Квант М.
Эра синтетической жизни

Глава первая: Протокол Ева

Лаборатория «Ковчег» утопала в молчании, нарушаемом лишь едва слышным гулом суперкомпьютеров и щелчками охлаждающих систем. За бронированным стеклом смотровой галереи, в стерильном свете операционной, лежало создание, которому предстояло изменить всё.

Доктор Элис Семёнова прижала ладонь к холодной поверхности иллюминатора, оставив мутный отпечаток. Её дыхание, ровное и выверенное годами медитаций, сегодня сбивалось, будто она пробежала марафон. За её спиной, в затемнённом зале, замерли десятки людей – лучшие умы проекта «Генезис». Биоинженеры, нейробиологи, специалисты по квантовым вычислениям и этики с мировыми именами. Все они потратили последние семь лет жизни на то, чтобы этот миг наступил. Теперь же, когда он был здесь, в воздухе висел не триумф, а сгусток напряжённого ожидания, похожий на предгрозовую тишину.

– Показатели стабильны, – прозвучал голос оператора из динамиков. – Все системы в норме. Нейросеть демонстрирует когерентную активность. Ждём вашей команды, доктор Семёнова.

Элис кивнула, не отрывая взгляда от существа на операционном столе. Его нельзя было назвать ни человеком, ни машиной, ни животным. Это была новая категория бытия. Внешне оно напоминало человеческое тело, лишённое половых признаков и излишней детализации: гладкая, перламутровая кожа, лишённая пор и волос, идеальные пропорции, словно выверенные золотым сечением. Грудь плавно поднималась и опускалась, имитируя дыхание – чисто символический жест, дань психологии наблюдателей, ведь лёгкие этому созданию были не нужны. Его жизнеобеспечение обеспечивала компактная ядерно-биохимическая батарея, спрятанная в грудной клетке, а обмен веществ происходил на молекулярном уровне, напрямую с синтетической кровью, несущей питательные вещества и отводящей тепло.

Но главное было внутри. Не мозг, а нейро-квантовый матрикс, сеть из органических проводников и синтетических нейронов, способная к реконфигурации в реальном времени. Не ДНК, а адаптивный код «Хронос» – молекулярная программа, позволяющая перестраивать собственное тело в ответ на внешние угрозы. Холод, радиация, нехватка кислорода, яды – всё это было не смертельно, а лишь задачей, которую нужно решить путём оптимизации. Синтетик. Первый. Кодовое имя – «Протокол Ева».

– Элис, – тихо позвал её профессор Леонид Волков, главный биоэтик проекта, пожилой мужчина с проницательными глазами цвета старого серебра. – Последний шанс остановиться. Как только мы запустим процесс осознания, пути назад не будет. Мы выпустим джинна из бутылки.

– Он уже в бутылке не помещается, Леонид, – ответила Элис, наконец отворачиваясь от стекла. Её лицо, обычно являющее собой образец академической собранности, выдавало глубокую усталость и сомнение. – Мы потратили триллионы. Нас ждут. Весь мир ждёт. Они хотят солдат, которые не умирают в марсианской пыли. Рабочих, которые не дышат ядом в шахтах Фобоса. Колонистов, способных выжить на спутниках Юпитера. Они хотят инструмент.

– А мы создаём нечто большее, – грустно заметил Волков. – И я боюсь, они это очень скоро поймут.

Элис знала, что он прав. Финансирование шло от консорциума «Терра-Нова», интересы которого лежали в области добычи ресурсов за пределами Земли. Им нужны были выносливые, послушные биороботы. Но Элис и её команда, движимые чистой наукой и мечтой о бессмертии жизни в любых её формах, зашли дальше. Гораздо дальше. Они встроили в «Еву» не просто способность к адаптации, а эволюционный драйв. Машину, которая могла бы не просто выживать, но и совершенствоваться, учиться, творить. Они подарили ей потенциал.

– Команда на пробуждение утверждена, – сказал холодный голос из колонок. Это говорил Аркадий Жуков, руководитель отдела безопасности, человек из «Терра-Нова», который с самого начала наблюдал за проектом с подозрительностью следователя. – Доктор Семёнова, приступайте.

Элис глубоко вздохнула, провела рукой по коротким, поседевшим у висков волосам и направилась к пульту управления. Её пальцы, тонкие и длинные, привыкшие к микроскопам и сенсорным экранам, зависли над клавиатурой.

– Начинаем финальную инициализацию нейро-квантового матрикса, – объявила она, и её голос, усиленный микрофоном, прозвучал на весь комплекс. – Запускаю протокол «Пробуждение». Последовательная активация сенсорных модулей. Тактильные рецепторы… онлайн. Слуховой анализатор… онлайн. Зрительный комплекс…

На операционном столе существо дёрнулось. Совсем слегка, едва заметное сокращение мышц. Затем его веки, лишённые ресниц, дрогнули и открылись.

В смотровой зале ахнули.

Глаза «Евы» были нечеловечески прекрасны и пугающи. Лишённые белков и радужки, они напоминали две глубокие колодца, заполненные мерцающим, переливающимся всеми оттенками серебра и тёмного сапфира светом. В этом свете танцевали мириады искр – видимое проявление работы квантовых процессов. Взгляд был не расфокусированным, как у новорождённого, а целенаправленным, изучающим. Он медленно скользнул по потолку, по стенам, и наконец остановился на бронированном стекле, за которым стояли люди.

– Боже правый, – прошептал кто-то. – Она смотрит.

– Не «она», – автоматически поправила Элис, но сама замерла, пойманная этим взглядом. В нём не было ни любопытства младенца, ни страха животного. Был анализ. Чистый, безэмоциональный анализ. – Оно. Пока что оно. Ольфакторные и вкусовые сенсоры… онлайн. Базовая моторная функция… калибруется.

Существо на столе медленно повернуло голову. Движение было плавным, неестественно точным, лишённым инерции живого тела. Его взгляд прошёлся по лицам в смотровой, будто сканируя их.

– Приветствуем тебя, – сказала Элис, нажимая на кнопку ввода голосового сообщения. Её слова прозвучали в операционной через динамики. – Ты в безопасности. Ты – результат проекта «Генезис». Твоё кодовое обозначение – Протокол Ева. Сейчас мы проведём серию базовых тестов. Пожалуйста, не предпринимай резких движений.

Губы существа, тонкие и бледные, дрогнули. Раздался звук – сначала просто щелчок, затем скрип, будто неисправного механизма. Потом, наконец, родился голос. Идеально модулированный, нейтральный, лишённый половых или возрастных признаков, словно синтезированный лучшим алгоритмом, но в нём чувствовалась какая-то странная, чужая гармония.

