# Фрески Времени

Елена Крюкова

Яркие литературные портреты. Живые впечатления писателя о текущей вдаль, в иные

времена, могучей литературной реке. Сочетание искусствоведения, публицистики,

поэтического дыхания. Многофигурная фреска современной русской литературы,

увиденная глазами художника, внимательного и к масштабным движениям, и к важным

подробностям.

Новая книга Елены Крюковой о современных русских писателях и их работах —

ансамбль точных наблюдений, духовных странствий, философии Русского Мiра.

## Песня в пути

О книге Анатолия Аврутина "Временная вечность"


Поэт напрямую работает с Временем.

Время – загадочная категория. Еще ни один философ не объяснил нам, что оно такое. Художник не только живет во времени – он пишет его, постоянно, бесконечно. Один из трагических вопросов бытия – кто мы такие и почему мы, всяк в свой Богом назначенный черед, покинем подлунный Мiръ.

Время жизни у каждого свое. Оно у всех ассоциируется с судьбой; хотя что такое судьба, тоже тайна. Совокупность жизненных событий? Их бесповоротность, единственность? Врожденный дар, приобретенные страдания и радости? Судьба – узор Времени; оно ткет его прямо по нашей обнаженной жизни, и наше бьющееся сердце слышит Бог, и мы пытаемся услышать ход времен, ибо поэт неустанно поет свою песню в этой дороге, в пути, параллельном течению Времени.

"ВРЕМЕННАЯ ВЕЧНОСТЬ" – само название книги поэта Анатолия Аврутина – апория. И она говорит о многом. Как парадоксально смешение жизни и смерти, так же необъяснимо рождение песни. Песня – вне закона, вне приказа; это апология свободы, и поэт, создавая стихотворение, всегда звучит здесь и сейчас, для него нет старости, нет бесповоротности реки Времени; он слишком ясно, ярко и живо чувствует подлинную вечность, ведь она таится, хранится в строках стихов.

Или реет живительным воздухом над стихотворением, обнимая его, лаская…


(…) И в молчанье метелицы белой –

Злой предвестницы чёрных разлук,

Всё мне чудится звук оробелый,

Из молчанья родившийся звук.

Он растёт, согревая невольно

На исходе пропащего дня…

Может, это набат колокольный?

Может, это хватились меня?


Прощанье есть прощенье. "Из молчанья родившийся звук" свободно пронизывает собою века, десятилетия, дни, часы. И вдруг изумляешься, догадываешься: для истинного художника времени – нет! Он – вне времени! Хотя и находится в нем, внутри него; нам не вырваться из оков трехмерного мира, нашей любимой жизни, пусть муки и ужас, они прейдут, а жизнь останется, и останется ее радость; воспоминания смешиваются в сердце с сиюминутными впечатлениями, давние привязанности соперничают с сегодняшней любовью, и болят старые раны, но вечна, бессмертна любовь к Родине, и сияет в ночи над полем и лесом единственная, родная звезда.


(…) Но остался твой свет… Только в горечь одет,

Век летит… И горьки мои воспоминанья.

Столько пр о жито лет!.. Скрип калитки в ответ.

Человек – это всё ж единица страданья.


Где-то колокол бьёт… Милый голос поёт.

Выпью чарку вина… Прошепчу тебе что-то.

Будет голос с высот звать в последний полёт…

Человек – это всё ж единица полёта.


Годы, годы… Иногда они превращаются в груз. А иной раз это и вправду легкие, Ангельские крылья за плечами. Анатолий Аврутин смел, он не боится неизбежного, он горячо любит и помнит, и его стихи, в совокупности, – это многоликое ПРИЗНАНИЕ В ЛЮБВИ всему сущему: Мiру, родной земле, любимой женщине, детям, друзьям, близким и далеким, и, что самое удивительное и драгоценное, своему времени; понять, принять и полюбить, а не отвергнуть и проклясть, порою сложное и тяжелое время, в котором ты живешь, – это и мужество, и благородство, и пламя сердца, и предельная честность и искренность – перед самим собой, людьми и Богом.


Узколицая тень всё металась по стареньким сходням,

И мерцал виновато давно догоревший костёр…

А поближе к полуночи вышел отец мой в исподнем,

К безразличному небу худые ладони простёр.


И чего он хотел?.. Лишь ступнёй необутой примятый,

Побуревший листочек всё рвался лететь в никуда.

И ржавела трава… И клубился туман возле хаты…

Да в озябшем колодце звезду поглотила вода. (…)


Искренность… Вот – безусловный дар. Без доверия Мiру нет искусства. Все мы в искусстве идем на ясный свет исповеди, пылающей исповедальности. Наша, русская песня такова: в ней боль и горечь, огонь и покой, беспредельность распахнутых небес и удары обреченного сердца… Стихи – тем более песня, чем больше в них гармонии, внутренней грации, чем естественней они поются, ложась на смыслы, оставаясь навеки в памяти.

Это значит – в любви.


(…) Я со снегом шептался,

Мне казалось, что он

Только в мире остался –

Ни людей, ни времён.


Хлопья рот забивали

И горчили слегка.

Комья белой печали

Всё сжимала рука.


Я шептался со снегом,

Я доверил ему,

Что спасаюсь побегом

В эту белую тьму. (…)


А какая погруженность в природу… какое растворение в ней, очеловеченной, всё чувствующей и в то же время Ангельской, горней: снег – явление горнего Мiра, обезоруживающее нас предвечной чистотой, святою белизной… Человек входит в белое царство снега, и его пелена ласково, защитой от беды, накрывает его, и летящие с небес снежинки благословляют его, утешают, дарят покой – ему, беспокойному, трагическому, мятущемуся, хоть на минуту, на миг… Снег на Руси, в Беларуси – всё снег: он падает, летит по ветру, он – овеществленное заклинание, нежная молитва природы о чистоте и красоте.

Чистота и красота – вечные начала. Есть ли в их распоряжении наше время? То, что им подвластна сама вечность, бесспорно. А поэт живет своею жизнью, и течет его невозвратимое время, и он вечен, пока движется, горит и вспыхивает его сокровенная судьба – его поэзия.

Так родина, природа, душа и поэзия у Анатолия Аврутина соединяются. Обнимаются.


Эти светлые названья

Белорусской стороны…

Белизною, белой ранью,

Все Белыничи полны.


Пахнут смолью Смолевичи,

Сеном – древнее Сенно,

В Брагине, под гомон птичий,

Браги выпить не грешно.


Славны Житковичи житом

И ложатся на прокос

Трав, росами омыты,

Где стремится в Неман Россь. (…)


Сколько любви!.. Да разве любовь считают… Родная Беларусь в стихах Анатолия Аврутина – абсолютно священная, сакральная земля, где от древности до нынешнего дня – расстояние протянутой руки, один шаг. А то и расстояния никакого нет: прошлое и настоящее, забытое и запомненное навсегда сливаются, и этот синтез не словесный, хотя чувство здесь выражено точнейше найденными словами; это единство изначальное, так зачинается и рождается младенец, так летит, вольно парит птица в небесах.

И внутри этой волшебной точки – кровавой, кровной концентрацией поэтических образов – память войны, боль детей, слезы матерей, последний шепот солдат…

Полное право имеет поэт петь от имени погибшего солдата. Поэт – живая мембрана, дрожащая на ветру времени. Он песней преодолевает время и благословляет незабвенный подвиг.


Я на фронт уходил –

Земляникой дышали поляны.

Думал, что ворочусь

Через месяц, ну пусть

Через год.

Как же имя моё?

Столько лет я лежу

Безымянный,

В головах у меня

Лишь одна земляника растёт.


(…) Мама, если жива,

В праздник тихо отходит в сторонку.

А гвоздики несут

Тем, кто лёг под шершавый гранит.

На меня не пришла,

На меня не пришла

Похоронка,

Значит, в то что вернусь,

Мама вправе надежду хранить.


Если домик наш цел,

Он, наверно, совсем покосился.

В нём хозяина нет,

Только в этом моя ли вина?

Мне бы только узнать,

Кто из наших домой воротился,

И в каком же году

Всё ж закончилась

Эта война?..


Не дает нам всем война покоя. Уже много лет… Не уходит от нас. Беларусь – военная земля-страдалица. Сердца потомков-белорусов войною опалены, наши голоса сливаются с голосами погибших героев. И это, в стихах, дерзкое переселение душ, это отождествление себя с безымянным солдатом – и попытка оживить, вынуть из небытия хотя бы одного павшего за Родину, и попытка оставить неизвестного героя в памяти тех, кто придет на нашу землю позже, потом…

Над такими стихами плачут. Такими стихами клянутся.

Таким стихам – кланяются.


И опять – этот мерный, неуклонный, неотвратимый ход. Ход неизбывных и таких родных времен.

НАШЕГО времени. НАШИХ, кровных мук и праздников.

НАШЕГО и только нашего – неповторимого, невозвратимого – счастья…


(…) Всё уйдёт, как вечернее солнце над клёном,

Как сосулька на позднем изломе зимы,

Как сиянье на божьем челе просветлённом,

Что четыре столетья тревожит умы…


Всё уйдёт, как уходят аккорды и звуки,

Но под модный мотив, что опять завели,

Позабыв обо всём, чуть прозрачные руки

На уже чуть прозрачные плечи легли…


Анатолий Аврутин – трагический поэт. Очень сильно и высоко он чувствует трагедию жизни – и так же сильно и высоко, ее изображая, преодолевает. Его поэтика прозрачна и песенна ровно настолько, чтобы этой простотой покорить народ, и в то же время внутренне многослойна, образно насыщенна, она не боится горечи, не боится разрушенья и огня, не страшится лезвия, предательства, обмана. Мужественный человек преодолеет все. Главное – не останавливаться, идти вперед.


Завершив конечный путь земной,

Тихо растворившись в мирозданье,

Мы, родная, встретимся с тобой

По другую сторону дыханья.


И услышим снова голоса

Тех людей, что мы недолюбили.

Вновь гвоздика вспыхнет в волосах

Под свеченье яблоневой пыли.


Бренность жизни вечностью поправ,

Для которой жизнь – не расстоянье,

Осознаешь – прав ты иль не прав, –

По другую сторону дыханья. (…)


И, когда в финале книги вдруг появляются переводы-переложения из античной поэзии, их воспринимаешь в контексте обращений поэта к вечности – жизни – смерти так естественно, что мгновенно стирается острая грань между временами – нашим и безумно далеким, подобным осколкам разбитой архаической амфоры, – и эта греческая грация, это изящество, эта живая неудержная страсть, когда от накала чистого Эроса, кажется, дымятся нагие тела возлюбленных, когда мы слышим голос Сапфо, распахивают перед нами двери Забытого, и мы с изумлением обнаруживаем, что мы всё помним…


(…) Там луговина анисом дышит…

По аромату хмельного луга,

По колокольцам и медунице

Шагает стало.


Там все пиры для тебя, Киприда.

Нектар небесный – богов напиток –

Разлить по чашкам рукою нежной

Лишь ты достойна.


И тут же – рядом с греками и римлянами – Эрнест Хемингуэй, Янка Купала, Максим Богданович, Расул Гамзатов, Федерико Гарсиа Лорка, Микеланджело Буонарроти, Пьер Ронсар, Гийом Аполлинер, Шарль Бодлер, Артюр Рембо, Басё…


О, сколько же в поле их!

Уменье цвести по-своему –

Великий подвиг цветка.


***


Великий подвиг поэта – петь. Один-единственный, на всю судьбу, подвиг.

Дай, Господи, это счастье на весь размах сужденной жизни, на всю ширь творческого окоема поэту Анатолию Аврутину. Он бесконечно, щедро звучит музыкой высокой человечности. Он превращает добро в красоту. И он, вот уже пятьдесят лет на благословенном белом свете, дарит свои песни, нежные, печальные и гордые стихи свои, до краев полные чистейшей искренностью и правдой чувства, нам, его современникам; и, конечно же, потомкам, что ждут этой красоты там, далеко, за горами всевластного Времени…

А мы, мы – думаем о них и ждем их…

Так соединяются времена.


## Живая вода

О романе Константина Алексеева "Чужой"


Личность писателя складывается из примет, из особенностей времени, в котором он родился и вырос. Каменщик судьбы писателя – его биография. И почему иной человек своему кровному времени родной, а иной – чужой? У Альбера Камю есть роман, название которого трудно перевести – "L'etranger"; по-разному русские переводчики предъявляли русскому читателю это французское слово: "Иностранец", "Чужак", "Чужой", "Посторонний", "Чужеземец", "Незнакомец". Во всех вариациях этого слова сквозит одиночество.

Константин Алексеев своему времени отнюдь не чужой; он вписался в него сполна, и в его миръ (замирение), и в его войну. Сначала военный, потом литератор – пусть не удивляет такая судьба, она характерна для русского писателя. Русские офицеры Гавриил Державин, Михаил Лермонтов, Лев Толстой, Федор Достоевский, Афанасий Фет, в двадцатом веке – Аркадий Гайдар, Александр Фадеев, Константин Симонов, Михаил Зощенко, Николай Гумилев, Константин Паустовский, Михаил Шолохов… и иже с ними. Велик строй писателей, войне и военному делу себя посвятивших. Константин Алексеев пошёл по их стопам; и всё потому, что время стало оборачиваться к мальчишке, выросшему в Советскому Союзе, а видевшему его трагический распад, военной, дымной своей стороной.

"(…)«Пуля…» – дошло до меня, и я машинально присел, слыша, как следом ещё несколько раз глухо стукнуло по брустверу.

Нет, это был не страх, даже не ужас, а какое-то другое чувство, которое буквально плющило меня, вминая в дно окопа. А когда что-то звонко ударилось о каску сверху, я рухнул на четвереньки, тупо таращась на упавшую рядом с лицом ещё горячую, пахнущую порохом гильзу. Тут же рядом звякнула вторая, третья, четвёртая…"


"Чужой" – многозначное название. Крайне объёмное. Многослойное. Полифоничное. Как полифонична и сама ткань книги, как сталкиваются, сшибаются в ней, соединяются и разъединяются её герои, и каждый звучит своей темой в этой разветвлённой, многоголосной литературной фуге.

А писатель Алексеев часто – прямой, яркий, жёсткий, выпуклый, бесстрашный, не боящийся дерзкой подачи фразы, интонации, положения, события. Да, он писатель событийный. Это значит – летописный. Для изображения события что нужно автору? Верно, хорошо знать эту жизнь. Непредсказуемую. То страшную, то изумительно прекрасную. Поющую громадным, неутолимым, неубиваемым хором на множество голосов. Вот она, трагическая полифония бытия!

Алексеев – мастер литературной полифонии. Он любит ставить героев в экстраординарные, напряжённые ситуации. Или это сами герои его, писателя, ставят? Заставляют рисковать, тратить эмоции, всецело погружаться в стремительный ход времён, в гущу конфликтов?

"(…) Над головой пару раз долбанул калаш. В ответ вдалеке зло застучали автоматы. И через несколько секунд уши вновь заложило от мощного грохота, а спину обдало жаром. Первой мыслью было, что нас в конце концов достали гранатой, но потом вдруг я каким-то непонятным чувством осознал, что всё наоборот. И что мы каким-то чудом, но уже спасены. Что Кто-то услышал, откликнулся на мои молитвы.

Сверху раздался хлопок, словно открыли шампанское, и через несколько секунд отозвался вдали приглушённым взрывом.

– Есть, точно положил! – раздался всё тот же знакомый басок. – Отправь им ещё парочку, а я сейчас этим альпинистам у скалы привет передам.

Я хотел было приподняться, но был довольно грубо придавлен сапогом.

– Лежи смирно, Аника-воин!

Вверху снова дико шарахнуло, надо мной пронеслась раскалённая струя, и я вжался лицом в землю, шепча: «Господи, Слава Тебе!» (…)".


Алексеев сталкивает в самую сердцевину контрастов и конфликтов, резких поворотов судьбы не только героев. Он населяет книгу не только разноплановыми героями, но и разными жанрами. Вот моменты острого сюжета, экшна – это напряжение, саспенс, искры во все стороны летят! Вот на авансцену выходит психология, как то свойственно было всегда добротному русскому роману, и сталкиваются мiры, и мы ощущаем Вселенную внутри каждого человека, и мы учимся ему сопереживать. Тут нужен неподдельный драматизм, и драматизма автор тоже не боится. Драматично наше бытие и полно неизбывной тайны.

И драматично, под пером Константина Алексеева, и изображение нашего родного-привычного социума, где каждый, в советскую эпоху, был воспитан в духе коллективизма, крепким винтиком единой, мощной государственной машины, а теперь время иное: добро сменило кожу, зло гримируется под участие и ласку, обманом, фейком подменяется вожделенная, святая истина. Как разобраться? Где критерий незыблемой, единственной правды?

И где грех, а где раскаяние? Где предательство, а где верность до конца? Где бесстрашие, а где презренная трусость?

И где, вот главный вопрос нашего существования на земле, где же Бог Живой, к Которому можно воззвать – и услышит Он, и даст тебе знак? А как быть, если не даст? Если страдание суждено тебе до конца дней твоих, и никто, ни Бог, ни человек, тебе не протянет руку помощи? Как пережить богооставленность, самое, быть может, невыносимо-горькое горе?

Есть ли спасение тебе, когда кажется – никакого спасения нет?

Терпение и смирение – две фундаментальные христианские добродетели, и, казалось бы, так просто соблюдать эти правила: смиряться и терпеть. Но не всегда это у нас получается. Как же заключить такой брак с судьбой, чтобы между человеком и его жизнью, пусть самой мучительной, был союз по любви?

Где ты, любовь, когда человек способен убить человека ни за что, просто потому, что ему так заказчики приказали?..

"(…) И то, что сейчас тут засели какие-то головорезы, которые держат под прицелом кучу народа и в их числе нашего Василича, казалось то ли абсурдом, то ли дурным сном. И лишь ощетинившиеся пулемётами бронетранспортеры, бойцы с автоматами наперевес и группы спецназовцев в чёрном, время от времени возникавшие в поле зрения, – всё это возвращало к страшной реальности.

– А кого там убили? – тем временем спрашивал Кутепов.

– Девушку и военного. Подполковника вроде, – отвечал Шаховцев.

– Это не Ваня… Не Ваня… – прошептала Надя.

– Конечно, не он, – Лиза успокаивающе приобняла нашу Лебедушку.

– А у тебя тоже кто-то там? – шёпотом спросил я у моей Амазонки.

– Угу, – кивнула она. – Таня…"


Работа духа – вот что главное. Человек наделен духом, и дух этот – главное доказательство бытия Божия среди людей. Животные инстинкты преодолеваются духом. Смертные грехи преодолеваются духом. Духом человек осилит множество грехов. А покаявшись, к ним больше не вернётся.

Как воскреснуть духом, если ты умер душой? Как побороть греховные страсти?

Это, наверное, основная трудность подлинно христианского бытия. Человек только и делает, что борется. Есть враги внешние, есть враги внутренние – как у страны, земли родной, так у всякого живущего: в мiре внутреннем может поселиться диавол, в Мiре вокруг – злые люди, совершающие нечестивые поступки. Грех соблазнителен. Он затягивает. Но, если у тебя душа изначально стремится к Богу и добру, зло ты будешь побеждать. Бороться. Как бы тяжка ни была борьба.

Однако жизнь земная – борение и одоление.

Преодоление страдания.

"(…) Когда мы встретились с Надей в метро, мне стало не по себе. Помнишь плакат «Мсти немецким псам!» времён Великой Отечественной? На заднем плане два фрица над телом убитой женщины, жены солдата. А на переднем – старшая дочка с маленьким братишкой на руках. Стремится уйти как можно дальше, закрывая собой малыша, каждый миг ожидая автоматной очереди в спину. В её полуприкрытых глазах – безбрежное горе и отчаяние.

Вот точно такой же взгляд был и у Нади. (…)".


Каково личное, потаённое отношение к писательству, к литературному труду, к театру, кино, к искусству у того, кто сам пишет книги, снимается в фильмах, но кто прошёл насквозь жестокий театр военных действий? Нас привлекают, притягивают люди, близко, вплотную видевшие смерть. И – не поддавшиеся ей, не спасовавшие перед ней.

А как выясняется, люди могут умереть не только на поле брани. Не только в пожарищах войны. Человек может умереть душой, духом среди людей в широком Мiре. Люди склонны идти за диаволом, не подозревая, что они уже соблазнены. Как отвергнуть бесовщину зла? Как не дать себе умереть при жизни? Не стать ходячим мертвецом, отринув, отодвинув самое важное, безжалостно вынув, вырвав из судьбы своей и из сердца своего основу бытия – Бога?

Где тот врач, что излечит душевные раны и заблуждения духа?

Константин Алексеев называет такого врача по имени. По известному всем, святому имени.

Только находятся на земле ещё люди, и много их, увы, кто не верит в единственную, целебную силу этого Великого человеческого Врачевателя.

"(…) – Ты просто пока не задумываешься, что на самом деле произошло. Ведь они, первые люди, были полностью здоровы. И мало того, даже бессмертны. И разумеется, и не грязнились, и не потели, и не болели, и тому подобное. А когда съели запретный плод, то впустили в свой организм яд, из-за которого стали болеть и умирать. В том числе и выгрязняться душевно. Ну с телом-то за столько лет кое-как управляться научились: и мыться, и болезни лечить. Правда, всего лишь смогли чуть-чуть продлить земную жизнь. А душу лечить можно только в Церкви Христовой. (…)".


