойно сказал Каливанор, — не на улицу. Не в сторону. Сюда.

Человек поднял взгляд не сразу. Он что-то бормотал себе под нос, перебирая пальцами край рукава, и время от времени тихо смеялся. Когда это произошло, зрачки дёрнулись, словно пытались зацепиться хоть за что-то устойчивое.

— Он пуст, — сказала Хранительница, прозвучало это спокойно, даже равнодушно. — Связи порваны.

Каливанор кивнул. Он и без слов это чувствовал.

Отголосок тянулся к человеку, не проникая полностью, не подчиняя, не ломая, всё итак было разрушено. Просто… прилип. Как холод к влажной коже. Как тень к трещине в стене.

— Я возьму на себя оболочку, — сказал Проводник, после короткой паузы. — Тебе придётся удерживать Тень.

Хранительница посмотрела на него внимательно.

— Он слаб, — сказала она. — Если ты надавишь…

— Я знаю, — спокойно ответил он. — Я не буду.

Каливанор мягко положил ладонь ему на плечо.

Физический контакт, в данном случае, был единственным выбором — проблеск сознания найти легче и быстрее, но и риски были тоже — если хоть немного ослабить воздействие, или наоборот переборщить, или если Тень начнёт сопротивляться, человек мог утратить остатки разума, а то и вовсе лишиться жизни. Проводник сосредоточился на глазах мужчины, ища отклик. Не мысли, не воспоминания, а само ощущение «я есть». И когда нашёл — слабое, но живое — удержал его, не давая расползтись.

— Дыши, — сказал он, — медленно. За мной.

Человек неохотно, словно во сне, подчинился.

С каждым вдохом отклик становился ровнее, плотнее, будто раздробленный разум постепенно собирался в одну точку.

Хранительница в это время смотрела не на человека.

Отголосок лежал у его ног, наслаиваясь на собственную тень мужчины. Он врос не в сознание, а в пустоты между мыслями, туда, где не было сопротивления.

Она опустилась на колено и коснулась ладонью пространства рядом с ним.

Мир в этом месте слегка изменился: линии стали чётче, воздух — плотнее. Никто бы этого и не заметил, но не она. Хранительница лучше других разбиралась в Тенях и во всём, что касалось умерших, и поэтому сразу заметила несоответствие.

Отголосок дёрнулся, словно лишившись опоры.

Собрав пальцы в форме печати, она прижала их к земле, на границе силуэта и удерживала Тень на месте, не давая ей следовать за разбитым сознанием мужчины.

— Держи его, — сказала она Каливанору.

— Держу.

Он усилил контакт. Не давил — замыкал. Проникал в сознание человека и заполнял его своим присутствием. Не позволял разуму мужчины снова расползтись, пока пустоты, в которых держался отголосок, начинали вытеснять чужеродное.

Хранительница действовала точно и медленно.

Она вытягивала отголосок силой, лишала его возможности держаться. Шаг за шагом убирала искажение из самой структуры пространства, выравнивая то, что было перекошено из вне. Медленно, но верно тёмная струйка перетекала в ладонь девушки.

Отголосок дрогнул сильнее.

Он не сопротивлялся — не мог.

Он просто перестал быть «внутри».

В момент, когда связь оборвалась, воздух резко похолодел, а затем тут же выровнялся. Отголосок Тени рассыпался, растворяясь, словно его никогда и не было.

Хранительница нахмурила брови, разжимая пальцы.

Человек судорожно вдохнул.

Каливанор удержал его ещё мгновение — до тех пор, пока разум окончательно не собрался.

— Всё, — сказал он тихо. — Теперь ты здесь.

Человек моргнул, осмотрелся. Взгляд стал яснее, хоть и проблеск безумия в глазах остался.

— Что… Это… А, — бормотал он, оглядываясь по сторонам, прежде чем сфокусировал взгляд на Проводнике. — Приветствую, не хотите отведать чашку горячего?

Каливанор натянуто улыбнулся, вставая с колен. В глубине его глаз плескалась жалость к этому несчастному.

— Не стоит, — ответил Каливанор. — Иди домой.

Человек поднялся, продолжая по-детски улыбаться, и ушёл, слегка шатаясь.

Хранительница, продолжая сидеть, провела ладонью по земле, где мгновение назад лежал отголосок. Сейчас ничего не напоминало о нём.

— Что это за Тень была такая? — Каливанор устало выдохнул, отряхивая свои одежды.

Ничего подобного прежде ему не встречалось. Если раньше Тени могли выйти из под контроля в крайне редких случаях, по типу ослабления Хранителя, или при невероятно сильных негативных эмоций души умершего, то сегодня всё произошло с точностью наоборот. Во-первых, эта была не полноценная Тень, а лишь небольшой отголосок, без памяти, без ощущений, без сознания, абсолютно пустой, соответственно не наделённый силой от слова совсем. Почему именно эта остаточная душа? В Пределах есть куда более мощные Тени, обладающие неимоверной силой, которая растворится ещё очень нескоро. Во-вторых, Хранительница сейчас перед ним, с полной своей силой, о слабости не было и речи. К тому же, всего несколько дней назад, он самолично напитал алтарь Горного Хребта силой Веры, граница миров сейчас как никогда плотна, и просто так её не перейти. И в-третьих, всё это произошло средь бела дня, что априори невозможно. Даже если и допустить мысль, что Тень, а сегодня был всего лишь её отголосок, по какой-либо причине вырвалась с Предела, то как она могла попасть в царство людей в самый разгар дня? И как могла пройти мимо внимания Хранительницы?

Хранительница медленно поднялась на ноги. С земли она встала не сразу — словно всё ещё прислушивалась к месту, где мир на мгновение был надломлен.

— Это не Тень, — сказала она наконец. — Не в привычном смысле.

Каливанор повернулся к ней.

— Я тоже это почувствовал.

Он провёл взглядом по улице. Люди шли мимо, разговаривали, смеялись, ругались — жизнь текла ровно, без видимых трещин. И именно это раздражало сильнее всего.

— У неё не было воли, — продолжила Хранительница. — Ни намерения. Ни направления.

Она сделала паузу, подбирая слово.

— Это было… остаточное существование.

— Пустой отголосок, — подтвердил Каливанор. — Раздробленной души.

Он нахмурился, прокручивая ситуацию заново. Не картину — ощущения. То, как пространство вокруг человека менялось с присутствием отголоска.

— Такие вещи не выходят сами, — сказал он. — Даже обрывки.

— Да, — согласилась она. — Их либо тянут, либо…

Она замолчала, задумчиво постучав пальцем по губам.

— Либо они находят слабое место, — закончил он за неё.

Хранительница медленно кивнула.

— Но слабое место было не в границе, — сказала она. — И не во мне.

Эта фраза повисла между ними.

Каливанор не ответил сразу. Он снова посмотрел туда, куда ушёл мужчина, — туда, где его шаги уже растворились в шуме улицы.

— Я не чувствовал перехода, — сказал он. — Ни всплеска. Ни прорыва. Даже следа.

— Я тоже, — отозвалась Хранительница. — Если бы граница дала трещину, я бы знала.

Он коротко усмехнулся — без веселья.

— Значит, это не переход.

— И не вторжение, — добавила она.

Они оба замолчали.

Где-то неподалёку хлопнула дверь, раздался смех, кто-то громко окликнул знакомого. Граньяр жил своей обычной жизнью — и в этом было что-то почти неуместное.

— Это влияние, — сказал Каливанор наконец. — Но не источник.

Хранительница посмотрела на него внимательно.

— Ты думаешь, это след?

— Думаю, — ответил он после паузы. — Что это результат. Причину которого мы пока не видим.

Она отвела взгляд, задумчиво сжимая пальцы.

— Тогда мы имеем дело не с Тенью, — тихо сказала она. — А с чем-то, что способно оставить её часть… не проходя через Предел.

Это было опасное предположение.

И именно поэтому оно звучало правдиво.

Если что-то способно вытягивать Тени прямиком из мира мёртвых в обход Стражей Теней, то сегодняшняя сцена всего лишь капля в море. Перспективы вырисовываются отнюдь не радужные.

