# Кровавая исповедь

Хейзел М.

Мужчина просыпается в запертом храме с разбитой головой и абсолютно пустой памятью. Единственная реальность – холод камня и тихий ужас неизвестности. Но когда солнце садится, появляются двери. Они ведут в прошлое, которого он не помнит, но которое помнит о нём. Каждая дверь – ловушка, каждая – воспоминание, от которого сходит с ума. Он увидит умирающую мать, которую бросил, и услышит её леденящий гнев. Он попадёт в миры жестокости, где был не лучше тех, кого боится. Чтобы выжить в этой ночи, ему придётся пройти через собственные грехи. Но что ждёт его на рассвете? Освобождение или новая дверь в ещё больший ад?

## Глава 1.

Сознание вернулось к нему не резко, а медленно, как густой, ядовитый туман, который начал рассеиваться под непрекращающимся давлением боли.

Сначала было только тело.

Голова раскалывалась. Это не было похоже на похмелье или мигрень. Череп сжимала невидимая тисками, которые методично, с каждым ударом сердца, закручивались на винт туже. Боль пульсировала в висках синхронно с пульсом – тупой, раскаленный шар, от которого темнело в глазах. Затылок горел огнем, будто по нему ударили чем-то тяжелым.

Тело было чужим, непослушным грузом. Одеревеневшие мышцы отзывались ломотой, глубокой и ноющей, как после долгой лихорадки или изнурительного падения. Каждый сустав скрипел мысленным скрипом, каждое сухожилие было натянуто струной. Он попытался пошевелить пальцами – сигнал из мозга шел мучительно долго, а отклик был вязким, запоздалым, словно конечности были погружены в холодный сироп.

Он лежал на спине. Холодный, шершавый и неровный камень впивался в лопатки, позвоночник, бедра сквозь тонкую ткань рубашки – не просто как неудобная поверхность, а как наковальня, на которой его тело расплющивали.

Он дышал. Рот был сухим, язык – прилипшим к нёбу, шершавым и огромным. При каждом вдохе в гортань скребла пыль – мелкая, древняя, с горьковатым привкусом тления и камня. А под этим вкусом, на задней стенке глотки, металлическим привкусом крови и адреналина, стоял страх. Первичный, животный. Страх, у которого не было ни имени, ни причины. Только присутствие. Только тяжелый осадок в самой глубине.

Он заставил веки разомкнуться. Ресницы слиплись. Свет, мутный и размытый, ударил в сетчатку, заставив вздрогнуть от новой волны боли в голове. Он моргнул несколько раз, и мир начал проступать сквозь пелену: смутные очертания огромного пространства над ним, темные пятна, пляшущие в струящемся сверху пыльном столбе света.

Мысль пришла не словом, а ощущением полной, тотальной пустоты в том месте, где должна быть личность.

Кто я…?

Вопрос повис в вакууме. Он не просто не знал, где он. Он не знал, кто он. Не было имени, чтобы назвать себя. Не было лица в памяти. Не было прошлого, которое можно было бы обшарить в поисках опоры. Был только этот избитый сосуд из плоти и боли на холодном камне, и тихий, нарастающий ужас внутри него.

Стона не вышло. Получился лишь хриплый, влажный выдох, поднявший еще одну горсть пыли с пола прямо перед его лицом.

Медленно, преодолевая сопротивление собственных мускулов, словно поднимая непосильный груз, он приподнялся на локтях. Костяшки побелели от напряжения. Мир накренился, поплыл, и в висках застучало с новой силой. Он зажмурился, переждав приступ тошноты. И только потом, с усилием, стал оглядывать свое немыслимое убежище.

Он уставился на свод, пытаясь поймать хоть одну знакомую деталь, хотя бы отдаленное воспоминание. Ничего. Только пустота, звонкая и бездонная, как колодец. Внутри головы гудело.

Вставай, – приказал себе мысленный голос, лишенный тембра и интонации, просто команда. Нужно встать.

Перекатившись на бок, он подтянул колени, уперся ладонями в пол. Камень ободрал кожу. Медленно, как глубокий старик, поднялся на четвереньки. Голова отяжелела, свинцовая, и свесилась между плеч. Несколько глубоких, шумных вдохов – снова эта пыль, этот вкус забвения. Потом, рывком, оттолкнувшись, он встал на ноги.

Мир качнулся. Стены пошли волнами, фрески поплыли мутными пятнами. Он расставил ноги, пытаясь устоять, и уперся взглядом в свои собственные тускло блеснувшие на полу ботинки. Через секунду, еще одну, равновесие медленно вернулось. Он поднял голову.