Писатель возвращается к этой теме борьбы, вечной архетипической схватки Господа и диавола всё время на протяжении своего творческого пути. И это правильно. Это доказательство того, что его волнует эта дилемма: с кем ты, человече, с Господом или супротивником Его?.. – тревожит этот выбор: пути или трясины, веры или безверия, греха или безгрешия. В душе любого человека таится, порой даже затоптанная, убитая, безжалостно высмеянная, но – ВЕРА. И для работы духа нужен лишь намек на спасение – погибающему. Как есть инстинкт самосохранения биологический, так в иные моменты нашей земной жизни внутри словно включается незримый тумблер, включается возможность сохранения собственной души живой. Да, эта предстоящая работа трудна! И она никому не заметна. Она только твоя и больше ничья.

"(…) – И всё-таки зачем ходить в церковь, поститься, исповедоваться, причащаться? – вопрошал я её. – Неужели без этого нельзя спастись?

– А можно ли остаться чистым, если не мыться и даже не умываться? – точь-в-точь как мой покойный отец, повторила Настя и, заметив на моем лице скептическую усмешку, вздохнула. – Да, это не сразу осознаёшь. Одно дело тело, другое – душа. Её не видно, как и грязи на ней. Вот скажи… – оживилась она. – Когда тебе лучше жилось: когда ты не был в Церкви или после, когда пришёл?

– Разумеется, после! – отозвался я, вспомнив ту историю с вызыванием духов, чуть не стоившую мне жизни.

– А почему? Я думаю, что ты стал по-другому смотреть на многие вещи. И видеть те же искушения. Когда волей-неволей, а пытаешься сверить, что задумал, с заповедями. (…)".


Как на человека действует искренняя вера в Бога, её открытые врата? Алексеев исследует в книге "Чужой" эту духовную напряжённую работу. И он, подобно многим русским писателям-классикам, исследует и показывает её через ДИАЛОГИ. Алексеев – мастер живого, непосредственного диалога, а разговоры всегда интересно читать и мысленно слушать, слышать; в разговоре, в беседе проявляется человек, особенности его характера, ясно просвечивают его ошибки, ясно расставляются акценты его пристрастий и его мечтаний.

Из диалогов лепится сюжет. Разговор как момент общения становится поворотом действия. Причина выпускает на свободу следствие. А оно рождает новую причину. И только тот, кто верует, может объяснить и себе, и близким тайну причинно-следственных событийных связей: их устрояет Бог и более никто. Когда человек, занятый подобной душевной работой, это понимает, он начинает осознавать, каким образом можно противостоять злу.

Зло гораздо активнее, чем добро. Добро любит быть неприметным. Однако вот в Третьяковской галерее хранится знаменитая икона "Церковь воинствующая" (автор её – московский митрополит Афанасий). Скачут на конях воины Христовы. Скачут на битву с врагом рода человеческого. И земная битва переходит в битву небесную. Кому, как не подполковнику Константину Алексееву, хорошо знать, что такое тяжёлая битва – не на жизнь, а на смерть?

А где же победа в той битве? Может быть, первая, судьбоносная, вот она – в совершении первого в жизни Причастия…

"(…) Первыми потянулись родители с младенцами. Следом пошли дошколята, дети постарше. Время от времени меж ними вклинивались то певчие с клироса, то ещё кто-то из прислуживающих в храме. Затем наступил черёд мужчин.

– Руки сложил! Так, теперь слушай, – забубнил вновь Славка. – Принимаешь Дары, потом целуешь Чашу и идёшь вон туда, где у столика теплоту разливают…

Я не уловил момент, когда оказался перед амвоном. Отец Виктор успокаивающе улыбнулся одними глазами, зачерпнул в потире длинной золотистой лжицей и произнёс:

– Причащается раб Божий Сергий, во имя Отца, Сына и Святаго Духа…

Я очнулся только возле столика, уставленного маленькими, меньше кофейных, чашечками. Там меня уже поджидала Настя. Дала мне крохотный кусочек подсушенного хлеба, следом, как маленького, напоила меня из одного из тех крохотных бокальчиков чем-то похожим по вкусу на разбавленный морс.

– С Причастием тебя, брат! – встряхнул меня за плечи Трофимов.

– С первым Причастием! – уточнила Настя, счастливо сияя лицом. (…)".


Само Православие, в совокупности бытия Церкви, есть длящееся Таинство веры, и его живой вектор направлен в вечность. Алексеев ничего не доказывает, ничего не декларирует. Он просто показывает – и размышляет. Мы наивно думаем, что сами распоряжаемся своей судьбой. Нет! Всё, все наши деяния, все устремления и поступки, все выборы и решения, все миссии и осуществления – всё в руках Господа. И, когда человек поймёт непреложность этого Закона, он начнёт новую жизнь. Она рядом. Она – с нами.

Более того: она внутри нас.

Таков феномен Царствия Божия: оно живо внутри нас.

"(…) – «Не то, что входит в уста, оскверняет человека, а то, что выходит из уст…» Ты, главное, сам не гадь и не искушай других. За тех, кто не ведает, что творит, Господь с нас не спросит, а вот за наши дела ответ будем держать однозначно. (…)".


Книга Алексеева густонаселённая. И автор превосходно справляется с этим многоликим хором, с многоглавым Протеем общества. Персонажи контрастны, в открытую конфронтируют, насквозь видно и друзей, и врагов, не все изображённые читателю близки, не все вызывают симпатию и безоговорочное принятие. Людское море безгранично, и плещет в берега вечности то ласковым, умиротворяющим прибоем, то всё сметающей на своём пути бурей. Земная жизнь не обходится без криков, без жертв, без крови. Без войны. И той, что ведётся огнём и железом, и духовной брани. Зададим себе вопрос: а как же слово Христово, Который всякой земной твари проповедовал свет и любовь?

Много в стране социальных слоёв. Много социальных страт, и люди внутри них связаны разными видами общности: профессиональной, эмоциональной, экономической, чувственной, культурной, но превыше всего, мы понимаем это при чтении книги, находится общность духовная. Духовное родство. И да, оно пребывает внутри Церкви, внутри храма, дома Божия, внутри всей, совокупно, русской Православной культуры.

"(…) С каждой Исповедью, с каждым Причастием на душе становилось всё легче и светлее. Я только успевал составлять тексты-воспоминания из своих былых похождений и нести эти рукописные покаяния к батюшке. Когда же ближе к концу декабря впервые соборовался, то в памяти и вовсе всплыло столько всего, что я до самого утра только и успевал фиксировать это на бумаге. Казалось, это таинство, именуемое Елеосвящением, подобно генеральной уборке, вымыло из труднодоступных уголков души весь тот сор и всю грязь, что скопились и уютно слежались там. После того, как следующим вечером отец Виктор снял с моей головы епитрахиль, мне показалось, что где-то изнутри сковырнули не один десяток болячек. Они ныли и саднили аж до самого утра. До конца Литургии, до Причастия. (…)".


Так полифоничность романа, сделав круг, возвращается к основному нравственному посылу, к нравственным истокам. И это есть живая вода Христова учения. А она пребывает – и пребудет – живою водой для всего народа русского. Это ли не чудо? Это ли не счастье?

"(…) Ибо слова Спасителя: «Нет больше той любви, если кто положит свою душу за други

своя» – из пятнадцатой главы Евангелия от Иоанна, не раз слышанные раньше, теперь обрели для меня совсем иной смысл.

Теперь многое, что казалось неясным, неразрешимым, стало понятным. Это было сродни тому, когда заблудишься в лесу и не представляешь, в какую сторону тебе выбираться. Но вдруг какая-то сила поднимает тебя над верхушками деревьев в горнюю высь, и ты видишь, что совсем недалеко – деревня, и надо лишь пройти пару километров прямо по солнцу. И этой силой была Церковь. (…)".


## Пламя памяти

О повести Анатолия Григорьевича Байбородина "Дрова"


Сибирь, мощная земля. Здесь горы и воды дышат древним Космосом. Живущий в Сибири понимает, с благодарностью вбирает и любит её беспредельную, Божию силу. Сибирские звёзды, ночами всходящие над тайгой, над широкою гладью Байкала, – глаза Времени, что строго, упованно, неотрывно смотрит на нас, в нас. Во глубину наших сердец, порой устало, легкомысленно или грешно забывающих, что есть на свете живые, неимоверно далёкие звёзды, и они отражаются в близёхонькой, подлунно блестящей, такой бездонной байкальской воде. Да это и не вода даже. А скатерть на совместном пире Господа и человека. Накрыт стол. Поклонись низко. Надо успеть воздать хвалу. Надо – СПЕТЬ.

У всякого из нас свой Байкал. Своя мощь великой природы. И – великой жизни нашей, и общей, народной, и отдельно взятой; вот наша родова, наши кровники, вот те, кто далече, а вот неведомые, навеки незнакомые, – но все мы современники, сомгновенники. И этот сердечный, духовный Байкал – озёрная чистейшая икона, образ, подаренный природой, таёжное благословенье. У Байкала есть, буряты верят, Бурхан; он его хранит, стережёт, питает, а Небесное Око, Белая Вода (Бай-Кель) питает и вдохновляет нас.


Счастлив рождённый в Забайкалье писатель Анатолий Байбородин. Внутрь нашего времени судьбой вброшенный, он, как художник, раскрывался навстречу людям медленно, не чураясь в прозе с размахом широких крыл ни торжества, ни страдания, не упуская из виду никакую сокровенную подробность единственного бытия и в то же время обнимая душой великую тайну художественной цельности.

Что такое цельность? От чего она происходит-рождается, как воздействует на живую ткань художества? Есть в произведении искусства некий незримый магнит, он могуче, властно притягивает к себе все мелочи, все изобразительные плетения-узоры, что хочет и может сотворить мастер; имена того магнита могут меняться, но они все одной природы, происхождения одного: Родина – земля – народ – природа – небо – Бог. Магнит собирает, магнит заставляет тебя становиться чище, лучше, требовательнее к себе. Читая прекрасные стихи или прекрасную прозу, ты не только воображаешь живые картины, бытийные и событийные; ты соотносишь их с собственной жизнью, а главное, ты ОТКРЫВАЕШЬ неведомое, прикасаешься душой, драгоценным чувством к тому, что ты не испытал, а вот теперь, читая подлинного художника, испытываешь.

Это твой опыт постижения сердца как Космоса.

Так человек, погружаясь в искусство другого человека, ныряя в него, как во хрустальный холодный Байкал, и плывя в нём с захолонутым сердцем, рассматривая далеко на дне цветные каменья, созерцая медленных царственных ельцов и юрких золотых рыбок-голомянок, проживает иную жизнь. Разве это не чудо – многократно прожить жизнь свою?

Рыбы и птицы. Перелётные, небесные, и домашние, родные, вот они, рядом с тобой, куры-утки, в стайке во дворе. Жизнь неистребима. Ты, малец, по жизни бежишь, задыхаясь, тебе надо догнать и перегнать, вволюшку наозоровать, выше всех подпрыгнуть, победить. А потом руки греть у бешеного, косматого костра. Согласно ритмике чудес природы живут и люди; родные люди, ведь они постепенно вырастают вот из этих гололобых огольцов, из этих мальчишьих криков и беготни, из забайкальских, в полнеба, кроваво-парчовых закатов, из озёрной тишины, что манит тайной и пугает плеском Иномiрия.

Иной Мiръ… да ведь он далеко, отсюда не видать… а свой-то, близкий-роденнький, да вот он: с матерью и отцом, со всем хозяйством, со всей древней жизнью, что перед глазами героя повести, Ивана Краснобаева, мальчонки Ванечки, играла и сияла каждой кровной мелочью, каждым днем бескрайней, так казалось в те поры, жизни:

"(…) Вспоминая, отец выкурил самокрутку до корня, когда говорят: кури дружок, я губы обжёг, и, поплевав, загасил. Надел брезентовые верхонки, ухватил колун и отмашисто саданул по чурке; а мать, пробегая по ограде, вдруг замерла… Настрадавшись от недельной пьянки-гулянки, умилённо глядела на трезвого и домовитого мужика, но потом взгляд заволокло слезами, словно стылым, моросящим дождём, и мать безголосо заплакала. Горькая и сырая бабья доля: и в горе воет, и в радости слезьми уливается… Хвалила мать богоданного, глядя как нарядная, золотистая поленница выросла по бревенчатый заплот, гадая о житье-бытье просто: слава Те, Господи, сена корове накосили – с молоком перезимуем; картошку в подпол ссыпали, бочонок капусты наквасили, лагушок рыбы насолили, дров напилили, муки, соли, сахара запасём, так и п о миру не пойдём, с голоду не пропадём… даже если папаша загуляет. Загуля-а-ает… – смолоду обвык. (…)".

А вот и зима! "Десять месяцев зима, остальное лето", – смеялись мы в детстве, выкрикивая друг другу эту непонятную неоспоримость. Внутри холоднющей, злющей, и так царски, райски, алмазно сверкающей зимы – тепло печи. А печь топят дровами.

"(…) Отец, если дрова кололись легко и ловко, добрел, и, случалось, на перекуре толковал сыну:

– В твои лета, паря, я уже в лес ездил по дрова… Помню, махнули в лес с братом …ему о ту зиму одиннадцать было… свалили пару листвяков, распилили на кряжи. В сани завалили кряжей пять, перевязали и тронулись с Богом. И, помню, примораживало, а коль мороз, дак сорок пудов на воз – снежный наст крепкий, дорога лёгкая, можно и побольше в сани нагрузить. … И помню, растяпы, топор посеяли в дороге. Беда… Тятя не облаял, но велел: «Ну, паря, чаю хлебните с мороза, да и валите в лес, ищите топор. Коня не дам, конь устал, пешком дуйте. Без топора не возвращайтесь – топор кормит, поит, одевает, обувает и обороняет…»"

И вот так, у писателя, у художника слова Анатолия Байбородина дрова становятся не просто тематикой повествования, а – АРХЕТИПОМ бытия.


Анатолий Байбородин сурово и вместе самоцветно архетипичен. Что это означает? Библейски изначален. Его Библия – как в музыке тема фуги и контрапункт: тема – Сибирь, контрапункт – мелодия живой души, то нежная, то колко-хвойная, то отчаянная, то кровавая. И снова, снова – через линзу человеческого уклада – Божия: на полнеба.

Архетипичен – это значит: упрямо идёт на вечность, на её свет, а ориентирами, вешками избирает приметы Времени, ступая по сине-сизому байкальскому льду.

Это значит – когда непроглядная темень вокруг, самому исполниться мужества и вспыхнуть, и стать светом. Художество, мастерство писателя тоже может превратиться в свет.

В огонь.

В тот огонь, что пылает-полыхает, когда в печи дружно горят дрова.

И ведь печь тоже становится архетипом: это кладезь огня, его укрощение, ему поклонение, его приручение, им наслаждение, перед ним трепетание – ибо ты человек, а огонь – стихия.

Дрова – это благо, благодать, не только и не просто отопление на селе, в избе, на заимке, но – ВОЗМОЖНОСТЬ жизни. Дрова есть синоним жизни, ибо вся жизнь земная, зимняя спасается дровами, оранжево горящими в копотной печи.

Жизнь – горящее древо… Поленце – как древко золотого, красного флага, спасительного, свободного, в лютый колотун, красного крыла. Да ведь и сами люди в мешанине времён, в Боговой гигантской печи – кто они такие?.. – горят и сгорают, и обращаются в самосветящиеся, вспыхивающие то синим, то алым головни: чернеет поглощающая всех земля, пылают поверх неё костры, и память заставляет ушедших источать призрачный свет, переливаться недосказанной при жизни любовью; мы – дрова, и этот надмiрный архетип лунно горит над укрытой белой холстиной землёй в чёрно-сажевой, остылой печи неба.


Один герой шествует по всей долгой повести. Само речное течение текста – ход жизни. Трудно уловить и запечатлеть поток. В нём можно только плыть, как в бурливой, сине-изумрудной, строптивой Ангаре.

В природе человек вольным стилем плывёт; то задыхается и барахтается, то сильно выбрасывает руки вперерез волне; сам свой маленький мiрокъ строит, оглядываясь на Вселенскую многозвёздную избу. Медленно крутится годовой круг, вечные мiровые Часы…

"(…) В прошлом году – затяжная поздняя осень, тёплая, посему и сиротская, и вербе почудилось – весна: распушилась, яко на Вербное воскресение. Ох, поспешила верба с пухом: на Казанскую Богородицу небо с утра прослезилось, а к потёмкам приморозило, ночью оттеплило и до рассвета – густой снегопад. Верно речено стариками: осеннее ненастье – семь погод на дворе: сеет, веет, крутит, мутит, ревёт, сверху льёт и снизу метёт. Потом весна явилась, тоже не чище; времена года хороводились вокруг лесной избушки, томили душу сладкой истомой, потом жгли душу горечью одинокого, не обласканного житья-бытья.

Марья-зажги снега, заиграй овражки – с любовию, но по-свойски, словно деревенскую жёнку, сельские мужики и бабы величали преподобную Марию Египетскую; и в день её апрельский вдруг с отцветающих небес на вешние леса и поля слетелись все времена Года: Весна – игривая дева, украшенная звонколистым зелёным венцом, Лето – томная дева в цветастом сарафане, разметавшая по смуглым плечам белёсые косы, Осень – грустная дева, накинувшая багряную шаль, и Зима – суровая дева в синевато-белом покровце. Взявшись за руки, девы повели хоровод: с утра по-зимнему примораживало, потом валил сырой осенний снег, а к полудню припекло весеннее солнышко, звенели ручьи и по-летнему зеленела, цвела мурава по сухим угорам. (…)"


А живой огонь – центр первобытного Мiра, он же и средоточие Мiра новейшего, со-временного художнику. Вот он, магнит жития-бытия! Да ещё какой! Руки огня тянутся к людям. Люди, возжегшие огонь, то любуются им, то еду на нем готовят, то с его помощью растапливают баньку, а то просто, до костей промёрзнув, греются у огня. Огонь – не только древний Бог, но и человек. Значит, дрова, при помощи коих таёжный Красный Владыка живёт на свете, – это еда огня, и всяк живущий поглощает пищу свою, чтобы возрадовать Того, Кто превыше всех вознесён.

Дрова разношёрстные. Разномастные. Житель, к примеру, среднерусской равнины прекрасно знает: лучше всего, жарче всего горят в печи дрова дубовые. У сибиряка иные о дровах понятия. Более всего лиственницу ценит сибирский человек – чалдон, гуран. И не только лиственничные дрова, горящие дольше всех и щедрее всех дарящие тепло, а и всевозможные хвойные деревья. Дух свежей хвои – это как благословенье таёжное, вдохнёшь глубоко хвойный аромат – это же как праздник! Кедр-митрополит… пихты-воины… ели разлапистые… сосны горделивые… Тайга вся, сплошь, хвойные дружины. Человек посередь этого колючего царства – добытчик пропитания, веселья, жизненной силы, маленьких радостей… и тепла. За тепло надобно сражаться! И, значит, всякий день надо выходить на войну с жизнью.

"(…) Приволок березовых поленьев, щепы и бересты на растопку, и скоро огонь озорно запел; а когда открыл дверцу, дабы подкинуть дров, зарницы поплыли по сумеречной кути. Жалко Ивану печь – страдалица: замороженная, скучает по хозяину, а тот прибежит, растопит, печка и не рада – после мороза хозяин ее так раскалит, что уж духовка, сваренная из толстого железа, трижды прогорала. Да и печной кирпич крошился, не вынося резких перепадов мороза и жары. (…)".


А вот и школа. Вот они и уроки литературы – той литературы, что потом, позже, станет хлебом насущным, водой ключевой и воздухом, пьянее хвойного-родимого, для писателя Ивана Краснобаева. Дети, их озорство и неповиновение, их нетерпимые выходки, их абсолютное незнание того, что с ними станет завтра… Дети мало думают о том, что такое смерть, слава, судьба. Они сами живут внутри бессмертия, переходят, как по тонкому льду, неведомую судьбу.

Мальчишка Кеша Климов (по-деревенски – Маркен), что распоясался на уроке литературы (эка, учительница заставляла выучить наизусть письмо Татьяны из "Евгения Онегина"!..), через горы времени стал военным, офицером; потом и генералом стал Иннокентий, воевал на пылающем Кавказе… Разве мог он в те дальне-туманные сибирские годы предсказать себе судьбу? Он же не Нострадамус. И никто из нас не пророк. Но все мы самими собою топим печь мiровъ. И школьное хулиганство в будущем оборачивается неподдельным геройством, а несдержанность – горячностью, ширью сердечной, страстью жить на полную катушку.

"(…) Ох, видно, теми вожжами и образумил батя Маркена: минует четверть века, багровой зарею взойдёт грядущее столетие, и перед Иннокентием Климовым, армейским генералом, хлебнувшим мятежного Кавказа, здешние власти постелят ковровую дорожку от поскотины до школы и будут гадать: какую улицу переименовать в честь Иннокентия?.. где воздвигнуть статую?.. и можно ли прижизненно?.. А для почина поменяют в Климовской избушке нижние венцы, сгнившие в труху, поправят забор и ворота с резными вереями и двускатной крышей из соснового дранья. Но то будет после, а пока – школа.

