Рамзил Закиров
Тукульская записка

Удивительная вещь, человеческая память. Мы хорошо знаем подробности давно сгинувших в веках событий и деяний, помним истории могущественных держав и великих городов, при этом не задумываясь о судьбах и жизни дел обыденных, селений и их народов малых. А ведь сколько было небольших деревень и сёл, что канули в небытие не оставив ни следа ни памяти. Их останки давно сгнили, а воспоминания выветрились из памяти, ни оставив ни археологу, ни потомкам нитки за которую можно зацепиться и вытащить их из крепких хваток забвения. Да и кому нужны эти вкрапления в летописи человечества, когда об ином время сохранило целые тома истории.

Крохотные селения хранятся в памяти до тех пор, пока живы они сами и умирают вместе с их обитателями, оставляя после себя лишь останки домов, да разросшиеся одичавшие сады, что высятся подобно могильной плите в старом запущенном кладбище. Но что могут рассказать надгробные плиты? Как человек уносит весь свой внутренний мир в могилу, так и истинная история, нрав, характер поселения живо пока живы, кто способен хранить о нём воспоминания.

О подобных вещах я задумываюсь очень часто, ибо по долгу профессии, признаться не вполне законной, постоянно сталкиваюсь с мёртвыми деревнями и сёлами. Меня можно назвать кладоискателем, однако сам я себя так не считаю. Скорее расхититель могил, но вот вместо людских склепов я разоряю могилы старых домов, а порой и целых деревень. Я, с несколькими своими подельниками ездим по давно заброшенным селениям и среди останков жилищ ищем сокровища бывших обитателей. Удача нам редко улыбается. Конечно, иногда попадается мешочек серебряных монет или закопанные в глиняных кувшинах украшения, но часто наша добыча ограничивается небольшой кучкой ржавого металлолома, который сдаём в ближайшем пункте металлоприема.

Работа не прибыльная и я давно бросил бы своё дело ни тяготи меня могильный дух старых домов. Мне с детства нравилось бродить по заброшенным людским жилищам, представлять жизнь их обитателей и с грустью смотреть на полусгнившие стены, понимая что больше никто и никогда не будет здесь жить, ибо нельзя заселить подобные ветхие дома, как невозможно на человеческих останках нарастить плоть и вернуть тело к жизни. Помню, я часами бродил по покинутым зданиям, мнил себя исследователем, археологом и компании ровесников всегда предпочитал общество заброшенных строений. Во время учёбы моя детское увлечение забылось, но стоило мне вновь взяться за старое и пройтись по гниющим костям родной деревни, как атмосфера этого чарующего тлена и увядания вновь и на этот раз, навечно пленила меня. Что касается моих подельников, то их скорее тяготит лёгкий и быстрый заработок. Они, хоть люди вполне честные, но вот работать не любят и по натуре скорее воры и грабители, нежели исследователи.

Нынешней нашей целью являлась деревня Тукуль. О ней несколько лет назад я узнал от одного полоумного старика. Помню, он начинал рассказывать разные истории из его долгой жизни и резко замолкал, стоило кому-нибудь или самому ненароком упомянуть о родной деревне, будто там было сокрыта какая-то тайна, которую никто не должен узнать. Из этого я сделал вывод, что там спрятано какое-то весьма ценное сокровище. Однако старик наотрез отказывался называть точное местонахождение родной деревни. В конце концов, используя свои связи и перерыв кучу архивных документов мне удалось узнать нужные координаты. Она находилась почти у подножия Олтау, в глухой, заросшей густым лесом части страны, где, как я думал, проживание человека невозможно. Расположение селения косвенно подтверждало моё предположение, ибо в горах Олтау часто находят богатые месторождения золота. Возможно, старик припрятал мешок самородков, найденных им у берегов неизвестной горной речки, чьи быстрые воды вымыли золото из недр горы.

Соблазненный наживой я уже несколько часов пробирался по ухабистой дороге прорезающий надвое лес. Каким чудом этот путь не пал под гнётом дикой природы я понять не мог. Быть может, им пользовались промышляющие незаконной заготовкой леса чёрные лесорубы, коих полно в этих богатых древесиной краях.

Ближе к вечеру мы добрались до места. Некоторую часть пути пришлось пройти пешком, ибо подступы в Тукуль изрядно заросли лесом. От деревни уцелело лишь несколько покосившихся маленьких домов, прятавшихся среди зарослей одичавшей вишни и черёмухи. Мы решили, что верным решением будет разделиться и обследовать дома по отдельности, дабы успеть закончить работу до наступления темноты. Мне достался дом на самой окраине, где бывшая культурная растительность боролась с дикими деревьями.

Я выломал дверь и пробрался внутрь низкого сруба, в котором находилась всего одна комната. Внутреннее убранство дома неплохо сохранилось, чему способствовали дубовая дверь, прочные ставни и сланцевая крыша. Дом был довольно скуден на мебель, здесь имелось только самое необходимое, ничего лишнего и ничего говорящее о спрятанном кладе. В углу висела плетеная колыбель, и я предположил, что у хозяев имелись дети. Я прошёл в дальний угол, где моё внимание привлёк настенный дубовый шкафчик, запертый на замок – некий аналог деревенского сейфа. Выломав его, внутри я обнаружил некоторые бумаги, дюжину медных монет и блокнот, первоначально предназначенный для записи некоторых хозяйственных заметок, вроде даты посева, уборки урожая, количества приплодов скота, но где-то начиная с половины превращённый в дневник. Надеясь вычитать какую-то важную информацию, я принялся изучать дневник под светом тусклого электрического фонарика.