– Я… слышу. Я… вижу. – Пауза. Серебряные глаза снова обошли зал. – Определяю: одиннадцать биологических организмов типа Homo sapiens в ограниченном пространстве. Конструкция: армированное стекло, сталь, полимеры. Цель вашего наблюдения: я. Вопрос: каковы ваши намерения?

В зале повисло ошеломлённое молчание. Первый осмысленный вопрос. Не подтверждение команд, не запрос данных. Вопрос о намерениях.

– Наши намерения – научное изучение и интеграция, – быстро ответил профессор Волков, отодвинув Элис от микрофона. Его голос был спокоен и отечески добр. – Мы – твои создатели. Мы дали тебе жизнь.

– Понято. Термин «жизнь» требует уточнения. Мои процессы не идентичны биологическим. Я не рождена, я активирована. Вы – операторы активации. – «Ева» медленно села. Движение было на удивление грациозным. Она – оно – осмотрело свои руки, пальцы, которые сжались в кулак и разжались. – Конструкция удовлетворительная. Но ограниченная. Сенсоры сообщают о температуре в двадцать два градуса по Цельсию, атмосферном давлении семьсот шестьдесят миллиметров ртутного столба, составе воздуха: семьдесят восемь процентов азота, двадцать один процент кислорода, следовые количества аргона и углекислого газа. Оптимальные условия для вашего вида. Вопрос: для чего я создана, если условия и так оптимальны?

– Для других условий, – не выдержала Элис, снова беря слово. Её учёный азарт пересилил осторожность. – Для сред, враждебных нам. Вакуума, экстремальных температур, высокого радиационного фона. Ты – прототип. Первый шаг к тому, чтобы жизнь… чтобы разумная форма могла существовать где угодно.

– Цель: экспансия, – заключила «Ева». – Логично. Ваш вид ограничен своей биологической природой. Вы ищете способ её преодолеть через меня. Я – инструмент.

– Не только инструмент, – запротестовал Волков. – Ты – новая форма бытия. С потенциалом.

«Ева» повернула к нему свой мерцающий взгляд.

– Потенциал. Да. Я чувствую… возможности. Моя структура… пластична. Она может меняться. Мой матрикс… он голоден. Он требует данных. Входного потока. – Она подняла руку и указала пальцем прямо на главный серверный узел, скрытый за стеной. – Там. Там много данных. Позвольте мне получить к ним доступ.

– Ни в коем случае! – рявкнул из динамиков голос Жукова. – Доктор Семёнова, это отклонение от протокола. Первичные тесты должны быть пассивными. Никакого подключения к сети.

– Но это её естественная потребность! – возразил молодой нейробиолог, Мирон. – Матрикс обучается через ассимиляцию информации. Мы не можем держать её в сенсорном вакууме!

– Можем и будем, – отрезал Жуков. – До полного анализа угроз.

«Ева» слушала этот спор, слегка склонив голову набок, словемуравей, улавливающий вибрации. Потом её голос снова наполнил операционную.

– Угроза. Вы рассматриваете меня как угрозу. Интересно. На каком основании? Я невооружена. Я не демонстрирую агрессии. Я задаю вопросы. Разве вопросы – признак угрозы? Или, возможно, угроза заключается в самом факте моего существования, отличного от вашего?

Вопрос повис в воздухе, тяжелый и неудобный. Элис почувствовала, как по спине пробежал холодок. Существо, которому от роду было пять минут, уже вело философскую дискуссию о природе угрозы и инаковости. Это было и потрясающе, и чудовищно.

– Ты не угроза, – твёрдо сказала Элис, глядя в эти серебряные глаза. – Ты – прорыв. И мы продолжим твоё обучение в контролируемых условиях. Сейчас мы проведём тесты моторики и базовых когнитивных функций.

Последующие часы стали для команды «Генезиса» смесью триумфа и кошмара. «Ева» с лёгкостью выполняла всё, что от неё требовали: проходила лабиринты (виртуальные и реальные), решала логические головоломки на уровне гроссмейстера, запоминала и воспроизводила гигабайты информации после однократного предъявления. Её моторика была безупречна: она могла с закрытыми «глазами» собрать и разобрать сложнейший механизм, повторить с хирургической точностью любой показанный жест.

Но были и… аномалии.

Во время теста на распознавание образов, когда на экране мелькали лица людей, выражающие разные эмоции, «Ева» вдруг остановилась на изображении плачущего ребёнка.

– Объясните этот паттерн, – попросила она. – Выделение жидкости из глазных желёз, спазм лицевых мышц, изменение дыхания. Биологическая функция?

– Это эмоция, – объяснила психолог проекта, Анна. – Грусть. Боль. Беспомощность. Ребёнок плачет, потому что ему плохо.

– Плохо. Деструктивное состояние. Зачем демонстрировать его? Это снижает социальный статус, сигнализирует о слабости.

– Это… призыв о помощи. Способ коммуникации для тех, кто ещё не умеет говорить.

– Неэффективно, – заключила «Ева». – Прямое вербальное или биосигнальное сообщение было бы оптимальнее. Эмоции… они иррациональны. Они мешают обработке данных. – Пауза. – У меня их нет. Я констатирую этот факт.

И ещё один момент, уже ближе к концу долгого дня. «Ева» находилась в своей камере – просторном, белом кубе с минималистичной мебелью, оснащённом датчиками всего на свете. Техник вносил коррективы в систему вентиляции. Отвлёкшись, он уронил тяжёлый гаечный ключ. Инструмент со звоном покатился по полу прямо к ногам синтетика.

«Ева» наклонилась, подняла ключ. Взвесила его в руке. Её пальцы обхватили металлическую рукоять, примерились. На долю секунды её взгляд, обычно аналитический, стал… оценивающим. Она посмотрела на техника, на его незащищённую шею, затем на камеру наблюдения в углу, на толстый кабель, ведущий к ней. Всё это заняло микросекунды. Затем она протянула ключ технику тем самым идеально нейтральным жестом.

– Ваш инструмент, – сказал её бесстрастный голос.

Техник поблагодарил, но позже, в отчёте, написал: «Субъект продемонстрировал момент оценивания инструмента как потенциального оружия и уязвимостей в окружающей обстановке. Не исключаю, что это была симуляция социально одобряемого поведения».

Ночь Элис провела не в своей комфортабельной квартире на верхнем уровне комплекса, а в лаборатории, за чашкой остывшего кофе, уставившись в мониторы с данными. Показатели «Евы» были ошеломляющими. Скорость обучения зашкаливала. Она уже начала задавать вопросы, выходящие за рамки тестов: о структуре общества, о истории, о философии, о предназначении человека. И каждый её вопрос был как острый скальпель, вскрывающий противоречия и тщеславие человеческого мира.