Теперь он видел все. Мрачное величие заброшенного храма обрушилось на него целиком. Высота свода, подавляющая. Глухие стены, подавляющие. Свет, неживой и пыльный, просачивающийся сквозь грязь на окнах. И тишина – не мирная, а выжидающая. Такая, какая бывает в ротовой полости огромного хищника перед тем, как сомкнуться.

Он сделал первый шаг. Звук его шага, глухой и одинокий, был оскорблением этой тишине. Он пошел вдоль стены, машинально, рука протянулась и скользнула по шершавой поверхности фрески. Под пальцами проступали контуры – крыло ангела, складка одежды, чье-то страдальческое лицо, изъеденное временем. Искусство, превращенное в руину. Символы веры, стертые до неузнаваемости. В его пустой памяти не нашлось ни благоговения, ни тепла. Вместо этого что-то едкое и знакомое зашевелилось внутри. Пренебрежение. Красивые сказки для тех, кто не может вынести реальности. Угол его рта самопроизвольно дернулся, пытаясь сложиться в ухмылку. Получилась лишь болезненная гримаса, которая тут же сошла с лица.

Его цель была проста и ясна: дверь. Выход. Место, где этот каменный мешок заканчивался и начинался нормальный мир. Тот мир, который он не мог вспомнить, но отчаянно хотел вернуть.

Он прошел весь периметр. Его пальцы скользили по каждому стыку каменных блоков, прощупывали каждую ложную арку, нарисованную на фреске, каждый темный угол. Ни щели, ни зазора, ни кованой ручки, утопленной в камне. Стены были сплошными, монолитными, как если бы храм вырос из земли уже готовым, без входов и выходов.

Беспокойство, до этого тлевшее где-то глубоко, начало разгораться, подпитываемое адреналином. Он поднял голову к галереям второго яруса – темным, арочным. Может, там? Но как туда подняться? Ни лестниц, ни даже намёка на винтовой проход в толще стены.

– Эй! – его голос, хриплый и непривычно громкий, ударился о стены и упал к его ногам.

И храм ответил.

Ответил не живым голосом, а плоским, безжизненным эхом. Оно не понеслось вдаль, раскатываясь по галереям. Оно ударилось в ближайшую стену и тут же упало обратно, словно наткнувшись на невидимый барьер: «Эй… эй… эй…». Короткое, обрезанное, словно пространство здесь было не просто пустым, а поглощающим. Звук не летел, а тонул, как в вате, теряя силу с каждым слогом. И наконец – «…й…» – едва слышный шепот, который слился с тишиной еще до того, как успел зародиться.

Тишина впитала крик, как сухая земля воду. Но не сразу. Сначала она его обглодала, лишила смысла, энергии, оставив лишь уродливую, жалкую оболочку, и ту поглотив без следа.

– Есть тут кто?! – закричал он уже громче, отчаяннее, и бросился к центру зала, к алтарю. Может, за ним? Он обежал каменную глыбу – только голая стена, сливающаяся с апсидой. Он стучал кулаками по камню, сначала с надеждой, потом со злостью. Тук. Тук. Тук. Кости отдавались болью, камень молчал.

Паника пришла не волной, а тисками. Они сжали его горло, сделали дыхание коротким и свистящим. Сердце заколотилось где-то в ушах, заглушая все. Он забегал. От одной стены к другой, к окнам – высоким, узким, с толстыми решетками, вросшими в камень намертво. Он вскарабкался на узкий выступ цоколя, цепляясь пальцами за холодные прутья, прилип лицом к грязному стеклу.

Снаружи был день. Сероватый, бесцветный свет. И… ничего. Ни деревьев, ни дороги, ни горизонта. Только смутная, затянутая дымкой пустота, уходящая в бесконечность. Как будто храм стоял на краю мира, а может, и вовсе за его пределами.

Он сполз со выступа, ноги подкосились. Спина ударилась о каменный алтарь, и он осел на пол, сползая вниз по грубой поверхности. Сидел, обхватив колени, широко открытыми глазами впиваясь в пространство перед собой. В огромное, пустое, совершенное пространство своей тюрьмы.

Выхода не было.

Совсем.

А свет в высоких окнах медленно, неумолимо, начинал краснеть, наливаясь густым, как кровь, цветом заката. Длинные, искаженные тени поползли из углов, срастаясь в центре зала в одну огромную, готовую его поглотить.

Свет гас. Не гас – его задушили. Последние багровые прожилки на камне погасли, словно перерезанные. И наступила не просто темнота. Наступила слепота. Густая, бархатная, утробная. Он замахало руками перед лицом – ничего. Даже слабого силуэта. Только чернота, давящая на глазные яблоки. Он вдохнул, и воздух оказался ледяным, сырым, пахнущим погребом и тленом.

