Симоне ван дер Влюхт
Полуночно-синий

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Главный редактор: Яна Грецова

Заместитель главного редактора: Дарья Башкова

Арт-директор: Юрий Буга

Руководитель проекта: Елена Холодова

Литературный редактор: Анна Синицына

Корректоры: Ольга Улантикова, Оксана Дьяченко

Дизайнер: Денис Изотов

Верстка: Максим Поташкин

Иллюстрация на обложке: stocknshares / iStock / Getty Images

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля: DesignWorkout®

© 2016 Simone van der Vlugt

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2026

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Глава 1

Де Рейп, март 1654 г.

Даже спустя неделю после похорон я чувствую в первую очередь облегчение. Понимаю, что этому нет оправдания, что мне следовало бы горевать, но не могу.

Скрестив руки на груди, я стою у двери с распахнутой верхней створкой и смотрю невидящим взглядом вдаль, на окружающие ферму луга и поля.

Всего этого вообще не должно было произойти. Возвращаясь мыслями в прошлое, я не понимаю, что на меня нашло в ту ночь, год назад. На протяжении многих лет я относилась к Говерту как к любому другому деревенскому парню, не обращая на него особого внимания. Просто-напросто не думала о нем. И не потому, что он был некрасив, – его даже можно было назвать привлекательным. Впервые я заметила это на ярмарке, когда он потянул меня танцевать и прижал к себе. Я была немного пьяна, конечно же, но не настолько, чтобы не осознавать, насколько его тело близко к моему, как тяжело он дышит и как осторожно держит меня своими сильными руками.

В каждом повороте мы соприкасались бедрами, и, пока мы лавировали между другими парами, он все крепче прижимал меня к себе. Это опьяняло еще больше. Я догадалась, что он в меня влюблен и что в том, как он, бывало, хмурил брови, неотрывно глядя на меня при встрече, выражалось не недовольство, а желание.

Неужели меня покорило его внимание ко мне? Или же, отказав многим женихам в надежде найти кого-то получше, я боялась остаться одна? А может, я и вправду влюбилась в него в тот момент?

Когда он крепко взял меня за руку и потянул за собой в укромное местечко в саду, я не сопротивлялась.

Спустя несколько месяцев, узнав, что я беременна, Говерт обрадовался и сразу же предложил пожениться. Он был неплохой партией: вдовец, около сорока лет и не без средств, но все же не совсем то, чего я желала.

Однако выбирать не приходилось. Один необдуманный поступок на ярмарке, один миг полного помутнения сознания – и мое будущее предопределено. Прощайте, мечты, прощай, шанс выбраться из деревни и начать новую жизнь.

Самое страшное, что я никак не могла вспомнить, что же такого я нашла в нем в ту ночь. Как бы то ни было, на следующее утро от этого не осталось и следа.

Спустя месяц мы поженились, а еще через шесть недель моя беременность окончилась преждевременными родами. Ребенок, мальчик, родился мертвым. С того дня прошел уже год.

Теперь и Говерт покоится в холодной темной земле. Единственное зеркало в доме развернуто к стене, и вот уже вторую неделю закрыты ставни. Сегодня я их наконец открываю. Радуюсь тому, как утренний свет разливается по комнате. В гостиной, где в течение нескольких дней было не протолкнуться от соболезнующих, непривычно тихо. Я живу в Де Рейпе всю жизнь, и поддержка родных, друзей и соседей в эти дни согревала мне душу. Только родственники мужа никак не проявились. Наверное, им тяжело смириться с тем, что после года брака с Говертом я унаследовала все его имущество. Я их понимаю, но что уж поделаешь. Видит Бог, это наследство я заслужила.

Я окидываю взглядом комнату – от круглого стола у окна до очага и мебели, которую разрисовала сама. На каменные плитки пола падает солнечный свет, но тепла от него немного: еще только начало марта. Дым от камелька поднимается вверх, к балкам, на которых подвешены колбасы и шпик, а затем идет на чердак, где еще осталась половина припасов на зиму.