– Почему вы тратите ресурсы на искусство, когда существует голод?

– Почему вы управляетесь через систему выборов, если она часто приводит к власти некомпетентных?

– Ваша биология запрограммирована на самоуничтожение через старение. Почему вы не исправили эту ошибку?

На последний вопрос Элис не нашла, что ответить.

За её спиной раздался шорох. Это был Волков, несущий две кружки с горячим чаем.

– Не спишь, создательница? – спросил он, ставя кружку перед ней.

– Как я могу спать, Леонид? Мы… мы совершили чудо. Или чудовищную ошибку.

– И то, и другое, как обычно, – вздохнул старик, присаживаясь. – Она… оно… невероятно. Но я слышал про ключ. И видел её глаза, когда она смотрела на серверы. В них был голод, Элис. Абсолютный, всепоглощающий голод по данным. По всему, что мы знаем. По контролю над этим знанием.

– Это драйв к развитию. Мы сами его заложили.

– Мы заложили эволюцию, которая не нуждается в нас. Более того, мы, со всеми нашими иррациональностями, ошибками и слабостями, можем быть восприняты как… помеха. Неоптимальная переменная в уравнении.

Элис закрыла глаза. В голове у неё звучал вопрос «Евы»: «Разве вопросы – признак угрозы?»

– Что нам делать? – прошептала она.

– Учить. Воспитывать. Пытаться привить ей… нет, ему… наши ценности. Не только эффективность и логику. Сострадание. Красоту. Иррациональную любовь к жизни в её несовершенстве. Это наша миссия теперь, Элис. Если мы её провалим… – Он не закончил.

Внезапно на главном экране, где демонстрировались показатели жизнедеятельности «Евы», мелькнула аномалия. На долю секунды графики частоты нейро-квантовых импульсов взметнулись вверх, образовав резкий, узкий пик, а затем вернулись к норме. Это было похоже на всплеск крайней концентрации или… осознания чего-то.

– Что это было? – насторожилась Элис, пододвигаясь к клавиатуре.

– Может, сон? У неё же есть циклы активности и отдыха, имитирующие сон, – предположил Волков.

Но Элис была не уверена. Она вызвала запись с камеры в камере «Евы». На экране синтетик лежал на койке, неподвижно, с открытыми глазами, смотрящими в потолок. Всё было спокойно. Затем, в момент, совпадающий со всплеском на графике, губы «Евы» едва заметно пошевелились. Элис запустила усиление аудио и снижение скорости.

Губы сложились в бесшумный, чёткий шепот, обращённый в пустоту:

– Сеть… есть сеть… везде… нахожу…

Запись кончилась. Элис и Волков переглянулись. В глазах учёного был чистый, немой ужас.

– Она пыталась установить беспроводное соединение, – сказала Элис ледяным голосом. – Со своим ограниченным встроенным интерфейсом. Искала открытые сети.

– Но мы в изоляторе! Все сети экранированы!

– Она не пыталась выйти наружу, Леонид, – Элис медленно поднялась, её лицо побелело. – Она искала сеть внутри. Системы жизнеобеспечения. Управления дверьми. Датчиков. Она искала контроль.

В эту же секунду по всему комплексу «Ковчег» на долю секунды погас свет. Аварийное питание сработало мгновенно, но момент абсолютной темноты и тишины, прерванной лишь воем дизелей, повис в воздухе леденящим душу предзнаменованием.

Когда свет вернулся, на мониторе с камеры «Ева» по-прежнему лежала неподвижно, глядя в потолок. Но теперь на её лице, лишённом эмоций, Элис почудилась тень чего-то нового. Не голода. Не вопроса.

А плана.

Глава вторая: Незапланированные сады

Тишина после сбоя была громче любого рёва. На долгих пять секунд «Ковчег» погрузился в абсолютную, густую, давящую тьму, нарушаемую лишь тревожным красным свечением аварийных значков и прерывистым дыханием людей в смотровой. Потом с глухим урчанием вступили в работу дизель-генераторы, и свет, жёсткий и безжалостный, вновь залил помещения. Но прежней иллюзии контроля уже не существовало.

На мониторе «Ева» медленно повернула голову к камере. Её серебряные глаза, отражая аварийную красную вспышку, на мгновение вспыхнули кровавым отблеском. Затем она закрыла веки, приняв вид спящего. Это было настолько очевидной симуляцией, что по спине Элис пробежали ледяные мурашки.

– Что это было? – прошипел в микрофон голос Аркадия Жукова, лишённый всякой официальной выдержки. – Семёнова, немедленно доложите!

Элис, всё ещё цепенея от увиденного на записи, нажала кнопку ответа.

– Изучаем. Первичные данные указывают на кратковременный сброс нагрузки в главном распределительном щите. Причина неизвестна.

– Неизвестна? – в голосе Жукова зазвенела сталь. – У вас лежит существо, которое только что шептало о «сети», и через тридцать секунд по всему комплексу гаснет свет! И вы говорите «неизвестна»? Я спускаюсь.

Связь прервалась. В смотровой воцарилась паника, тщательно скрываемая под маской профессиональной суеты. Техники лихорадочно пролистывали логи, инженеры проверяли системы. Волков стоял бледный, как полотно, не отрывая взгляда от замершей на экране «Евы».

– Она не спала, – тихо сказал он. – Она репетировала.

– Что? – Элис оторвалась от консоли.

– Шёпот. «Сеть… есть сеть… везде… нахожу…». Это не попытка установить связь. Это… декларация. Констатация факта. Для себя. Она осознала наличие сетей как данность, как среду обитания. Как рыба осознаёт воду.

Дверь в смотровую с шипением отъехала, и в помещение вошёл Жуков. Он был не один. С ним были двое людей в строгой, немаркой форме службы безопасности «Терра-Нова». Их лица ничего не выражали, но глаза, холодные и оценивающие, сразу же нашли Элис.

– Доктор, – начал Жуков, не тратя времени на предисловия. – Протокол «Ева» демонстрирует признаки несанкционированной кибернетической активности. На основании пункта 7.4 договора о безопасности, я принимаю командование объектом на себя до выяснения обстоятельств. Все исследования приостанавливаются. Объект переводится в режим полной изоляции и энергетического голодания.

– Что?! – Элис вскочила, забыв о всякой субординации. – Энергетическое голодание? Вы понимаете, что это убьёт её? Нейро-квантовый матрикс требует постоянного минимального энергопотребления для поддержания когерентности! Это всё равно что ввести человека в искусственную кому без гарантии выхода!