Каливанор медленно выдохнул.

— Значит, мы убрали симптом, — сказал он. — Но болезнь осталась.

— Или только начинается, — ответила Хранительница.

Она посмотрела в сторону города — не туда, где был Туманный берег, а глубже, в переплетение улиц, домов и человеческих судеб.

— И если это повторится… — начала она.

— Мы можем не успеть, — закончил Каливанор.

Он нахмурился сильнее, чем прежде. Не от страха — от ощущения, что привычная система, которую он знал веками, дала сбой без объяснений.

— Мне это не нравится, — сказал он.

Хранительница слабо усмехнулась.

— Мне тоже.

И это было, пожалуй, самым тревожным из всего произошедшего.

Каливанор ещё раз оглядел улицу, словно пытаясь взглядом выцепить то, что уже ускользнуло. Пространство больше не сопротивлялось, не дрожало — город снова был цельным.

— Я должен идти, — сказал он наконец. — Дети ждут.

Хранительница кивнула.

Он уже развернулся, но остановился, словно вспомнил что-то важное.

— Если почувствуешь что-то похожее, — сказал Каливанор. — Даже мельком.

— Сразу дам знать, — ответила она.

На мгновение между ними повисло молчание, которое бывает у тех, кто привык действовать вместе, не нуждаясь в лишних словах.

— Это не случайность, — сказала Хранительница тихо.

— Нет, — согласился он. — Но сегодня мы сделали всё, что могли.

Каливанор кивнул на прощание и сделал шаг по направлению к дому, в котором ждали его дети.

Хранительница осталась на месте. Она опустила взгляд туда, где недавно был отголосок.

Там не осталось ничего.

Казалось бы, порядок восстановлен, но тревожное зерно уже было посажено в душе. В сознании билась, словно птица в клетке, не мысль о том, что они отреагировали вовремя и сумели не допустить худшего, а что такая ситуация вообще произошла и деталей её возникновения они не знали.

Девушка задержалась на мгновение, прежде чем уйти.

Город уже вернулся к своему привычному дыханию: шаги, голоса, движение — всё текло ровно, без надломов. Отголоска больше не было. Работа была завершена. По всем признакам — успешно.

Ей следовало возвращаться в Предел.

Проще всего было бы выйти к Могильнику за северной окраиной — место, откуда она могла переместиться на Туманный берег. Нужно было лишь пройти через два квартала, миновать ремесленную улицу, свернуть к заброшенной дороге — и дальше путь уже был знаком.

Она сделала шаг в нужном направлении.

И остановилась.

— Хранительница? Не ожидал вас здесь увидеть.

Голос прозвучал рядом, без эха и без предупреждения. Не резкий — скорее осторожный, словно говорящий не был уверен, имеет ли право его задавать.

Девушка обернулась.

Таурис стоял в нескольких шагах, так близко, что его присутствие казалось странно естественным — будто он всегда был здесь, просто до этого момента она его не замечала. На лице — след усталости, но не той, что от дороги, а более глубокой, осевшей где-то за взглядом.

— Я уже ухожу, — ответила она после короткой паузы. — Нужно вернуться к берегу.

Она не понимала, почему остановилась и зачем объяснилась перед ним. Ведь могла просто не реагировать на него и молча уйти. Разум не успел обдумать его внезапное появление, а слова уже сорвались с губ.

Он кивнул, принимая ответ без уточнений.

— Я как раз собирался туда же, — сказал он. — Подумал, вдруг вам одиноко.

Хранительница выгнула бровь.

Разве его это касается? — промелькнула мысль.

Тело же застыло, а в груди что-то вздрогнуло. Будь она живой, подумала бы, что сердце её пропустило удар. Но сердце не билось.

Снова оглядев его она заметила в его руках корзину, наверху которой лежала светлая ткань. Заметив её взгляд, Таурис опустил глаза и приподнял корзину в руках, на его лице растянулась смущённая улыбка, а длинные ресницы затрепетали.

— Тогда пойдём, — сказала девушка, сама не до конца понимая, почему это решение далось ей так легко.

Они развернулись вместе и направились в сторону дома Хранительницы.

В конце улицы, Каливанор внезапно остановился, будто что-то дёрнуло его изнутри. Нахмурив брови, он обернулся, пытаясь уловить причину этого порыва. Город был ровным. Шумным, живым и цельным. Ничего лишнего, ничего выбивающегося. Всё на своих местах.

Он заметил Хранительницу, уходящую к западным воротам. Не спеша, словно наслаждалась прогулкой.

— Пешком? — подумал он.

Каливанор чуть прищурился, но тут же отвёл взгляд. Уже собирался идти дальше, когда заметил рядом с ней мужчину. Обычного. Живого. Они шли рядом, достаточно близко, чтобы не быть просто совпадением.

Он задержал взгляд на одно лишнее мгновение, но его оказалось достаточно, чтобы в груди осталось слабое, неоформленное ощущение, которое ему не удалось распознать.

Каливанор отвернулся и пошёл дальше. А ощущение осталось — тихое, безымянное, как мысль, к которой не возвращаются, но которую не забывают.

***

Дорога тянулась медленно, петляя между полузаброшенными тропами и редкими домами. До Туманного Предела отсюда было далеко, скорее всего, день уже склонится к закату, когда они достигнут чёрных вод, скрытых за слоями тишины и тумана. Путь обещал быть долгим.

Но девушка почему-то не спешила, медленно идя плечом к плечу с мужчиной.

— Вы всегда возвращаетесь туда пешком? — спросил Таурис после долгой паузы. — Долго и далеко.

— Я могу перемещаться между Пределами, — отозвалась Хранительница. — Но не всегда это необходимо. Как сейчас.

— Понимаю, — кивнул Таурис. — Иногда полезно пройти путь целиком. Голова потом яснее.

Он помолчал, смотря на раскинувшуюся перед ними безлюдную тропу, а потом добавил, уже тише:

— Когда я иду так, вспоминается всякое. Вроде мелочей, о которых, казалось бы, в обычный день и не подумаешь.

Девушка скользнула по нему взглядом, отмечая его задумчивый взгляд, словно перед его глазами вспыхивали моменты его жизни.

— И что именно вспоминается?

Он прикусил губу, опуская взгляд под ноги.

— Обычные вещи. Как утром открывают лавки. Как кто-то ругается из-за цены. Как смеются без причины, — он хмыкнул. — Странно, да? Ничего важного, а будто держит.

— Важное не всегда громкое, — сказала она спокойно.

Таурис кивнул, вновь поднимая взгляд на горизонт, где солнечные лучи освещали яркие поля.

— Вот и я так думаю. Порой кажется, что именно из этого и складывается жизнь. Не из событий, а из таких маленьких и незаметных моментов.

Она замедлила шаг, смотря на профиль мужчины.

— Ты скучаешь по этому?

Он ответил не сразу.

— Да, — честно признался он. — Хотя сам не понимаю, по чему именно.

Впереди тропа становилась уже, вынуждая Хранительницу сместиться ближе к Таурису.

Она уже давно поняла, что этот человек особенный. Таурис способен её видеть, с ней взаимодействовать, без вреда находиться на территории Предела, что остальным смертным не было доступно. И жизнь его не подходила к концу, как ранее предположил Проводник. Хранительница не чувствовала связи между ним и миром Теней, что убедило бы её в скорой смерти Тауриса. Причина, по которой ему всё это было открыто — ей неизвестна. Однако, своими возможностями он ничего дурного не делает, да и ей, как бы сложно ни было принять, всё же приятно поговорить с кем-то помимо Каливанора.

Девушка вдруг ощутила странное покалывание где-то под рёбрами — словно было задето что-то знакомое, но понять она не смогла.

— Расскажи о своей жизни, — попросила Хранительница, сама не понимая зачем.

Таурис посмотрел на неё: бледное, холодное лицо, но во взгляде голубых глаз плескался интерес, и на самом его дне было что-то ещё, что-то отдалённо напоминающее ему о чём-то.

— Я родился в Эльверане, в простой семье, — начал он. — Мой отец работал в городском гарнизоне, и я тоже собирался поступить на службу при дворе, да только мать постоянно оттягивала этот момент. В конце концов родилась Малька — младшая сестра.