Маркен всякое вольное время, прикрутив самодельные коньки на валенки, катался по ледяному озеру, и, мечтая о коньках-норвегах, о заправдашней клюшке, кривым сучком гонял по льду конский шавяк, похожий на шайбу. Подросши, напялил боксёрские перчатки и, случалось, валил с ног даже зрелых парней; а посему по физкультуре ходил в пятёрчниках, да и по иным предметам выбился в ударники, но литературу люто невзлюбил, словно злую мачеху. И не полюбил даже при Серафиме Ивановне, хотя вдруг, изумив братву с «камчатки», взметнул руку и, выйдя к доске, прочёл «Бородино», ловко изобразив бывалого вояку:

– Да-а-а, были люди в наше время, не то, что нынешнее племя… – Маркен с нарочитой горечью вздохнул. – Богатыри – не вы! – картинно указал на Ваню Краснобаева.

А ведь тот, хотя и телок смирный, а двухпудовую гирю и кидал, и толкал, и жал; в тайге же нынче, когда готовили лес на тепляк, сосновые кряжи ворочал наравне с мужиками. (…)".

Как угадать? Как протянуть серебряную, инистую нить от малого мгновенья нашей юной, молочно-нежной, крохотной жизнёшки к вольно, раскидисто, в полный рост над полями Времени стоящей судьбе, как прочитать письмена, Богом процарапанные на коре ели и пихты в тайге детства, на кедровой плотной, пахучей древняной коже? Не узнать. Не рассмотреть в лупу, в волшебный телескоп, как над тайгой звезду. А просто – жить. И чтобы твои дрова, весело потрескивая, споро горели в твоей печи.

А кем ты станешь – да не всё ли равно; всё равно ты станешь тем, кем тебе стать предназначено. Горит твоё сердце. Освещает тебе суждённый путь. Вот стал ты, Ваня Краснобаев, служить русскому Слову. Вот подружка твоя, Кланька, с ней в одном классе учились, простою крестьянкой стала. И в том счастье нашла, наиболее полное, наиболее светлое и святое. Хозяйка и матерь; каждое праведное семейство на деревне – святое. А тот дерзкий парнишка Маркен, что на уроке в училку Пелагею Сысоевну хрестоматию швырял, и чуть не исключили его, не вытурили из школы вон, стал – героем. Настоящим. На настоящей войне. Жизни других – своею жизнью – заслоняя, спасая. И так ярко горел, посреди жизни, его военный огонь.

А учительница Серафима умерла. Всякая жизнь заканчивается. Просто и пронзительно говорит об этом Анатолий Байбородин… звучит далёкая музыка, песня памяти, и плачем мы, слушая её.

"(…) Былая краса Серафимы Ивановны по-осеннему построжала, словно уготовленная к грядущей зиме; и, вновь очарованный, Иван год жил перепиской, потом навестил учительницу в сонном городишке, но вдруг – короткое послание, где Серафима Ивановна оповестила: «Ваня, радость моя, дни мои сочтены; и через месяц, будешь в храме, поставь на канун свечку во упокой моей грешной души; да и в алтарь пошли заупокойную записку. И я посильно молюсь о душе твоей…» Упокой, Господи, душу усопшей рабы Твоей Серафимы, прости ей вся согрешения, вольная и невольная, и даруй ей Царство Небесное…"


Тайга как апофеоз леса, торжество природы, властно вошла сызмальства в душу главного героя "Дров" Ивана Краснобаева – да на всю жизнь и осталась там. Тайга – вдохновение; тайга – чертог. Лес! Такой прекрасный, когда живой и шумящий! Тайга суть жизнь. А дрова? Ни на минуту не выпускаем из поля сердечного зренья архетип ДРОВ – не только топливо, но трагедия смерти, умирания во имя другой жизни; не только тянущиеся к облакам, качающиеся на ветру, как на море в шторм, сосны и пихты, но и ярое пламя, пожирающее дрова, как пожирает человеков всесокрушающее Время.

А и прекрасна же, до мятного холодка в груди, в засердечье, родимая тайга! Заимка посреди тайги – вот ещё один символ-знак: конечная жизнь человека среди бесконечности природы. Природа, по Тютчеву, тоже разумна: "…в ней есть любовь, в ней есть язык". Иван Краснобаев устанавливает крепчайший контакт с дикою природой, с тайгой, вечноживой и вечношумящей, и эта связь больше похожа на предвечный брак; и брачные вечери в объятиях тайги, у пылающей печки, – вот счастье, вот чистая радость. Радость, в сердцевине коей – печаль. Неизбывная печаль будущего прощания с Мiромъ.

Ах, заимка! И заготовка новых дров на новую долгую зиму! Анатолий Байбородин пишет ли портрет чей-то, вымышляет ли героя, переносит ли себя, свою жизнь и чувствования свои внутрь повествования – не знаем мы; а скорей всего, тут и то, и другое, и третье начало, и сплетаются они, – так сосны под землёй крепко сплетаются корнями.

Но ведь неважно нам, какова степень достоверности; в искусстве важна лишь высота образа, до коего досягнул писатель, та высота, откуда можно обнять внутренним взором под тобою летящий свет. Ягоды и грибы, пламена костра, смолистый запах дров, буйный огонь в печи… Жизнь есть красота, а красота таёжная есть размеренный ход дней и ночей, освящённый духом хвои, озарённый печными огнями. Для писателя это и есть подлинное, несомненное счастье: внутри ТАКОГО пространства растягивается, укрупняется Время, слышен скрип земной оси, слова слагаются как надо, наиболее убедительно, празднично, и иной раз явственно в дыхании слов, в потрескивании в зеве печи дров чуется Божие дыхание.

"(…) Растекаясь мыслью по древу, утопая в щедром глаголании, мужики забыли, что наладились в хребет по дрова, и славно чаевали подле ласковой печи, ублажались чаем и казёнными шаньгами. Сквозь заснеженное окошко вопрошающе косились на поляну перед мелколесьем, где по-волчьи выла метель, летел косой снег, мела позёмка, вихрясь в порывах ветра. Сдурела метель – даже в усадьбе взыграла, словно за околицей ведьмы свадьбу справляли; но бодрились приятели: мети метель, нам, мужикам, не боязно, мы в опрятной, тёплой избе …печка пышет сухим жаром… мы пьём чаем и в ус не дуем, нам даже отрадно любоваться метелью из тепла и напевать: «…вьюга смешала землю с небом…"


И вот знак равенства смело проводится автором между мощным русским архетипом дров и пространствами социальными, людскими, многолюдными: панорамой Родины.

Просторы родной истории… Трагедии всеобщей родной судьбы…

Уединение, уединённость – да, хорошо то для художника, превосходно, но плох тот художник, что мгновенья жизни и судьбы своей не посвящает мыслям об общественном пламени, о горении многочисленных душ, об огне великого, всецелого народа, на одном языке говорящего. Язык = народ! А сколько у нас на Родине народов? На скольких языках говорят наши люди? То-то и оно! Горит пламя разных этносов, различных вер. Господа называют разными именами. На одном Байкале с одной сторонушки – буряты, с другой хакасы и тувинцы, с третьей – староверы семейские, у всех свои обычаи и свои молитвы. Где же тот огромный, гигантский жертвенный костёр, что разложён в честь всех народов и в почитание всех богов? Куда мы уходим друг от друга? А может, мы друг к другу всё-таки идём, только с мучением, с болью, через пень-колоду?..

Задумался Иван Краснобаев, таёжный сын, русский писатель, о единстве народа, из многих народов состоящего. А может, есть народ, спица в колеснице, кто виновен в неисчислимых русских бедах? Давно, в девятнадцатом веке, философ Константин Леонтьев говорил о "цветущей сложности" русской жизни. Простого – нет. Единообразного – нет. Горят дрова Времени, и задумчиво мы глядим на бьющийся огонь. А печь – это наша грудная клетка. В ней, в ней горит пламя. Жжёт тебя изнутри. Сердце твоё пылает – хорошо! Но огонь может стать жестоким, и всё внутри у тебя в одночасье выгорит. Да, не дай Бог, сгорит и снаружи.

"Мiровой пожар раздуем…" (А. Блок, поэма "Двенадцать").

Собрат-писатель Ярослав Онисимов написал очерк "Бесы и черносотенцы". Горячие разговоры Иван и Ярослав вели! Вспоминали весь страдальный двадцатый век, и что народ русский за последние сто лет пережил. И Троцкого горько и страшно поминали, и над кровью революции кулаки стискивали. До хрипоты спорили, кто же в мученьях народа виноват…

"(…) Иван вспомнил: протоиерей Михаил Громов, с коим водил дружбу, пытал мужика на исповеди: «Пьёшь?..» «Пью, батюшка, запиваюсь…» «Блудишь?..» «Ой, батюшка, блужу…» «Сквернословишь?..» «Хуже, матерюсь, как пьяный сапожник…» «И кто виноват?.. Ты же и виноват…» «Нет, батюшка, я не виноват, бесы виноваты…»

Слово за слово, приятели крепко сцепились, ибо один задериха, другой неспустиха. Осадившись на «ельцинских рельсах», до хрипоты и сипоты спорили; орали друг другу, словно глухой глухому, размахивая руками; и если бы тихий мужичок либо тихая баба увидели, то, испуганно глядя, покрутили бы пальцем у виска: мол, чокнулись мужики; а шутники бы посетовали: что за шум, а драки нету?.. Могли бы наворожить, накаркать, и здесь не грех трижды плюнуть через левое плечо, где анчутка беспятый незримо торчит и ворчит, а потом перекреститься: слава Богу, до драки споры не дошли. (…)".

…Тебя не ждёт уединение, затвор. Не надейся умереть при жизни. Замкнуться на заимке, дровами запастись на всю оставшуюся жизнь. Не выйдет! Мiръ широк и велик. А Родина твоя иной раз безмолвно, молча, одними глазами озёр просит о помощи. Не дай чужаку-злодею уничтожить твоё святое, священное. Не дай бросить в огонь твоё самое любимое. Хотя тот, кому чужды родня, Байкал, тайга, храм, святые образа, жимолость и багульник в распадке, звон колокольный над шёлковой озёрной гладью, с удовольствием бы сжёг все это в своей собственной злобной топке. Ему ведь тоже чем-то топить его диаволову печь надо. А тут, гляди-ка – сколько энергетики, сколько красоты и воли! Берём! Сожжём!

Не дай превратить себя и Родину твою в пепел.

Никому.


Анатолий Байбородин – не даёт. Существование такой русской прозы внутри нынешнего русского искусства, здесь и сейчас, ясно говорит о том, что жива крепчайшая связь русского человека и русской природы; русского человека и русской истории; русского человека и русского Бога. Михаил Нестеров и Павел Корин, великие русские живописцы, помолясь, смело писали русского Христа; в повести "Дрова" Анатолий Байбородин, наследуя этим потрясающим мастерам, пишет не только русского человека Ивана Краснобаева, но – незримого, за ним – над горизонтом тайги – над синим ковром озера – над россыпями созвездий в вечереющих небесах – русского Господа; и мы видим, как Господень лик просвечивает сквозь тучи и туманы, парит над островерхими пихтами, сквозит за длинными темными иглами кедрача.

"(…) По-вешнему голубело небо, солнышко припекало, снег искрился, таял, яко воск от лица огня, пахло сопревшими, лоняшними травами, оттаявшей хвоей; и в душах, даже и остарелых, усталых, играло мартовское солнышко, искрился снег, заливисто пела весёлая птица веснянка.

Выбрали мужики листвяк, что уже скосился, готовый со дня на день рухнуть, завёл Иван бензопилу, и лишь цепь въелась в древо, как ухнула снежная кухта, и мужики оторопели, похожие на белые привидения, на снежных людей. Потом Иван кряжевал листвяк, а напарники обрубали сучки; и когда Ярослав, сучкоруб, ловко сёк топором листвяжьи ветви, Иван любовался молодцеватой статью, словно и не закатный мужик подсоблял ему, а сельский паренёк в вешнем соку, в играющей силе. (…)".

Речь держит Анатолий Байбородин о дровах, а пишет на словесном своём холсте – народ! Вот где радость, вот где ценность! Друзей пишет, и друзья эти – ансамбль, хор, сочетание душ живых, круг-кольцо веры, понимания, любви. Удивительна сцена, где автор живописует Рождество Христово широкой и радостной кистью:

"(…) Помнится, Рождество Христово в ночном храме, потом – святочная трапеза, а перед рассветом Иван вызвал извозчика и, ожидаючи, гулял по церковной ограде, выискивая в сияющем звездном рое Вифлеемскую звезду, что привела волхвов к пещере, где родился Христос. И сладостно зрелось, певуче слышалось: в полночь по всей Руси Великой величаво и радостно звонят колокола, и плещется рождественский звон над заснеженными лесами и полями, над полуночными сёлами и городами, и крещённые единым гласом ликующе воспевают божественную стихиру преподобного Романа Сладкопевца: «Дева днесь Пресущественнаго рождает, и земля вертеп Неприступному приносит; Ангелы с пастырьми славословят, волсви же со звездою путешествуют; нас бо ради родися Отроча младо, превечный Бог».

Иван замер пред малиново подсвеченным вертепом, вырубленным из снега, озирая пещеру для скота, где в яслях, набитых сеном, возлежал Отроче млада, и умилённо глядели на Чадо Матерь Божия, святой Иосиф-обручник и даже овечки с бурой коровушкой. Подумалось: «Ишь, и в постоялом дворе не нашлось угла святому семейству, пришлось в пещере для овец и коров ночь коротать. Зябко, поди, семейству а ежли бы дрова, да Иосифу развести бы малый костришко, всё бы теплее… Хотя какие дрова в Вифлееме Иудейском…»".

А вот изображение вечного русского дружеского застолья. Трапеза. Неспешная беседа. Доверие, ясные взгляды. Душой поделиться, не только хлебом. Не хлебом единым да не дровами едиными… а ведь аккомпанементом к той беседе, давайте увидим это, в печи опять горят дрова… Одиночества – нет. Тьмы кромешной – нет. "Слава Тебе, показавшему нам Свет!" – хочется воскликнуть, вспоминая последование Божественной Литургии св. Василия Великого. "Блажени нищии духом", – и Нагорную проповедь вспомним. Пусть Иван нищ, он не грезит о богатстве. Богатство внутри него. Огонь духа в нем горит. И дрова в той печи – да, Божии.

И песня за столом – старинная, родимая, казачья, над снегами и огнями путеводной звездой плывущая.

"(…) По случаю филипповского поста Петр Алексеевич Романов сварил чугунный казан омулёвой царской ухи… Помолились с чувством, толком, а то Иван, забывчивый, рассеянный, суетливый, ежели забудет прочитать Иисусову молитву перед ествой, то читает после и благословляет еду и питие, крестя брюхо. А с батюшкой не забудешь…

В предчувствии лютых морозов, на ночь глядя Иван подтопил печь; и в сухом, избяном тепле поначалу ладом текла застольная беседа, а затем под завывание ветра за оконным куржаком батюшка пел «черного ворона», да не ходового, а вроде былинной старины.


…Чёрный ворон, друг ты мой залётный,


Где летал так далеко?

Где летал так далеко?


Ты принёс мне, а ты, чёрный ворон,


Руку белую с кольцом.

Руку белую с кольцом…


Вышла, вышла, а я на крылечко,


Пошатнулася слегка.

Пошатнулася слегка…


По колечку друга я узнала,


Чья у ворона рука.

Эт рука, рука мойво милова,


Знать, убит он на войне

Знать, убит он на войне…


Он убитый ляжить незарытый


В чужедальней стороне…

Глаза застольников влажно мерцали в тихом свете настольной лампы, и даже Петрович Алексеевич прослезился, хотя, будучи пожизненным сыщиком, нагляделся на смерти, и, бывало, уже смотрел без содрогания, без сосущего холода в паху, без волнения в душе.

А Иван слушал, чуял: мороз по сердцу пошел; и приблазнился ему байкальский старожил, певший древние песни да столь могуче, что чудилось: сосны звенят, на священном Байкале волны вздымаются, прибрежные скалы трещат. И голосил сей певень забайкальского казачьего ворона: «Ты вещун, да птица-ворон, да чо кружишьси надо мной. Полетай вещун да ворон ты к себе лучче домой…» Певень потом сокрушался в беседе с Иваном: «Счас редко кто старинны мотивы поёт, всё больше дрыгалки-прыгалки, что в радиве, что в телевизоре… Да ишо и похабщина сплошь, а ранешни старики баяли: «Оборони меня Бог от грозы и молнии, от плохого глаза и уроченья, от зверя дикого и языка поганого»."

Память с нами. Горит она. Пылает. Знай подбрасывай дровец.

И это есть наивеличайшее, на земле, счастье. Хранить огонь.


***


В чем же главный, царский секрет повести Анатолия Байбородина "Дрова"? Притягивает она сильно. Не оторваться. Мощный она магнит. Красоты в ней полным-полно: и картин природы, и картин души, и полноты и насыщенности, неизмеримого богатства русского языка. Владение языком суть владение палитрой, цветом и светом, и сибирский писатель в словесной живописи, в звукописи и в сплетениях образов и смыслов щедр, уверен, то раздумчив, то страстен, но всегда исполнен благоговения перед Богом и жизнью.

"(…) Пётр Алексеевич с Иваном вышли на сон грядущий подышать лесным духом и, коль уж хмельные, кратко помолились, взирая на восток, усыпанный жаркими звёздами, благодаря Бога, что накануне исповедались, причастились святых даров в Никольской церкви, посреди села Олха.

– Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, молитвами Пречистой Матери, преподобных и богоносных отец наших, помилуй нас, – со вздохом, перекрестился Иван перед крыльцом.

А среди высоких снежных суметов, под сияющей луной остался Паша, сколь певучий, столь и богомольный; раскрыл толстый молитвослов, где затертые корочки уже едва сдерживали взъерошенные страницы, и взмолился:

– Боже, милостив буди мне грешному…"

А дрова – лейтмотив нашей жизни, длящейся, не кончающейся. Перейдем мы в Мiръ Иной, а кто поручится, что там, в эмпиреях, не надо будет иные, незримые дрова заготавливать, чтобы небесные дома согревать, чтобы греть вечным, будто солдатским, огнём памяти Град Небесный Иерусалим?..

Россия наша, Русь наша – это земля. Крестьянская страна наша Родина. Земли немерено. Тайга, поля, озёра, реки, хребты и увалы. Село стояло и стоит, хоть приговаривали его и казнили тысячу раз. Но восставало оно из могил, поднималось со креста, и именно земля даёт нам стол и кров, пищу и ветер, воду и волю. Так просто это понять! Так трудно бывает иной раз ПОМОЧЬ земле родимой!

По прочтении повести Анатолия Григорьевича Бородина "Дрова" пусть вас охватит это чувство. Сопричастности. Общности. Родства. Пусть придёт желание помочь и понять. Жажда любить – бескорыстно, чисто, честно, ясно. По-Божески.

Ведь не зря мы на земле человеки.

Не зря созданы по образу и подобию Божию.


## Вселенная Андрея Тарковского

О книге "Тарковский. "Боже!.. чувствую руку Твою на затылке моём"

Автор-составитель Н. П. Бурляев, Москва, "Вече", 2022


Андрей Тарковский – имя более чем знаковое и для русского кинематографа ХХ-го столетия, и для русской культуры, и для всей культуры мировой. Это не просто кинорежиссёр – это поэт в киноискусстве, причем поэт мистической, огромной силы, гениальный, непревзойденный, неповторимый. Он совершенно апофатически, по-русски, как стрелец Андрей в русской сказке, шёл "туда, не знаю куда" и приносил "то, не знаю что", и оно оказывалось величайшей драгоценностью, уникумом Времени.

Николай Петрович Бурляев предпринял великолепную и сейчас, в наше драматическое время, просто необходимую попытку собрать книгу об Андрее Арсеньевиче Тарковском, русском режиссёре мiрового масштаба, великом художнике, с которым Николай Бурляев начал работать в кино с четырнадцати лет.

Все мы помним чудесно сыгранную роль Бориски из "Андрея Рублева" – знаменитый фрагмент, ближе к финалу фильма, где под руководством отрока Бориски отливают огромный колокол. Это священное изготовление колокола (чудом произошедшее!.. ведь Бориска, хоть и был сыном колокольных дел мастера, был всего лишь мальчишка, что досконально не помнил всех тонкостей этой тяжелой, многоступенчатой и изнурительной работы…) – сильнейшая, гигантская метафора, мегаметафора отливания Времени в мыслительную форму, переливания духа народа в чашу соборности, единства (а колокол – символ-знак именно такой соборности!..), изготовления-рождения вечности – вот так, трудоёмко, но просто, простыми, живыми человеческими руками.

И правда, колокол вечен. Материя колокольной меди вечна. А слова? А звук? А кинокадр?

Любое искусство остается на века, если оно сработано великим художником. Мощь личности автора тут играет не просто большую – главную роль.

