# Свиной лес

Алексей Анатольевич Кузьмищев

Вы думаете, что знаете эту историю. Три поросёнка, три домика и Большой Серый Волк. Но что, если это не сказка, а протокол столкновения с Непостижимым?

Это повесть о том, как рушится мир, когда детство заканчивается не взрослением, а встречей с реальностью, где в лесу скрывается не хищник, а живая геометрия ужаса в лучших традициях Лавкрафта. Эта книга сорвёт с вас уютные воспоминания и заставит вспомнить об иллюзорной безопасности теплого одеяла, Доказывая, что настоящий страх не ломится в дверь, а тихо переписывает законы вашего дома изнутри.

Интеллектуальная философская повесть, которая исследует границы познания и природу страха.

## Пролог: Три поросёнка и лес, у которого есть имя

Жили-были на свете три брата-поросёнка: Ниф-Ниф, Нуф-Нуф и Наф-Наф. Выросли они в материнской старой свинарне – мире, выверенном до последней соломинки. Здесь каждый скрип половицы был знакомым, каждый запах – предсказуемым: тёплое сено, парное молоко, сладкая тыквенная похлёбка. Здесь дождь стучал по крыше ровным, убаюкивающим тактом, а ветер лишь ласково шелестел в щелях, не смея нарушить покой. Здесь опасность имела имя, лицо и график – раз в сезон приходил ветеринар с холодным зеркальцем и уколами, а раз в год – бородатый дядя с мерной лентой, чей приход заканчивался шумным праздником для тех, кого не измерили. И плачем тех, для кого это измерение оказалось последним. Это был мир жёстких, но предельно ясных правил. Мир, где можно было быть счастливым, просто следуя распорядку.

Но всему приходит конец. Когда их розовые бока стали с треском протискиваться в дверной проём, а пятачки с неудержимым любопытством потянулись к запахам большого мира – дыму дальних костров, сладкой пыльце полевых цветов, тревожной тайне ночного ветра – матушка-свинья собрала их вокруг себя. Её маленькие глазки блестели мудростью и скрытой печалью, той самой, что появляется, когда знаешь о жизни больше, чем можешь сказать.

«Дети мои, – сказала она, и её старый пятачок едва заметно дрогнул. – Пришла пора строить собственную жизнь. Ищите место, где земля щедра, а небо добро. Место, где можно пустить корни и растить не только дом, но и счастье. Помните главное: мир любит порядок. У каждой травинки – своё место, у каждой беды – своя причина. Ищите причину прежде, чем бояться следствия. Но будьте мудрее своих глаз и ушей. Ибо есть в лесах тени, у которых нет формы, и шёпоты, у которых нет источника. Против такого… самое крепкое стойло не устоит. Ваш разум – вот ваш первый и последний дом. Стройте его крепко».

Наф-Наф, самый вдумчивый, кивнул, поправив на пятачке странный предмет – оправу от человеческих очков без стёкол, найденную на свалке. Он считал, что они помогают ему «видеть суть вещей» и «отделять факты от вымысла». В свой узелок, кроме яблока и ниток, он положил потрёпанный томик «Основ рационального мышления для сельских жителей», спасённый от печки. Он верил, что в мире, каким бы большим он ни был, всему должно быть объяснение. Нужно лишь правильно задать вопрос. Материны слова о «шёпотах без источника» он вежливо отнёс к категории поэтических метафор, полезных для воспитания, но не для практического применения.

И вот, собрав по скромному узелку, братья отправились в путь. Но они искали не просто клочок земли для застройки. Они мечтали о рае, который опровергнет суровую логику свинарни. О таком уголке, где ручьи журчат так сладко, будто в корыто льётся тёплая патока; где под сенью древних деревьев земля, будто от щедрости сходя с ума, рождает трюфели – чёрные бриллианты с ароматом, от которого кружится голова и текут слюнки. Они грезили о дубовой роще, где жёлуди – не жёлуди, а маслянистые, спелые капсулы совершенства, падающие с ветвей с таким гулом изобилия, что это похоже на барабанную дробь для вечного пиршества.