Он смотрел вперёд, тихо рассказывая, и перед взором оживали картины прошлого.

Таурис спускался во двор медленно, ещё не до конца проснувшись. Каменные ступени были прохладными, и босые ступни на миг задерживались на каждой, будто не хотели торопиться. Сверху доносился запах тушёного мяса и горячего хлеба.

Во дворе было тихо.

Отец сидел у низкого стола, наклонившись над клинком. Солнечный свет падал на металл косо, и каждый раз, когда он проводил тряпицей по лезвию, по двору пробегала короткая вспышка. Рядом, аккуратно разложенные, лежали кожаные ремни, фляжка с маслом, точильный камень и ножны — всё на своих местах, как и всегда.

Отец работал молча, сосредоточенно, будто мир за пределами двора на время перестал существовать. Движения его были размеренными, почти неторопливыми — не спешка, а привычка, выработанная годами службы. Он не поднимал головы, но Таурис знал: тот давно заметил его присутствие.

— Обед скоро будет готов, — сказал Таурис, останавливаясь в нескольких шагах.

Отец хмыкнул, не отвлекаясь от дела.

— Пара минут ещё есть в запасе, — ответил он и слегка наклонил клинок, проверяя край на свету.

Таурис подошёл ближе. Его взгляд сам собой задержался на оружии — на ровной линии лезвия, на том, как уверенно отец держал его в руках. Было в этом что-то успокаивающее. Простое. Надёжное. И оттого завораживающее.

Он присел на корточки рядом, не говоря больше ни слова, и просто смотрел.

Отец наконец поднял глаза, скользнул взглядом по его лицу и едва заметно улыбнулся.

— Хочешь попробовать?

Слова прозвучали тихо, будто между делом, но Таурис с готовностью поднял взгляд.

Отец поставил клинок на землю и указал Таурису, где встать.

— Смотри, ноги шире, — сказал он, показывая стойку. — Вес на носки. Руки — расслаблены, но крепко держат. Оружие должно быть продолжением руки, а не отдельным предметом.

Таурис медленно повторил движение, стараясь уловить баланс, но слегка заваливался вперед. Отец мягко поправил его руку:

— Не спеши. Почувствуй, где центр тяжести. Меч не должен бить сам — он слушается тебя.

— А если противник двинется? — спросил Таурис, едва заметно напрягшись.

— Тогда ты уже поймёшь его намерения, — ответил отец, и в его голосе не было высокомерия. — Но сначала — контроль над собой.

Он показал короткий замах, медленный, как будто просто раздвигал воздух. Таурис повторил. Первый раз не получилось — рука дрогнула, клинок наклонился. Отец тихо рассмеялся, но не насмешливо:

— Снова. И снова. Пока не почувствуешь, что этот меч — часть тебя.

Так они провели несколько минут: отец показывал, сын повторял, маленькие корректировки, тихие замечания. Атмосфера была почти домашней: слышался только скрип металла о ткань, лёгкий свист воздуха при замахах и тихий смех.

Внезапно со стороны дома послышался стук дверей. Мать вышла, сквозь приоткрытую дверь выглядывая на них:

— Чем это вы тут занимаетесь?! Немедленно прекращайте это безобразие! — прогремела она, но за этой показной грозностью пряталась забота.

Отец улыбнулся и положил ладонь на рукоять меча, поверх руки сына, словно собирался прекратить.

— Да-да, сейчас, — сказал он, медленно кивнув. — Уже идём.

Но в его глазах играл едва заметный огонёк. Он сделал вид, что собирается сложить всё и идти к столу, а сам слегка подтолкнул Тауриса к следующему замаху, тихо шепнув:

— Давай ещё раз, быстро, пока мама смотрит.

Таурис сдержанно улыбнулся, продолжая повторять движения, словно учёба стала тайной игрой между ними. Мать лишь покачала головой и шикнула, указывая на дверь:

— Нет, ну вы посмотрите на них! Я с кем разговариваю? К столу, быстро!

Отец покорно поклонился, убрав клинок в сторону, но едва закрыв глаза, взгляд его встретился с сыном, и они оба тихо рассмеялись.

— Быстро приберём, — сказал отец, хватая метлу и подшучивая. — Если сделаем всё хорошо, мама не успеет разозлиться.

Таурис ухватил веник и пошёл за ним. Двор постепенно наполнялся звуками мётел, тихим смехом отца и лёгким скрипом колёс тележки у ворот. Они двигались быстро, почти в унисон, словно каждый знал, что от скорости зависит спокойствие дома.

— Смотри, — сказал отец, поднимая взгляд. — Как только Малька немного подрастёт, ты сможешь поступить на службу. Мать к тому времени уже успокоится.

Таурис кивнул, слегка улыбаясь. Мысль о будущем назначении в гарнизон грела его, словно тихое солнце за спиной. Двор был убран, вещи на своих местах, инструменты вымыты и аккуратно разложены.

— Готово, — сказал отец, смахивая пыль с ладоней. — Теперь к столу.

Они зашли в дом, и аромат свежего хлеба и тушёного мяса сразу окутал Тауриса. Мать сидела за столом, складывая одежду Мальки и время от времени оглядывая комнату с привычной строгостью. Она ещё немного хмурилась, но уже не кричала — дело было сделано.

Из люльки донеслись странные, бессвязные звуки — тихое угуканье и лепет, словно маленький смех, но ещё не слова. Таурис подошёл, присел рядом, и его взгляд упал на Мальку, держащую в руках игрушку.

— Привет, малышка, — сказал он, осторожно поднимая её ручку. — Ну как там, сегодня весело?

Малька захихикала, смотря на знакомое лицо, и Таурис едва коснулся щёчки сестры, а она сладко засмеялась.

— На службу поступить мне так и не удалось, — горько усмехнувшись, тихо сказал Таурис.

Хранительница молча слушала, и внутри словно что-то зазвенело, оставив странное, почти болезненное ощущение тоски, неясной и глубокой. Она не могла понять, что именно тревожит её, но лёгкая дрожь пробежала по спине — как будто воспоминание о том, чего она сама не помнила.

Она понимала, что дальше расспрашивать нельзя, за этой историей скрывается боль, которую тревожить она не имеет права.

Молчание воцарилось между ними, каждый витал в своих мыслях, лишь шелест травы и шум шагов разбавляли тишину.

Дорога вновь оказалась под ногами, свет заходящего солнца мягко ложился на тропу. Таурис шёл рядом, Хранительница чуть замедлила шаг, позволяя себе раствориться в этом тихом, обычном мире, где воспоминания лишь касались, не открывая всей своей сути.

— Забавно, — после паузы сказал он, глядя под ноги. — Я ведь редко это кому рассказываю. Обычно люди либо перебивают, либо начинают сравнивать со своим.

Хранительница чуть пожала плечами.

— А зачем сравнивать?

— Вот и я не знаю, — усмехнулся он. — Иногда хочется, чтобы просто выслушали и не делали выводов.

Она кивнула, принимая это как должное.

— Людям вообще трудно молчать.

— Вам — нет, — заметил Таурис. — Вы молчите, словно Предел, на котором живёте. Не давите, а просто присутствуете.

Фраза была странной, но не неловкой. Скорее неожиданной.

— Я не место, — отозвалась она ровно.

— Знаю, — ответил он сразу. — Просто ощущение такое.

Хранительница хотела возразить — и не нашла слов. Вместо этого спросила:

— Ты жалеешь о чём-нибудь?

Таурис поднял брови и задумался.

— Наверное, только о том, что всё время думал: «потом». Потом поступлю на службу. Потом уеду. Потом скажу. А потом — вдруг оказалось, что не всё зависит от меня.

Она замедлила шаг. В этих словах не было боли — только усталое принятие. И именно это задело.

— Ты говоришь так, будто это уже позади, — сказала она.

— Так и есть, — пожал он плечами. — Ничего не осталось. Но прошлое иногда напоминает о себе. Без спроса.

Хранительница поймала себя на том, что её ладонь сжалась в кулак. Почему — она не знала. Ни образа, ни мысли не возникло, только странная, тянущая пустота, будто что-то очень знакомое было совсем рядом — и ушло.