Книга, собранная, составленная Николаем Бурляевым, многолика и многопластова. Авторский голос Николая Петровича тут тоже звучит. Драгоценность, самоцветность его воспоминаний удивляет и делает тебя счастливым: актёр видел и слышал режиссёра, работал с ним, приблизился к нему, дружил с ним, обсуждал с ним темы, безусловно волновавшие его, их обоих… Взаимодействия двух душ живых. И как бережно, красиво, утончённо, высоко, душевно и духовно Николай Бурляев рассказывает о своём друге и учителе…

С самого начала книги автор даёт нам понять культурное местоположение Андрея Тарковского в мiре и очерчивает круг его культурного пребывания внутри современной ему, профессиональной кинематографической атмосферы:

"Имена даются не случайно. Андреем назвали в честь Андрея Первозванного. Он снял фильм «Андрей Рублёв», впервые предъявив миру экран, как окно в горний мир, как икону, сотворив кино, как молитву. Ведущие кинематографисты планеты признают Тарковского режиссёром №1. Пред Андреем Тарковским склоняли голову Феллини, Антониони, Вайда, Ангелопулос, Бертолуччи, Брессон… «Для того чтобы понять, что такое режиссура, я тысячу раз прокручивал на монтажном столе «Андрея Рублёва», – признался мне Эмир Кустурица. Ингмар Бергман, один из самых почитаемых Тарковским режиссёров писал, что в воспроизведении внутреннего мира человека, «наибольшей величиной» был русский режиссёр Андрей Тарковский, впитавший в себя культуру и традиции своей родной земли. «Открытие первых фильмов Тарковского было для меня чудом. Я вдруг очутился перед дверью в комнату, от которой до тех пор я не имел ключа. Комнату, в которую я лишь мечтал проникнуть, а он двигался там совершенно легко… он смог выразить то, о чём я всегда мечтал говорить, но не знал как… Тарковский для меня самый великий, ибо он принёс в кино новый, особый язык, который позволяет ему схватить жизнь как видение, как сновидение».

Великий Эсхил первым в мировой культуре, в трагедиях своих начал свидетельствовать о Боге, возводя к Нему душу своих читателей и зрителей. На смену пришли Софокл и Эврипид, запустившие обратный процесс – низведение Бога до человека. «Какие там – Боги..? Мы сами – Боги..! А Боги бывают похлеще нас, смертных..!» Вместе с низведением образа Божьего началось угасание цивилизации.


Подобно Эсхилу, русский режиссёр Андрей Тарковский, во второй половине XX века, первым в мировом кинематографе начал возводить души зрителей к Богу, доступным только ему кинематографическим языком. Именно поэтому Андрея Тарковского можно назвать Андреем Первозванным не только русского, но и мирового кинематографа.(…)".

Нам понятны восторги художников-собратьев, ориентация их на восприятие того высокого, высочайшего, что принес с собой в мiръ кино Андрей Арсеньевич, – чувства Бога. И поэтому нас не должны заботить или огорчать всевозможные негативные восприятия произведений Тарковского, наследия Тарковского. Далеко не все, и в нашей родной стране, и в других странах, готовы к аутентичному, равновеликому восприятию того, что Тарковский сделал в кино. Он очень опередил своё Время: не нарочито, а с горячим, полнокровно бьющимся сердцем и глубокой, смелой мыслью; это не искусство от слова "искусственный", а искусство от слова "Божественный". Величайшее произведение Данте Алигьери, – он писал его всю жизнь, – именуется La Divina Commedia – Божественная комедия. Все фильмы Андрея Тарковского, в совокупности, можно было бы назвать Божественной трагедией. Трагедия жизни, бытия, да! Осознание смерти и реальный уход в её невозвратные глубины – да! Но на другом конце коромысла – Радость. Как в Девятой симфонии Бетховена. Как в финальных кадрах бессмертного фильма "Страсти по Андрею" ("Андрей Рублев"), где после чёрно-белого пространства фильма на нас внезапно обрушиваются свет и цвет. Божии краски и Божий неизреченный Свет, который ведь и есть – Бог; именно в таком виде Господь явился разбойнику Савлу в пустыне, и он стал Апостолом Павлом…

Искренность автора в книге так мощна, что из поля этого духовного притяжения невозможно уйти. С первой до последней страницы книги ты остаёшься наедине с великим Мастером – и в то же время слышишь исповедальный голос ученика и верного друга, который подобен голосу Апостола при воспоминании о словах Учителя. А ведь это действительно так… Задумаемся над чудом преемственности. Над долгим, длиною в жизнь и ценою в совокупность биений собственного сердца, путём художника к познанию высоких тайн искусства.

Искусства без Бога нет. Человека без Бога нет – это тихо и доверительно говорит, кричит в полный голос, об этом молчит, бессловесно, между строк это сильнейшее чувство передавая, Николай Бурляев.

"Я принял Андрея в сердце с первого взгляда и на всю жизнь. С чувством сердечного родства, вероятно, встречу его и в ином мире. А пока живу, поминаю его ежедневно в утренних молитвах. При первой же встрече с Андреем, я неосознанно, душою потянулся к нему, почувствовал, что это особый, ни на кого не похожий, человек. Ныне с уверенностью можно сказать – Божий человек, созданный по образу и подобию Божьему, человек, познавший откровения, прикоснувшийся к Истине. Позже, по истечении земного бытия Андрея, я начал получать подтверждения своим предчувствиям, читать то, что сам он говорил и писал.


Андрей Тарковский: «…Идею бесконечности выразить словами невозможно. А искусство даёт эту возможность, оно делает эту бесконечность ощутимой… Искусство предстаёт как откровение, как мгновенное и страстное желание интуитивного постижения всех вкупе закономерностей мира – его красоты и безобразия, его человечности и жестокости, его бесконечности и ограниченности… Образ – это впечатление от истины, на которую нам было дозволено взглянуть своими слепыми глазами…»


Эти слова Андрея – свидетельство того, что Создатель «дозволил» Тарковскому взглянуть на Истину. Я, отрок, почувствовал это душой и принял Андрея в сердце. О незримом контакте с горним миром свидетельствовала, поразившая меня способность Андрея жить одновременно в двух параллельных измерениях: отключение от реальности, устремлённость в высшие духовные сферы, незримый контакт-мост с Создателем, чью руку он всегда ощущал «на затылке своём».

Чем покоряет нас большой художник? Тем, что мы, однажды узнав его, всю жизнь, весь свой, суждённый нам путь, идём к нему. Часто даже уходя от него. Ища его. Заблуждаясь и блуждая на этом пути. Принимая и отвергая, сомневаясь и разыскивая подтверждения правоте Мастера в лабиринте жизней и судеб… И наступает момент – на дороге жизни он всегда спасительный; это явление Божиего Света Савлу в пустыне.


Николай Петрович в своих воспоминаниях обращается к теме, которая волновала Тарковского-художника всю жизнь, которая волнует самого Николая Бурляева, актёра и режиссёра, и которая волнует и будоражит всякую творческую душу на Земле, да что там – всякого живого, живущего.

Это тема Времени.

Время – категория не только непознаваемая, апофатическая, необъяснимая и никем не объяснённая, но и неподвластная изображению: словесному, музыкальному, живописному. Только потому, что кинокадр движется, что кино – искусство супервременное, суперподвижное, оно напрямую отражает и выражает Время, и, при условии гениальности режиссёра и актёров, может стать полным его эквивалентом. Это сильнейшая гравитационная постоянная кино; и её прекрасно ощущал Андрей Тарковский и равномощно ощущает Николай Бурляев.

Как показать Время? Кадр движется или замирает – и это уже Время. Его беглый портрет. В кадре появляются вещи, предметы, деревья, камни, лица, становящиеся лейтмотивами, лейтобразами фильма – и они уже складываются в судьбоносный узор Времени, в наброски судьбы, в обозначения и направления её вектора; а весь фильм в целом, простроенный именно таким образом, при помощи такой работы с пространством, становится апологией Времени – а значит, заглядывает в будущее, в завтрашний день.

Туда, куда могли заглядывать лишь Библейские пророки, Нострадамус, русские великие юродивые Христа ради… И большие, величиною со Вселенную, художники.

И чаще всего это русские художники.

"Андрей Тарковский человек не только земной, но и небесный. Он внимательно вглядывался в окружаемый его земной мир и устремлялся в Небеса.


Андрей Тарковский: “Сегодня вечером посмотрел на небо и увидел звёзды… У меня возникло такое чувство, что я их вижу впервые. Я был потрясён. Звёзды произвели на меня ошеломляющее впечатление… Мне тесно, моей душе тесно во мне; мне нужно другое вместилище… Самые невероятные открытия ждут человека в сфере Времени. Мы меньше всего знаем о времени… Настоящего не существует – есть только прошлое и будущее и, практически равное нулю во времени, состояние, связанное в человеке с волеизъявлением, с действием, которое, пропуская будущее через себя, оставляет после себя прошлое. Доказательство бессмертия души – есть её существование. Все умирают, скажут мне. Нет: всё изменяется, и это изменение мы называем смертью, но ничего не исчезает. Сущность всякого существа остаётся. Сущность души есть самосознание. Душа может измениться со смертью, но самосознание, то есть душа, не умрёт… (…)".

Впервые увидеть звёзды… Все мы оголтело, в безумии, задыхаясь, бежим по нашей земле. Разрезаем её нашими шагами вдоль и поперёк. Режем ножами войны, не думаем о её космичности, надвременности, живоносной незащищённости. Время и вечность – о них мы предпочитаем не думать, ибо мысли о них слишком рядом лежат с мыслью о смерти, с ощущением смерти как тотальной неотвратимости. Никто не хочет умирать. И все будут это делать. Всем это назначено.

И тем дороже, драгоценнее наша вера (по вере нашей воздастся нам!..) в неизбывную жизнь души: эти слова Андрея Арсеньевича – невольное, судя по всему, бессознательное отражение знаменитых слов Апостола Павла из Первого послания к коринфянам: "Не все мы умрём, но все изменимся…".

Воспоминания Николая Бурляева – не только философские раздумья, но и живые, дорогие сердцу, невероятно интересные для читателя зарисовки, позволяющие живо, реально, живописно, вполне кинематографично увидеть живого Андрея – в разговоре, общении, движении, жестах, характерных чертах, эмоциональных репликах:

"Первая встреча с Тарковским – любовь с первого взгляда. Красивый, сильный, твердо знающий, чего он хочет, элегантный, строгий и добрый, снимающий напряжение метким юмором. Абсолютный центр всего коллектива, пользующийся всеобщим уважением. Тарковский показался мне очень солидным и взрослым, благодаря своей внутренней, духовной мощи. А был он всего на четырнадцать лет старше меня: ему только что исполнилось 29 лет. Такого количества кинопроб у меня больше не было ни никогда. Тарковский пробовал меня в различных сценах с различными партнерами. Уже на пробах он объявил, что в картине у меня самая трудная сцена – «игра в войну».


– У Андрона ты плакал от лука… Здесь должен будешь заплакать по-настоящему, прямо перед камерой… (…)".

Не повторить моменты жизни. И правда, существует только будущее, наплывающее на нас из неизвестности – её мы можем только предчувствовать, предугадывать, призывать, – и оно, это будущее, тут же становится прекрасно известным прошлым, которое уже у тебя за плечами, и ты в нём ничего не изменишь, не перетасуешь, не перевернёшь, не отмотаешь плёнку назад.

Эти сокровенные моменты можно только вспомнить.

Оттого воспоминания так дороги нам. Так мы сами любим вспоминать то, что с нами было, и тем паче стремимся прочитать, что же доподлинно произошло в жизни с нашими великими людьми, с гордостью нашей Родины, с художниками, ставшими легендой…

Николай Бурляев запечатлевает эти личные, таинственные, неповторимые моменты очень деликатно; здесь им найдена та мера деликатности и одновременно проникновения в психологию учителя, в трагедию его человеческого одиночества, которую он пытался залечить новой женщиной, новой семьей, новой страной; когда рушится вокруг человека всё, что он нажил, над чем трудился и что любил, когда он отрывается от земли Родины, это всегда страшно и больно, порою люди даже не переносят таких переломов. Тарковский выжил, когда обрушилась и погибла его прежняя семья; но, судя по всему, с новою женой, Ларисой, несчастья было больше, чем радости…

"Пригласил Андрея к себе домой, на часок. Этот «часок» длился с двенадцати до ночи. Андрей много говорил о том, что «художник должен быть нищим»… Говорил обо мне, о том, чтобы я с ним всегда советовался, что я ему очень дорог… Говорил, что сейчас он хочет снимать фильм о матери… Сказал, что «уровень современного кинематографа настолько низок не только у нас, но и в мире, что подняться над ним не составит никакого труда. Говорил, что «стоит только уразуметь», что ты из всего этого скопища «профессионалов» самый одаренный; почувствовать это, и ты будешь делать большие вещи…


– А я знаю, кто я такой. И ты это знай! – сказал Андрей.


Заканчивали мы на окраине города, в однокомнатной квартирке Саввы Ямщикова. Стояли с Андреем на балконе, курили, молчали… Видя его душевное состояние, я не решался заговорить первым. Вдруг он сказал: «Ты мне самый дорогой, самый близкий человек». Спустя несколько минут он вновь произнёс те же слова. Это было впервые за всю историю наших отношений, неожиданно и дорого для меня. Когда мы ехали в такси, голова спящего Андрея покоилась на моих коленях. Я смотрел на пробивающимися кое-где седые волосы и думал: «Какой же ты стал старый, Андрей… Скоро тебе – 35! (…)".

Молодые люди… а сколько уже прожито, перечувствовано, пережито…

И это тоже – парадокс Времени. Время нелинейно. Оно не отмечено вехами-событиями. Оно то застывает, то взрывается, как на войне, то обрушивается, как атомная бомба, и уничтожает всё вокруг и себя тоже. И начинается иной отсчет Времени. Быть может, человек его и не желал. Но оно явилось, оно тут, рядом, и мы не вправе его изгнать.

И художник уходит в изгнание – сам…

И так он повторяет Библейский сюжет из Книги Бытия: изгнание из Рая.


В книге являются, как открытия для жадного интеллектуала, любящего кинематограф Тарковского читателя, воспоминания; список авторов весьма внушительный: здесь Александр Мишарин, соавтор сценария фильма "Зеркало", игумен Андроник (Трубачёв), с этюдом "Флоренский и Тарковский", Кшиштоф Занусси (у него тут два текста – "Об Андрее Тарковском еще раз" и "День Андрея и Марины"); с воспоминаниями о великом русском режиссёре выступают митрополит Амфилохий, Михай Фрешли, протоиерей Андрей Ткачёв, Рафаэль Льяно, Симонетта Сальвестрони, Шавкат Абдусаламов… Всё это напоминает поле, огромный цветущий луг в Срединной России, солнечный день, идёшь меж цветов, и слегка, чуть касаясь, нежно поглаживаешь их венчики. Цветов море, их не окинуть взором, не собрать, они источают незабываемые ароматы, и каждый цветок любишь, каждому цветку мысленно низко кланяешься… Вот и я мысленно кланяюсь и всем, кто опубликовал в книге свои бесценные воспоминания, а превыше и прежде всего земно кланяюсь Николаю Петровичу Бурляеву: эта книга – чудесная, сияющая соборность духа, соцветие любви, шаг из человеческой природы к Божественной сущности бытия и искусства, соединение людей всей Земли в любви к величайшему Мастеру русского кинематографа.

И закончить рассказ о книге мне хочется фрагментом текста опубликованного здесь разговора с Андреем Тарковским на Сент-Джеймском фестивале в Лондоне: это не интервью, скорее беседа, где Мастер откровенно высказывает свои взгляды на Мiръ, жизнь, смерть, кино.

"(…) Если вы видите для себя какую-то тайну, глядя картину, это означает, что мне удалось выразить свое отношение к жизни. Потому что нет более глубокой (…) и более критической тайны, чем тайна нашего существования. И если все… многие так будут думать, то жизнь изменится…"

Так заканчивается запись беседы. Но она продолжается – за кадром.

Она продолжается за гранью жизни Андрея Тарковского. В нашем с ним сегодняшнем огненном диалоге.

В живых наблюдениях его искусства, в глубоком погружении в его безбрежные, Вселенские, образно неохватные фильмы, в перечитываниях его высказываний, мудрых, парадоксальных, трагических, радостных, и в благоговейном изучении воспоминаний о нём.

Воспоминания Николая Петровича Бурляева воистину бесценны. Книга, верю, станет настольной книгой для множества мыслящих, ищущих, любящих творчество Андрея Тарковского русских людей.


## Жизнь есть любовь

Николай Бурляев. Бемби. Пьеса в стихах. Художник Сергей Сюхин


Книга-пьеса Николая Бурляева "Бемби" – для взрослых, для детей, для всех, – художественно и нравственно граничащая с чудом.

Как утеряли мы – в целом, в конкретном (нынешнем) времени, в ходе безжалостной истории, внутри социальных потрясений и безвыходных пространств – чувство ВСЕЛЕНСКОЙ ДОБРОТЫ! А ведь это именно то, чего нам не хватает здесь и сейчас. Чего мы странно, опасно стыдимся. Не умеем это высказать и выразить. Более того: не умеем это передать из рук в руки, из сердца в сердце, щедро отдать. А многие и напрямую смеются над этим – как бы чудовищно это ни выглядело! – издеваются и глумятся.

И вот через этот исторический глум, через все наши времена, что заблудились сами в себе, год от года полнясь жестокостью, ложью, клеветой, злобой, местью, набором всевозможных обманов и дезинформаций, – через весь этот новый Дантов Ад социума – пробилась ростком через камни, воссияла пьеса в стихах Николая Бурляева "Бемби".

Оленёнок Бемби здесь – яркий, открытый, самосветящийся символ любви. Почему это так понятно, внятно детям? Потому что Бемби – сам дитя. Дитя оленей, дитя леса, дитя – шире, гораздо шире тут надо смотреть! – всей Матушки-Природы, ВСЕГО ЖИВОГО, и это запараллелено со знаменитым 148-м Псалмом царя Давида: "Хвалите Господа от земли, змiеве и вся бeздны; oгнь, град, снег, голоть, дух бурен, творящая слово eго; горы и вси холми, древа плодоносна и вси кедри; зверiе и вси скоти, гади и птицы пернаты…". Вся пьеса "Бемби" Николая Бурляева – такая великая, простая и прозрачная, как нежная песня, хвала всему живому, живущему, каждой земной твари, зверю, былинке, листочку на дереве, сотворенным Господом. Имя Бога на протяжении пьесы не произносится – Божии дети, звери и птицы, не знают, Кто такой Бог, ибо они живут ВНУТРИ НЕГО, – но постоянно, всюду подразумевается, звучит неслышимо, пребывает незримо.


Оленёнок, лесной ребёнок, абсолютно доверчив: он лежит на ладони Природы, как под тёплым, ласковым и родным боком матери. Перед ним раскрываются чудеса и неисчерпаемые сокровища Природы, внутри которой он родился: вокруг него порхают бабочки, поют птицы, вот перед ним появляется простуженный (с насморком, ибо он говорит в нос!) светлячок, ведут прощальную беседу листья на ветке…

Тем не менее в жизни, как то видит Бемби, таится смерть. Мать преподает Бемби уроки смерти – и сначала это наблюдение хорька, который ловит и съедает маленькую мышку ("Нет. Убивать олени не умеют", – печально и светло говорит Бемби мать, когда он спрашивает: а будем ли мы так же делать, как этот хорёк?..), потом рассказ о листьях, что падают с деревьев, а по весне возрождаются:


Бемби: А этот листок – навеки умолк?

Что, мамочка, с ним случится?


Мать: Вот этот росток, даст новый листок

И снова всё повторится.


Бемби: А этот лесной ковёр золотой…

Во что же он превратится?


Мать: Он станет землёй, пробьётся – травой,

И снова всё повторится.


Бемби: И, значит, тогда – жизнь будет всегда?

И снова всё повторится?


Мать: Всегда, всегда, жизнь будет всегда,

И снова всё повторится! -


потом удар молнии, что испепеляет дерево:


Бемби: А куда огонь унес,

Мамочка, сосну?


Мать: Ох, не легок твой вопрос…

В тайную страну.


Может, в огненный стон…

Может, в радужный сон…

Впрочем, может, та страна

Не имеет сна… –


это урок, где мать говорит Бемби о жизни и смерти; и, наконец, урок явной смертельной опасности, когда в лесу появляется безжалостный Охотник и стреляет из ружья в зверей. И рядом с этим явлением опасности, близкой и возможной (и непонятной!) смерти появляется потрясающей световой силы материнская песня о любви. Песня! – тут иначе не скажешь. В этих словах матери оленёнка звучит та самая великая нота Божией Псалтыри, огромная сила жизни, что славит Господа и превыше всего славит любовь:


Мать: …Нас любовь превращает в героев.

Без любви наше сердце пустое.

Любовь – соединенье навсегда.

Полёт сердец. Единая звезда.

Любовь нам душу красотою наполняет,

И вечен свет любви. Пусть это дети знают.


Вот этот рефрен: "Пусть это дети знают" – красной нитью проходит сквозь всю пьесу, это ключ, разгадка тайны её создания, мост любви между поколением и поколением, яркий факел любви, который дети подхватывают из рук родителей, когда они уходят "в тайную страну" смерти, и несут этот огонь дальше, в распахивающуюся перед ними жизнь.