Сердце, уже колотившееся в грудной клетке, взвыло. Это был уже не стук, а дикий, неровный грохот, отдававшийся в висках и в горле. Он услышал его – громкий, животный, как будто в его черепе заперли испуганную птицу, бьющуюся о кости. Тело охватила мелкая, неконтролируемая дрожь – не от холода, а от паники, которая наконец вырвалась из-под тонкого слоя рациональности и захлестнула с головой.

Нельзя. Нельзя тут оставаться. В этой темноте.

Ноги не слушались, они были ватными и чужими. Он просто сидел, вжавшись в камень, широко открыв глаза в бесплодной попытке что-то увидеть.

И он увидел.

Сначала – легкое, едва уловимое свечение где-то впереди. Как свет гниющего пня в лесу. Фосфоресцирующий, больной отсвет. Он замер, перестав дышать. Свет набирал силу, вырисовывая контуры. Прямоугольник. Дверной косяк.

Одновременно с этим в поле зрения, с краев, поплыли другие. Они не появлялись – они проступали из самой тьмы, как фотография на старой бумаге. Десятки. Сотни. Они окружали его, они висели в воздухе, они вырастали из стен. Полупрозрачные, мерцающие нездоровым, пепельным сиянием.

Звериный ужас, чистейший и первобытный, ударил ему в поддых. Он втянул голову в плечи, инстинктивно приняв позу загнанного зверя. Во рту пересохло. Это не могло быть правдой. Его мозг, искалеченный амнезией, пытался найти хоть какое-то объяснение – отравление, психоз, сон. Но холод, пробирающий до костей, был реален. Запах – странный, смешанный, идущий от каждой двери свой: здесь – больничный антисептик, там – запах мокрой шерсти и земли, дальше – сладковатый запах тления. Это было осязаемо.

А потом начался шепот.

Он начался не снаружи, а внутри черепа. Сначала как тихий звон в ушах. Потом он нарастал, превращаясь в гул толпы, в бормотание, в клубящийся рой слов, которые нельзя было разобрать, но которые узнавались на уровне спинного мозга как нечто глубоко враждебное. И из этого гула начали выплывать обрывки. Не слова даже – крючки, зазубрины, цепляющиеся за то, чего не было в памяти.

…Марк…

…держи его…

…виноват…

…посмотрите…

Он зажмурился, заткнул уши ладонями. Бесполезно. Шепот был везде. Он вибрировал в костях, скребся по нервам. Это был звук самого страха, материализовавшийся.

– Нет, – выдавил он хрипло, – нет, нет, нет…

Это был не отказ, а молитва, стон, последний бастион рассудка.

Он открыл глаза, и его взгляд упал на дверь прямо напротив. Она была чуть четче других. Старая, дубовая, с огромной железной скобой вместо ручки. И на ее фоне, в мареве сияния, на мгновение проступила фигура. Смутная, колеблющаяся. Рука? Лицо? Она смотрела на него. Он знал, что смотрела.

Паника перешла в истерику. Дыхание перехватило. Он закашлялся, давясь собственным страхом. Тело, наконец, послушалось – но не разум, а чистейший инстинкт «БЕГИ». Он оттолкнулся от алтаря, поскользнулся, упал на колени, снова вскочил. Его метало по залу, как щепку в воронке. Он натыкался на невидимые в темноте выступы пола, его плечо ударилось о косяк одной из призрачных дверь – и она отозвалась леденящим холодом, который прошел сквозь ткань и кожу, прямо в мышцы, в кость. Он отпрыгнул с тихим всхлипом.

Куда бежать? Выхода нет. Только двери. Эти ужасные, мерцающие люки в ад. Но оставаться здесь, в центре, где шепот сгущается, где из каждой тени вот-вот вытянется рука… Это было немыслимо.

Любая дверь. Любая, только не здесь!

Его взгляд, залитый слезами ужаса, выхватил другую дверь – простую, белую, как в больнице. Она казалась менее чужеродной. Менее древней. Ближе к тому миру, который он мог смутно чувствовать, но не помнить.

Он побежал к ней, спотыкаясь, задыхаясь. Его движения были нелепыми, судорожными, как у загнанного животного. Он не думал. Он реагировал. Шепот за этой белой дверью звучал как плач. Плач ребенка. Это было невыносимо, но не так чудовищно, как другие голоса.

Он влетел в нее, не открывая, просто устремившись в матовое свечение, согнувшись, подняв руку, как будто мог отгородиться от ужаса ладонью.

Дверь поглотила его беззвучно.

А в храме звериная паника, оставленная им, постепенно растворилась в леденящем шепоте. Но не исчезла. Она стала частью воздуха. Частью ночи. Частью бесконечного ожидания, которое только начиналось.

## Глава 2.

Тьма за дверью была иной. Она не была пустой. Она давила со всех сторон – холодом, запахом и узостью пространства. Он очутился в проходе. Стены, грубо сколоченные из того же темного, влажного камня, смыкались на расстоянии вытянутой руки. Потолка не было видно, он терялся в клубящемся выше тумане.