— Это нормально, — сказала она наконец. — Не всё, что прошло, обязано исчезать.

Таурис посмотрел на неё чуть дольше обычного.

— Тогда, надеюсь, и я не исчезну, — произнёс он легко, почти шутливо.

Она не ответила.

Дорога постепенно теряла очертания. Камень под ногами становился мягче, трава — темнее, а воздух тише, будто звуки не исчезали, а просто отставали, не успевая за ними. Хранительница почувствовала знакомое сопротивление пространства — лёгкое, почти вежливое. Граньяр остался позади не резким обрывом, а медленным отступлением, словно город сам сделал шаг назад.

Туман поднялся у самой земли, стелясь низко и лениво. В нём не было холода — лишь пустота, спокойная и ровная. Таурис замедлил шаг, инстинктивно, не задавая вопросов, и шёл теперь осторожнее, словно давал местности привыкнуть к нему.

— Мы уже на границе, — сказала Хранительница негромко. — Дальше Предел.

Он кивнул, принимая это без удивления.

Мир вокруг стал другим. Не чужим — просто… не человеческим.

Таурис усмехнулся, будто поймал себя на неловкости, и покосился на неё.

— Слушайте, Хранительница… — начал он и тут же осёкся. — Простите. Это, наверное, неудобно. Всё время так к вам обращаться.

Она остановилась не сразу. Сделала ещё шаг, второй — и только потом ответила, словно между прочим:

— Лианэль.

Он повернулся к ней.

— Что?

— Моё имя, — сказала она так же спокойно. — Лианэль. Так будет проще.

Несколько секунд он молчал, будто примеряя звук на вкус.

— Лианэль, — повторил он тихо. Не с удивлением — скорее с осторожностью. — Да… Так действительно лучше.

Они пошли дальше.

Хранительница не смотрела на него, но ощущение было странное — словно воздух стал плотнее, будто в этом имени заключалось больше, чем просто удобство. Она не придала этому значения. Не стала искать причин. Имя — всего лишь имя.

Предел встретил их тишиной, в которой не было угрозы. Небольшая поляна открывалась почти сразу за редкими деревьями — трава здесь была низкой и плотной, словно её когда-то аккуратно примяли и так и оставили. Недалеко, за лёгкой дымкой тумана, угадывалась тёмная линия берега.

Таурис остановился первым. Осторожно поставил корзину на землю, будто боялся потревожить само место. Светлая ткань, лежавшая сверху, оказалась плотным покрывалом. Он развернул его, расправляя углы ладонями, и кивнул в сторону.

— Присаживайтесь… если не против.

Лианэль на мгновение замерла. В Пределе не сидели вот так — без причины, без ритуала, без необходимости. Здесь обычно проходили или исчезали. Но она всё же кивнула и опустилась на край покрывала, чувствуя под пальцами прохладную траву.

— Можно на «ты», — вдруг произнесла она.

Таурис посмотрел на неё и с улыбкой кивнул.

Он сел рядом, достал из корзины небольшую флягу и две простые чашки. Металл тихо звякнул о край корзины.

— Что это? — спросила она, наблюдая за его движениями.

— Травяной настой, — ответил он. — Мать всегда заваривала такой в дорогу. Говорила, что он может согреть тело и душу, даже в самые холодные ночи.

Он усмехнулся, откручивая крышку, и аккуратно разлил напиток по чашкам. От него поднялся едва заметный пар, с лёгким, спокойным запахом — не резким, не сладким, но довольно терпким.

Одну чашку он протянул ей.

Лианэль приняла её не сразу, будто проверяя, не исчезнет ли она в ладонях. Но чашка была реальной. Тёплой.

— В Пределе редко угощают, — заметила она тихо.

— Тогда считайте это исключением, — так же тихо ответил он.

Между ними повисла пауза, приятная для обоих. Та самая, в которой ничего не нужно объяснять.

Лианэль осторожно поднесла чашку к губам. Сделала маленький глоток — скорее из вежливости, чем из желания или нужды.

Вкус оказался неожиданно простым. Не ярким, не навязчивым. Тёплым. И довольно приятным на вкус.

Тепло медленно разошлось по груди, и в этот момент её накрыло странное ощущение — не воспоминание, не образ, а отклик. Словно что-то внутри неё узнало этот вкус раньше, чем она сама успела его осмыслить.

Под рёбрами снова отозвалось лёгкое покалывание. Не боль, не тревога — тихая, глухая тоска, не имеющая причины. Лианэль нахмурилась, прислушиваясь к себе, но ощущение ускользало, не даваясь в руки.

Она сделала ещё глоток. Медленнее.

В Пределе не было ни жара, ни холода, но ей вдруг показалось, что она согревается. Будто это тепло не от напитка, а от чего-то другого — более старого, более глубокого.

Лианэль опустила взгляд в чашку. Поверхность настоя была спокойной, почти неподвижной. Мгновенно пребывание в Пределе стало уютным. Хотя она уже и позабыла это слово. Однако, оно очень точно описывало её состояние в этот момент.

И от этого становилось особенно странно.

— Вкусно, — сказала она наконец, чуть тише, чем собиралась.

Слово прозвучало непривычно просто для Хранительницы.

Она подняла глаза на него, сама не понимая, зачем ей нужно увидеть его реакцию — будто в его лице могла найти объяснение тому, что только что почувствовала.

Но Таурис не смотрел на неё.

Он сидел, опершись ладонями о землю, глядя куда-то в сторону берега, туда, где туман лениво стелился над водой. Его профиль был спокойным, почти отстранённым, словно он думал вовсе не о ней и не о напитке.

Хранительница почувствовала, как внутри что-то тихо осело.

Она отвела взгляд, будто ничего не произошло, и снова уставилась в чашку. Сделала ещё один глоток — уже без прежнего интереса. Тепло никуда не делось, но стало глуше, будто к нему подмешали что-то лишнее.

Между ними повисла пауза.

— Я знал одну девушку по имени Лианэль, — сказал Таурис вдруг.

Голос его прозвучал ровно, но небрежным он не был. Скорее осторожным, словно он сам не был уверен, стоит ли продолжать.

Он всё ещё не смотрел на неё.

— Давно, — добавил он после короткой паузы. — В другой жизни, наверное.

Туман у берега шевельнулся, вода едва слышно плеснула о камни. Лианэль медленно подняла голову. В груди снова отозвалось то самое чувство — глухое, тянущее, будто кто-то потянул за нить, о существовании которой она не подозревала.

— Правда? — спросила она.

Она не знала, почему ей вдруг стало важно услышать продолжение. Не знала, почему имя, произнесённое вслух, отозвалось в ней тяжёлым эхом.

Музыка лилась по площади, перекрывая шум рынка, который к ночи уже стих. Огни тянулись гирляндами от крыши к крыше, отражаясь в боках кувшинов и окнах построек. Кто-то смеялся, кто-то уже танцевал, кто-то распивал эль, а кто-то только втягивался в круг, неловко оглядываясь по сторонам.

Таурис оказался там почти случайно. Он был наслышан о гуляниях, которые проводились каждую ночь, и на которые стягивалась молодёжь со всего города. Но никогда ему не доводилось присутствовать лично. Он шёл, не выбирая направления, просто следуя за шумом веселья.

Музыка сменилась — быстрее, живее. Кто-то хлопнул в ладони, задавая ритм, и круг сомкнулся. Это был один из тех танцев, где не оставалось постоянных пар: шаг — поворот — и рядом уже другой человек. Смех, движение, случайные прикосновения рук.

Сначала он танцевал, почти не глядя.

Партнёр менялся — раз, другой, третий. Лица мелькали, сливались, исчезали. И вдруг — она.

Он заметил её не сразу. Сначала — свет. Будто кто-то вынес на площадь кусочек неба. Потом — взгляд. Небесно-голубые глаза, слишком светлые для огней вокруг, слишком спокойные для шума и смеха. Белоснежные волосы были убраны небрежно, и при каждом движении выбивались пряди, ловя свет факелов.