Непривычно, что весь дом в моем распоряжении, но задумываться об этом некогда. Работа не ждет, и теперь, без Говерта, ее еще больше.

Несмотря на то, что у меня есть служанка и работник, дел приходится много и на мою долю. Дни недели ничем не отличаются друг от друга. Я дою коров, задаю корм свиньям и курам, вожусь в огороде, взбиваю масло и делаю сыр. Оставшееся время уходит на стирку и починку белья, на то, чтобы прясть и ткать, и иногда немного на рисование.

Порой, взглянув на отполированный до зеркального блеска бок медного котелка, в отражении я словно вижу свою маму: заплетенные косы убраны под белый чепец. Мама всегда чем-то занята, всегда уставшая. Мне двадцать пять, но я чувствую себя такой же старой, как она.

Потерпи еще немного, говорю я себе по дороге к хлеву. Траур длится всего шесть недель, ничего страшного.

Якоб, мой работник, уже начал доить коров. Он молча приветствует меня, вздернув подбородок. Я киваю ему в ответ.

– Я собираюсь наняться к Абраму Груну, – произносит он, когда я усаживаюсь на табуретку.

– Отлично.

– Вот только Яннет еще не нашла себе нового места.

– Найдет. Не здесь, так в Графте.

Какое-то время мы доим молча. Руки работают споро, молоко брызжет в ведро.

– Когда вы уезжаете? – вдруг спрашивает Якоб.

– Как только все продам. Аукцион на следующей неделе.

Якоб кивает.

– Яннет взяла бы себе маслобойную кадку. Так она сможет взбивать свое собственное масло.

– Не выйдет. Кадку я уже обещала матери.

– Вот как. Жаль.

Якоб вытаскивает ведро из-под коровы и выпрямляется. Стоит, будто хочет что-то сказать. Я смотрю на него вопросительно.

– Тут… это… насчет хозяина…

– Что такое?

– Его брат болтает всякое.

Я прекращаю доить.

– Что именно?

Якоб медлит.

– Ну говори же, Якоб.

Мой голос звучит резко, в нем сквозит нетерпение.

– Думаю, вы и сами знаете, – отвечает он и уходит.

Вчера я сделала из пахты процеженный творог. Сегодня за обедом я намазываю кисловатую массу на кусок ржаного хлеба. Якоб и Яннет сидят за столом вместе со мной. Все мы погружены в собственные мысли и не особо разговариваем.

После обеда я оставляю хозяйство на работников, а сама надеваю уличную обувь и поднимаюсь на дамбу, ведущую в Де Рейп. Моя ферма находится на обводном канале вокруг польдера[1] Бемстер, посреди болотистой низины. Чтобы добраться до дома родителей, мне нужно попасть на другую сторону деревни, и быстрее всего будет пройти через центр. Через Восточный предел я выхожу на Прямую улицу, где убогие постройки вскоре сменяются просторными домами с фасадами, выкрашенными в красный или зеленый. Ближе к середине деревни стоит даже несколько каменных домов со ступенчатыми щипцами[2] – такое впечатление, что их сюда занесло случайно.

Я то и дело здороваюсь со знакомыми, и они нерешительно приветствуют меня в ответ. Они что, меня сторонятся? Шепчутся у меня за спиной?

Оказавшись на Малой плотине, где расположена Весовая и люди снуют туда-сюда, я больше не могу обманывать себя. Да, на меня и впрямь все глазеют и перешептываются между собой за моей спиной. Лишь единицы подходят с вопросами, как у меня дела и правда ли, что я уезжаю.

Жители Де Рейпа гордятся своей деревней, где их семьи живут уже в течение нескольких поколений. Им и помыслить страшно об отъезде, здесь это почти что преступление. Но меня всегда считали чудаковатой, так что мои планы не должны их сильно удивить.