Это и есть тот жест ДАРЕНИЯ, отдачи себя – людям, дарения своей любви – всем сущим, живущим на свете: даже тем, кто ненавидит, погибает рядом с тобой в разрушительной злобе и жажде мести.

Мать Бемби, сражённая выстрелом Охотника, умирает; малыша Бемби спасает царственный олень-Отец, уводя далеко в лес от места гибели. И даже эта смерть матери-оленихи не оставляет внутри пьесы (и у читателей, у зрителей) мрачного осадка, хотя нравственная подоплека тут тоже явно видна, слышна и важна: это опять Библейское "Не убий", взятая шире, чем убийство человеком человека; здесь убийство показано как момент неизбежного земного Инферно, как того вечного Ада, в коем пребывают уничтожающие друг друга. Но одно дело – в природе – убить, напасть, загрызть, чтобы самому выжить и продолжить род, а другое дело – как то делают люди, Охотники – убить для развлечения, во имя собственного удовольствия, наслаждения поиграть в пулю и кровь, сотворить смерть ради смерти.

Бемби больше никогда не увидит убитую мать:


…И казалось ему, что он слышит порой

Нежной матери голос родной…


И вот – взросление. Приходит юность Бемби. В лесу он встречает подругу детства, молоденькую олениху Фалину. Возникает любовь – как заря, как солнце, как благословенье. И мы понимаем, что в пьесе изображено ДЕТСТВО БЕМБИ – а что будет с оленёнком, с юным оленем дальше, мы можем только домысливать, воображать, предвкушать…

Как же хочется, чтобы нежный и сильный Бемби остался жить!

Как хочется, чтобы вокруг него вечно шумел родной лес!

Чтобы рождались на свет оленята – дети Бемби и Фалины!

И чтобы никогда больше не прозвучал в лесу убийственный выстрел…

Боже мой, как же этого хочется…

Выстрел Охотника здесь – символ вечно идущей войны. Войны, что ведёт со зверем человек.

Когда-то, по античной легенде, Пифагор обронил такие слова: "До тех, пока люди будут резать животных, они будут убивать друг друга". Война и мир, жизнь и смерть – древние архетипы. И об этом пьеса Николая Бурляева.

И, когда звучат – в книге ли, на сцене – её последние слова, слезами подлинного счастья, катарсиса залито лицо, полнится огнём жизни ваше живое сердце:


Злых сердцем наш Создатель не рождает.

Жизнь – есть Любовь. Пусть это дети знают.


В книге прекрасные иллюстрации художника Сергея Сюхина. Они находятся в полнейшей гармонии, в сияющем образном ансамбле с общей концепцией книги, полностью погружают вас в мир леса и любви, жизни зверей и птиц, всецелого торжества природы, и тут же – в мир опасности, вражды, смерти, что, увы, внутри природы сеет человек. Задумайтесь, читая книгу, над тем, что такое жизнь, гибель, зло, добро, природа, Бог. А ещё лучше – почувствуйте, что любовь в вас, и пусть она от вас никогда и никуда не уйдёт.


## "И жду, что небо улыбнётся нам…"

О книге стихотворений "Поводырь" Андрея Галамаги


Поводырь – символ. Поводырь – знак.

Вергилий у Данте – поводырь. Слепых лирников по пыльным дорогам Руси ведет парнишка-поводырь. Пёс-поводырь осторожно ведёт незрячего; слепец ощупывает палкой путь перед собой, а собака тянет поводок, зверь всё видит, всё слышит, всё разумеет, как человек. Зверь – тоже человек…

Мы часто движемся вслепую по судьбе. Кто наш поводырь? Господь?

О да, Он поводырь многим, прежде глухим, слепым, безумным.

И глухие пишут музыку. И слепые провидят будущее. И безумцы пророчествуют на площадях и молятся не за себя – за весь народ в потаённых кельях монастырей.

Что такое стихи? Плывут они в широком Мiре-море огромными, важными, либо малыми, вёрткими, быстрыми ладьями. Что они для Мiра? Они для Мiра сами есть море, ибо необъятен океан поэзии. Что они для человека, их рождающего? Идя за Святым Поводырём, поэт высказывает себя в стихах, и тут стихи – самая лучшая часть человека, самая яркая, самая слёзная, самая искренняя и открытая, самая могучая, самая подлинная. Стихи для поэта – он сам, предельно подлинный; он сам в превосходной степени, в квадрате, в кубе. В жизни он может быть всяким-разным; в стихах он – единственный и правдивый: такой, каким его сотворил Господь.

Что такое стихи для человека воспринимающего, для читателя? Часто – открытие. Ещё чаще – эхо его собственных чувств и раздумий. Родство. Нахождение родства через стихи, их звучание, их письмена – великая распахнутость единственных объятий. Поэт раскидывает руки на пол-Мiра, чтобы обнять неведомого читателя. И читатель – через миг, через года, через века – хочет обнять поэта. СВОЕГО поэта. Близкого. Родного.

Читатель – зеркало поэта. Поэт – зеркало читателя, его чаяний и упований.

Обратная связь установлена, и она – счастье.


Однажды поэт Игорь Чурдалёв прочитал братьям-литераторам лекцию о том, как многие поэты вели совсем не такую жизнь, которую изображали в стихах. Стихи чисты, а поэт негоден и порочен. Стихи нежны, а в жизни поэт груб и лукав. Стихи праздничны, а в реальности поэт плачет, отчаивается, погибает; и наоборот, в жизни поэт то и дело празднует и сибаритствует, а в стихах сетует и рыдает.

Печаль – вечная материя поэзии. Фёдор Иванович Тютчев говорил о том, что русская поэзия изначально печальна.

Поэт Андрей Галамага знает, что такое печаль.

И она для него напрямую связана с бытием, с житием русского трепещущего, роскошного и бедного, царского и бродяжьего, пламенного Слова.


Ничто не печальней начального слова,

Да было бы слово основою речи;

Нарушить молчание проще простого,

Но часто наполнить молчание нечем.

И тошно, и душно от слова пустого,

Как тошен впустую растраченный вечер.

Ничто не печальней случайного слова

От неизречённой тоски человечьей.


Здесь магнитное слово – "неизречённой". Старинная его музыка… нежнейшая звукопись… Веет дыханием, ритмами Пушкина. Андрей Галамага плывёт по реке русской поэзии, радостно оглядывая её высокие классические берега.

И смелый же он!


(…) Любить – до дна, не зная меры,

Не оставляя про запас.

Креститься – с безрассудством веры,

Так – словно бы в последний раз.


И в час, когда тебя к ответу

Трубящий ангел вознесёт,

Поднять глаза навстречу Свету

И поблагодарить за всё.


Благодарить мы все будем за всё сущее Господа, каждый в свой суждённый час; но, Боже, как сердцу мил, прекрасен и чист таинственный русский пейзаж, где, в изображении Андрея Галамаги, странно и удивительно смешались и Питер Брейгель Старший, и Левитан с его пронзительной, нежно-сумеречной минорной нотой, с колокольней, сиротски вознесённой НАД ВЕЧНЫМ ПОКОЕМ, и Блок с его знаменитым: "Россия, нищая Россия…", и Тургенев, и Пришвин, и Бунин, вся осенняя, золотая, дымно-землистая, прорезанная заледенелыми реками, дышащая дождями и снегами русская равнина – расстелилась во всю русскую культуру…


Полмира объехав без дела,

Поймёшь, что полжизни отдашь

За русский пейзаж чёрно-белый,

Берёзовый зимний пейзаж.


На дальнем пригорке деревня,

Сороки пустились в полёт,

А рядом, меж редких деревьев

Охотник с собакой бредёт.


Петлянье дороги окольной,

Следы лошадиных подков;

И тёмный шатер колокольни

На фоне сплошных облаков. (…)


Колокольня звенящая, колокольня гудящая… Вот очень интересно, и симптоматично (именно для поэзии, для искусства!), и заманчиво, и весомо, и пламенно, что предки Андрея Галамаги были старообрядцами. Раскол Семнадцатого века прошёлся по живому телу Руси огненным мечом: таким мечом Ангел изгнал из Рая Адама и Еву, а Раскол не только разделил Россию надвое – он заставил тех, кто остался внутри Старой веры, героически сопротивляться новинам и страшно, восстанно возлюбить огонь. Огонь как спасение. Огонь как исповедь. Поэт вроде спокойно, размеренно, раздумчиво роняет слова, но в голосе его звучит далёкое, вместе и страдальное и искупительное гудение, тяжкий и благословенный гул раскольного пламени. Любые потрясения для страны – вместе и казнь, и дарение. Расколом земле Русской были подарены вдохновение опального протопопа Аввакума, трагическая судьба боярыни Морозовой, вдохновлявшей – позже – живописцев и романистов; желание охранить и продолжить, ставшее основой жизни сбережённой веры праотцев.

И видим, зрим воочию, что пристально глядит, глядит Андрей Галамага в клубящуюся глубь веков, слушает, слушает исчезнувшие ирмосы, ищет и находит там, в иконописной дали, опоры, маяки, незабвенные звёзды, понимание себя…


Русь склонить под рукою владычней

Порешил патриарший престол.

Мои предки, чтя древний обычай,

В те поры уклонились в раскол.


Непокорные старообрядцы

От гонений скрывались в скитах

И осели по землям по вятским,

Не продав свою совесть за страх.


Не сломили их беды и бури,

Жизнь вилась над избою дымком;

Ведь не зря мой прапрадед Меркурий

Основательным слыл мужиком. (..)


(…) Не по вере – по жизни раскольник,

Не терплю самозваную знать;

Что поделаешь, вятские корни

Всё – нет-нет, а дают себя знать.


Хоть с сумою – да что-нибудь стою;

Предкам-старообрядцам под стать –

Я всегда шёл дорогой прямою,

А упрямства мне не занимать. (…)


Время Раскола – тоже своеобразный поводырь для поэта. Хоть "времена не выбирают, в них живут и умирают" (Александр Кушнер), все же каждый из нас выбирает для себя ту эпоху, что созвучна твоему сегодня.

Так соединяются времена.

Так появляются на свет стихи, подчеркивающие родство прошлого, настоящего и грядущего.

Так рождается поэзия, золотыми нитями длящая, продолжающая незапамятную, огненнокрылую поэзию Ветхого Завета, и это у Андрея Галамаги не переложения, не приподнятые восклицания "на тему", а настоящая горячая кровь, волею судеб перетекшая в пульсирующие стихи нашего современника:


Но торжеством преображения была

От сна пробуждена благая сила,

И сонмы ангелов расправили крыла,

И тьма рассеялась и отступила.


Так жив Господь, вовек хранящий Свой завет!

От сотворенья, с самого начала –

Ни разу не был предан поруганью свет,

И тьма ни разу верх не одержала.


Вот эти стихи надлежит читать всем, всем нынче. Особенно тем, кто изверился, приуныл, кто теряет силы, и телесные и духовные; кто, и это самое страшное, теряет веру. Музыка пророка Исайи, торжественные трубы пророка Исайи звучат на весь Русский Мiръ; и Андрей Галамага виной этому.

А вот это, это было совсем даже вчера… это мы никогда не забудем… Снег в пятнах крови. Пистолет на снегу. Чёрная речка. "Я имею право сделать ещё один выстрел…"

Наш Пушкин, наша вечная родня, всеобщий наш великий друг, сбитый влёт, – и душа улетала долго и мучительно, и все же улетела… туда, где теперь живут все его сказки и стихи и трагедии и радости и все-все-все невероятные его словесные драгоценности… и погружает нас Андрей Галамага в ту зиму, что впечаталась во всякое русское сердце чёрной печатью…


От чистого сердца – до чистого снега

Протянут багряный рассвет; без огня

Клонится свеча; в предвкушении бега

Конь пробует землю; на хрупких санях

Ямщик дожидается, тускло уставясь

На вытаявший из-за сосен кружок,

В котором колышется, вширь разрастаясь,

Продрогшее небо…


Как всё это видно… невозможно оторваться, выйти из колорита того сумасшедшего дня. Эти десять минут, пока мы стоим, вдыхаем мороз, пока иней осыпается с деревьев… и да, ещё один выстрел…

А странник? Какой весомо-русский, предельно русский архетип! Помните странника с посохом на картине Василия Ивановича Сурикова "Боярыня Морозова"? Печально он смотрит! Скорбно… длинно-бесконечно… неизбывная, Вселенская скорбь во взгляде, в тёмных ночных радужках…

И что же? Поэт сам отождествляет себя с таким вот странником. А потому, что все мы в душе этакие странники! Всем бы нам – посох и суму перемётную за плечи, на усталую спину! Пусть бьёт по лопаткам… а пойдём, пойдём вперед и вдаль, вбирать очами Мiръ, впивать ноздрями гарь войны, молиться за всех усопших и живущих… А кто помолится за странствующих и путешествующих? Прокопий Праведный? Батюшка Серафим Саровский? Ну да, ведь они за нас – предстают пред Господом, пред Богородицей… они – наши проводники… поводыри…


(…) рассветной порою из города выйду

и стану озябшую осень вдыхать.

А добрые люди не выкажут виду,

что видели тень у заброшенных хат.


И так я пройду через землю сырую,

покуда снега её не замели,

подставив лицо под живящие струи

молчания неба и звона земли.


Идёт Андрей Галамага по свету, созерцает грады и веси, бредёт по столицам Мiра, по заброшенным в полях деревенькам, по ночной тревожной Москве, путешествует, странствует, обнимает белый свет душой. Сердцем бьётся с ним в унисон. Поэт не может не сопереживать. Таково его устройство, такова его природа.

И поэт не может не любить.

Он любит так, что всё вокруг пылает. Сияет. Светится. На время любви он становится солнцем.

А на вечность?..


(…) Да хоть бы четверть часа

Оставили всего мне,

Про цель – добиться счастья –

Я и тогда бы помнил,


И верил, – всё, за что мы

Боролись, – достижимо,

И нет препятствий, чтобы

Любить и быть любимым.


И – вместе с любимой, одновременно с любимой – гуляет поэт по столице, любит же, любит поэт многошумящую, громокипящую, сутолочную, суматошную, ярко-цветную, торжественно-грандиозную Москву! Столица, где ему выпало счастье жить, вдыхает в него свои красоты и свои укромные, лишь ему одному памятные уголки… Это лирика столь же интимная, сколь и открыто-колоритная, свято-суриковская, колокольно-исповедальная.


(…) Мы знали тайну. В предрассветный час

Они, как музыкальная шкатулка.

Их звук с тобой мы слышали не раз,

И не было волшебнее для нас

Замоскворецких сонных закоулков.


Я не могу поверить, что сюда

Ты больше никогда не возвратишься.

Что я один – невелика беда,

Но нет страшнее слова – никогда,

Из словаря посмертного затишья.


И каждый день, как грешник, по утрам

Я нашему молюсь Замоскворечью.

Брожу по переулкам и дворам

И жду, что небо улыбнётся нам,

И ты – нечаянно шагнёшь навстречу.


(…) Я себя распахнул до изнанки,

Чтобы ветер мне в сердце проник.

Я слонялся по людной Лубянке,

Я бродил по Покровке в час пик…


Понимаешь: Галамага такой же певец Москвы, какими были Пастернак, Мандельштам, Цветаева. Он наследует их музыке, и в то же время он необычен и неповторим в этой нескончаемой, рассыпанной на множество стихов московской песне – его мелодию любимого города не спутаешь ни с чем и ни с кем.

И сам об уникальности, о бесспорной ценности неповторимости он говорит тихо, сдержанно, констатируя неоспоримый факт – и тут же, парадоксально, возводя его в ранг страстного мелоса, исторгнутого из глубин горячо бьющегося сердца:


Безумствовать – право поэта.

Он вечностью дышит. Но всё ж

Он дорого платит за это

Тем, что на других не похож. (…)


…Всё так. Запомним эту мысль. Примем это чувство. Ещё и ещё раз перечитаем, повторим стихи из новой книги Андрея Галамаги. Пусть эта музыка навсегда останется с нами.

И закинем голову, и поглядим на синее небо. Над Москвой, над Вяткой, над каким угодно русским городом. Пусть оно улыбнётся нам.


## Душа бессмертная

О поэзии Николая Головкина


«(…) Как тихо, спокойно и торжественно, совсем не так, как я бежал, – подумал

князь Андрей, – не так, как мы бежали, кричали и дрались; совсем не так,

как с озлобленными и испуганными

лицами тащили друг у друга банник

француз и артиллерист, – совсем не так ползут облака

по этому высокому бесконечному небу. Как же я не видал прежде этого

высокого неба? И как я счастлив, что узнал его наконец. Да! всё пустое,

всё обман, кроме этого бесконечного неба…»

Л. Н. Толстой, «Война и мiръ»


Бытие поэта…

Величайшая мiровая загадка.

Плывут над русскими полями, лесами, отрогами гор, разливными, мерно дышащими под широким ветром всеми сияющими водами, солнечными реками – огромные облака, облака-дворцы, облака – небесные пирамиды, выражая собою смысл воздуха и дыхания и отражая своею зыбкой и торжественной архитектурой символику Мiроздания.

Облака, ведь они не похожи друг на друга. В разное время года, внутри разнообразных состояний природы – разные и они: то рвутся, трепещут на холодном ветру, то плавно и медленно движутся, как в хороводе, над притихшей летней землёй, то наваливаются предгрозовою горой, как трагическое небесное цунами.

Облака есть символ изменчивой жизни, её текучести, неуловимости, ежеминутного с нею нашего прощанья; и они, парадоксально, есть знак незыблемой вечности, ибо повторяются, как горняя музыка, мерцают и тают, как предутренний сон, внутри которого мы невольно вспоминаем о самой светлой радости и самом большом счастье.

Недаром у Льва Толстого в романе «Война и мiръ» князь Андрей, раненный на поле Аустерлица, упав навзничь, лежит и глядит в небо; а там плывут облака, напоминая смертному человеку о блаженном просветлении, вечном покое и бессмертии.

У русского поэта Николая Головкина облака – один из ключевых образов всей его поэтики. Да, этот образ символичен и даже архетипичен:


(…) Приближая к земле небеса,

гладь речная творит чудеса.

И с восторгом глядят берега,

как плывут мимо них облака.


Облака в реке лошади пьют

и, купаясь в них, радостно ржут.

И молочные брызги летят

на молодок,

крестьян

и ребят.


У реки оседлавши коня,

моя юность глядит на меня.

Но другой теперь стала река:

обратились в туман облака.


Вот плывёт тот туман из лощин

до ошибок,

седин

и морщин.

Изменились былые черты –

у реки жизни ты

и не ты. (…)


Разве это просто пейзаж? Только – пейзаж?

Облака здесь – ноты симфонии, которою записана жизнь.

Не фрагмент её, а ВСЯ жизнь – в совокупности, в крепкой, кровной связанности переживаний, в ансамбле событий и раздумий, и вот они все обратились в воздушную архитектуру, в Божии хоромы, в счастье жить вольно и плыть свободно; в большой степени облака у Николая Головкина – образ победы над смертью, и эта победа достигнута путём освобождения от всего наносного, лишнего, от украшательств и смысловых фиоритур, от нагрузки эпитетами, лживым пафосом, риторикой; человек перед лицом собственного ухода с земли к Богу готов предстать перед Ним чистым и смиренным, освобождённым от обмана и лукавства, приемлющим свою единственную судьбу.

А судьба эта – по глубочайшему убеждению поэта-философа – это ВЕРА.

Пространство Православного храма сакрально и многослойно, многолико и полифонично; и храм этот, куда мы входим молиться и плакать, надеяться и исповедаться, верить и любить, – это и есть само Мiроздание; поэт это безошибочно чувствует и достойно выражает.

И сама русская природа, сама русская Мать-земля становится храмом, звучит гласом Божиим, дышит Божиим ветром, плещет слезами Божией воды…


Окину взглядом окоём.

Мир горний отразился в нём.

Разлились озером луга

и островами в них стога.

О, благодать! И я, ликуя,

уже пел было аллилуйя.

Как коршун, ветер налетел.

И рябь явилась на воде.

Я в это зеркало глядел.

Виденье Божие, ты где?!

Смиренно жду я, как рыбак,

отсюда не уйду никак.

Здесь всё так близко и знакомо.

Я вечный пленник окоёма.


***

За плечами поэта – толща Времени.

Жизнь наша земная отмерена нам. Никто не знает часа своего. Великое счастье – жить!

И великое счастье – ПОМНИТЬ.

Николай Алексеевич Головкин помнит; его поэтический голос полон дрожью и отсветами этой священной памяти; не только у детей послевоенной поры обострена эта память, но именно у них она густо окрашена кровью и болью – слишком рядом с появлением на свет послевоенного поколения грохотали битвы, слишком ярко горел непозабытый смертельный огонь, слишком близко друг к другу стояли гибель и вечность.


(…) Не обрублены корни у Родины,

не затёрт в истории след.

Дети вёрст, что Отчизною пройдены,

мы – наследники наших побед.

День Победы… Дружина Небесная.

Вместе с ней мы – великий народ.

Плачем, помним, гордимся и чествуем,

а над нами – сонм ликов плывёт…


Вслушайтесь. Всмотритесь!

Сонм ликов – ведь это фреска, громадная, светоносная фреска на стене Православного храма!