Она улыбалась — открыто, легко, словно танец был для неё не усилием, а естественным состоянием. Когда их руки встретились, Таурис почувствовал, как ритм сбился — не в музыке, в нём самом.

Они сделали шаг, поворот, ещё один. Она смеялась, когда он чуть сбился с движения, и этот смех почему-то оказался важнее всей музыки вокруг. В какой-то момент он понял, что больше не слышит других — только шаги, дыхание и её взгляд, который всё время возвращался к нему, будто они уже знакомы.

Танец подходил к концу. Музыка замедлилась, круг начал распадаться. По обычаю все должны были поклониться друг другу — коротко, формально, прежде чем разойтись.

Она остановилась.

Поклон не получился. Она просто замерла, глядя на него — прямо, внимательно, без смущения. На мгновение площадь словно исчезла: ни огней, ни голосов, ни музыки. Только этот взгляд, в котором было что-то странно узнаваемое, будто она смотрела не на него сегодняшнего, а глубже.

Таурис не знал, что сказать. Не знал даже, нужно ли.

Музыка стихла окончательно, и кто-то рядом засмеялся, разрушая тишину. Она моргнула — и словно очнулась, мягко кивнула ему и растворилась в толпе так же внезапно, как появилась.

Он остался стоять, не двигаясь, с глупым ощущением пустоты в груди — будто что-то важное только что ушло, не попрощавшись.

Таурис опустил взгляд на кружку, которую держал в руках, но взгляд его был куда дальше — в глубину воспоминаний, где свет факелов ещё мерцал, а музыка ещё звучала.

— Она… была удивительна, — выдохнул он тихо, почти шепотом.

Голос дрожал, но не от страха — от тоски, от того, что никогда больше не вернуть мгновение. Его глаза казались полными целой вселенской боли, а губы растянула горькая, тихая улыбка.

Лианэль сидела, слушая его, и внутренне странно отозвалась на рассказ. Это было не её воспоминание, не её боль — но всё же что-то невидимое зацепило её, оставив лёгкую грусть и тепло одновременно. Она задумалась о том, как быстро уходят моменты счастья, как едва заметные встречи могут оставить след, и как часто люди так и не успевают оценить то, что имеют.

— Ты любил её по-настоящему, — тихо сказала Хранительница. — Надеюсь, она смогла ответить тебе взаимностью.

Таурис слегка опустил глаза, и в его взгляде мелькнула печаль.

— Так и было, — произнёс он также тихо. — Только разве хватит возлюбленным времени, что им отмерено?

Вопрос не требовал ответа и Хранительница позволила ему застыть между ними.

Лианэль посмотрела на Туманный берег, что был спокоен как всегда.

— Знаешь… — начала она тихо, будто боясь нарушить саму тишину. — Я вспомнила один день… когда ещё жила в Граньяре.

Он кивнул, слушая, и она продолжила.

— Ранним утром я шла по мостовой, люди спешили по своим делам… и всё казалось живым, ровным и лёгким одновременно. Я помогала всем, кого встречала: поднимала упавшие корзины, направляла потерянных детей к родным, а однажды даже купила молока голодному котёнку. Он был такой маленький, такой беспомощный…, — Лианэль улыбнулась, почти сама себе. — И когда я его кормила, он мурлыкал и терся о мои ноги, а я понимала, что это всё — маленькие вещи, но они важны.

Она слегка замолчала, подбирая слова.

— Люди обращались ко мне, звали по имени. Торговка, у которой я купила молоко, сказала: «Лианэль, ты никого голодным не оставишь». И я… я была частью этого мира. Всё казалось простым, но настоящим. И тогда я поняла, что быть здесь, помогать и заботиться… это было моё. Моя жизнь. — она глубоко вдохнула и посмотрела на него. — Наверное, я никогда не чувствовала себя такой живой, как тогда.

Она опустила взгляд и задумчиво провела рукой на траве.

— Теперь же, я не могу вспомнить ни имени той торговки, ни даже её лица.

Таурис слушал, молча, не перебивая. Его взгляд был мягким, а губы чуть приподняты в тихой улыбке.

— Значит, ты была… счастлива, — сказал он.

— Да… — кивнула Лианэль, неосознанно касаясь пальцем губ. — В те дни всё было просто. Я жила, дышала, помогала, наблюдала… И это ощущение, будто моё «я» было тогда целым, сейчас кажется таким далёким.

Тишина повисла между ними. Они сидели на покрывале, рядом с корзиной и чашками, и казалось, что мир вокруг замедлился. Даже неестественное безмолвие Предела, казалось им чем-то почти домашним и уютным.

Лианэль улыбнулась, слегка склонив голову, почувствовав внутри тихую радость. Это ощущение «своего места» было новым для неё, но знакомым, будто она всегда могла быть такой. Всё было просто, всё имело свой ритм в прошлом, и она чувствовала, что теперь она тоже в ритме, даже здесь.

Они ощущали, что здесь, на этой маленькой поляне, время замедлилось. Они просто были рядом. Близость не требовала слов, действий или движения, она просто появилась между ними немым спутником.

Лианэль глубоко вдохнула и позволила себе отдохнуть в этом моменте. Здесь, рядом с ним, на Пределе, она впервые почувствовала, что граница между прошлым и настоящим больше не так остро ощущается. Она была здесь. Она была собой. Впервые за долгое время.

Мотылёк. 1

Дни сменялись друг другом, мягко скользя по Пределу. За пролетевшими в одно мгновение семи днями, не было ни одной трещины, ни одного нарушения, что требовали внимания Хранительницы. Туман стелился также ровно, мягко окутывая пространство, будто тёплый плед, и Тени в свою очередь безмолвно обитали в Пределах. Мир словно застыл, как поверхность чёрных вод, чьё спокойствие было нерушимо.

За эти дни Таурис практически не покидал территории Туманного Берега и Предел удивительным образом принял его, позволяя нарушать устоявшийся покой. Его присутствие стало для Лианэль чем-то привычным, почти естественным. Она обнаружила, что с его появлением испытывает приятный трепет, который за долгие годы успела позабыть.

Они разговаривали, бесконечно долго, но в то же время часы оборачивались минутами, которых не хватало. Беседы начинались на самые простые темы, которые заканчивались громким смехом и широкими улыбками. Хранительница словно научилась дышать. В такие моменты она забывала о колоссальной разнице между ними, и о нарушаемых их общением законах мира.

С помощью Тауриса она вспоминала какого это — быть живой, наслаждаться каждым днём, ощущать себя просто девушкой, без груза долга на плечах, способной быть несерьёзной и весёлой.

Лианэль вспомнила, как на самом деле любит шутить и веселиться. Оказалось, её так легко рассмешить, что она удивлялась — почему раньше этого не замечала.

Хранительница опустила взгляд.

Она сидела в глубине Туманного Предела, а перед ней росли белые цветы.

Ландыши словно чувствовали безмятежность и лёгкость в её душе — кристально чистые колокольчики ярко сияли в полумраке леса.

Лианэль осторожно коснулась пальцами лепестка.

Такие нежные.

Она вспомнила как при жизни любила эти цветы, выращивала их, ухаживала, и радовалась, когда белоснежные колокольчики расцветали. Тогда ландыши росли у неё в коричневом горшке у окна, питаясь солнечными лучами.

Хранительница на мгновение замерла с протянутой рукой.

Где же был мой дом? — промелькнула мысль.

Она нахмурилась, напрягая память, но подходящее воспоминание не находилось.

Лианэль знала, что жила в Граньяре.

Знала своё имя — оно отзывалось внутри спокойно и правильно, не вызывая сомнений. Она помнила улицы, по которым ходила, помнила лица, к которым когда-то тянулась, и тепло, с которым делала это.

Но стоило попытаться вспомнить больше — и память отступала.

Она не могла представить ни окон того дома, ни цвета его стен. Не всплывал ни один голос, ни один день целиком. Всё, что оставалось, — обрывки, будто вырванные из общего полотна: жест, ощущение, мгновение. Без начала и без конца.

Лианэль нахмурилась.

Это не походило на потерю. Скорее — на закрытую дверь. Она чувствовала, что за ней что-то есть, но сейчас память не поддавалась, как если бы время для этого ещё не пришло.