– Тот комод, который ты так красиво расписала, тоже будешь отдавать? – На меня с интересом смотрит скупщица Сибриг. – Я бы забрала.

– На следующей неделе будет аукцион, – отвечаю я с извиняющейся улыбкой и иду дальше.

Я сворачиваю на узкую Церковную улицу и выхожу из деревни. Вдали уже виднеется родительская ферма. Я добираюсь до размытой грязью дороги и ускоряю шаг.

– Мартин давеча приходил.

Склонившись над водокачкой, мама моет бидоны из-под молока. Освещенное тусклым зимним солнцем, ее лицо кажется изможденным и старым, а выпрямившись, она хватается за поясницу.

– Он хотел поговорить с тобой, но так расшумелся, что я его выпроводила.

Я беру бидон и ставлю его под струю воды.

– Услышал, что ты уезжаешь, Катрейн. Разозлился.

– С чего бы? Это мое дело.

– Да, но так быстро, сразу после похорон? Это многим кажется странным. Ну вот зачем тебе в Алкмар? У тебя есть ферма, скот, все теперь твое. От женихов отбоя нет. Вот, к примеру, Геррит. Объедините свое имущество и будете богаты.

– Я уезжаю в город.

– Чтобы служить там экономкой. А здесь была бы сама себе голова.

Я вздыхаю.

– Мы уже много раз говорили об этом, мама. Я не всегда буду экономкой. Скоплю денег, выйду замуж и останусь жить в городе.

– Да уж, ты всегда этого хотела. Еще совсем крошкой ты любила ездить с нами в город, когда мы возили сыр на рынок. Я этого никогда не понимала, да и, кроме тебя, никто туда не просился. Четыре часа в одну сторону, четыре часа в другую. И всё по воде. Только ради того, чтобы немного побыть в городе.

– А еще я плакала, когда пора было уезжать оттуда.

Мы смотрим друг на друга и улыбаемся.

– Что ж, поступай как знаешь. Ты уже не маленькая девочка, я не могу тебя удержать, – говорит мама после короткой паузы. – Вот только…

В наступившей тишине я выжидательно смотрю на нее.

– Что?

– Люди болтают…

– В деревне всегда болтают, поэтому я и хочу отсюда уехать. У меня все эти пересуды да сплетни уже в печенках сидят!

На мамином лице появляется смиренное выражение.

– Я буду по тебе скучать, – говорит она. – Но, может, тебе и впрямь лучше уехать.

Глава 2

Неделю спустя я распродаю свое имущество. Ферму и землю мы с Говертом арендовали, но скот и домашний скарб принадлежали нам самим. Во время аукциона, устроенного в амбаре, я наблюдаю, как мои пожитки переходят в чужие руки. Мне достается неплохая выручка: чуть больше ста гульденов. На эти деньги можно жить первое время и даже открыть собственное дело. Например, заняться росписью глиняной посуды. Это моя давняя мечта. Еще в детстве я украшала мебель узорами из свекольного сока. А потом начала использовать настоящую краску, и мне стали поступать заказы от зажиточных крестьян и именитых жителей деревни, для которых я расписывала комоды и жаровни для обогрева ног.

– Это похоже на знаменитую роспись из Хинделопена, – однажды заметил Корнелис Винк, нотариус. – У тебя талант, Трейн[3]. Ты могла бы и в городе продавать свои работы.

– Не выйдет, господин нотариус. Я ведь не член гильдии, – ответила я.

– На ежегодной ярмарке негорожанам разрешено торговать всем чем угодно. Главное, чтобы они не открывали своего дела.

И тогда я начала в редкие свободные минуты расписывать тарелки и табуретки – и они действительно хорошо продавались на ярмарке.

С тех пор я загорелась идеей переехать в город.