Это герои. И это – святые. У них, запечатленных кистью иконописца, уже не лица, а ЛИКИ – у тех, кто погиб на полях жестоких сражений, во громе и пламени выстрелов, разрывов, в чёрных веерах взорванной родной земли. Эти лики теперь проплывают высоко над нами, в бессонной памяти нашей, и мы можем их поимённо назвать, наших героев, наших отцов, дедов, братьев, сынов. Войны, они повторяются! Где взять силы, чтобы в их пространстве сражаться, чтобы их пережить, преодолеть, переплыть? И берём мы силы – в вере и молитве. Ибо сила Православного воина есть Бог. Под святыми хоругвями шли в бой воины князя Игоря, дружины Дмитрия Донского. И это тоже – золотые хромосомы, сияющие гены нашей памяти. Нашего НЕ-ЗАБВЕНИЯ священной родной истории.

Лики плывут. Да ведь это Бессмертный полк! Надвигаются на нас богатыри из тьмы столетий, уходят вдаль воины нынешнего дня. Мы никого не забываем. Мы молимся о погибших, как молимся о живых.

И творческая установка Николая Алексеевича Головкина, внутренняя, символическая, светло-нравственная, очищенная от любого, самомалейшего проявления гордыни, говорит нам о крепчайшей связи мiровъ – Мiра дольнего и Мiра горнего. Они крепко, неразъёмно связаны, сплетены. У них одна кровеносная система, один мощный, огромный, объёмный круг духовного кровообращения. И если враг перережет эту живоносную жилу гигантского единого Космоса, отняв одну-единую жизнь, тут же – на место погибшего – встанут сотни. Тысячи. Миллионы.


Добрые лица – лики святых.

Я очищаюсь, глядя на них.

Жизнь – продолженье старых икон.

Свет лиц то ярок, то приглушен.

Каждой эпохи – совесть и соль.

Их озаряют радость и боль.

Пусть незнакомы вовсе черты.

Встретишь повсюду – свет доброты.


Какие привычные слова – добро, доброта… А то, что за словами этими стоит, есть величайшая Христова тайна.

Задумаемся: считали ли себя святые добрыми людьми? Какое место занимало добротолюбие, делание добра в их повседневной жизни? Преподобный Серафим Саровский бесконечно, постоянно, ежесекундно повторял Иисусову молитву. Она не просто укрепляла его, дарила ему жизненные силы – она озаряла его изнутри, высвечивая потаённые уголки души, где могли прятаться соблазны. «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешнаго…». Быть святым – не значит жить рядом с Богом; это значит – жить в Боге. И в большой степени, в большой мере забыть себя, свои страдания, свою боль, свои переживания; драгоценность святой жизни именно такова: отринуть самость и целиком погрузиться в суть веры, возлюбив Господа всем существом своим.


Не копи-ка печали.

Мир – созижди в душе:

наши русские дали

горе знали уже.


Да и радость входила

по весне в каждый дом.

И природа творила

чудеса за окном.


И ты впишешь страницу

и продолжишь свой род.

Пусть к тебе в Радоницу

тоже кто-то придёт.


И, как птица, молитва

поднялась до небес.

Жизнь – духовная битва.

И Спаситель воскрес.


***


Образное соединение молитвы человека с полётом птицы в небесах – не просто великолепие сравнения. Здесь символика лежит гораздо глубже. Искренняя молитва поднимается горе, преодолевая нескончаемые пространства и бесконечно длящиеся времена, летит прямо ко Господу.

Душа живая, обращаясь в молитву, обретает незримые крылья. Ангелы подхватывают её на руки. Силы бесплотныя, Херувимы и Серафимы, обнимают её своим неизреченным поднебесным хором. Вот вам всецелая графика жизни молитвы – в зените любви, в горних высотах, одновременно в прошлом, в настоящем и в будущем!

Стихи-молитвы может написать – спеть – только чистый душою поэт.

И в то же самое время поэт не упускает из виду тематику извечной борьбы. Духовная битва нескончаема. За всё надо сражаться. Свет борется со Тьмой; добро – со злом; Господь – с диаволом. Но, по упованию и вере нашей, воскресает Спаситель всякую Светлую Пасху; и по всей Православной земле всякое дыхание да славит Господа.

И русскою зимою, во вьюгах и метелях, рождается наш возлюбленный Господь… «Христос раждается – славите!..».


Перед Образом свеча,

Как печаль, растает.

Храм, души моей причал!

Вьюга вновь стихает.


А лампадный огонёк,

Тонкий лучик света,

Протянулся за порог,

Светит до рассвета.


Освятился каждый дом.

Прочь ушла тревога:

Ведь родился в мiре сём

Сын Предвечный Бога.


Что есть духовные стихи? Как они эмоционально и смыслово окрашены, в сравнении со стихами светскими, мiрскими? Отъединены они от нашего повседневного быта своим горним бытием, как храмовый образ отъединён от мiрской суеты золотым светом иконного фона, символическим тёмным, сходным с цветом древесной коры, колоритом суровых, бестрепетных святых ликов, или так тепло и светло они создаются, высказываются поэтом, что становится понятно: духовные стихи – это и есть квинтэссенция земной поэзии, наивысшая ступень её развития и существования?

И как быть человеку, который понял: молитва разлита и в природе, в смене её состояний и настроений, в движениях её зверей и птиц, в дрожании под ветром листвы её деревьев, в нежном весеннем рассвете и красном трагическом зимнем закате, в блеске воды, застывающей заберегом в октябрьские холода…


Переход к зиме

после Покрова.

Кланяясь земле,

вновь кружит листва.


Дуб, берёза, клён

испокон веков

кроной бьют поклон.

Зимний ждут покров.


Груз стряхнули с плеч,

на молитву став –

у деревьев-свеч

есть такой устав.


Вновь кружит листва.

кланяясь земле.

После Покрова

переход к зиме.


«У деревьев-свеч / Есть такой устав…».

И деревья стоят на молитве! И горят, горят в осенней хмари, в серых ветреных сумерках их золотые свечи! Значит, вся родимая земля – храм. Всё широкое и глубокое, мерное и неостановимое дыхание природы – храмина святая, и осознать это – радость, и почувствовать это – праздник, и возлюбить этот предвечный храм – Путь, что проходит, веруя, каждый из нас.

И это сравнение природы с храмом у Николая Головкина – не только мотивы древнего пантеизма; это полное погружение души, любящей родную землю во всех её проявлениях, в Православное, храмовое чувство всей, в совокупности, родной природы. И слишком просто было бы списать подобную поэтическую музыку на вспышки образного мышления автора, на простой перенос Православной символики в тончайшую пейзажную лирику. Это полнокровное и всеобъемлющее МIРООЩУЩЕНИЕ, а оно есть уже философская категория, и слово, Логос, здесь становится попыткой создать авторскую философию, проникнутую святостью Православия, авторскую поэтику, пропитанную радостью жить, великой печалью неизбежной смерти и грядущим счастьем праздничного, победного Воскресения, знаменующего собой апофеоз земного нашего существования.

«Смерть, где твоё жало? Ад, где твоя победа?..».


***

Поэт не только празднует. Да, душа его, как и любовь, по Апостолу Павлу, «всего надеется, всё переносит» (Первое послание к Коринфянам, г. 13, стих 7). Но поэт и отчаивается. И встаёт на краю пропасти. И горько плачет.

А плачет он – словами. Ибо только в слова он может перелить сполна своё горе.

Какой поэт не плакал, не рыдал в стихах! Иной раз – даже взахлёб.

А кто-то стоит молча – и плачет молча.

И слова, в кои облекается это смиренное молчание, – сами вытекают из молчания и опять втекают в него, сохраняя тайну, приглашая горе разделить и понять, боль – к сердцу прижать; горе, так бывает, единит людей более, чем веселье. И совместное преодоление горя – не только выход из гнетущего одиночества, не только надежда на чьё-то искреннее сочувствие, но и трансформация личной боли в безмерную радость творчества. Так Бах писал свою «Пассакалью»; Бетховен – Девятую симфонию; Чайковский – Шестую, последнюю симфонию свою, где трагедия УХОДА в Мiръ Иной сопряжена с предвечным СЧАСТЬЕМ музыкального, объёмного звучания Мiроздания:


Словно слёзы, слова катились.

От отчаянья и родились.

Если выслушать – полегчает:

Нас участье чьё-то смягчает.


Вместе – в горе, в обиде – вместе,

Коль попросят вас… Так – не лезьте.

В души дверь открывают сами.

Загляните в них меж делами.


Посидите час… пусть не с другом –

С человеком, чей мир поруган,

С человеком, что был на грани…

Вы его сохранили с нами.


***

Бессмертие.

Рядом ли оно с отчаянием? Или – рядом с ликованием?

Бессмертие.

Думаем о нём в неотвязном, скорбном контексте смерти.

Бессмертие…

Страшный Суд грядёт, и кости оденутся плотию. И ответят люди за все свои деяния, совершённые на земле.

Восстанут из могил герои и пророки. Богатые и нищие. Святые и подлецы. Праведники и грешники. И всякого Господь будет судить священным Судом Своим.

А поэт? Где его драгоценность? Его сокровище?..

Огонь строк. Пыланье слов. Смирение молитвы. Красота природы.

И вот оно, главное: ты еси ПРОДОЛЖЕНИЕ.

Продолжение предков. Тех, кто тебя родил.

Тех, кто тебя звал из довременной тьмы на Свет Божий – и подарил тебе, рождённому, неизбывную любовь к Свету; ко всему сущему; к людям; к Господу Богу.

Николай Алексеевич Головкин поёт на земле свою песню.

Это только его песня. Услышьте её, люди!

И люди – слышат.

…и это не только его песня, его голос. Этот голос соткан из множества голосов, это – голосом поэта – говорит его родной народ: шёпотом молитвы и грозой войны, лепетом дитяти и торжеством праздника, плачем горя и мелодией неумирающей – бессмертной! – любви.


Звучат во мне стихи, не умолкая.

Мне дорог полюбившийся мотив.

Кого-то на земле я продолжаю.

Продолжусь ль я, когда не буду жив?


Мой лучший стих, ты песней лебединой

Взлетишь ль в прощальный миг под облака?

Но тело и душа пока едины –

Не создана последняя строка.


И я небытие, глядишь, нарушу:

В поэте возродится пусть поэт.

Уж нет того, наследую чью душу.

Но что душе бессмертной дымка лет?! (…)


## Свет подвига

Николай Головкин. "Десантный батюшка. Герой Российской Федерации

Михаил Васильев (1971–2022)"


Книги рождаются во времени. И книги рождает время.

Время наше уникально, трагично, неповторимо. Оно высоко летит. Его широкие крылья раскинуты над родной землёй.

Наше время сравнимо с гигантской, космических объёмов фреской, намалёванной новым богомазом на всех четырёх стенах, на громадном выгибе купола родимого храма.

Да, каждый из нас к той фреске Времени приложил руку; каждый из нас с красками Времени, со вспышками и болью Времени потрудился как мог. В меру сил своих, Богом данных, художественного разумения и пройденного духовного пути; и главное, что хочет нынешний богомаз отдать людям, кои фрески его созерцать будут в новоявленном храме, – это любовь.

Любовь к Мiру. Ко всему сущему. К людям. К свободе, что для русского человека всегда – воля, ветер широкого поля, плёса широкой, на полнеба, реки.

Любовь, по Апостолу, долготерпит и милосердствует. Почему человек идёт во священники? Где истоки этого желания, устремления этого, врождено ли оно, наработано ли долгими годами страданий и раздумий? Священничество – служение. Так же, как, впрочем, и любое праведное, верное дело на земле.

Писатель Николай Алексеевич Головкин обратился в новой книге своей к теме широченной, необъятной, как равнинная русская разливная река; столь же мiрской, сколь и духовной. Он задумал воссоздать – в книге, в слове, в Логосе – подвижническую жизнь, уникальную судьбу протоиерея Михаила (Васильева).

Закроем глаза и посмотрим в прошлое родной страны, как внутрь себя.

Священники-герои. Иереи-священномученики. Новомученики, отдавшие жизнь свою за веру во Христа, подобно древним мученикам, преподобным, страстотерпцам. Да, иереи-герои всегда были на Руси. Св. Сергий Радонежский, что благословил на ратный подвиг князя Димитрия Донского, – такой герой Духа. А священники времен нашествия на Русь Наполеона? А священники Великой Отечественной войны?

История велика. Она сияюща. Она – наш ориентир и наше упование. Мы оглядываемся, смотрим внутрь истории, и мы смотрим назад, как вперёд.

Однако рядом с чистой поэзией живёт и правда. Из кирпичей правды складывается храм жизни. Николай Алексеевич внимательно изучал перипетии жизни о. Михаила. Он должен был видеть и провидеть. Бережно всё запомнить, все драгоценности событий, все повороты ситуаций и решений. Автор тут не мог сочинять, полётно фантазировать: он желал крепко, фундаментально, честно и искренне воссоздать то, что Господь положил на земле сделать о. Михаилу. Золотой след судьбы! Не каждый может оставить его во тьме военных времён. Но вот это золотое сияние светится в живой черноте ночных небес упованным следом кометы, мерцает горним златом непозабытой – и незабываемой – звезды.

Отец Михаил (Васильев) – Герой России. Герой – это ведь почти святой. Святые рядом с нами. Писатель создает о герое книгу: родные люди должны помнить о свершившемся героизме, брать его себе примером, вдохновляться подвигом.

А разве горячая, с любовью и надеждой вознесенная ко Господу молитва – на войне – не подвиг?..

"Однажды в горах Чечни он (о. Михаил. – Е. К.) с группой разведчиков попал в засаду. Наши бойцы отбили атаку, но одного тяжело ранило. Ждали вертолёт, была непогода. Парень истекал кровью на руках у батюшки. Проходил час за часом.

Всю ночь отец Михаил молился, чтобы прилетела помощь и солдат вопреки всему выжил. Десантники смотрели и не верили своим глазам: казалось, их товарищ уже не дышал и вдруг оживал…

Ранним утром в небе застрекотала вертушка. К вечеру батюшка узнал: раненого удалось спасти. Опытные полевые хирурги говорили, что это исключительный случай, на грани чуда. (…)".


Батюшка – так на Руси ласково, по-домашнему зовут священника. Батюшка! Отец! Словом этим иерея издавна вознаграждает народ, но поименование это ко многому обязывает. Если я батюшка тебе, а ты сын мой или дочь моя – значит, как же тепло я должен тебя обласкать, как же верно направить, как единственно утешить! Я к вам, дети мои духовные, должен отнестись точно так же, как к своим родным детям… Да вы все, люди, дети мои, мне – родные…

Детей у о. Михаила на земле осталось шестеро: шесть душ живых, шесть земных Ангелов, шесть отпрысков человека большого Духа; в них течёт не только его кровь – в человеке ведь ещё существует большой круг кровообращения Вселенской, Божией любви, и малый круг – любви и заботы повседневной, ежечасной, ежемгновенной.

А ведь семья – не только кровники. Семья у священника имеется и церковная, духовная; он взращивает, воспитывает таких же, как он сам, иереев, не страшащихся выстрелов, идущих н фронт, в гущу взрывов и атак – чтобы помочь Божиим словом и Божией любовью бойцам, не щадящим себя и земную свою плоть, отдающих жизни свои на поле брани, чтобы длилась, продолжалась во времени судьбы Родины.

Фронтовой священник! Да, это уникум. Смерть рядом. Огонь рядом. Огонь пропитывает, пронизывает пространство. Бой – вот он, завтра, нет, уже сегодня. А священник, коего многие представляют себе живым кораблём мира, проповедником замирения, усмирителем кровавых людских столкновений, внезапно оказывается внутри величайшей, непостижной земной трагедии, столь же потрясающей, сколь и неизбежной. Неотвратимость войны – залог грядущей победы. Война всегда подразумевает будущий мир.

А для созидания будущего мира (как "будущаго века" из Символа веры…), требуется большое и постоянное духовное усилие: служить, служить, служить. Служить Господу. Служить каждой человеческой жизни, всякому человеку, оказавшемуся на войне. Служить живому человеческому сердцу, что на войне бьётся слишком рядом со смертью.

"Куда бы ни забрасывала батюшку жизнь – в чеченские ли ущелья или сирийскую пустыню, – всюду он разворачивал походный храм-палатку, совершал богослужения, исповедовал и причащал бойцов. И по-настоящему был одним из них.

И везде батюшка вселял мужество в сердца солдат, не позволял им ожесточиться душою. (…)".


И тем драгоценнее, тем бесценнее изображение Николаем Головкиным в книге об о. Михаиле (Васильеве) не только (не просто!) событий жизни о. Михаила, сколько попытка запечатлеть каждодневую работу его духа, его негасимую солнечность, живоносную лучезарность; вы сами не раз замечали, что от лица (лика!), от глаз и жестов высокодуховного, просветлённого, настроенного на небесную волну человека исходят лучи; человек словно бы весь светится изнутри; и вот этот феномен светового существования личности тонко и точно подмечает Николай Алексеевич, даёт нам, читателям, понять это удивительную живую душу. Чичиков у Гоголя собирал мертвые души; военный священник отец Михаил собирал души живые – и немало в этом преуспел. Он исполнял свою миссию на земле; он радовался своей судьбе.

"Отец Михаил был не только духовным отцом, но и ангелом-хранителем для бойцов. За свою жизнь он, рискуя собственной жизнью, лично вытащил с поля боя под пулями и снарядами многих солдат и офицеров.

Отец Михаил по-настоящему делил с солдатами тяготы службы, потому что понимал, насколько тяжело им без веры, и считал своим долгом быть рядом.

В окопах облегчал и участь «безнадёжных» – исповедовал их и отправлял в последний путь. (…)".


У Николая Головкина писательское зрение – объёмное, смелое. Он храбро обращается с Временем – оно под его пером то сжимается, то расширяется, как настоящая Вселенная, впуская в свой объём, в грандиозный охват происходящего события разноуровневые, разноликие, разновекторные. Человек живёт на земле один раз, но измеряет землю собою, повторяя своею судьбой тысячи иных, подчас забытых, но героических, святых жизней. Наши судьбы – это суровые дороги по земле. И они ведут нас то в Рай, то в Ад. Если Бог у тебя в душе, тебе никакой Ад не страшен. Даже Ад войны.

"Однажды нас накрыла РСЗО БМ-21 – реактивная система залпового огня. Это как «Катюша», только больше и страшнее. И вот под обстрелом я оказался в компании двух человек: один – некрещёный бурят, а другой – старообрядец. Земля вокруг ходит ходуном, летят палки, клочья земли. Мы в ужасе жмёмся друг к другу. Понимаем: всё, это конец. Неизвестно, когда наступит смерть, но чувствуем, что она близко. Я начинаю исповедовать свои грехи, и вдруг они подхватывают и тоже каются. Было очень страшно, поэтому исповедоваться было легко. В такой момент главное, чтобы было кому…

Я боюсь смерти, но с годами всё меньше. Чувства притупляются, и просто устаёшь бояться. Когда попадаешь под обстрел первый раз, кажется, что все пули летят в тебя. А потом понимаешь, что человек – живучее существо, и чтобы тебя убили, должно много чего совпасть. Ну а если и убьют за правое дело – слава Богу! (…)".

Но есть на огромной земле не только поля страшных сражений, а святые для всякой живой души места.

Это место, где явился на свет человек; и это место, где он обрёл вечный покой.

Власиха, Подмосковье… Во Власихе, в тамошнем храме, о. Михаил служил; и там же он упокоился, рядом с храмом в честь удивительных, весьма почитаемых на Руси святых – великомученицы Варвары и преподобного Илии Муромца.

Время! И такая маленькая жизнь! И такая она, жизнь, немыслимо громадная, необъятная! Как, чем измерить работу духа? Николай Головкин делает удивительное, в литературе очень редкое, сакральное действие, сравнимое со священнодействием, с торжественным храмовым обрядом. Он в книге об о. Михаиле даёт нам понять: слишком рядом с нами Бог, а мы порой легкомысленно и преступно забываем об этом, и все мы существуем отнюдь не в быту, не в пространстве сугубого и изрядно надоевшего, суетливого быта, а в бесконечном БЫТИИ, и эта Библейская бытийность нашего существования – вернейшее доказательство нашего беспрерывного присутствия внутри непрекращающейся Божественной Литургии Священного Писания. Николай Васильевич Гоголь когда-то, в книге "Выбранные места из переписки с друзьями", написал изумительный, сакральный текст – "Размышления о Божественной Литургии". Я не знаю, ни в богословии, ни в художестве, ни в исследованиях разной исторической поры, ничего выше этой воссозданной Н. В. Гоголем с любовью и благоговением, литургики. Книгу Н. А. Головкина можно поставить рядом с гоголевской исповедальной Православной сакральностью. Она настолько светоносна, что испытываешь великую благодарность и к автору, и к воспетому им нашему современнику-священнику, свершившему на земле, в тяжёлое и праведное время для родной страны, неоспоримый духовный подвиг.