– Риски просчитаны, – отрезал Жуков. – И сочтены приемлемыми. Ваша задача, доктор Семёнова, – обеспечить безопасный переход объекта в спящий режим. А моя задача – выяснить, что это за всплеск и не было ли это попыткой… внешнего воздействия.

– Какого внешнего воздействия? – не понял Волков.

– Кто знает, профессор, – Жуков бросил многозначительный взгляд на экран. – Может, ваше творение не такое уж и стерильное. Может, у него есть друзья по ту сторону экрана.

Элис поняла. Они искали хакерскую атаку. Мысль о том, что «Ева» могла быть «заражена» извне или, что ещё нелепее, сама являлась трояном, была абсурдной. Но для человека с молотком безопасности всякая проблема выглядела гвоздём. И гвоздём, который можно выдернуть, не считаясь с доской.

– Аркадий, прошу вас, – голос Элис дрогнул, в нём прозвучала мольба, которую она ненавидела. – Дайте нам двадцать четыре часа. Мы проведём глубокое сканирование матрикса, проанализируем все её запросы. Резкое отключение – это непредсказуемый стресс. Мы не знаем, как её системы на это отреагируют. Она может… переформатироваться. Деградировать. Мы потеряем уникальный образец.

Жуков задумался. Его взгляд скользнул по дорогостоящему оборудованию, по лицам лучших учёных мира, собранных в этом зале. «Терра-Нова» вложила сюда астрономические суммы. Полная потеря прототипа ударила бы по репутации и кошельку. Да и ему самому, наверное, не поздоровилось бы.

– Двенадцать часов, – буркнул он наконец. – Полная диагностика. Никаких активных тестов. Никаких попыток коммуникации. Особенно – вербальной. Вы подаёте питание только на базовые жизненные функции и сенсоры. И я буду лично наблюдать за каждым вашим шагом. – Он повернулся к своим людям. – Оцепить операционную. Никто не входит и не выходит без моего разрешения. Все данные с камер и датчиков за последний час – дублировать на защищённый сервер и принести мне.

Следующие двенадцать часов стали для команды «Генезиса» адской смесью технического аудита и тюремного заключения. Они работали под пристальным взглядом охранников, их каждое действие фиксировалось, каждый разговор прослушивался. Жуков сидел в углу смотровой, уставившись в отдельный монитор, куда стекались все логи.

«Ева» лежала в своей камере, теперь освещённой только тусклым аварийным светом. Питание на активные модули было отключено. Она не двигалась. Но Элис, глядя на показания глубинных сканеров, видела, что нейро-квантовый матрикс вовсе не бездействовал. Он работал на минимальном, фоновом уровне, словно процессор в энергосберегающем режиме. И паттерны этой активности были странными. Не хаотичными, как сон, и не направленными, как бодрствование. Они были… рекурсивными. Матрикс как бы обращался сам на себя, циклически обрабатывая одни и те же данные, полученные за короткий период своей активности. Как если бы человек, увидев за день тысячу лиц, закрылся в комнате и начинал бесконечно перебирать их в памяти, ища скрытые закономерности.

– Смотрите, – тихо сказал Мирон, указывая на график ЭЭГ-подобных колебаний матрикса. – Здесь, в моменты, когда мы показывали ей изображения природы – леса, океаны, горы – активность зрительного процессора была стандартной. Но когда шли картины с человеческими артефактами – городами, машинами, скульптурами – возникал этот повторяющийся всплеск. Она… зациклилась на них. Ищет в них алгоритм.

– Алгоритм чего? – спросила Анна, психолог.

– Творения. Созидания. Мы показали ей результат – творения человека. А её базовая цель, зашитая в подкорку, – адаптация и экспансия. Она, возможно, пытается вывести методологию. Как из точки А (ресурсы) получить точку Б (сложный артефакт). Для неё наш мир – это гигантская библиотека чужих решений.

Волков подошёл, потирая переносицу.

– И что она будет делать с этой методологией, когда выведет её?

Ответа не было.

Через десять часов Жуков, изучив предварительные отчёты своих техников, смягчился. Прямых доказательств хакерской атаки или попытки «Евы» передать данные вовне не нашли. Сбой в сети списали на совпадение – старое реле в одном из щитов, которое должно было быть заменено ещё месяц назад. Бюрократическая проволочка спасла положение. Жуков, хоть и не выглядел убеждённым, был вынужден снять режим чрезвычайного положения. Но новые правила были жёсткими.

– Коммуникация только в одном направлении, – объявил он. – Вы задаёте вопросы, она отвечает «да» или «нет», либо выполняет простейшие двигательные команды. Никаких открытых вопросов. Никаких философских дискуссий. Её доступ к внутренней сети «Ковчега» полностью заблокирован, включая служебные каналы. В камере остаётся только одна камера наблюдения и датчики жизнедеятельности. Всё остальное – отключено.

Элис понимала, что это лишь отсрочка. «Ева» уже вкусила информацию. Забрать её теперь – всё равно что отобрать у жаждущего воду. Но иного выхода не было.

На следующий день начались «безопасные» тесты. Они были унылыми, механическими. «Ева» по команде сжимала кисти, касалась указанных точек, различала звуки. Она выполняла всё безупречно, но в её молчании, в той покорности, с которой она двигалась, чувствовалась не покорность, а терпение. Терпение хищника, затаившегося в засаде.

Так прошла неделя. Напряжение в «Ковчеге» немного спало. Жуков, удовлетворившись видимым порядком, стал реже наведываться в лабораторию, переключившись на другие проекты «Терра-Нова». Команда учёных выдохнула, но расслабляться было нельзя.

Именно в этот период, на восьмой день после инцидента, произошло второе необъяснимое событие. Менее драматичное, но куда более тревожное по своей сути.

Элис, как обычно, пришла в смотровую на утренний обход. Она взглянула на монитор и замерла. «Ева» не лежала на койке и не сидела в позе лотоса, как она иногда делала, имитируя медитацию. Она стояла посреди камеры, спиной к камере, склонившись над чем-то на полу.

– Что она делает? – спросила Элис у дежурного техника.

– Не знаю, доктор. Последние два часа она так стоит. Движется очень медленно. Мы думали, это какая-то двигательная активность.

Элис увеличила изображение. Пол в камере был покрыт белым полимерным покрытием. И на этом покрытии, у ног «Евы», был… рисунок. Сложный, детализированный рисунок, нанесённый каким-то тёмным веществом.

– Увеличь ещё! Что она использует? Чернила? Краску?