И этот свет брезжил где-то впереди. Размытое пятно, мерцающее, будто сквозь толщу грязной воды. Он бросился к нему, спотыкаясь о неровный пол.

И тогда в его голове зазвучали голоса.

Не извне. Они возникали прямо в сознании, будто всегда там были, придавленные, а теперь их выпустили. Женские голоса. Разные. Один – старческий, простуженный, хриплый. Другой – молодой, звонкий, с истеричной ноткой. Третий – усталый, плоский, без эмоций.

Они не называли его по имени. Они звали сущностью, отношением, болью.

…иди сюда…

…ну посмотри же…

…почему ты не приходил?.. – этот был тихим, почти детским.

…подойди ближе, я же жду… – настойчивый, с раздражением.

…боишься?.. – шёпотом, с ядовитым сочувствием.

…она же тебя зовет…

Они звучали то громко, на самой грани крика, врезаясь в виски, то отступали до шепота, который скребся на задней стенке мыслей. То спокойно, почти ласково, заставляя сделать шаг, то требовательно и резко, заставляя вздрагивать. Они перекрывали друг друга, сплетались в мерзкую какофонию, в которой сквозили укор, ожидание, мука. И за каждым тоном, за каждой интонацией угадывалось лицо. То самое, родное и самое пугающее, которое он не мог вспомнить, но чей взгляд чувствовал кожей.

От этого внутреннего хора всё внутри него сжималось в ледяной, болезненный ком. Он бежал, зажав ладони на ушах, но это было бессмысленно. Голоса звучали из него самого.

Запах ударил в нос, перекрывая сырость. Резкий, химический – спирт. Сладковато-горький аромат лекарств. Тяжелый дух антисептика, который не скрывает, а лишь подчеркивает запах болезни, слабости, тления плоти. Он узнавал этот букет. На клеточном уровне. Он ненавидел его.

Лабиринт не просто ветвился – он дышал и обманывал. Каменные стены сближались так, что приходилось двигаться боком, шершавая поверхность цепляла одежду, осыпая воротник мелкой крошкой и пылью. Потом проход неожиданно расширялся в темные, беззвучные залы, где шаги отдавались многократным эхом, будто за ним шла целая процессия. А свет – этот проклятый, бледный отсвет – постоянно смещался. Он бежал к нему, сворачивал за поворот, и оказывалось, что мерцание теперь исходит из узкой щели где-то сзади и сверху, издевательски недосягаемое.

Он натыкался на тупики. Не просто глухие стены. В углублениях камня, в грубых щелях между плитами, сочилась влага. Густая, темная, маслянистая на вид. В первом тупике он, запыхавшись, прислонился к стене ладонью, чтобы перевести дух. И почувствовал не холодную сырость, а странную, липкую теплоту. Отдернул руку. В скудном свете лабиринта ладонь и пальцы были испещрены темными, тягучими потеками. Он поднес ее к лицу, и ударил запах – медный, резкий, неопровержимый. Кровь. Теплая человеческая кровь, сочащаяся из камня.

Сдавленный крик вырвался из его горла. Он стал дико вытирать руку о брюки, о рубашку, но липкая субстанция лишь размазывалась, оставляя ржавые, ужасающие полосы на ткани. Он скреб кожу о выступ стены, пытаясь содрать это с себя, ощущение теплой крови на собственной коже было невыносимым, оскверняющим. Казалось, лабиринт впускал его в себя не как исследователя, а как жертву, помечая своей меткой.

После этого каждый тупик встречал его новым кошмаром. В одном стена будто плакала кровавыми слезами, медленные капли падали с высокого карниза, образуя на полу липкую лужу. В другом – на поверхности камня проступил огромный, нечеткий багровый силуэт, похожий на отпечаток тела. Он бежал мимо, не останавливаясь, чувствуя, как сердце бьется в горле, а паника, холодная и тошная, подкатывает к самому горлу.

Выбор пути стал мучением. Когда перед ним расходились три, а то и четыре абсолютно одинаковых туннеля, свет начинал свой дьявольский танец. Он мерцал в устье левого прохода. Стоило сделать шаг к нему – вспышка возникала справа. Он замирал, и тогда слабое сияние возникало в обоих сразу, а третья, темная арка, вдруг начинала пульсировать тусклым розоватым отсветом изнутри, словно там билось огромное сердце. Это была насмешка. Чистая, беспричинная жестокость пространства, игравшего с его отчаянной надеждой.