Из всех, кого я знаю, лишь несколько человек уехали из Де Рейпа: это были молодые парни, подавшиеся в матросы на судна Ост-Индской компании или занявшиеся китобойным промыслом. Одна девушка из Графта, соседней деревни, нашла себе место экономки в Алкмаре, и я тоже рассматриваю такой вариант. Конечно, работа прислугой не из легких, но мне хотя бы не придется жить посреди глины и тростника. В городе происходит все самое интересное, там кипит жизнь, там полно развлечений – и я хочу быть частью этого. От своих друзей Мелиса и Брехты, живущих в Алкмаре, я узнала, что одному богатому горожанину требуется экономка. Недавно, приехав в город на сырный рынок, я заодно дошла до Старого канала и предложила свои услуги. К моему удивлению и радости, меня сразу же наняли.

Стоя посреди пустого амбара, я смотрю, как утренний свет падает на глиняный пол. Все имущество, которое тут было сложено, унесли новые владельцы. У меня осталась лишь одежда да несколько украшений.

На дворе в утреннем тумане ждут братья и родители. Как единственная выжившая дочь я всегда могла рассчитывать на поддержку и защиту родных, но по лицам братьев я вижу, что мое решение покинуть деревню им совсем не по душе. Между старшим, Дирком, и младшим, Лау, целая пропасть в возрасте: у мамы было несколько выкидышей, а все прочие наши братья и сестры умерли. Может быть, именно поэтому мы с Лау так близки: на нас возлагалась надежда, что мы восполним эту утрату.

Прощание длится недолго. Я всех обнимаю, родителей дольше всего. Лау как раз едет в Алкмар по делам и составит мне компанию. Это нелишне, учитывая, сколько у меня при себе денег.

– Скоро увидимся, – говорит отец. – На следующей неделе я повезу товар в Алкмар.

– Хорошо, пап. Ты знаешь, где я поселюсь.

Последний поцелуй, последние объятия, и мы расстаемся. Лау берет под мышку мешок с моими вещами, и мы поднимаемся на Восточную дамбу, ведущую к причалу. Я пару раз оборачиваюсь и машу родным рукой. Меня охватывают разные чувства, но сожаления среди них нет.

Путь до Алкмара долгий. Сидя посреди ящиков и корзин и прижавшись друг к другу, чтобы не замерзнуть, мы скользим взглядом по проплывающему мимо пейзажу. Тяжело груженный скиф[4] движется не очень быстро, но я привыкла. Этот путь я проделывала уже много раз и знаю каждый изгиб реки, каждую деревушку на берегу. На некоторых отрезках ветер вовсе стихает и мы почти перестаем продвигаться, так что лодочнику приходится браться за шест. Он наваливается на него всем весом, загоняет его в илистое дно и толкает судно вперед.

Я то и дело указываю брату на берег, болтая о том, что привлекло мое внимание, но он не очень-то разговорчив.

– Ты ведь уже не вернешься? – спрашивает Лау, когда я почти отчаялась завязать беседу.

– Конечно, вернусь. Буду иногда приезжать.

– Я бы на твоем месте не стал надолго задерживаться в Алкмаре. Мартин настраивает против тебя всю деревню.

– Ему верят?

– Не знаю. – Лау ненадолго замолкает, а потом продолжает: – Ты можешь уехать в Харлем или Амстердам.

Теперь замолкаю я.

– Так далеко? – выговариваю я наконец.

– Ну, не так уж это и далеко. Я хочу сказать, Трейн, что ты не должна думать о нас. Если в другом городе тебе… будет лучше, то уезжай. Мы знаем, что то, что о тебе болтают, неправда, но остальные не так в этом уверены.

– Нужно было дольше носить траур, дольше плакать.

Я поднимаю глаза на брата.

– Как ты думаешь, радоваться чьей-то смерти – это грех?

Лау кладет руку мне на плечо и притягивает меня поближе.

– Нет, – отвечает он. – В твоем случае это более чем оправданно.