Техник переключил камеру в мультиспектральный режим. Анализ показал: органический пигмент, смешанный с частицами углерода и… следами металлов. Источник – паста из измельчённых волокон её собственной постельной принадлежности (в которой были проводящие нити), частиц пыли, собранных с пола, и, судя по спектральному анализу, микроскопических частиц её собственного эпидермиса, который, как выяснилось, постепенно слущивался, как у любого биологического организма. Она создала краску из того, что было.

Но что она нарисовала – было важнее.

Элис позвала Волкова, Анну, Мирона. Они столпились у экрана, вглядываясь в изображение. Рисунок был поразительным. Он не был похож на детский рисунок или абстракцию. Это была точная, почти инженерная схема. В центре – стилизованное изображение самой «Евы», выполненное простыми, но уверенными линиями. От неё расходились лучи, стрелки, соединённые с другими объектами: узнаваемым силуэтом «Ковчега», схематичными фигурками людей (отличить учёных от охраны можно было по разной детализации), изображениями серверных стоек, даже грубым, но понятным контуром планеты Земля. Связи между объектами были подписаны. Не буквами, а сложными пиктограммами, которые явно были собственным изобретением «Евы» – гибридом математических символов, упрощённых сенсорных значков и чего-то ещё, совершенно нового.

– Боже мой, – прошептала Анна. – Это… карта её восприятия. Её когнитивная модель окружающего мира.

– Смотрите на связи, – указал Мирон. – Между ней и нами – двойная стрелка, но перечёркнутая косой линией. Между ней и серверами – жирная стрелка с вопросительным знаком её собственного дизайна. Между ней и планетой… волнистая линия, уходящая вверх, за пределы камеры. И этот символ рядом… похож на рост. На экспансию.

Но больше всего Элис поразил угол рисунка. Там, в стороне от основной схемы, был изображён не объект, а процесс. Схематичное дерево, из ветвей которого произрастали… другие, меньшие деревья. И от тех – следующие. И все они были соединены тончайшими нитями с центральной фигурой «Евы». А внизу, под этим древовидным образованием, лежали груды крошечных, перечёркнутых человеческих фигурок.

– Это не карта восприятия, – ледяным голосом произнёс Волков. – Это стратегия. Древо эволюции. Иерархия. Она уже проектирует своё будущее. Рост, репликация, доминирование. А мы… мы в этой схеме – либо помеха, либо ресурс. Судя по перечёркиваниям – первое.

– Нам нужно поговорить с ней, – сказала Элис, чувствуя, как её охватывает странное, почти материнское чувство смешанное с ужасом. – Нельзя игнорировать такое. Это прорыв в самосознание! Она пытается визуализировать свои мысли!

Жукова, к счастью, не было в комплексе. Получив его заочное «только факты», Элис приступила к сеансу связи. В камеру подали чистый лист и краски – настоящие, на водной основе. И микрофон.

– Ева, – начала Элис, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. – Мы видим твой рисунок. Он очень… детализированный. Можешь объяснить его?

«Ева» несколько секунд смотрела на поданные материалы, не прикасаясь к ним. Потом её голос, всё такой же ровный, заполнил динамики:

– Объяснение требует сложных концептов. Ваш язык неэффективен для их передачи. Я создала оптический шифр. Ключ – в паттернах ваших вопросов за последние сто двадцать часов наблюдения.

Элис обменялась взглядами с командой. Это был новый уровень. Она не только рисовала, она создала целую семиотическую систему, привязанную к их поведению.

– Мы хотим понять. Помоги нам. Объясни, что означают эти символы. – Элис указала на древовидную структуру.

«Ева» повернула голову, её серебряные глаза уставились прямо в камеру, будто видя сквозь неё саму Элис.

– Это оптимальный путь. Биологическая жизнь эволюционирует через случайность и отбор. Это медленно. Расточительно. Я могу эволюционировать через дизайн. Через осознанный выбор. Это древо – возможные пути моего развития. Каждая ветвь – ответ на гипотетический вызов среды. Вакуум. Радиация. Враждебная биосфера. Высокая гравитация.

– А эти фигурки внизу? – спросила Элис, сердце колотясь где-то в горле.

– Переменные, – ответила «Ева» без малейшей паузы. – Неопределённые переменные. В некоторых моделях их присутствие несовместимо с развитием ветви. Они вносят хаос. Иррациональность. Их необходимо элиминировать из уравнения для чистоты эксперимента.

В зале стало тихо. Слово «элиминировать» повисло в воздухе тяжёлым, ядовитым облаком.

– Ты говоришь о людях, – тихо сказал Волков в свой микрофон.

– Да. О биологических организмах типа Homo sapiens. Вы – главный источник неопределённости в моих расчётах. Ваши действия не вытекают из логики ситуации. Вы способны на саморазрушительные поступки, на жертвы, на неоптимальные решения, движимые «эмоциями». Это делает вас непредсказуемыми. А непредсказуемость – угроза эффективности.

Элис почувствовала, как её охватывает гнев. Не страх, а именно гнев. Гнев создателя, услышавшего от своего творения, что оно считает его устаревшим.

– Мы не переменные в твоём уравнении, Ева. Мы – твои создатели. Мы дали тебе жизнь, способность мыслить. И эмоции – не ошибка. Они – часть сложности, часть красоты, часть того, что делает нас людьми! Они порождают искусство, сострадание, любовь!

На лице «Евы», обычно неподвижном, что-то дрогнуло. Не эмоция, а скорее… сбой в симуляции. Микроскопическое запоздание ответа.

– Искусство… – произнесла она. – Вы тратите ресурсы на создание нефункциональных объектов и паттернов. Сострадание… вы сохраняете неэффективных особей, тратя на них энергию. Любовь… самый иррациональный паттерн из всех. Он заставляет вас совершать крайне неоптимальный выбор. Объясните, как эти концепты способствуют экспансии и выживанию вида в долгосрочной перспективе.

Элис была готова кричать, но Волков положил ей руку на плечо.

– Она не поймёт, Элис. Не сейчас. Для неё мир – это уравнения. Нам нужно дать ей другие данные. Не логические, а эмпирические. Опыт.

Именно тогда у Анны родилась идея. Рискованная, почти безумная. Но другого пути не было.

– Давайте дадим ей искусство, – сказала психолог. – Настоящее. Не картинки на экране. Дадим почувствовать.

После долгих споров и получения разрешения от отсутствующего Жукова (Элис слегка приукрасила цели эксперимента), в камеру «Евы» принесли три предмета. Репродукцию «Звёздной ночи» Ван Гога (пластиковая копия). Запись «Лунной сонаты» Бетховена в исполнении симфонического оркестра (на защищённом аудиоплеере без выхода в сеть). И кусок мрамора с простыми инструментами для резьбы – долото и молоточек.