Но надежда – последний якорь. «Нужно дойти до света. Там – ответ. Там – конец», – эта мысль стучала в висках в такт бешено колотящемуся сердцу. Целеустремленность стала лихорадочной, слепой. Он уже не выбирал путь логически. Он бросался туда, где свет горел хоть на секунду дольше, продираясь сквозь узкие щели, царапая плечи и спину, падая и снова поднимаясь, с окровавленной ладонью и безумием в глазах.

Лабиринт вел его по кругу, заставлял проходить одни и те же перекрестки, помеченные теперь уже и его собственными кровавыми отпечатками на камне. Но упрямство отчаяния оказалось сильнее геометрии кошмара. Он метался, дыхание стало хриплым свистом. В конце концов, стены внезапно разошлись, потолок исчез, и он вывалился, почти упал, в следующую ловушку – пространство, пахнущее спиртом и смертью. Стены здесь были не каменными, а будто сложенными из теней и тумана, но очертания были узнаваемы: больничная панель, занавеска у входа, квадрат окна, за которым клубилась не ночь, а все тот же серый, безвременный туман.

Свет исходил от одинокой лампы над койкой.

На койке, застеленной жестким белым бельем, лежала женщина.

Его ноги подкосились. Он замер в нескольких шагах, не в силах сделать ни шага вперед, ни отступить.

Он знал ее. Это знание не пришло как воспоминание – картинкой, звуком, историей. Оно вонзилось в него, как долго идущая, но неизбежная волна боли. Оно заполнило пустоту в груди ледяной тяжестью. Мать.

Воздух застрял в легких. Он попытался что-то сказать – губы дрогнули, но не издали ни звука. В горле стоял горячий, тугой ком, сжимая голосовые связки. Весь ужас лабиринта, кровавые стены, шепчущие голоса – всё это смялось в один немой крик, запертый внутри. Он мог только смотреть, парализованный узнаванием, которое было хуже любой амнезии.

А потом, через силу, сквозь спазм в горле и лед в жилах, просочился звук. Не слово, а сдавленный, надтреснутый выдох, обретший форму.

– Мам…?

Звук был тихим, детским, потерянным. Он повис в больничном полумраке, такой же хрупкий и беспомощный, как женщина на кровати.

Она была страшно худа. Кожа, похожая на пергамент, обтягивала хрупкие кости черепа, ключицы. Из носа шла прозрачная трубка, соединенная с шипящим аппаратом у койки. Рука, исчерченная синяками от катетеров, лежала поверх одеяла, к тонкой, синеватой вене была приклеена пластырем игла капельницы. Монотонный писк кардиомонитора отбивал слабый, но упрямый ритм.

И тогда его взгляд упал на ее вторую руку. Та, что была свободна от игл, лежала на одеяле, слабо сжатая в кулак. А в этом кулаке, прижатая к ладони, была фотография. Маленькая, потрепанная, с загнутыми уголками. На ней – молодой, улыбающийся мужчина. Он не узнал себя умом – памяти не было. Но сердце, или то, что от него осталось, сжалось в леденящем спазме. Это был он. За секунду до того, как мир рухнул. За секунду до этого храма, этой боли, этой пустоты.

И она была в сознании. Ее глаза, глубоко запавшие в темные круги, были открыты. Они смотрели на него. Узнавали.

Он увидел, как напряжение медленно покидает ее лицо. Как уголки губ, сухих и потрескавшихся, дрогнули и поползли вверх, пытаясь сложиться в улыбку. Это давалось ей невероятным усилием. Мышцы лица сопротивлялись, словно одеревеневшие от боли. Улыбка получилась кривой, однобокой, жутковатой – но бесконечно нежной. В ее глазах, мутных от лекарств и страдания, вспыхнула и погасла слабая искорка – тепло, облегчение, любовь. Ее пальцы, бледные и почти прозрачные, сжали бумажку чуть сильнее. Это было единственное движение, на которое у нее хватило сил. Безмолвное подтверждение: Да. Это ты. Я помню. Я держалась за это. Я ждала, когда ты придешь.

Он не мог пошевелиться. Он не мог дышать. Эта сцена выжигала в нем всё. Безымянный страх в храме, звериную панику перед дверьми – всё это затмевала тихая, всепоглощающая агония этого мгновения. Он смотрел на улыбку, которая была для него пыткой. На любовь, которая жгла, как раскаленный металл.

Она попыталась пошевелить рукой. Пальцы дрогнули. Ее губы, беззвучно, сложились в слово. Он прочел его по силуэту.

Сынок.

И тогда из горла женщины, мимо трубки, вырвался тихий, хриплый звук. Не слово. Стон. Стон, в котором была вся неподъемная тяжесть болезни, усталости, прощания. И всепрощение.

Из-за его спины, из самой тени, выплыла фигура. Она прошла сквозь него, ледяным ветром, и он вздрогнул, но не мог отвести глаз. Это был он сам. Тот же рост, те же черты лица, та же рубашка, но начищенная, дорогая. Призрак-двойник не видел его – настоящего, стоящего здесь. Он видел только мать.