"В Косове, кстати, мы вместе с журналистами из программы «Взгляд» снимали фильм о разрушенных святынях. Ездили по храмам и забирали, что осталось от албанцев: книги, облачения, антиминсы – для них это не представляло ценности. А мы привозили местному архиерею в монастырь. Всё это делали вместе с военными, конечно. Однажды мы заехали в один старинный взорванный храм, собрали, что было, и начали выходить. Вдруг кто-то увидел, что возвращаться к технике мы должны по минному полю – вначале его просто не заметили. Командир поворачивается и говорит: «Ну что, батюшка, иди первым». Я его прекрасно понимаю – они «встряли» из-за меня, мне и выводить их. Тем более, если подорвусь я, ему не придётся объясняться перед начальством. Все правильно сделал, молодец, армейская смекалка сработала. Логика простая: если священник пройдёт, Бог на их стороне, не пройдёт – поп «неправильный», и Бог ему не помог. Значит, и не нужен им такой. «Сломался – несите другого».

Это была такая проверка на прочность молодого. Надеюсь, я её прошёл. (…)".

Мы вместе с погибающими героями, солдатами и командирами, летим там, высоко над землёй, в ещё не возведённом народом храме, на страшной и прекрасной военной фреске. Мы сполна вкушаем страдания тех, кто отдаёт жизни свои за наше с вами спокойствие, за наш с вами мир – и наш Мiръ. Мы стоим под выстрелами, в снопах и военного, и предвечного Огня рядом со священником, о. Михаилом, и он уже не просто о. Михаил – он наш всеобщий батюшка, подлинный отец, ибо отцовство в Духе – высшее, лучшее и счастливейшее, и самое насущное, и самое длящееся, самое вечное.

"Я военный священник, и так всю жизнь, с первого дня. Всё личное уже давно растворилось в задаче. А задача в том, чтобы человек оставался человеком даже перед лицом всяких очень важных и опасных задач, которые перед ним ставятся.

Когда тебя рукополагают в священники, с тебя снимают кольцо, и ты обручаешься с Церковью. (…)".


Священник на войне. С одной стороны, нонсенс, с другой – абсолютно необходимый человек на фронте.

Проповедовать мир. Нести Мiру – мир.

А как же быть с войной?

Как разрешить, растолковать этот непонятный исторический, социальный парадокс – иерей и война?

А ведь необходим священник на войне. И не только из-за множества смертей. Да, погибших надо оплакать и отпеть. Литии и панихиды звучат там беспрерывно. Но рядом и живые. Они сегодня сражаются. И в их сердцах горячо стучит, пылает, живёт надежда. Они – надеются!

На жизнь. На мир. На любовь.

Да, завтра в бой, и неизвестно, чем он кончится для тебя. О. Михаил идёт на войну в Боснию. Идёт на войну в Чечню. Идёт на войну в Абхазию. Идёт на войну в Киргизию. Идёт на войну в Сирию. Идёт на войну на Донбасс. Земля продолжает пылать. Расхожее выражение "горячая точка" становится лютой метафорой: "огненная рана на теле Земли". И священник здесь – врачеватель, целитель ран: и телесных, и душевных. Он на войне – ипостась Пантелеймона-целителя, и он протягивает страждущему, раненому духовную склянку с жизненосным снадобьем, и он бинтует кровавую рану духовным бинтом – наложением рук в благословении, шёпотом молитвы, из сердца исходящей.

"Заповедь новую даю вам: да любите друг друга!" Христос, в русском переводе Евангелия, говорит эти слова по-старославянски с ударением таким: "да лЮбите". Не в будущем полюбИте, так воспримет это произношение ухо современного человека, не повеление такое – "любИте!.." – а вы уже лЮбите, здесь и сейчас.

"Если ты не отдаёшь себя служению без остатка, то это не христианство, а какая-то другая религия. Об этом прямо говорит в Евангелии Господь: «Несть Мене достоин». Вот и всё, иначе не работает.

Не теряешь ли себя в этом растворении? Ну и что? Я не самоценность, я всего лишь вот то самое, из чего Господь (часто помимо меня) лепит. (…)".


А что же люди? Лица, лица, лица… Снова, как на многофигурной фреске, проплывают перед нами лица друзей о. Михаила, родные ему души, люди, воспринявшие, впитавшие его свет, родившие свет собственнной души и благодарно пославшие лучи этого света навстречу ему, духовному их отцу. Эти лучи пронизывают времена. Для них нет смерти, а есть только воскресение из мертвых на Страшном Суде. Лица на фреске оживают. Звучат голоса. Звучит, огромной полифонической музыкой, таинственным и горячим переплетением голосов, сам наш НАРОД – и этот народ и есть семья, он и есть мечтаемая, желанная русская соборность, позабытая и вот возрождающаяся, растоптанная-казнённая – и вот счастливо воскрешённая – внутри, как ни странно, ярой и пламенной трагедии большой войны.

"Глас народа – глас Божий", – вспомним древнюю максиму. Добавим: глас народа есть ХОР, есть ГОЛОСА, и это не только известный литературный приём, сродни полифонии в музыке и многофигурной композиции в живописи, а световая, солнечная символика подлинной русской соборности. Соборность на войне есть чувство родного народа, народности. Спасение людей – знаковое деяние. Реальное, телесное, физическое спасение человека человеком перетекает в спасительную работу духа, в перевязку ран не только марлей, но и молитвой, не только бинтом, но и великой любовью.

В этом и заключалось бытие о. Михаила на войне – на всех войнах, где ему довелось побывать.

Довелось – неточное слово. Точнее будет сказать так: внутри всех войн, куда он отправился, следуя по стопам нашего Господа Христа, как истинный Апостольский служитель, вземлять грехи Мiра.

И снова и снова послушаем – в книге – ГОЛОС самого о. Михаила: он говорит то, что надо понять, принять и запомнить всякому русскому человеку.

"Поколение победителей – то поколение фронтовиков, которое я как советский человек застал, рядом с которыми какое-то время рос. Мои деды, соседи – целое поколение людей – очень мало рассказывали о войне, но жили так, чтобы эта война не повторилась.

И пока они были живы, войны не было. И сейчас наша ответственность – из поколения «некст», «пепси», «индиго» опять стать людьми, способными защищать своё Отечество. И у нас это с Божией помощью получается, хоть и не без труда. (…)".


Все мы, в разные моменты нашей жизни, обращаемся к Богу. Даже неверующие. Человек в потрясении, в горе, внутри ужаса восклицает: "Господи!.." – и в великой радости тихо шепчет: "Боже мой… как прекрасно…" Николай Головкин превосходно показывает в книге своей, как смиренен о. Михаил перед Богом, Кому верно и праведно служит; как всецело предает себя в руки Его; как надеется на Его неизреченную любовь – и несёт эту Божию любовь далее, в Мiръ. О. Михаила можно сравнить с живым факелом; его возжёг Сам Господь, и Господь же направил его, и Господь востребовал от него служения на войне благословенному, бессмертному делу мира.

А ведь семейный человек был "десантный батюшка", и Николай Алексеевич замечательно показывает нам эту замечательную семью, основанную на тепле сердца и доверии души, на бесконечной, беспрерывной заботе друг о друге, на безмерной – да! такой обычной, всечеловеческой! и такой упованной и светло-небесной в семействе священника… – любви к детям. Дети, святое продолжение рода! Как хорошо, чудесно, что их родилось шестеро! Шесть дней творения… а на седьмой день Господь отдыхал… "И почил в день седьмый от всех дел Своих, которые делал…"

Любовь в семье – это тоже соборность. Семья – тоже храмовый хор, и нежные голоса детей взлетают прямо к самому куполу небесному, расписанному самою матерью-Природой двумя святыми колоритами традиционных Православных богомазов: бирюзовой синью и горним золотом. Синь и злато! Васильки во ржи! Златое Солнце в густо-синем, лазуритовом небе! Богородичный синий плащ, синий, летящий по ветру хитон, и Она в нём нежно, тихо ступает по золотым полям и лугам Руси, глядит на золотые сердца ромашек…

Вот так ромашки-дети клонят головёнки к родным батюшке и матушке. Семья – великое чудо. Семья – это живой храм. Храм жизни. Ей не нужны война и смерть. Ей нужны – Солнце, звёзды в зените, синие одежды Божией Матери на золотом фоне древнего образа.

"Отец шестерых детей, он часто размышлял о семье, о важности примера отца для детей, особенно маль чиков. Несколько лет назад в одном из интервью отец Михаил сказал, что память о погибшем отце позволяет детям вырасти достойными людьми.

Провидец? Он просто знал, на что шёл, перелетая из одной горячей точки в другую. Отец Михаил ненавидел войну, знал о её бесконечной алчности и не мог жить спокойно и счастливо, когда рядом рыскает смерть.

Истинный воин Христов, он посвятил себя тому, чтобы своей верой и мужеством поддерживать отдающих жизнь за други своя, и отдал свою. (…)".


Фронт. Война. Подвиг. Боль. Огонь. Ужас смерти. Величие бессмертия.

Всё это звенья одной цепи.

О. Михаил понимал, что он нужен воинам. И потому неотступно был рядом с ними. Он шёл по минному полю, он непрерывно молился за солдат и офицеров.

Он не боялся пуль. Многие называли его бесстрашным. Но кто знает, что он переживал, когда шагал под огнём, шепча святые молитвы? Среди воинов были и неверующие. А после духовных бесед с о. Михаилом, после того, как исповедовались они ему, они понимали: без веры нет полноты жизни. Без молитвы нет шага в гущу сраженья, чтобы принять смерть "за други своя".

Мы все ищем в жизни опоры. Ищем любви. Ищем великий и единственный жизни смысл. Иначе зачем жить? Без Бога вся жизнь напрасна. Она заволакивается тьмой; из неё исчезает Свет, ибо Свет – это Бог. "Слава Тебе, показавшему нам Свет!" – восклицает священник во время Божественной Литургии. Вот он, этот неизреченный Свет – во всей жизни и смерти о. Михаила (Васильева). И на войне, где боль и кровь, где густо и страшно ложатся снаряды, где отвратительный, дикий свист пуль у тебя над ухом, важно услышать огненное слово праведника.

"(…) это пример для всех нас. Бесстрашного служения Церкви и земле Русской. И по-настоящему отеческого отношения к своим духовным чадам, русским воинам, которых отец Михаил много лет духовно окормлял не только в тылу, но и на передовой. (…)".


Николай Алексеевич Головкин не просто книгу о "десантном батюшке" написал.

Он написал фрагмент огромной фрески, на коей изображен весь русский народ.

И там – среди прочих ликов – лик отца Михаила.

Он – светится. Теперь уже – навсегда.


## Солнце незакатное

Лидия Довыденко. Мой светлый, горячий Донбасс. Красноярск, 2022


…Мне эта книга легла на сердце больше, чем тысячи текстов, протекших горькой рекою перед глазами за эти последние восемь лет.

Эту книгу надо читать тем, кто молчал все эти восемь лет; кто кричал о том, что дончане сами себе враги; кто упорно – и страшно – и упрямо отворачивался от ВОЙНЫ, идущей на востоке Украины всё это долгое, неизбывное, бесконечное восьмилетие.

Восемь лет прочерчены в наших сердцах кровью. Выбиты в наших душах не просто печатями слёз – пулями навылет, смертельными осколками, воронками небытия.

Схлестнулись мнения; позиции; взгляды; но более всего схлестнулись сейчас правда и ложь. Правду не хотят видеть. Да, это трагедия. Трагедия фейкового, обманного, сломанного времени, которая пришла к землянам и не хочет уходить: торжествует.

Но люди Донбасса слишком хорошо знают: правду не расстрелять, не сжечь, не повесить. "Всех не перевешаете!" – крикнула с эшафота фашистам Зоя Космодемьянская. Отечественная война стала для нас не только страницей истории, её дымящимся кровавым ломтём: стала уроком, слишком жестоким и ослепительно-ярким. Когда ставишь рядом с героями Отечественной нынешних подлецов и сегодняшних героев – всё становится на свои места. Время даёт нам возможность возрыдать, ужаснуться, понять. И снова полюбить.

Без любви нет жизни.

Без любви нет Донбасса.

Песню помните? Родную, любимую…


Спят курганы тёмные,

Солнцем опалённые…


Лидия Довыденко исполняет в своей книге сразу три миссии.

Журналист идет по горячим следам: по разрушеньям, пепелищам, боли, ужасу, становясь свидетелем смерти и мужества и запечатлевая их с рабочей, незыблемой точностью.

Писатель разворачивает веер раздумий, жизненных картин, философских обобщений.

А женщина – что женщина? Она всегда мать. Мать-Земля.

Земля Донбасса, обильно политая кровью – вот мать поколениям, что придут после нас, и мать, что кормит, ласкает и горько утешает нас здесь и сейчас.

И Лидия Довыденко поет на два голоса с родимой Матерью-Землей.

Это их общий плач.


"Мы не были готовы к тому, что это нам устроили свои, братья, начавшие нас убивать. Я не могу без содрогания вспомнить первую ракету, сброшенную украинским самолётом в центре города, вой сирен, свист снарядов и мин. Со временем по звуку мы научились различать, кто стреляет, наши или вражеская сторона. Война – это проверка на прочность, на человечность. Когда линия фронта откатилась, я пришла в ветлечебницу со своим котом и познакомилась с женщиной, державшей на руках бульдога. Собака приползла к ним, попав под обстрел. У нее перебиты задние лапы, нет одного глаза, и весь живот был стёрт до крови. Муж этой женщины сделал собаке возок, на котором лежат задние лапы, а передними она передвигается. Собака жалобно смотрит людям в глаза – только бы не бросили. Не бросили".

(Рассказ Натальи Антоновны Расторгуевой, директора республиканской научной библиотеки им. М. Горького).


Вслушайтесь, люди, я вас прошу. "Не бросили!"

Это ключевая фраза всех поступков России на сегодня.

Здесь и сейчас мы, да, платим колоссальную, немыслимую плату за то, чтобы прекратился ужас войны на Донбассе, но и более того: платим войной, чтобы не допустить ужаса новой войны, широкомасштабной, адской, с чёткой ориентацией на невозвратность.

Чтобы ответить родному народу: нет! Не бросили.

И – не бросим.


Лидия Довыденко знакомит нас с поэтами Донбасса. Звучат стихи; звучат они в книге, на страницах, напечатанные, а будто наяву; мы слышим голоса поэтов, они задыхаются, плачут, кричат и шепчут, они потрясают, как всякие – во все времена – жития мучеников.

Люди не по своей воле становятся мучениками.

Страдание – слишком тяжкая плата за то, чтобы быть и остаться свободным.


А уезжать не хочется – до слёз.

Умом-то понимаешь: всё всерьез.

Умом-то понимаешь: всё надолго.

И, может быть, там лучше будет, только

Как, если корни вырвешь из земли,

Живым остаться?

(Стихи Светланы Сеничкиной)


Обратить страдание в поэзию – значит спасти свою душу.

И – в очень большой мере – положить ее за други своя, по Писанию; поймём, что писание стихов на воюющей земле – это тоже сражение.

Что боль и любовь – родные сёстры.

И что в любом излучении выстраданного слова, в любом звуке горестной музыки, как младенец во чреве матери, живёт, таится, зреет – будущее.

Наше с вами будущее.


Очень символический в книге очерк – "Птица Феникс".

Все мы прекрасно знакомы с этим древним символом-знаком; кто позабыл, напомню.

Красно-золотая, огненная орлица, она, предчувствуя свою смерть, сжигает себя в гнезде.

А потом возрождается из пепла.


"Пассажиры сидели тихо, не разговаривали друг с другом, только одна женщина тихо крестилась, стараясь делать это незаметно. А потом автобус нырнул по просёлочной узкой

дороге в туннель лесопосадки, и вдруг впереди с правой стороны от автобуса я увидела яркую большую птицу с золотым и оранжевым оперением, сидящую на низкой ветке дерева.

Услышав приближение автобуса, чудесная птица мгновенно исчезла в густой зелени ветвей. «Кто это? Что за красавица?» – взволнованно спросила я у ехавшего рядом через проход замкнутого мужчины с дочерью лет пятнадцати, очень красивой девочкой, но почему-то грустной. Мужчина не очень охотно, но ответил, что это фазан, что их теперь развелось очень много, потому что никто не охотится, не ходит по посадкам, боясь мины или встречи с недобрыми людьми.

Мне вспомнилось, что согласно мифологии, фазан – это же наша легендарная птица Феникс, сгорающая в огне и вновь воскресающая, что для христиан феникс – это символ бессмертия духа, божественной любви и благословения, Бога-Сына, воскресшего на третий день после распятия. Так вот что предвещает возникшая в пути птица: возрождение Донбасса, возрождение из огня, из страданий и мук".


Вот, слова произнесены.

Все разрушенное, если свято, возрождается.

Все святое, даже и в муках погубленное, воскресает.

Птица Феникс – символ Воскресения. Знак грядущего торжества Христа.

Лидия Довыденко говорит нам о святынях Православия на Донбассе.

Она говорит нам о пустынных улицах Донецка, о несчастной матери: она была готова "растерзать пленных украинских солдат, когда их вели по городу и мыли за ними улицу. Её держали за руки, но она вырывалась с плачем, пока не упала в обморок"; говорит о Святограде Луганском, где все восемь многострадальных лет продолжается неустанная работа духа, работа культуры, работа писателей, поэтов, художников, скульпторов; говорит о бессмертной Молодой Гвардии, о Саур-могиле, совершенно сакральном месте Донбасса, где души героев прошлого и героев нынешних встретились в небесах; о Купринских чтениях в Донецке и об очерке А. И. Куприна "Донбасс", вдруг ставшем невероятно актуальным.

Вот странно: война, по замыслу тех, кто её развязал, должна разъединять, а она, наоборот, соединяет. А может, вовсе не странно это? Лидия Довыденко рассказывает об уникальной каменной Чернухинской мадонне, о парке архаических каменных скульптур в Луганске, и мы воочию видим этот могучий, мощный мост, перекинутый из древности в наше больное, трагическое, израненное время.


"Я много слышала, читала о них – о загадочных «половецких каменных бабах», и вот в этом ноябре я смогла их увидеть. Потрясена!

Эти каменные фигуры похожи на пришельцев в скафандрах, – и это женщины, ждущие ребёнка".


Вдумайтесь: женщины, ждущие ребенка, беременные, тяжелые!

Беременные жизнью. Беременные счастьем. Беременные Временем.

Время сохранило для нас их, древних и святых; вместе с Лидией Довыденко мы стоим перед ними, свидетелями того, чего мы не увидим никогда, и вдруг понимаем: времени нет.

Всё так же льётся кровь. Льются слёзы. Всё так же кричат от боли люди.

Всё так же непредставимо умирают дети.

Всё так же молятся за широкий Мiръ и за родных людей старики: Господи, спаси и сохрани.

Всё так же застывают, затаив дыхание, влюблённые в объятии, во счастье.

И – всё так же рождают матери новых детей на свет Божий.

Земля Донецка и Луганска беременна миром.

Мiръ – Вселенная, Родина – обнимется с миром – примирением, замирением, воцарением покоя и гармонии.

Сейчас, внутри войны, это чудится невозможным; кажутся фантастикой бессмертные призывы Людвига ван Бетховена в финале Девятой симфонии: "Обнимитесь, миллионы! В поцелуе слейся, свет!" Несбыточно? Но у человечества другого пути нет.

Луганск и Донецк навеки, перед всей Землёй, что сшибается и гибнет в ссорах и распрях, в клевете и войнах, перед всей историей, что – и ход времен, и остановленное мгновенье, показывают сейчас феномен и пример – пребыть собой и остаться собой.

Это и есть Родина, вера, Бог.

А Бог есть любовь. Так замыкается круг.


"Острый запах белоснежных лилий накрыл меня при входе в храм. Редкие посетители. Службы не было, звучал в записи нежный церковный хор. Я остановилась у иконы святителя Николая Чудотворца и просила о мире на земле, о прекращении войны на Донбассе (…) молилась о том, чтобы человечество помнило о несломленном духом народе Донбасса как вершине нравственного подвига".


"(…) Ау, планета Земля, ты услышала?"


***


Солнце встаёт над русской землёй.

Солнце встаёт над всеми землями всех народов.

Встаёт оно и над землёю Донбасса.

Не старайтесь сделать солнце чёрным.

Оно встанет и завтра, и всегда: яркое, ясное и золотое.


## Апофатика русской Вселенной

Марианна Дударева: апофатика русской культуры как новое осмысление культурной парадигмы


Сама жизнь апофатична. Непознаваема. Культура как составляющая жизни, а точнее сказать, ее нравственный и образный концентрат, сгущение основного признака человеческой жизни – психизма, работы Духа, – апофатична тем более. Обращаясь к пространству мирового христианского богословия (и Православного, и католического, и протестантского), мы можем довериться той простой мысли, что катафатическое богословие, восходящее от положений разума к существованию (сущности) Бога, к состоянию человека, предельно близко оказывающегося подле Божества и Божественного, – это богословие, этот вектор катафатики не противоречит богословию апофатическому. Феномен богословия, основанного на отрицании, говорит нам о непознаваемости Бога, а значит, и Мiра. Тютчевское "мысль изреченная есть ложь" – это не о лжи как о бытовом обмане, и даже не о так называемой "святой лжи": это о невозможности, неспособности постигнуть Бога мыслью и претворить, перелить эту мысль в слово, в Логос. Хотя и тут парадокс – следуя Евангелию от Иоанна, мы вынуждены признать, что "Слово было Бог", и знак равенства тут торжественно ставится между Логосом и Теосом.