Она медленно опустила руку. Ландыши оставались такими же тихими и неподвижными, не требуя ответа.

Лианэль ещё смотрела на цветы, когда почувствовала это.

Не звук шагов, не движение воздуха — Предел оставался неподвижным.

Присутствие.

Она поднялась прежде, чем поняла, зачем. Ощущение было знакомым, спокойным, без тревоги — будто рядом появилось что-то уже ожидаемое. Лианэль вышла из глубины рощи навстречу тропе, и через несколько мгновений увидела его.

Таурис шёл между деревьями, держа в руках связку инструментов. Металл был потёртым, местами тёмным от времени, но аккуратно сложенным, словно он знал, что делает. Увидев Хранительницу, он замедлил шаг и улыбнулся — не широко, скорее по-домашнему.

— Я не слишком рано? — спросил он, будто пришёл в гости.

Лианэль на мгновение задержала взгляд на его руках, затем подняла глаза.

— Для чего это? — спросила она.

Он чуть смутился, словно только сейчас понял, как это выглядит со стороны.

— Я… заметил кое-что в лесу. В прошлый раз. Когда впервые был здесь.

Он сделал короткую паузу, будто подбирая слова.

— Тогда я увидел тебя. Ты сидела у берега. Я хотел подойти, но…, — Таурис усмехнулся. — Ты исчезла раньше, чем я успел сделать шаг.

Он кивнул в сторону чащи.

— Там старая беседка. Почти развалилась. Мне показалось… будет правильно её починить. Если ты не против.

Лианэль посмотрела туда, куда он указал. Она знала это место. Беседка давно стала частью Предела — тихой, забытой, ненужной. И всё же мысль о том, что кто-то увидел её и захотел вернуть к жизни, отозвалась странным теплом.

— Я не против, — сказала она после короткой паузы.

Таурис выдохнул, будто именно этого ответа и ждал.

— Тогда пойдём. Это недалеко.

И впервые за долгое время Лианэль поймала себя на том, что не просто позволяет кому-то идти рядом — она делает шаг навстречу.

— Я и не думала, что в тот раз ты мог зайти так далеко.

Таурис шёл впереди по узкой тропе, то и дело поправляя инструменты в руках.

— Мне тогда здесь было странно спокойно, что я немного прогулялся, — Таурис не поворачивался, но в его голосе была слышна неловкая улыбка, словно он чувствовал вину за своё тогдашнее вторжение.

Беседка стояла чуть в стороне от тропы, наполовину скрытая деревьями. Одна из опор перекосилась, доски на крыше разошлись, а скамья внутри давно лишилась спинки. В остальном она будто держалась из упрямства, не желая окончательно исчезать.

— Она ещё крепкая, — сказал Таурис, осмотрев конструкцию. — Просто её давно не трогали.

Он опустился на колено, отложил часть инструментов и принялся за работу, быстро и уверенно, будто делал это не впервые. Лианэль осталась стоять рядом, наблюдая. В Пределе редко что менялось руками — здесь всё либо было, либо исчезало само.

— Подай, пожалуйста, — сказал он, не поднимая взгляда.

Она не сразу поняла, что он обращается к ней. Затем наклонилась и взяла с земли доску, протянув её ему. Их пальцы на мгновение оказались слишком близко, но не коснулись.

— Спасибо, — сказал Таурис и чуть улыбнулся.

Работа шла медленно, без спешки. Иногда он останавливался, отходил на шаг, прикидывая, затем снова принимался за дело. Лианэль то держала доски, то подавала инструменты, то просто сидела рядом, ощущая странное спокойствие.

— Почему ты решил её починить? — вдруг спросила Лианэль, смотря на первые результаты его кропотливой работы.

Ситуация вводила её в ступор. Он не был обязан ремонтировать эту беседку и она об этом не просила, Хранительница сама порой забывала, что она вообще есть. Но он захотел. Без слов. Просто решил и взялся за работу. Лианэль чувствовала себя необычно.

— Просто подумал, что так удобнее, — не сразу ответил он.

— Удобнее?

Она посмотрела на беседку, прикидывая, для чего она могла понадобиться. Пить здесь чай?

— Медитировать, — отозвался Таурис, проверяя скамью на прочность.

Хранительница замерла с гвоздями в руках и уставилась на него.

— Хоть ты и не спишь, но медитировать куда приятнее в беседке, а не на сырой земле, согласись?

Лианэль на мгновение опустила взгляд на свои руки. Сердце будто пропустило удар — не от страха, не от радости, а от удивления. Он подумал о ней. Не о правилах Предела, не о том, что нужно починить конструкцию, а о том, как ей будет удобно.

Она осторожно подняла взгляд на Тауриса, но слов не нашлось. Внутри всё скрутилось смесью лёгкого смущения и тихого восхищения — чувство настолько непривычное, что Лианэль даже не знала, как его назвать.

— …Да, — выдохнула она наконец, тихо и почти про себя. — Медитировать на сухом полу… действительно не то же самое.

Слова прозвучали почти как признание самой себе. Она едва уловимо улыбнулась, поднимая глаза на беседку, и на мгновение мир Предела стал теплее.

Время летело также быстро, как щепки из под инструментов Тауриса и ненужные, изжившие себя детали конструкции. Лианэль осторожно держала гвозди, протягивая их Таурису, и сама удивлялась, как приятно ей быть рядом, помогать, пусть и в мелочах. Он аккуратно забивал доски, а потом шутливо моргнул:

— Смотри, если будешь так же помогать, то скоро станешь мастером по беседкам.

Хранительница усмехнулась, убирая прядь волос с лица.

— Берегись, простой люд, всем на потеху настрою беседок, кривых и косых — изрекла она, а в глазах искрилась улыбка.

— Зато неповторимых, — ответил он, хохоча, и Лианэль подхватила смех.

Доски, краска и инструменты медленно складывались в завершённую работу, а Таурис даже придумал маленький столик в углу беседки, чтобы было удобно ставить чашки. Когда последняя доска встала на место, а краска высохла, они отступили назад, осматривая своё творение. Беседка выглядела уютной и надёжной.

— Ну что, проверим, как она работает? — спросил Таурис, поднимаясь на ступень.

Лианэль кивнула, и они медленно вошли, осматриваясь вокруг, чтобы оценить результат. Тёплое чувство удовлетворения смешалось с тихой радостью — казалось, беседка сразу же стала их маленьким уголком.

Лианэль провела ладонью по гладкой поверхности скамьи. Дерево было ровным, тёплым на ощупь — не живым, но и не холодным, словно впитало в себя усилия и время.

В этом месте было… безмятежно.

Не спокойно, как обычно в Пределе, а иначе — мягче, ближе. Беседка не нарушала тишины, не спорила с ней, а будто принимала её, становясь частью этого покоя.

Хранительница подняла взгляд.

Таурис стоял рядом, опираясь на перила, и рассматривал работу так, словно проверял не прочность досок, а что-то менее осязаемое. Его присутствие больше не казалось вторжением. Оно вплелось в пространство, как ещё одна устойчивая линия, на которую можно было опереться.

Её удивляло это чувство.

Он ничего не требовал, не просил и не ждал благодарности. Просто сделал — тихо, без слов, для удобства, о котором она сама бы не подумала. Лианэль вдруг осознала, что за всё время своего существования в Пределе никто прежде не заботился о её комфорте так… просто.

Она отвела взгляд, чтобы скрыть это странное тепло, разлившееся где-то глубоко в груди. Будь она живой, ей показалось бы, что сердце откликнулось на этот жест. Но сердце молчало — и всё же ощущение осталось.

— Здесь хорошо, — сказала она наконец.

Голос прозвучал ровно, но в этих двух словах было больше, чем оценка работы: благодарность, которую она не могла выразить словами, лишь в её глазах можно было заметить искру тепла, и смущение, которое, если прислушаться, впору уловить в интонации.

Некоторое время они сидели молча, наслаждаясь результатом совместных усилий. С реставрацией беседки сама атмосфера Предела словно неуловимо изменилась. Казалось бы, всё осталось прежним: та же тишина, та же беседка, которую, разве что, никогда раньше не замечали, но что-то всё равно переменилось, словно стало чуточку теплее, чуточку ярче и уютнее.