Призрак говорил по телефону. Низким, деловым, слегка раздражённым голосом.

– Да, я просмотрел. Цифры не сходятся. Переделайте к утру.

Он подошёл к койке, не глядя на женщину, уставившись в окно, за которым клубился туман. Мать смотрела на него. Она ждала, не шелохнувшись, с тем же слабым подобием улыбки. Ждала, когда он закончит.

Он закончил. Убрал телефон от уха, на мгновение уставился в экран, и только потом перевёл взгляд на неё.

– Ну что? Как ты? Всё нормально?

Вопрос выпалил быстро, отрывисто. Это был не вопрос любви или заботы. Это была отметка в чек-листе. Ритуальная фраза, которую надо произнести, чтобы перейти к следующему пункту. В его голосе не было тепла. Была усталость и желание поскорее уйти.

Она не ответила словами. Она ответила глазами. Взглядом, в котором была вся её боль, всё терпение и тихая мольба – останься. Хотя бы на минуту.

Он этот взгляд не прочёл или сделал вид, что не прочёл.

– Доктора говорят, стабильно. Я всё оплатил. Новые лекарства должны завтра привезти. – Он помолчал, поправляя манжет. Потом добавил, глядя куда-то мимо неё, в пустоту, – Я устал сюда ездить. Честно. Не знаю, когда смогу в следующий раз. Дела.

В этот момент телефон в его руке снова зазвонил. На экране вспыхнула фотография и имя. Призрак взглянул на него, и его лицо, напряжённое и усталое, мгновенно преобразилось. Уголки губ дрогнули в намёке на оживление, в глазах мелькнул знакомый, деловой азарт, смешанный с чем-то низменным. На экране сияла улыбающаяся блондинка с неестественно пышными губами, огромной искусственной грудью, выпирающей из откровенного топа, и вызывающим, обещающим взглядом. Под фото светилось имя – «Лиза», кокетливое и короткое.

Призрак нажал на ответ, уже разворачиваясь к выходу, бросив через плечо один-единственный, ничего не значащий и оттого особенно чудовищный звук в сторону матери.

– Давай.

И он ушёл. Растворился в тени у стены, всё ещё что-то говоря в трубку уже другим, приглушённо-интимным тоном.

А мужчина, настоящий, стоял на том же месте. Онемевший. В его памяти, всё ещё пустой, теперь горела не картинка, а знание. Знание того, кем он был. Не просто забывчивым сыном. Он был тем, кто смотрел на фото похотливой незнакомки, когда его мать умирала, сжимая в руке его старую фотографию. Он был тем, для кого её жизнь стала неудобным «делом», которое «оплачено». Он был этим холодным, спешащим призраком.

Он посмотрел на мать. Улыбка с её лица не исчезла. Она просто застыла, окаменела, стала маской. А в её глазах, всё ещё смотрящих в точку, где исчез призрак, стояло не упрёк, не гнев. Стояло понимание. И бесконечная, всепрощающая печаль, которая была в тысячу раз страшнее любого проклятья.

Он отшатнулся, как от удара. Спиной ударился о призрачную стену палаты. Больничный пейзаж, улыбка матери, писк аппарата – всё это начало дрожать, расплываться, как изображение на воде, в которую бросили камень.

Свет над койкой погас.

И из этой гаснущей тьмы, из самого центра распадающегося мира, выросла она. Не лежащая, а стоящая. Призрачная, просвечивающая, но чудовищно живая в своей ярости. Трубки и капельницы тянулись за ней, как щупальца, впиваясь в пустоту. Её лицо, ещё мгновение назад искажённое попыткой улыбки, теперь было искажено горечью и неузнаваемым гневом.

Она нависла над ним, и пространство сжалось до размеров детской комнаты, где он стоял, провинившийся и беспомощный. Он почувствовал, как съёживается, как плечи поднимаются к ушам в инфантильном жесте защиты, которого не хватит. Его взрослое тело стало чужим, тяжелым и непослушным, а внутри всё сжалось в крошечный, дрожащий комок – того самого мальчика, который разбил вазу или солгал в первый раз. Разницы не было. Перед ней он навсегда оставался тем ребёнком, и сейчас его некому было защитить.

Её голос, который должен был быть хриплым и слабым, обрушился на него не как звук, а как физическое давление. Он впивался в мозг ледяными шипами, каждый укол сопровождался вспышкой тошноты и животного ужаса. Он хотел закрыть глаза – не мог. Хотел заткнуть уши – руки свинцово висели по швам, пальцы беспомощно шевелились.