Их путешествие было вдохновлено юношеским задором и наивным, непоколебимым оптимизмом. Они прошли мимо полей, где люди-великаны собирали урожай на грохочущих, пыхтящих железных чудовищах, чьи стеклянные глаза слепо отражали небо. Они обошли стороной деревни, откуда пахло дымом, жареным луком и смутной, непонятной для поросят опасностью. Их тянуло к дикому, нетронутому, к месту, которое принадлежало бы только им и обещало вечную сытость без расписания и правил.

И однажды, уставшие, но окрылённые, они его нашли.

Лес открылся перед ними внезапно, как занавес перед началом спектакля. Он был настолько идеален, что казался сном, нарисованным с точностью, от которой становилось не по себе. Могучие дубы, исполины с морщинистой корой, стояли так густо и величественно, что земля под ними была буквально усыпана желудями – не просто разбросанными, а лежащими плотным, звенящим под копытцами ковром. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь изумрудную толщу листвы, падали не лучами, а мягкими, тёплыми пятнами, словно растопленное золото. Воздух был непривычно тих. Не просто спокоен – он был мёртвенно-неподвижен, словно застыл, густой и влажный, как воздух в склепе. Он был насыщен ароматами: сладковатым духом прелой листвы, острым запахом грибницы, пьянящим шлейфом цветущих где-то в глубине невидимых растений. А под всем этим – едва уловимое, но такое соблазнительное земляное дыхание трюфелей.

– Вот оно! – взвизгнул от восторга Ниф-Ниф, подпрыгивая на месте. – Наш собственный лес! Наша собственная жизнь! Здесь всего вдоволь! Мы будем есть трюфели на завтрак, обед и ужин!


– И печь желудёвые лепёшки, – мечтательно добавил Нуф-Нуф, уже представляя себе дымок от первого очага.


– Место для строительства идеальное, – констатировал Наф-Наф, окидывая взглядом поляну через свои бесполезные очки. – Материала полно. Тишина. Спокойствие. Логично предположить, что хищники обходят это место стороной. Возможно, из-за состава почвы или магнитных аномалий. Полный порядок. Мать была бы довольна.

Братья, в своём розовощёком, безудержном оптимизме, видели лишь пиршественный стол, щедро накрытый природой. Они не видели – не могли и не хотели видеть – что этот стол был расставлен с математической, бесчеловечной точностью. Что каждый желудь лежал в идеальной, почти кристаллической решётке, а трюфели торчали из земли с регулярностью клыков в челюсти. Они не знали, что у этого места уже есть имя. Не просто «Свиной лес» – это был лишь грубый, слюнявый перевод, который делали местные, боясь произнести настоящее. Настоящее имя было высечено в узорах коры, пропето ветром в кронах и состояло из звуков, ломающих гортань. Оно означало примерно «Место-где-время-завёрнуто-в-себя-само-как-кишка-и-ждёт-наполнения».

Есть в мире леса, куда не заходят даже самые отчаянные дровосеки, притупившие топоры об обычные страхи. Леса, о которых не пишут в путёводителях и которые картографы предпочитают обходить молчанием, оставляя на пергаментах белые, дрожащие пятна суеверного умолчания. Этот лес был именно таким. И стоило задержаться в нём дольше, чем на один полный, восхищённый вдох, как реальность начинала тихо, почти вежливо, сходить с ума.

Деревья здесь не просто шелестели. Их кроны, сплетаясь высоко над головой, образовывали гортанные, живые руны, меняющие форму с движением солнца. Ветер, которого почти не чувствовалось у земли, рождался где-то в этих чёрных высотах и, проходя сквозь хоры ветвей, напевал не мелодии, а слова. Слова на языках, которые умерли, сгнили и превратились в прах задолго до того, как первый слепой зверь выполз из первичного океана на сушу. Туман здесь не висел в воздухе – он полз. Медленно, целенаправленно, облизывая стволы холодными, молочными отростками, словно это было слепое, но бесконечно терпеливое и разумное существо, вечно ищущее тепла живых тел. Паутина, растянутая между кустами, была липкой и прочной, как стальная проволока, а узоры на ней напоминали не концентрические круги, а безумные астрологические карты или схемы падения нездешних звёзд. Иногда воздух здесь без всякой причины становился ледяным, а на барабанные перепонки давило что-то тяжёлое, будто под водой, хотя вокруг не было ни звука.

И в самой сердцевине этого леса, в его гниющей, пульсирующей душе, обитало Нечто. Оно было древним, как сам камень под корнями деревьев, и голодным, как пустота между мирами.