Разум – вполне определенное состояние Живого, тварного, сотворенного по образу и подобию Божию, и это состояние фиксирует, запечатлевает само себя посредством Логоса.

А апофатика? Чем тогда человек может принять, познать и понять Бога, если внутри апофатики он так или иначе отказывается от работы разума и обращается к материям трансцендентным – к неизреченности, безграничности, непостижимости?


Он имел одно виденье,

Непостижное уму,

И глубоко впечатленье

В сердце врезалось ему…


А. С. Пушкин в стихотворении "Жил на свете рыцарь бедный…" абсолютно четко обозначил этот апофатический, непостижимый, необъяснимый объект: "одно виденье". Видение – непостижимо. Звездное небо – необъяснимо. Жизнь и смерть – несказуемы. Эта частица-приставка "не-", это таинственное отрицание, отвечает сама за себя, обозначая негласное табу, территорию сакральности, границу которой не только нельзя переходить, запрещено перейти, но, в первую очередь, перейти НЕВОЗМОЖНО.

Писатель, филолог, фольклорист, танатолог, доктор культурологии, автор нескольких знаковых для современной русской культуры книг-исследований, Марианна Дударева совершила, на наш взгляд, серьезное философское открытие, впрямую применимое к новому познанию, рассмотрению и постижению сокровищ русской и мировой культуры в 21-м веке. Она первая стала исследовать апофатичность русской культуры, воплощенной в наиболее характерной и наиболее известной, знаменитой в мировых масштабах ее ипостаси – в пространстве русской словесности.

Марианна Дударева, в своей книге "Танатологический дискурс русской словесности конца Нового времени. Введение в апофатику культуры", рассматривает конкретных авторов – русских писателей Нового и Новейшего времени, и конкретные литературные произведения как примеры русской культурной апофатики; таким образом, перед нами вырисовывается новая картина русского культурного Мiра, где все явления, вербальные и событийные, образные и интеллектуальные, не разложены по полочкам привычных классификаций и толкований (объяснений), а напротив, вписываются в общую гигантскую фреску Необъяснимого, в масштабное многофигурное изображение Великой Тайны, которая есть несказуемая тайна Бытия, тайна, связывающая воедино целый ряд бытийных архетипов. Само существование этой тайны должно нас примирить с неизбежным земным страданием и заставить под иным углом, в ином ракурсе посмотреть на неотвратимость Смерти. Сама конечность жизни становится, в свете этой неведомой (и никогда и никем не разгаданной!) тайны, странным и прекрасным обещанием жизни в Мiре Ином; это Иномiрие, обладающее признаками и Рая, и Ада, где течет и мертвая, и живая вода, где по небесам плывет дом-град-корабль Небесного Иерусалима, может приметами, штрихами, символами-знаками проникать в наш здешний и сиюминутный Мiръ, в Мiръ живых, и через сон, зеркало, видение, пророчество, через целое соцветие иных символик, намеков и указаний вести нас туда, куда, апофатически, никому из живущих на земле при жизни хода нет.

Марианна Дударева рассматривает ряд произведений русских писателей именно в таком апофатическом ключе, и перед нами вырисовывается новая, удивительная, вместе реальная и ирреальная картина русской литературы, где Время рифмуется со Смертью и вечностью, и в результате – с перманентным Рождением, с целым неохватным эоном Рождения-Ухода-Воскресения; мы понимаем, что русские писатели всегда, постоянно, лейтмотивно, судьбоносно обращались к тематике Смерти, чувство которой, прикосновение к которой дает героям романов, рассказов, повестей, стихотворений, поэм новое, обостренное, мистическое чувство жизни; и не просто жизни как торжества Биоса, апофеоза Природы, а жизни как необоримой и необъяснимой Божией силы. Это парадокс, да, спору нет, но русская литература, и Марианна Дударева превосходно показывает это, почти вся парадоксальна и апофатична.

Если принять во внимание, что Слово-Логос изначально Божественно, понятна его онтологическая апофатичность: хоть Логос – привычное нам сочетание звуков в греческом слове, обозначающем понятие, предмет, явление, чувство, – рождение Логоса в Мiре людей необъяснимо. Хоть Бог послан человеку и человечеству как данность (верить в Бога или не верить – это уже вопрос человеческого выбора, который, кстати, человеку дает тоже Бог!..), его рождение необъяснимо, апофатично так же, как рождение (= сотворение) Мiра.

Если принять положение, что литература, созданная при помощи Божественного Логоса, во всех своих слоях, и описательно-бытовых, и космично-философских, и знаково-символических, обращается к идее Бога, к рассмотрению Его бытия в среде жизни человека, и художественным словом прикасается к проблемам рождения, жизни, смерти, бессмертия и возрождения (воскресения), то можно сказать, что тематика Смерти, танатологическая тематика, повсюду разлитая в русской литературе, во множестве ее текстов, бесконечно точно и необъяснимо тонко уловленная и отраженная в исследовании Марианны Дударевой, разворачивает перед нами веер нового познания культуры – погружения в ее апофатику. Неизреченность Смерти порождает новое благоговение перед жизнью. Смерть становится единою с жизнью, а жизнь становится вечно повторяющейся, репризной ипостасью Смерти, вечно приходящей к каждому человеку и вечно уходящей вдаль с новым рождением человека на свет. Рождение и смерть стоят не просто рядом – они являют собой единый, неразъемно-цельный, мощный архетип. В произведениях A. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова, А. К. Толстого, Л. Н. Толстого, Ф. М. Достоевского, А. П. Чехова, И. А. Бунина, С. А. Есенина и других русских писателей мы видим это необъяснимое, непознаваемое единство. Марианна Дударева приоткрывает завесу молчания над апофатичностью крепчайших связей русского фольклора, русской и мировой мифологии, русской литературы.


Там на неведомых дорожках

Следы невиданных зверей…


Апофатично само вступление к поэме "Руслан и Людмила" А. С. Пушкина; апофатичен сон Татьяны в пушкинском "Евгении Онегине"; апофатичны все проявления космизма, Божества в человеческой жизни; апофатична вся вертикаль русской литературы – от волшебной сказки ("сказка ложь, да в ней намек…" – А. С. Пушкин, "Сказка о золотом петушке") до величайших человеческих трагедий, запечатленных Ф. М. Достоевским, величайших картин Мiроздания, воссозданных Л. Н. Толстым. Марианна Дударева рельефно и убедительно показывает, как через всю толщу сверхбогатой, изобилующей живописными подробностями реальности, великолепно изображаемой русскими писателями, мастерами Слова, проглядывает необъяснимый, апофатический, страшный и прекрасный лик Инобытия.


Конь несет меня лихой!

А куда – не знаю…


"Поди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что…" Русский человек прекрасно знает эту сказку, помнит этот властный царский приказ; стрельцу его надлежит исполнить, хотя бы для этих поисков пришлось бы пожертвовать и самою жизнью. И конь в стихотворении А. К. Толстого "Колокольчики мои, цветики степные…" – не просто конь, а ветер судьбы; это сама судьба; это и радость страсти, и обреченность любви; это лихость, задыхание, захлеб Великого Эроса, который так близко, рядом стоит с роковым беспощадным Танатосом; любовь и смерть часто изображались писателями в опасной, апофатической близости. Марианна Дударева показывает нам это. Важно – не рассказать, не объяснить, а именно ПОКАЗАТЬ; это тоже апофатическая демонстрация философского материала, его неизъяснимая экспозиция, которую надлежит либо принять, либо отвергнуть, но воспринять именно в целостности явления, в его совокупности, в СИНТЕЗЕ.

Сама книга Марианны Дударевой "Танатологический дискурс русской словесности конца Нового времени. Введение в апофатику культуры" – такой прекрасный синтез Божества и человека, Руси-России и Мiра, древности и современности, Логоса и той тайны, что стоит за Словом и часто обозначаема только молчанием ("слово – серебро, молчание – золото"), мистической русской музыкой, сакральной и необъяснимой звучащей паузой А. Н. Скрябина.

Жизнь + смерть, великий сдвоенный архетип – вот структура, природа, материя, словесная и философская, надмiрная музыка этой необыкновенной книги. Она есть новое слово не только в литературоведении, культурологии, герменевтике, но и в философии мировой культуры, где русская культура по праву, с опорою на Золотой и Серебряный век, занимает ведущее место. Марианна Дударева открывает нам новое направление человеческой мысли – огромное поле, необозримое Пространство-Время, священный Космос апофатики русской и мiровой культуры.

И высокая апофатичность культурологических исследований, открывающаяся двадцать первому веку, благодаря масштабной работе Марианны Дударевой, уже не подлежит сомнению.


## Вечная зимняя странница-Русь

О книге Марианны Дударевой "Россия: зимний путь" (2023)


…Путь.

И человек идущий. Странник. Паломник. Скиталец.

Скиталец, странник – древнейший архетип судьбы; человек движущийся, человек, перемещающийся в пространстве-времени – человек, сполна выполняющий своё предназначение. Разве человеку живущему назначено всю жизнь пребыть в покое? Покой – ещё не абсолют. Медитация, возведенная в степень тотального покоя, – уже не медитация, не молитва, не ретрит, а почти стагнация. Замереть человек не может. Он даже и умирая движется. Идёт. Он идёт во смерть.

Притом русский человек идёт в смерть столь же бесстрашно, как и в жизнь.

…Мы живем в зимней стране. "Десять месяцев зима, остальное – лето" – русское смешное присловье близко к истине; мы – северная земля, а Север, Арктика, приполярные и заполярные льды, байкальские торосы, заснеженная тайга, размахнувшаяся колючим староверским платом на пол-Сибири, нам искони родные. И новая книга Марианны Дударевой недаром называется "РОССИЯ: ЗИМНИЙ ПУТЬ".

Марианна заглядывает в колодцы русской поэзии. В ледяные пропасти. Наблюдает метельные вихри на дорогах, коими едут – во тьме ночной, многозвёздной, а чаще беззвёздной, хаотической, где белое кружение становится непроглядной чернотой колдовской полночи – русские путники. На такой дороге невозможно не стать поэтом.

Кто такой поэт? "…называющий все по имени, отнимающий аромат у живого цветка?" (Ал. Блок). А может, поэт – путник? Идущий, едущий? Странник может заблудиться. Затеряться в лесу, в горах. Утонуть в реке, в морской пучине. Всюду подстерегает его смерть. И, чтобы дать ей, смерти, понять, как он, путник, её любит и не боится её, а понимает и принимает, он поёт ей в лицо свою песню. Хочет – себе, себя утешая и укрепляя, а поёт – ей; и тем, кто придёт вслед за ней: новым жизням, новым неведомым временам. Блок, так тот прямо именует смерть – жизнью. А разве они не одно и то же, тем более – внутри русского бытия? "Узнаю тебя, жизнь! Принимаю! / И приветствую звоном щита!" (Ал. Блок).

Зимний путь… Он влечёт русского поэта возможностью обняться со смертью, страстно любя при этом сестру её жизнь. Путь – уже стрела Времени; дорога – линия, что разделяет то, что было, и то, что будет; дорога есть воплощение Настоящего, которое ежесекундно, с каждым шагом вперёд, тает и становится то прошлым, то будущим: тем, чего уже нет или ещё нет.

Пушкин все время в дороге. "Долго ль мне гулять по свету: / То в кибитке, то пешком…" Он, под призрачной луною, едет "по дороге зимней, скучной", под утомительный, тоскливый звон колокольчика. И снова, через года, такая же лунная ночь, и "…невидимкою луна / Освещает снег летучий; /Мутно небо; ночь мутна. / Еду, еду в чистом поле. / Колокольчик дин-дин-дин… / Страшно, страшно поневоле / Средь неведомых равнин!"

Страх этот экзистенциален; он суждён русской душе, он питает её, и он же отбирает у неё последние силы жить, когда метель захлёстывает сам вектор неуклонного движения, и "кони стали", и растерянный ямщик оборачивает к седоку искажённое древним страхом лицо. А вьюга-то вокруг – Вселенская!

Пушкин, Лермонтов, Есенин, Блок – души горящие, живые, захлёстнутые этой нашей нескончаемой вьюгой-Галактикой, ледяным коловращеньем сорвавшихся с зенита беззаконных звёзд; они всегда в пути, и путь этот чаще всего – снежный, снеговой, ледяной; и горячим безумным сердцем надо этот путь преодолеть, надвое, под бешенством вьюги, судьбу рассечь – на забытое и суждённое, на цель и память; и Марианна Дударева не просто внимательно наблюдает эти белые, сумасшедшие звёздные вихри – она эту снежную круговерть героически преодолевает, ПРОХОДИТ вместе с поэтом-героем (а поэт и лирический герой в культуре России уравнены, взаимопроникающи, как ни в какой другой поэтической культуре), испытывает его боль, радуется его радостью, счастлива его счастьем.

Марианна не просто исследователь тайн культуры. Она сама поэт. Художник. И её видение тех материй духа, что являются насущным демиургическим материалом для русского поэта, помогает ей не повторять угаданное и видимое, а видеть новое и невидимое.

Земля русская многолика. Но один иконный лик у неё есть – накинутый на земную плоть омофор, гигантский цветочный, травный и хлебный плат, расписанный лазурью ослепительных рек: равнина. "Среди долины ровныя, / На гладкой высоте, / Цветёт-растёт высокий дуб / В могучей красоте…" Да, и горы есть у нас! И Урал-камень! И мощные сибирские Саяны! И приполярные Хибины! И отроги Дагестана! Но равнина русская, степь превыше всего для привольного русского топоса: именно она, равнина, громадным ликом смотрит в солнечные и звёздные небеса, и именно по ней идут одинокие странники и накатывают грозным прибоем войска, и по ней катится слеза реки, и над нею воют, крутясь, метели: "Буря мглою небо кроет, / Вихри снежные крутя…"

Снежная буря пушкинских "Бесов". Блоковская "Снежная маска". Зимние каторжные дороги Достоевского. Зимняя, в метели, встреча Вронского с Анной: поезд, дорога, рельсы, станционный фонарь, великая боль любви. "Клён ты мой опавший, клён заледенелый…" Сергея Есенина: клён-человек стоит "под метелью белой", опять под метелью. "На севере диком стоит одиноко / На голой вершине сосна…" – у Лермонтова… И Марианна Дударева, ныряя в "Зимнюю дорогу" Пушкина, в галактические спирали её бесконечной метели, пытается сопоставить бесстрастную природу – с живой и тёплой любовью, жгуче-ледяной зимний русский Космос – с жаждой свидания… а с кем это свидание?

Кто такая загадочная Нина, о толкование которой сломали немало копий немало исследователей пушкинского творчества?

"…в стихотворении лирический герой дважды обращается к Нине, и, самое интересное, последняя строфа завершается обращением не к возлюбленной, не воспоминанием о домашнем очаге, а безмолвным диалогом с Ниной. Образ Нины сопряжен с лунным пейзажем, с ночным временем, и, вероятно, лирический герой, даже оказавшись дома, будет пребывать в ожидании полночи («полночь нас не разлучит», не разлучит героя и Нину, идеальную возлюбленную), отодвигая на второй план бытовую действительность, докучных гостей, домашние дела и даже милую (ср. с есенинским: «Едет, едет милая, // Только нелюбимая» [I, 224]). Для русского варианта Эроса, как показали работы культуролога Г. Д. Гачева, доминантным является тип именно невоплощённой, неразделённой любви. Для русского человека важнее метафизика разъятия…"

Нина… Возможно, здесь, в "Зимней дороге" Пушкина, МИЛАЯ и НИНА и впрямь разные женщины. Так же, как у Достоевского в "Идиоте": князю Мышкину дорога Настасья Филипповна, но дорога и Аглая Епанчина. Притом это не только две разные героини стихотворения. Это две ипостаси вечно-женственного, ewig Weibliche на русский манер.

Это – две дороги, две судьбы, и обе – несбывшиеся…

И путь, ведь путь – не только заснеженная столбовая дорога либо заметённая снегом лесная тропа; путь для русского поэта – во многом (и, может, даже в первую очередь!..) не географический путь, а дорога ДУХА, ибо поэту дорог Дух, и он всё время, и земное и посмертное, находится в дороге, на пути к высотам Духа. Он должен пройти насквозь всю русскую равнину – и выйти к той высоте, на которой будет он расти века, всю вечность, как тот одинокий и могучий дуб в русской песне на слова Алексея Мерзлякова – ипостась одинокого, без милой ведущего жизнь добра молодца.

Зима. Метель. Ночь. Тьма. А где же свет? А свет идёт от луны, от звёзд, даром что они тают, исчезают в туманной дымке, во вьюжном круговращеньи. Марианна Дударева дает нам задуматься о том, что есть мифологема ТЬМЫ для русского поэта. И здесь надо вспомнить современного русского философа Александра Дугина и его размышления о цивилизациях диурна (Дневного, сжигающего, солярного начала) и о древнейших культурах ноктюрна (начала Ночного, в драматизме – мерцающего, в мистике – режима довременной Тьмы), напрямую связанного с культом Реи-Кибелы, с ночной богиней Гекатой, с Луной-Артемис.

Мысли о смерти посещают всякого человека, не только поэта. Но русского поэта они не просто посещают – он, вдыхая жизнь, одновременно глубоко, до дна лёгких вдыхает и смерть, понимая, что ею пронизана плоть жизни, и что, может, она, смерть, и является чистым торжеством чистого (непознаваемого и никем ещё не познанного!) Духа. В этой связи автор книги, читая Пушкина, внезапно обозначает колоссальной силы догадку: "… и, докучных удаляя, / Полночь нас не разлучит…" – это не просто возлюбленные обнялись в желанном уединении. Это часовая стрелка жизни совершила круг – дневной ли, годовой, жизненный! – и вот она, суждённая полночь смерти. Личный, для каждого живущего, Апокалипсис. Уход в Мiръ Иной. Значит, неведомая Нина – прямая и грозная (и Эрос часто бывает грозным!) вестница Иномiрия. Лунная богиня. Роковой звон смертного часа, который один и соединяет полнощной истиной – истинно любящих (так, как соединила смерть Ромео и Джульетту, Тристана и Изольду, Паоло и Франческу, да и самого Пушкина и его Натали…).


Грустно, Нина: путь мой скучен,

Дремля смолкнул мой ямщик,

Колокольчик однозвучен,

Отуманен лунный лик.


Ямщик устал от дороги и смолк, луна исчезает в тумане, и с ней, вероятно, исчезает и Нина – до следующей полночи (молчание в традиционной культуре связано с «тем светом», «тишина, молчание становятся универсальными атрибутами, маркерами всей сферы смерти»)."

Ночь есть апология русского поэтического бытия. Ночь и зима. Возможно, не только русского. Ближайшие соседи славян в Европе, немцы, воспевали и обожествляли ночь и зиму. В пушкинские времена жил в городе Вене композитор Франц Шуберт; он написал около восьмисот песен, чудесные симфонии, квартеты, экспромты – и сгорел от неизлечимой болезни в двадцать восемь лет. Словно предчувствуя свою кончину, незадолго до смерти Шуберт создаёт вокальный цикл "Зимний путь" ("Winterreise") – на слова друга-поэта Вильгельма Мюллера. Песни из этого цикла как нельзя лучше отражают и выражают ночную магию, ночное, тёмное запределье, откровенный ноктюрн, тягу к смерти, которой на всю жизнь награждён Богом поэт. Архетип дороги тут предстает во всей красе. Для меня музыка Шуберта здесь тесно сплетается со всеми ночными и зимними стихами Пушкина и со смелым погружением Марианны Дударевой в ночную стихию русского Логоса, в метельное пространство сна, зеркала (призрачная луна во вьюжной ночи – круглое степное зеркало…), в звёздный туман смерти, воплощённой в бесконечном волчьем вое метели над просторами Печоры, Невы, Волги, Двины, Оби, Енисея – и над временами, которых нам не познать, а только в высоком, необъяснимом поэтическом сне увидать.

Кто такие Пушкин и Лермонтов? Шагнём из затверженных наизусть со школьных лет творческих портретов – сразу в дударевскую апофатику, в смелое дударевское понимание русской тоски как бесконечного и безграничного степного, лесного, холмистого, равнинного зимнего пути, в осознание того, что русский поэт намного ближе стоит к разверстым безднам Космоса, чем мы думали раньше. Космичен исследовательский взгляд Марианны. Она словно бы сверху, с высоты – вниз, из далёкой дали – на всё, что расстилается внизу, на всю необъятную русскую землю, смотрит на русскую поэзию; и вот, глядя таким взором с небес, из Космоса, на отдельно взятое стихотворение, она внезапно (волшебно! апофатично!) оказывается ВНУТРИ него, и тогда стихотворение открывает ей (и нам) такие тайны, которые нам и не снились. Грань, граница классической герменевтики перешагивается свободно и непринуждённо. Зимний путь блестит под луною, сверкает алмазный снег, и вот он, портрет возлюбленной Руси-России – как портрет "идеальной возлюбленной" Нины, что одинокий путник хранит на тёплой груди под овечьим тулупом (и, заметаемый в дикой ледяной степи густым снегом, умирая, он на прощанье его поцелует). "Хозяин и работник" Льва Толстого, потайно-сердечные стихи Ивана Сурикова, ставшие народной песней ("Степь да степь кругом, / Путь далёк лежит… / В той степи глухой / Замерзал ямщик…"