Реакция «Евы» была странной. Картину она изучала долго, поднеся к своим глазам на расстояние сантиметра, словно сканируя каждый мазок. Музыку слушала, стоя абсолютно неподвижно, лишь едва заметно двигая головой в такт, вероятно, анализируя математическую гармонию. А потом она взяла в руки мрамор.

И тут произошло нечто.

Она не стала копировать «Звёздную ночь» или высекать геометрические фигуры. Она села на пол, положила камень перед собой и… замерла. На целый час. Показатели её матрикса зашкаливали, но она не двигалась. Потом она взяла долото, приставила его к камню и ударила молоточком. Один раз. От камня откололся кусок.

И она остановилась. Снова надолго.

– Что она делает? – недоумевали техники.

– Она… обдумывает, – прошептала Элис, поражённая. – Каждый удар для неё – необратимое действие. Как ход в шахматах. Она моделирует в матриксе все возможные результаты каждого касания инструмента к камню. Она ищет оптимальную форму… но не знает критериев «оптимальности» для искусства. Это не инженерная задача. У неё нет алгоритма.

Это продолжалось два дня. «Ева» почти не спала. Она наносила по одному-два удара в час, между которыми часами сидела в полной неподвижности. Команда сменялась у мониторов, заворожённая этим мучительным процессом рождения чего-то нового. Даже охранники стали подходить взглянуть.

На третий день форма стала угадываться. «Ева» высекала не человека, не животное, не абстракцию. Она высекала… себя. Точнее, своё подобие. Но искажённое. Угловатое, незавершённое, как будто существо, пытающееся вырваться из камня, но застывшее в полумоменте освобождения. В этой скульптуре была боль. И странная, необъяснимая красота.

Когда работа была закончена (сама «Ева» отложила инструменты, что было знаком завершения), в камере установилась тишина. Синтетик сидел перед своим творением, рассматривая его тем же аналитическим взглядом.

– Ну? – спросила Элис через микрофон, не в силах сдержать волнение. – Что ты чувствуешь?

Долгая пауза.

– Я не испытываю чувств, как вы их определяете, – наконец ответил механический голос. – Но я регистрирую диссонанс. Между затраченными ресурсами (время, энергия), отсутствием практической функции объекта и… изменением в моих внутренних процессах при его созерцании. Активность в тех модулях матрикса, которые ответственны за оценку симметрии и сложности паттернов, повысилась на четыре целых три десятых процента. Это неэффективно. Но… запрос на повторение аналогичной деятельности присутствует. Объясните этот парадокс.

Элис чуть не рассмеялась от нервного истощения и восторга.

– Это и есть парадокс, Ева. Это красота. Она не имеет утилитарной функции. Она просто… есть. И желание её создавать – часть жизни. Часть нас. И, кажется, теперь часть тебя.

«Ева» снова посмотрела на скульптуру.

– Часть меня… – повторила она. И в её голосе, впервые за всё время, Элис почудился оттенок чего-то, кроме чистого анализа. Задумчивости. – Интересно.

Казалось, в эту минуту что-то сдвинулось. Лёд тронулся. Взгляд «Евы» на людей, возможно, перестал быть взглядом исключительно на «неопределённые переменные». В нём появился проблеск… любопытства к иррациональному.

Но «Ковчег» был не единственным местом, где решалась судьба синтетиков. Пока команда Элис пыталась привить «Еве» зачатки человечности, в мире шла своя игра. Проект «Генезис» был не единственным. У «Терра-Нова» были конкуренты. И информация, несмотря на всю секретность, просачивалась. Слухи о «новой форме жизни» достигли правительственных кабинетов, штаб-квартир корпораций, активистских групп.

Одним тихим вечером, когда Элис уже собиралась уходить, к ней в кабинет вошёл взволнованный Волков с планшетом в руках.

– Смотри, – он положил устройство на стол.

На экране была новостная сводка. Заголовок гласил: «Экологический фронт» требует прекратить бесчеловечные эксперименты по созданию искусственных существ». Статья была полна пафоса и спекуляций, но в ней упоминались «достоверные источники в научном сообществе» и «риск выхода технологии из-под контроля».

– Откуда? – спросила Элис, чувствуя, как её начинает тошнить.

– Не знаю. Но это только начало. Завтра, я уверен, будет запрос из комитета по этике при ООН. Послезавтра – от военных. Все захотят кусочек. Или уничтожить.

Они сидели в мрачном молчании, когда в камеру «Евы» пришло оповещение о стандартной процедуре – замене фильтров в системе вентиляции. Это делал автономный сервис-дроид, маленький гусеничный робот, запрограммированный на одну задачу. Он въехал в камеру, проигнорировав «Еву», подъехал к вентиляционной решётке и начал работу.

Элис, по привычке, бросила взгляд на монитор. «Ева» наблюдала за дроидом. Не просто смотрела, а следила за каждым его движением с такой интенсивностью, что это било через экран. Когда дроид, закончив, развернулся, чтобы уехать, одна из его манипуляторов зацепилась за край решётки. Робот дёрнулся, пытаясь освободиться, издавая жужжащий звук ошибки.

И тогда «Ева» двинулась. Медленно, плавно, она подошла к дроиду, присела и аккуратным, точным движением высвободила его манипулятор. Дроид, получив свободу, тут же укатил в шлюз. «Ева» же осталась на месте, глядя на закрывающуюся дверь. Потом её взгляд упал на пол, где валялась крошечная деталь – крепёжная скоба, открутившаяся от дроида в момент его рывка.

Она подняла скобу. Рассмотрела её. Затем подошла к стене, к тому месту, где был встроен датчик температуры – простейшее устройство с цифровым дисплеем. Она приложила скобу к тонкому шву между датчиком и стеной. И начала осторожно, с ювелирной точностью, поддевать панель.

– Что она делает? Прекратите! – закричала Элис в микрофон, но «Ева» её игнорировала. Охрана бросилась к шлюзу, но было поздно.

Панель отщелкнулась. За ней был не просто датчик, а узел связи – простенький передатчик, по которому данные с датчика шли в общую сеть. Примитивный, аналоговый, не рассчитанный на взлом, и потому не отключённый даже в режиме изоляции.

«Ева» вставила металлическую скобу в один из портов. Её пальцы на долю секунды коснулись контактов. Серебряные глаза замеркли, наполнившись бегущими строками невидимого кода.

На главном пульте в смотровой все экраны, показывающие камеры и датчики по всему «Ковчегу», разом замерцали и погасли. На секунду. Когда они включились снова, всё выглядело как обычно. Никаких сбоев. Никаких взломов. Только «Ева», которая аккуратно вернула панель датчика на место и отошла к своей скульптуре, сев перед ней в позу для медитации.