Обитатели опушки – белки с дёргаными, нервными хвостами, кроты, ослепшие не от вечной подземной темноты, а от увиденного однажды на поверхности, совы, забывшие, как ухать, и научившиеся только тихо скулить – пытались дать ему имя. Имя – это способ упаковать непостижимый ужас в понятную, пусть и трясущуюся, коробочку. Но их имена ломались, как гнилые палки.

Когда же в лес ввалились три весёлых, шумных, пахнущих молоком и надеждой поросёнка, они принесли с собой своё, простое, детское и удобное имя для всего, что могло скрываться в тенях и угрожать их будущему пиршеству. Услышав странный шепот листьев, увидев движение тумана, они переглянулись и хором вынесли вердикт:


– Это, наверное, Большой Серый Волк шумит. Надо строить крепкие дома!

Это было удобно. Это было по-детски логично. И это было самой чудовищной и самоубийственной ложью, которую они могли себе позволить. Жалким щитом, сплетённым из соломы наивности, против ледяного урагана из иной, безумной вселенной.

Потому что То, Что Ожидало, не было серым. Оно было цветом поглощённого света, цветом провала в ничто. Оно не было просто большим. Оно было безмерным, его присутствие искажало пространство, заставляя дальние деревья казаться ближе, а близкие – бесконечно далёкими. И оно никогда, ни в одном из кошмаров всех живых существ, не было волком.

Но поросята этого не знали. Полные энтузиазма, они похрюкивали, выбирая места для будущих хат. Их ждала судьба. А лес, тихо смеясь на языке шелеста корней и запаха трюфелей, заманивал их глубже, в свои объятия. Он наконец-то поймал не просто жертв. Он поймал строителей, верящих в прочность своего разума. А для существа, чья суть – перекраивать реальность, нет материала ценнее, чем живое, наивное сознание, верящее в законы соломы, веток и камня.

Игра начиналась.


## Часть 1: Солома, Ветки и Тревожные Знаки

– Построю дом прямо здесь! – заявил Ниф-Ниф, пританцовывая на поляне, залитой обманчиво-ласковым солнцем. – Из соломы! Быстро, легко и можно скорее начать играть и петь песни! Ведь в чём смысл жизни, как не в наслаждении её плодами?

Наф-Наф, старший брат, нахмурил лоб, и складка кожи на его пятачке стала похожа на вопросительный знак. Он поправил свои очки – привычка, оставшаяся от созерцания во время сложных материнских наставлений.


– Преждевременно. Мы не изучили местность. Смотри, – он присел, аккуратно тронув копытцем цветок у своих ног. – Ромашка. Но у неё тринадцать лепестков. Не двенадцать, не четырнадцать. Тринадцать. Простое число. Ботаническая аномалия. А вон тот муравейник – обратил ли ты внимание? Муравьи не строят тропы к дубам с желудями. Они уходят вглубь леса, к тем скалам. И движутся не хаотично, а строгими геометрическими колоннами. Это место… странное. Оно не подчиняется правилам.

– Ну и что? – фыркнул Нуф-Нуф, с аппетитом разгрызая очередной желудь. – Зато желудей здесь, как грязи! И трюфели, я уже учуял, тут под самым носом! Я построю дом из веток. Покрепче соломы, но тоже быстро. Не собираюсь я всё лето, как какой-то отшельник, камни таскать и фундаменты копать. Жизнь коротка, братцы, особенно наша, свинская. Надо ловить момент!

Так их пути разошлись. Наф-Наф, бормоча что-то про «фундаментальный подход», «несущие конструкции» и «первичный анализ угроз», углубился в лес, выискивая выходы скальной породы. Нуф-Нуф с треском и хрустом принялся ломать орешник и молодые, гибкие ивы, насвистывая бодрую песенку. А Ниф-Ниф, напевая свою вечную, легкомысленную песенку о беззаботной жизни, за полдня собрал себе хижину. Золотистая, пахнущая сухим летом и ленью, она была похожа не на дом, а на весёлый мавзолей ушедшего лета, увенчанный кривой трубой из бересты. Он украсил вход гирляндой из поганок и с удовлетворением осмотрел своё творение. Идеально для начала вечного праздника.