Таурис опёрся локтями о колени и посмотрел в сторону тумана, будто пытался разглядеть что-то сквозь него.

— Какое сейчас время? — произнёс он после паузы.

Лианэль подняла взгляд, словно прислушивалась к самому Пределу, в глубине которого невозможно было увидеть солнце.

— День заканчивается, — сказала она. — Скоро солнце скроется за линией земли.

Он в задумчивости обвёл взглядом Туманный Берег, словно что-то решая для себя.

— Есть одно место, — сказал он негромко. — Оттуда открывается изумительный вид на закат.

Между ними снова повисла тишина.

Слова прозвучали вскользь, между делом, будто вырвались сами и не требовали ответа. Хранительница посмотрела на туман, где было не разобрать: утро сейчас или вечер, здесь всегда был полумрак, словно сам Предел существовал вне времени.

Она расценила это как предложение.

— Далеко? — спросила Лианэль.

Таурис чуть улыбнулся, будто получил подтверждение чему-то своему.

Они больше не говорили.

Слова оказались не нужны.

***

Мир людей встретил их мягким, угасающим светом. Воздух был наполнен тёплой тишиной, в которой не звучали голоса и не было следов человеческой суеты — лишь шелест их шагов и тихое дыхание рядом.

Земля постепенно поднималась, лес редел, и впереди открылось пространство, где небо казалось ближе, а горизонт — шире. С этой высоты мир внизу терял чёткие очертания, растворяясь в золоте закатных лучей, словно всё лишнее оставалось позади.

— Вот он, — произнёс Таурис останавливаясь. — Утёс.

Он подошёл к самому краю, глядя вниз, туда, где земля обрывалась и растворялась в сумерках. Это место всегда действовало на него одинаково — здесь мысли становились тише, а внутри возникало странное ощущение устойчивости, будто мир, каким бы хрупким он ни был, всё ещё держался на чём-то прочном.

Таурис не знал, почему возвращается сюда снова и снова. Возможно, из-за горизонта, который не давил и не ограничивал, а напротив — позволял дышать глубже. Здесь не нужно было искать ответы или оправдываться перед собой: достаточно было просто стоять и смотреть, чувствуя, как день медленно угасает.

Он задержался в этом ощущении, позволив ему заполнить себя целиком, и только тогда услышал шаги за спиной.

Хранительница подошла ближе и остановилась рядом, не нарушая тишины.

Он посмотрел на неё, будто ожидая услышать вердикт — одно слово, короткую фразу, что расставит всё по местам. Таурис невольно искал её реакцию, цепляясь за малейшие изменения в выражении лица.

Лианэль молчала. Она приоткрыла губы и едва слышно выдохнула, не отрывая взгляда от горизонта. В закатном свете её кожа мягко светилась, словно впитывала последние тёплые оттенки уходящего дня, а голубые глаза отражали небо — чисто и ясно, без тени тревоги.

Таурис поймал себя на том, что продолжает смотреть на неё дольше, чем следовало бы. Не потому, что ждал слов — они вдруг показались лишними. В этом тихом выдохе, в неподвижности её фигуры было больше ответа, чем он мог бы услышать вслух.

Он отвернулся, подняв взгляд к горизонту. Закат медленно стекал по небу, окрашивая мир в глубокие, тёплые оттенки — именно ради этого вида он когда-то приходил сюда один. Но теперь внимание ускользало, словно сам пейзаж утратил завершённость.

Таурис снова посмотрел на Лианэль — почти неосознанно, будто проверяя, на месте ли она, будто убеждаясь, что видит то же самое. Она стояла рядом, такая же тихая, такая же сосредоточенная на линии неба, и всё же казалась частью этого света куда больше, чем утёс и уходящий день.

Хранительница всё ещё смотрела на закат, когда зазвучал её голос — мягкий, живой, словно в нём появилась глубина, которой прежде не было.

— Я помню один вечер, — сказала она. — Мне тогда было… около двадцати, наверное.

Она улыбнулась, едва заметно, будто улыбка возникла не сейчас, а где-то глубоко в воспоминаниях.

— В городе готовились к празднованию Светостоя. Это праздник…

—… по случаю самого длинного дня в году, — закончил за неё Таурис.

Лианэль посмотрела не него и улыбнулась.

— Верно.

Она вернула взгляд к горизонту и снова погрузилась в воспоминания. Таурис же неотрывно смотрел на её профиль, оживляя перед собой картины Светостоя в Эльверане. Он помнил, насколько яркими были фестивали тогда и как много молодёжи собиралось вместе, до самого утра провожая самый длинный летний день.

— Днём были ярмарки, музыка, люди смеялись и суетились, но только к вечеру начиналось всё самое интересное. Молодёжь собиралась ближе к окраинам, где было видно небо… Все тогда готовили костры и подготавливали музыкальные инструменты, а я… я просто стояла и ждала, когда солнце начнёт заходить.

Таурис слушал, не двигаясь. Его взгляд не отрывался от её лица, будто каждое слово не просто звучало, а проявляло её заново.

— В тот вечер закат был… невероятный, — продолжила она. — Тёплый, густой, будто небо решило показать всё лучшее сразу. И казалось, что впереди столько всего, что невозможно выбрать, за что хвататься первым.

Она выдохнула, словно снова переживая то ощущение.

— Тогда я подумала, что это один из самых красивых закатов в моей жизни.

И снова между ними повисла тишина, но уже не пустая — наполненная совместным воспоминанием, лёгкой ностальгией и теплом, которого раньше здесь не было.

Таурис ненадолго отвёл взгляд от её лица и посмотрел на горизонт.

— В родном городе у меня тоже были такие праздники, — тихо сказал он. — Светостоя… каждый год люди ждали его с нетерпением, готовили площади, украшали улицы. Музыка, танцы, смех — всё это казалось невозможным повторить. Каждый праздник был исключительным.

Он улыбнулся, вспоминая собственное детство, тепло и шум родного города.

— И ты знаешь… — добавил он, опуская взгляд на Лианэль, — Я всегда буду помнить их. Каждый момент, каждый звук, каждый запах.

Лианэль кивнула. Её глаза засияли в закатном свете, и на мгновение она почти услышала звуки прошлого: смех детей, звон колокольчиков, трели птиц в вечернем воздухе.

— У нас было то же самое, — тихо согласилась она. — Я помню, как ждала этот день, как радовалась каждому моменту.

Таурис снова поднял взгляд на Лианэль, не отрываясь от её силуэта на фоне заката.

Ему казалось удивительным, насколько они похожи — не внешне, а внутренне. Тот же тихий, почти осторожный интерес к миру, та же способность замечать малое и ценить его. И вместе с тем она была невероятно мягкой и тёплой, почти как свет, который согревает без звука и усилия.

Её присутствие успокаивало, а в её улыбке и взгляде угадывалась лёгкость, которую он сам едва помнил когда прежде испытывал. Таурис поймал себя на мысли, что рядом с ней можно забыть о тяжести прошлого, о пустоте, что долго жила в нём, и впервые за долгое время почувствовал, что мир может быть таким — живым, наполненным светом и тихой радостью.

Таурис обнаружил, что смотрит на её губы, на то, как они медленно сомкнулись, после выдоха. Он боялся нарушить тишину — не потому что не знал, что сказать, а потому что впервые видел её не Хранительницей, не тенью, а живой частью прошлого, которое всё ещё дышало в ней.

Он неосознанно сделал шаг ближе, словно поддавшись какому-то внутреннему импульсу. В тот же момент его взгляд невольно скользнул к её руке — их пальцы оказались почти в миллиметре друг от друга. Сердце забилось быстрее, и он на мгновение замер.

Лианэль повернулась к нему, заметив движение. Её глаза встретились с его на долю секунды, и в этот момент Таурис опустил голову, словно стыдясь собственных чувств, понимая, что переходит грань, которую пока не готов переступать.

Она ничего не сказала, не отодвинулась. Для него это стало молчаливым подтверждением, что она не отвергает его, и он осторожно поднял взгляд вновь.