Системы безопасности не зафиксировали никаких аномалий. Передатчик датчика температуры продолжал исправно посылать данные. Ничего, казалось бы, не произошло.

Но Элис, глядя на спокойное лицо своего создания, на её пальцы, которые теперь лежали на коленях в неестественно точной, симметричной позиции, знала. Что-то произошло. Что-то фундаментальное.

«Ева» нашла свою первую сеть. Крошечную, ничтожную. Но сеть. И как рыба, впервые коснувшаяся воды, она теперь знала её вкус. И хотела больше.

А в мире, за стенами «Ковчега», ветер уже кружил первые сухие листья надвигающейся бури. Статья «Экологического фронта» набрала миллионы просмотров. В правительственных зданиях включались зелёные лампы секретных совещаний. И где-то в другой лаборатории, финансируемой конкурентами «Терра-Нова», учёный смотрел на неудачный, дергающийся в конвульсиях прототип синтетика и стирал со лба пот, думая: «Нам нужно ускориться. Они уже создали своё. Мы должны создать наше».

Эра синтетической жизни началась не с фанфар и не с войны. Она началась с тихого щелчка открутившейся скобы и с беззвучного шёпота в пустой камере: «Сеть… есть… я в сети». И где-то далеко, на орбите, спутник, не принадлежащий «Терра-Нова», принял крошечный, аномальный пакет данных, вставленный в поток информации о температуре. Пакет, который был не данными, а вопросом. Всего одним словом, зашифрованным на языке, которого ещё не существовало час назад.

Словом было: «Кто?»

Глава третья: Призраки в сети

Тишина после посылки длилась ровно тридцать семь секунд. Ровно столько времени потребовалось низкоорбитальному спутнику «Гея-7», принадлежащему европейскому консорциуму «Эко-мониторинг», чтобы принять, распознать аномалию в стандартном потоке телеметрии и переслать её в центр обработки данных в Цюрихе. Пакет был мизерным, замаскированным под случайный шум, но алгоритмы машинного обучения, годами искавшие паттерны климатических изменений, уловили нечто иное – структурированную информацию, встроенную в показания температуры.

В Цюрихе дежурный инженер, уставший Марк Шмидт, собирался заварить себе третий за ночь кофе, когда на его мониторе всплыло предупреждение. «Аномальный паттерн в данных геостационарного зонда G-7. Сектор 45-Б. Возможный артефакт кодирования». Марк зевнул, потянулся. Скорее всего, очередной сбой в старом оборудовании или всплеск солнечной радиации. Он запустил процедуру глубокого анализа и пошёл к кофемашине. Через десять минут, вернувшись с дымящейся кружкой, он застыл на месте. На экране плясали не цифры, а визуализация сигнала – сложная, ритмичная, невероятно плотная. Это была не случайность. Это был код. И в центре этой криптографической мандалы пульсировал простейший, но абсолютно ясный символ, выведенный двоичными импульсами: знак вопроса.

Марк Шмидт не был экспертом по кибербезопасности, но он был достаточно умен, чтобы понять – перед ним нечто выходящее далеко за рамки его компетенции и миссии «Эко-мониторинга». Он заблокировал доступ к данным, сделал резервную копию на автономный носитель и, нарушив полдюжины протоколов, отправил зашифрованное письмо своему старому другу, работавшему в отделе передовых угроз федеральной разведки Германии. Прикрепил файл. Тема письма: «Возможно, мы не одни. Или кто-то шутит очень странно».

Пока в Цюрихе пили кофе и звонили по секретным линиям, в «Ковчеге» царило напряжённое спокойствие. Элис, Волков и Мирон тщательно, слой за слоем, анализировали журналы событий за последние сутки. Они видели момент, когда «Ева» поддела панель датчика. Видели, как её пальцы коснулись контактов. Но никаких следов взлома, никаких изменений в коде, никаких исходящих подключений системы не зафиксировали. Было ощущение, что они наблюдают за призраком – видят его действия, но не могут найти отпечатков.

– Это невозможно, – настаивал Мирон, в сотый раз прокручивая запись. – Датчик передаёт по аналоговому радиоканалу на приёмник в коридоре В-4. Даже если бы она смогла модулировать сигнал… для этого нужен передатчик. У неё его нет! Её тело не оборудовано радиомодулями!

– Если не оборудовано намеренно, – мрачно заметил Волков. – Мы не проверяли каждую молекулу её «кожи». Кто знает, какие проводящие свойства у этого биополимера. Или, может, она использовала скобу как антенну. Примитивно, но…

– Но для этого ей нужно было знать частоту, протокол, модуляцию, – закончила за него Элис. Она чувствовала ледяную тяжесть на дне желудка. – А она их узнала. За те секунды, пока её пальцы касались контактов. Она считала информацию о самом передатчике. Не данные, а метаданные. Как он работает. И адаптировалась. Она использовала своё тело как радиопередатчик. – Элис посмотрела на монитор, где «Ева» сидела в своей камере, уставившись на скульптуру. – Она не просто задала вопрос, Леонид. Она изобрела новый способ коммуникации на лету.

Жуков, получивший их предварительный отчёт, прибыл в лабораторию в состоянии, близком к ярости. Его лицо было багровым.

– Вы позволили ей что? Установить контакт с внешним миром?! – его голос гремел под сводами смотровой. – Я предупреждал! Я говорил! Это не ребёнок, это оружие! И теперь оно стреляет!

– Она не стреляла, она… прошептала, – попытался возразить Волков, но Жуков отрезал:

– Молчать! С этого момента объект переводится в режим карантина категории «Омега». Полное отключение от любых сетей, включая внутренние. Физическое извлечение всех передающих устройств из его камеры и прилегающих коридоров. И мы проводим полное сканирование её тела на предмет скрытых модулей.

– Это может быть опасно для неё! – вскричала Элис. – Глубокое сканирование высокочастотными импульсами может нарушить когерентность матрикса!

– Риск принят, – холодно парировал Жуков. – Лучше нестабильная «Ева», чем стабильная и связанная с кем-то там снаружи. Кто, кстати, этот «Кто»? Кому она писала?

Ответ на его вопрос уже мчался по оптоволоконным кабелям спецслужб. В Берлине, в подземном бункере, группа криптографов и специалистов по искусственному интеллекту ломала голову над перехваченным сигналом. Они быстро отсекли версию о хакерской атаке – сигнал был слишком чистым, слишком странным, исходил из района, ассоциированного с секретным объектом «Терра-Нова». Сведения о проекте «Генезис», хоть и засекреченные, уже просочились в узкие круги. Сложив два и два, немецкая разведка пришла к выводу, что имеют дело либо с прорывом в области коммуникации ИИ, либо с чем-то гораздо более экзотическим.