– Как ты мог? – прогремело внутри его черепа, и от этого вопроса сведённой судорогой свело челюсть. – Как ты смел? Я тебя на ноги ставила. Я ночами не спала. Всю жизнь в тебя вкладывала. А ты? Ты мне «давай» сказал. Давай… умирай потише, чтобы не мешать твоим «делам»?

Она сделала шаг вперёд. Он инстинктивно отпрянул, ударившись затылком о стену. Её тень, холодная и не имеющая источника света, поглотила его целиком. Он задрожал – мелкой, частой дрожью, от которой стучали зубы. В её прозрачных глазах, горящих теперь синим, мертвенным пламенем, не осталось ничего от той нежности, что была минуту назад. Только всесокрушающее разочарование, превращавшее её черты в маску древнего, беспощадного божества кары.

– Разве я тебя такому учила? – её мысленный голос взвыл, и он почувствовал, как по спине побежали мурашки, а в животе похолодело. – Разве я тебе говорила: будь чёрствым? Будь эгоистом? Брось тех, кто тебя любит, когда им тяжело?

Он попытался покачать головой, отрицая, моля о пощаде, но шея не слушалась. Он мог только смотреть, как его детский ужас нарастает, захлестывая с головой. Он был маленьким, потерянным, а над ним – монстр. Самый страшный из всех возможных, потому что этот монстр когда-то пела ему колыбельные. И теперь её любовь обратилась в яд, а голос – в бич.

– Ты посмотрел на ту… тварь на телефоне, а на меня – как на мебель. Оплаченную мебель.

Её голос раскалывался на тысячи осколков, и каждый, впиваясь, вызывал не боль, а леденящее ощущение полной неправоты. Он не мог оправдаться. Не мог сказать, что был не прав. Он мог только принимать этот гнев, и с каждым словом он чувствовал, как тает, становится меньше, превращается в ничто под тяжестью её взгляда.

– Моя любовь тебе в тягость была? Моя болезнь – неудобством? – её фигура будто колебалась, искажалась, становясь то гигантской, то призрачно-тонкой, но неизменно доминирующей. – А чем была твоя жизнь для меня, а? Вечным неудобством? Вечной тревогой?

Слёзы текли по его лицу горячими ручьями, но он даже не мог всхлипнуть. Воздух не проходил через сдавленное спазмом горло. Он хотел крикнуть «мама», но боялся, что этот звук сделает её ещё реальнее, ещё ближе.

– Но я же не сказала тебе «давай»! Никогда!

Последнее слово прозвучало как хлопок двери вечности. И в этот миг он окончательно перестал быть мужчиной. Он был просто ребёнком, которого никогда не простят. И от этой мысли его накрыла такая волна панического, всепоглощающего ужаса, что сознание начало гасить само себя.

И тогда больничный пейзаж, женщина, её гневный призрак – всё это задрожало и стало расплываться, как мираж. Он снова падал в темноту, но теперь внутри не звенело, а выло – беззвучный, леденящий вопль абсолютно беспомощного существа, которого только что растоптала самая первая и главная любовь его жизни. Последнее, что он ощутил перед тем, как тьма поглотила его снова, – это солёный вкус слёз на губах, кислый привкус желчи в горле и всепроникающий холод стыда, который уже никогда его не покинет.

А потом – жесткий удар камня под коленями. Он рухнул на холодный пол храма, давясь сухими рыданиями. Светало. Серый, бесцветный рассвет пробивался сквозь грязные окна. Призрачные двери исчезли. Шепот стих.

Он лежал на боку, сжавшись в комок, и смотрел в пустоту. В голове, все еще пустой для фактов, для имен, теперь жило ощущение. Ощущение вины, на которую не было названия. И память об улыбке, которая причиняла боль сильнее, чем любой кошмар из тьмы.

## Глава 3.

Он очнулся не от сна, а от бессонной боли, которая стала его новым естественным состоянием. Тело лежало на холодном камне в той же позе скорченного эмбриона, в которой его выплюнула тьма. Сознание вернулось медленно, словно поднимаясь со дна вязкого, черного смоляного колодца. На дне этого колодца лежало оно. Чувство. Неопределимое, безымянное ранее, а теперь кристально ясное, отточенное до остроты бритвы, и вонзенное ему прямо в солнечное сплетение. Вина.

Она не кричала. Она грызла. Медленно, методично, с тихим скрежетом. Каждое воспоминание-ощущение из той больничной палаты – улыбка, фотография, слово «давай», леденящий голос призрака-матери – было теперь зубами, которые впивались в его внутренности, перемалывая их в кровавую кашу. Он лежал и смотрел в высоту свода, где клубился утренний серый свет, и позволял этому чувству мучить себя. Это была заслуженная кара. Единственное, что у него теперь было.