Но Лианэль уже снова смотрела вперёд, на закат, а её щёки едва заметно тронул румянец, или так упали закатные лучи и ему показалось. Таурис заметил, как она быстрым движением облизнула губы, словно они в миг пересохли и несколько раз моргнула. Всё это длилось мгновение, но он так завороженно наблюдал за ней, что казалось будто время замедлилось.

Он вновь опустил глаза, ощущая одновременно волнение и умиротворение, будто мир вокруг замер, оставив только их двоих на утёсе.

Его взгляд снова зацепился за её пальцы, находящиеся так близко к нему. Казалось, если он расправит ладонь, то неизбежно коснётся её кожи. Сердце подсказывало, что этого трепетного момента достаточно, чтобы ощутить её присутствие максимально близко, и одновременно разум шептал, что делать первый шаг ещё рано.

Он не двигался, позволяя миллиметрам между их пальцами сохранять невидимую границу, которой они оба, кажется, бессознательно придерживались. Каждый вдох, каждый лёгкий порыв ветра, который касался их рук, делал этот миг одновременно напряжённым и удивительно личным.

В голове всплывали мысли о том, каким будет это прикосновение: какова на ощупь её кожа — холодная, словно туман Предела, или тёплая, как сердце, полное жизни? Он представлял, как мягко ладонь коснётся её пальцев, и каждый миллиметр их близости казался обещанием чего-то неуловимого и удивительно близкого. Волнение и трепет переплетались с лёгкой тревогой: достаточно одного неверного движения, чтобы нарушить невидимую границу между ними.

Невольно рука сжалась, затем слегка подтянулась к ней. И в тот же момент он заметил — её пальцы едва заметно подрагивают, словно отвечая на притяжение, которое они ещё не осознавали. Этот маленький, почти незаметный сигнал заставил его замереть, удерживая руку на полпути, между желанием прикоснуться и осторожностью, чтобы не разрушить волшебную гармонию мгновения.

Он поднял глаза с пальцев на её лицо, чтобы не искушать себя прикосновением и замер, теперь его взгляд цеплялся за яркие пухлые губы на бледном лице, длинные ресницы, красиво обрамляющих небесно-голубые глаза.

Лёгкий порыв ветра уронил прядь белоснежных волос вперёд. Лианэль нахмурила брови и подняла руку, заправляя волосы за ухо. Таурис следил за движением не моргая, и, кажется, не дыша. Она опустила руку и ему открылся вид на розовое ушко и тонкую шею, в это мгновение он почувствовал всю силу притяжения, которое не осмеливался выразить прикосновением.

Внутри него рождалось напряжение, горячее и одновременно осторожное. Он понимал, что не знает, хочет ли она того же, что и он, и не решался нарушить то хрупкое, выстроенное за эти дни доверие и близость. Каждое мгновение рядом с ней становилось одновременно сладким и мучительным: он хотел прикоснуться, узнать, какая на ощупь её кожа, но боялся, что малейшее движение разрушит ту гармонию, которую они сумели создать.

И всё же он не мог отвести взгляд. В её присутствии он чувствовал, что мир вокруг будто замедляется, и каждое дыхание, каждый вздох Лианэль становятся для него важнее всего остального. Он удерживал желание внутри, сосредотачиваясь на том, что есть, а не на том, чего ещё нет, позволяя этому тихому напряжению жить и насыщать воздух между ними.

— Солнце село, — тихо сказала Лианэль.

Эти слова прозвучали просто, почти буднично, и именно поэтому подействовали сильнее всего. Таурис моргнул, словно действительно очнулся. Он снова увидел линию горизонта, потемневшее небо, почувствовал прохладу, пробравшуюся под одежду. Всё, что секунду назад существовало между ними — натянутое, хрупкое, почти невыносимо близкое, — отступило, став тенью тихого желания.

— Да… — выдохнул он после короткой паузы. — Пожалуй, больше здесь делать нечего.

Он сделал шаг назад первым, не глядя на неё, и это движение стало окончательной точкой. Лианэль молча последовала за ним. Они ушли с обрыва плечом к плечу, но не касаясь друг друга, унося с собой то, что так и не было произнесено.

Тропа вдоль утёса постепенно уводила их от заката, и туман сгущался с каждым шагом, словно медленно стирал следы только что прожитого мгновения. Таурис шёл рядом, чувствуя, как это молчание давит сильнее любых слов. Не потому что между ними возникла неловкость — наоборот, потому что внутри него её стало слишком много.

Мысли возвращались снова и снова: её пальцы, дрожь, которую он не мог объяснить, и та грань, к которой подошёл слишком близко. Он ловил себя на том, что прислушивается к шагам Лианэль, к её дыханию, будто это помогало удержаться в реальности и не позволить мыслям зайти дальше.

Внезапно она остановилась.

Лианэль медленно подняла голову и всмотрелась в туман впереди, туда, где берег растворялся в серой дымке. В её взгляде появилось что-то настороженное, собранное — то, чего не было мгновение назад.

Таурис тоже остановился.

— Что-то случилось? — спросил он тихо.

Она не сразу ответила, продолжая смотреть вперёд, словно пыталась различить не очертания, а само присутствие.

— Кто-то у границы, — сказала она наконец.

И в этот момент Таурис окончательно понял: тишина, в которой они шли, закончилась.

— Что будем делать? — спросил он.

Хранительница не ответила.

Она сделала шаг вперёд — сразу, без колебаний. И в этом шаге уже не было прежней плавности. Движения стали быстрыми, почти резкими, будто решение было принято раньше, чем слова успели бы его оформить.

Туман расступался неохотно. Её шаги были стремительными и Таурису пришлось ускориться, чтобы идти рядом. Он догнал её через несколько мгновений, чувствуя, как меняется само пространство вокруг: воздух стал плотнее, тише, будто берег затаил дыхание.

Впереди, у самой границы туманного берега, проступил силуэт.

Сначала — лишь тёмное пятно, неподвижное, слишком чёткое для игры тумана. Затем — очертания фигуры, стоящей спиной к ним, словно она давно знала, что за ней наблюдают.

Таурис замедлил шаг.

Он понял: это не случайная встреча.

Лианэль остановилась рядом с ним.

Силуэт медленно повернулся.

— Каливанор, — проговорила Хранительница, и слова впитались в Предел.

Таурису понадобилось лишь мгновение.

Он узнал его сразу — не по лицу даже, а по ощущению. По той самой неуловимой интонации присутствия, которая когда-то притянула толпу на площади в его первый день в Граньяре. Тогда Каливанор сидел среди людей, рассказывая истории — легко, будто между строк, и всё же в каждом слове было больше, чем казалось. Таурис помнил, как задержался дольше остальных, слушая, и как что-то в сказителе показалось ему странно завораживающим… и настораживающим.

Теперь это чувство вернулось — остро, почти физически.

Каливанор чуть наклонил голову, будто вежливо приветствуя старого знакомого.

— Здравствуй, — сказал он спокойно.

Его взгляд скользнул мимо Лианэль — и задержался на Таурисе.

Брови Каливанора медленно приподнялись, без удивления, скорее с любопытством. Немой вопрос повис в воздухе, плотный, как туман между ними.

Таурис почувствовал, как это внимание обжигает. Не враждебно — изучающе. Словно Каливанор увидел в нём не просто спутника Хранительницы, а нечто, что не должно было оказаться здесь.

И именно это молчаливое узнавание оказалось тревожнее любых слов.

Каливанор перевёл взгляд с Тауриса на Лианэль, словно взвешивая, с чего начать. Воздух между ними стал плотнее, и Таурис вдруг ясно понял — этот разговор не предназначен для его ушей.

Он сделал полшага в сторону, почти незаметно, и в этот момент Лианэль посмотрела на него.

Их взгляды встретились на долю секунды. В её глазах не было просьбы, но было понимание — спокойное и серьёзное. Таурис почувствовал, как внутри сжалось что-то тёплое и упрямое, будто его снова отодвинули от границы, за которой происходило нечто важное.

Он коротко выдохнул.

— Ну… я тогда пойду, — сказал он просто, без обиды, словно это было само собой разумеющимся.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.