# Сухой мост

Владимир Алексеевич Виниченко

Однажды ночью девушке приснился сон.

Очень длинный. Очень точный. Очень – настоящий.

Корабль стоит на берегу, будто забытый. На борт поднимается немного пассажиров – никто не спрашивает, откуда они и куда едут. Среди них – она, в светлом платье, с двумя подругами. Внезапно – чёрный океан, приказ спуститься в трюм, дыра в потолке и тот, у кого нет лица. Потом – тишина. Только трое остаются. Потом – прикосновение. Голос, говорящий: «Я так долго ждал тебя». Потом – эмблема, вживлённая в плечо без боли. И, наконец, – другой корабль, полный огней, и капитан, который улыбается и говорит: «Теперь ты – одна из нас».

Эта книга – дословная запись того сна. Без изменений. Без толкований.

Некоторые сны не заканчиваются, когда просыпаешься.

Они только начинаются.

## Глава 1 Берег

Корабль стоял на берегу – не у причала, не на мели, а прямо на чёрной замёрзшей глине, будто его вынесло ночью и оставило у кромки, как ненужный груз. Снега не было, но холод был тот самый, сибирский, влажный, что режет под воротник и ложится в лёгкие, как иней. Я поднялась по трапу в лёгком льняном платье, летнем, хотя на плечах уже мурашки, а на ладони – липкая влага от перил: ржавчина не хрустела, а цеплялась, как старая краска в подвале общежития. Никто не спрашивал билетов, никто не объявлял рейс, никто не оглядывался – все шли молча, по двое, по одному, с мешками, перевязанными бечёвкой, один держал стеклянную банку с мутной жидкостью, в которой что-то едва пульсировало, как в учебной лампе перед отказом.

На палубе собралось человек двадцать, может, меньше. Стояли не у штурвала, не у иллюминаторов, а у люков – тех самых, круглых, с вентиляционными решётками, будто знали: пока не отойдём, к краю подходить нельзя. Лена – слева, Катя – справа. Не держались за руки, но плечи почти касались; Лена смотрела в землю, Катя – в небо, и обе молчали, как после тревоги, когда ещё не сказали «отбой».

Из рубки вышел он. Высокий – почти под дверной косяк – плечи широкие, но не грузчика, а того, кто привык носить тяжесть долго. Волосы коротко, аккуратно уложены, цвет – как пшеница в августе, если смотреть сквозь пыльное окно котельной. Фуражки не было. Он просто поднял руку – ладонью вниз, плавно, без команды, как дежурный перед пуском резерва. Двигатели завелись без рёва, без дыма – только глухое гудение, как у насоса в подвале КПП, когда включают второй контур.

Корабль тронулся не вперёд, а вдоль берега – по глине, будто по рельсам. Колёса? Гусеницы? Не слышно. Только вибрация в подошвах – ровная, как шаги в коридоре после отбоя. Ветер впился в ткань платья, прижал её к ногам. Я сжала пальцы – и нащупала в кармане кусочек рафинада, завёрнутый в белую бумагу. Кто-то положил. Не Лена. Не Катя. Они бы сказали.

Когда лес скрыл берега, корабль плавно накренился – без треска, без скрипа – и вошёл в воду. В тот же миг небо погасло: не стемнело, не затянулось – погасло, как лампа дневного света, когда выдергивают вилку из розетки в подвале. Волны поднялись отвесно, чёрные, без пены, без брызг, как будто вода – не вода, а масло, или стекло, поставленное на ребро. Лена тихо сказала: «Скоро». Катя кивнула и впервые сжала мне локоть – на три секунды, не больше. Потом отпустила. Я посмотрела вниз: волна ударила в борт – но звука не было. Только вибрация, глухая, упорная, как будто корабль вдруг стал живым. И ды