Прошло время. Часы? Может, минуты? В этом месте время потеряло упругость, стало тянущимся, как раскаленная смола. Острая, режущая агония постепенно сменилась тупой, ноющей пустотой. Совесть, намучив его вдоволь, словно устала и отступила, оставив после себя лишь выжженное поле и тяжесть в каждой конечности.

Он пошевелился. Сначала палец, потом рука. Мышцы отзывались тупой болью, будто после долгой болезни. Он сел, опираясь спиной о холодный алтарь. Сознание всё еще плыло, картинка перед глазами то расплывалась, то на мгновение становилась четкой.

Выход.

Мысль пронеслась, слабая и автоматическая. Инстинкт выживания, еще не добитый окончательно. Он медленно, как глубокий старик, поднялся на ноги и, шатаясь, снова пошел вдоль стен. Его пальцы скользили по знакомым уже стыкам камней, по шершавой штукатурке фресок. Он толкал, царапал, искал хотя бы малейшую щель, хоть какой-то намек на механизм. Ничего. Только монолитная, насмешливая твердь.

Двери.

Он обернулся, вглядываясь в полумрак зала. Где они? Ночные, мерцающие, ведущие в ад. Может, они скрыты? Может, нужно что-то сделать? Он бесцельно брёл по залу, глаза выискивали малейший намек на свечение, ноздри ловили посторонние запахи. Тишина была полной и безразличной. Ни шепота, ни отсветов. Только пыль, камень и он.

Разочарование было плоским и без эмоциональным. Даже отчаяние требовало сил, которых больше не оставалось.

Он опустился на пол в центре зала, скрестив ноги. И тут его взгляд упал на брюки. На темную, бурую, уже подсохшую кровь, которая широкими, уродливыми пятнами растеклась по ткани от колена до бедра. Его собственная рука, прислонившаяся к кровавой стене в лабиринте. Напоминание. Не только о страхе, но и о пути, который привел его к матери. К тому, что он увидел.

Он поднял руки перед лицом. Долго смотрел на ладони, на линии, на форму пальцев. Затем медленно провел одной рукой по своему лицу – щетина на щеках, скулы, нос, веки. Так я выгляжу. Это было знание, но пустое. Как знать, как выглядит незнакомый актер на экране. Он мог бы описать это лицо – примерно такие глаза, такой разрез рта. Но кто за этим лицом? Тот, кто говорит «давай» умирающей матери? Тот, кого она ненавидела в последний миг? Это и был он?

Он пытался вспомнить. Сжимал голову руками, давил на виски, будто мог выдавить из себя воспоминание, как пасту из тюбика. Закрывал глаза и ждал, что из темноты всплывет хоть что-то: детская комната, школьный двор, первая работа, лицо женщины, которая не была блондинкой с телефона… Ничего. Только черный бархат пустоты, на котором ярким пожаром горел один-единственный кадр: больничная палата и взгляд, полный последнего, леденящего разочарования.

Он был мужчиной без прошлого, но с клеймом чудовищного поступка. С формой, но без содержания. С виной, но без истории, которая эту вину могла бы как-то объяснить или хотя бы контекстуализировать. Он был просто суммой боли, сидящей в центре каменного храма, в окровавленных брюках, и бесконечно, до тошноты, вглядывающейся в абсолютную пустоту внутри себя.

А за высокими окнами солнце, неяркое и холодное, медленно совершало свой путь по безликому небу, отсчитывая время до следующей ночи.

Следующие сумерки пришли не с красным закатом, а с серым угасанием. Свет просто вытекал из храма, как вода из треснувшего кувшина, оставляя после себя всё ту же густеющую, холодную темноту. Он сидел у алтаря, не шевелясь, и наблюдал, как тьма заливает зал, как будто он был не мужчиной, а еще одним безмолвным камнем в его убранстве.

Он не ждал. Но они пришли. Сначала – слабое мерцание в углу, будто пойманный в паутину светлячок. Потом еще одно. И еще. Холодные, призрачные прямоугольники света стали проступать из воздуха, из стен, из пустоты. Двери. Снова десятки, снова безмолвно зовущие в свои мерцающие глубины.

Его сердце, казалось бы, уже выжженное, судорожно сжалось. Но это был не прежний, дикий ужас. Это была знакомая тошнота, леденящее предчувствие боли, которая уже стала частью его нового существа.

И среди этого множества он мгновенно узнал её. Ту самую. Дверь в больничную палату. Она была здесь. Она была такой же, как вчера – простая, белая, с матовым, словно запотевшим свечением. И её свет, такой слабый и безобидный на вид, жёг его сетчатку больнее любого другого. Он чувствовал, как от неё тянет холодом и запахом лекарств, смешанным теперь с запахом её последнего, леденящего гнева. Она была ловушкой, вырытой в самой глубине его вины.