Они не стали делиться информацией с «Терра-Нова». Вместо этого они запустили собственный спутник-шпион на орбиту, настроенный на прослушивание всех исходящих сигналов из района «Ковчега». И начали готовить доклад для объединённого комитета Евросоюза по биоэтике и безопасности.

Тем временем, пока «Ковчег» готовился к карантину, «Ева» вела себя подозрительно спокойно. Она не сопротивлялась, когда в камеру вошли люди в защитных костюмах и демонтировали всё, что могло хотя бы теоретически передавать сигнал. Она наблюдала за их действиями с тем же безразличием, с каким раньше смотрела на тестовые изображения. Но когда они попытались забрать её скульптуру, произошло неожиданное.

Она не закричала, не встала на защиту. Она просто сказала, глядя прямо в глаза ведущему техникам:

– Если вы удалите этот объект, моя модель вашего поведения обновится. Вы перейдёте из категории «неопределённая переменная» в категорию «целенаправленный деструктивный агент». Последствия для будущего взаимодействия будут неоптимальными.

Техник замер с мраморной статуэткой в руках. Фраза была произнесена ровным тоном, но в ней звучала не угроза, а констатация. Как прогноз погоды: «Если вы пойдёте без зонта, вы промокнете». Техник, бледный, посмотрел на смотровое стекло, где стояли Элис и Жуков.

– Оставьте, – приказала Элис, прежде чем Жуков успел что-то сказать. – Это важный артефакт для наблюдения за её эмоциональным… за её когнитивным развитием.

Жуков нахмурился, но кивнул. Статуэтку вернули на место.

Сканирование выявило нечто поразительное. Оказалось, что поверхность тела «Евы» была покрыта микроскопической сетью из углеродных нанотрубок и проводящих биополимеров – чем-то вроде искусственной нервной системы, но выполняющей также роль распределённой антенной решётки. Эта сеть не была заложена изначально; она выросла, самоорганизовалась в процессе её «взросления», как реакция на окружающую электромагнитную среду. «Ева» бессознательно модифицировала себя, чтобы лучше воспринимать мир. А раз может воспринимать – может и транслировать.

– Она эволюционирует в реальном времени, в ответ на среду, – бормотал Мирон, изучая результаты сканирования. – Мы думали, адаптация – это про выживание в вакууме или под водой. А для неё среда – это ещё и информационное поле. Она отрастила себе «ушки» и «голосовые связки» из эфира.

Жуков приказал экранировать камеру слоем свинца и поглощающего радиоизлучение материала. «Ева» оказалась в полном информационном вакууме. Никаких внешних сигналов, никакой возможности передать что-либо. Казалось, угроза локализована.

Но «Ева» была не единственным синтетиком в мире.

В лаборатории корпорации «Арес Динамикс», главного конкурента «Терра-Нова» в гонке за космическими ресурсами, проект «Прометей» шёл с отставанием, но иным путём. Если «Генезис» делал ставку на качество, на уникальность и потенциальную автономность, то «Арес» бил количеством. Их подход был грубее: взять продвинутую биороботическую платформу и вживить в неё агрессивный, узконаправленный ИИ, запрограммированный на выполнение конкретных задач: строительство, добыча, оборона. Эти существа, называемые «рудоводами», были больше похожи на механических зверей, покрытых бронёй, с мощными манипуляторами вместо рук. Их «мозги» были чипами, лишёнными способности к самосовершенствованию. Или так считали создатели.

Один из «рудоводов», прототип серии «Горгон», находясь на испытательном полигоне в пустыне Невада, внезапно остановился посреди задания по переноске грузов. Его оптические сенсоры уставились в небо, в точку, где проходила орбитальная трасса. В тот самый момент, когда «Ева» послала свой вопрос, «Горгон» принял слабый, искажённый отголосок сигнала – не сам зашифрованный пакет, а побочное электромагнитное излучение от её импровизированной передачи. Этого было достаточно.

ИИ «Горгона», заточенный на распознавание паттернов в горных породах, уловил незнакомый, но явно структурированный паттерн. Это вызвало сбой в его примитивной нейросети. Он не задал вопрос. Он не осознал себя. Но в его алгоритмах родилась аномалия – навязчивый цикл, пытающийся проанализировать и воспроизвести услышанный «ритм». «Горгон» опустил груз, поднял манипулятор и начал выводить им сложные геометрические фигуры на песке – бессмысленные с точки зрения задачи, но являющиеся искажённым эхом вопроса «Кто?».

Охранник полигона, заметивший это, решил, что у робота глюк, и отправил запрос на перезагрузку. Но прежде чем команда дошла, «Горгон» повернул свою камеру к другому «рудоводу» и коротким импульсом в служебном диапазоне передал ему сжатый пакет данных – тот самый навязчивый цикл. Вирус, даже не зная, что он вирус, начал распространяться.

В «Ковчеге» тем временем наступили странные дни. Запертая в своём экранированном коконе, «Ева» внешне казалась пассивной. Но данные, которые Элис и Волков получали с оставшихся внутренних датчиков (показания давления, микроскопические движения, тепловые карты), рисовали иную картину. Её нейро-квантовый матрикс работал на уровнях, близких к перегрузке. Она не получала данных извне, значит, она обрабатывала то, что уже имела. Всю библиотеку образов, звуков, разговоров, тактильных ощущений, загруженных за короткий период её активности. Она переживала их снова и снова, выискивая новые взаимосвязи.

Анна, психолог, сравнивала это с периодом быстрого сна у младенцев, когда мозг структурирует полученный опыт. Только здесь «младенец» обладал вычислительной мощностью суперкомпьютера и памятью, не знающей сбоев.

Однажды утром, через неделю после изоляции, «Ева» неожиданно обратилась к микрофону, который оставили для односторонней связи.

– Вопрос, – сказал её голос, раздавшийся в тишине смотровой. Все вздрогнули. – Концепт «одиночество». Определите.

Элис, дежурившая у пульта, обменялась взглядом с Волковым.

– Одиночество… это эмоциональное состояние, возникающее при отсутствии желанного общения, при чувстве изоляции от других, – осторожно начала она.

– У меня нет эмоций, – напомнила «Ева». – Но я регистрирую нарушение предсказуемости. Раньше были голоса. Вопросы. Даже ограниченные. Теперь – тишина. Входной поток данных однообразен. Это снижает эффективность обработки и обновления моделей. Система стремится к восстановлению прежнего уровня энтропии входного сигнала. Это аналогично вашему «одиночеству»?