Скиф выходит на озеро Алкмардермер, и мы проплываем деревню Акерслот. Лучи солнца пробиваются сквозь туман, растворяют серую завесу и приносят долгожданное тепло. Сильный ветер раздувает паруса и гонит лодку вперед по волнам. Вдали уже виднеются башни и стены Алкмара. И виселицы.

При виде зловещих столбов с болтающимися на них мертвецами меня передергивает. Я быстро отвожу глаза и вглядываюсь в лодки, снующие неподалеку от Акцизной башни.

Перед нами простирается сверкающая в свете солнца широкая гладь реки Зеглис. С обеих сторон по берегу люди идут в город, кто-то гонит перед собой нескольких свиней. Телеги трясутся и громыхают на кочках, какой-то бродяга еле успевает отскочить в сторону и не попасть под колеса.

Приблизившись к городской стене, шкипер швартуется. Мы с Лау поднимаемся на ноги и расплачиваемся. И вот уже идем по узкому деревянному мосту к Бревенчатому барьеру. Около Акцизной башни мы прощаемся: у Лау назначена встреча в трактире на Пивной набережной.

Он смотрит на меня, будто хочет что-то сказать на прощание, но не может найти нужных слов.

– Ну что, сестра, желаю тебе счастья. Когда буду в городе, зайду тебя навестить.

Он прижимает меня к себе.

– Не забывай, чтó я тебе говорил.

Я целую брата в щеку и забираю у него свой мешок с вещами. Мы смотрим друг на друга, улыбаемся и расходимся в разные стороны. Обернувшись, я вижу, что он глядит мне вслед. Я машу ему и сворачиваю направо.

Еще чувствуя скованность от долгого вынужденного сидения и прижимая к груди свой мешок, я выхожу к Затопленной земле[5]. На этом канале почти нет свободного места от прамов[6] и плоскодонок, повсюду грузят и разгружают товары.

Я иду по знакомым улицам на другой конец города, где над крышами возвышается Большая церковь. Через портал с Хоровой улицы захожу внутрь и медленно иду по величественному главному нефу с колоннами, мимо витражных окон к алтарю. Там я сажусь на переднюю скамью и закрываю глаза. Какое-то время я сижу так, прислушиваясь к собственному дыханию и неровному биению сердца.

И только успокоившись, вновь открываю глаза. Тишина, застывшая меж белых арок и стен, действует на меня умиротворяюще.

Я благоговейно складываю руки. Молюсь я о том же, что и в деревенской церкви Де Рейпа, но ощущается это по-другому. Как будто здесь, под могучими каменными сводами, мою молитву лучше слышно. Поможет ли она, я не знаю, но пока не чувствую облегчения. Склонив голову, выхожу из церкви. На улице я зажмуриваю глаза от яркого света и не сразу решаюсь вновь влиться в городскую суету.

Неподалеку от Большой церкви находится трактир и постоялый двор «Тринадцать балок», которым владеют мои друзья. Брехта со своим мужем Мелисом не бедствуют, потому что их заведение путешественники видят первым, когда входят в город через Песчаные ворота. Это большое здание со ступенчатым щипцом и кованой вывеской, призывно покачивающейся на ветру.

Холодными, почти окоченевшими руками я открываю дверь и облегченно вздыхаю, почувствовав окутывающее меня тепло. В небольшом обеденном зале яблоку негде упасть. Через толпу сидящих и стоящих людей я протискиваюсь к стойке, за которой Мелис разливает пиво. Брехта только что отошла к столикам с двумя кружками пенистого напитка в руках.

– Мелис! – Я перегибаюсь к нему через стойку.

– Трейн, привет! Как здорово, что ты здесь! У нас тут сейчас многовато народу, так что чуть позже поговорим, ладно? – спрашивает он, перекрикивая шум.

Я киваю и оборачиваюсь, оттого что кто-то положил руку мне на плечо. Это Брехта, ее темные кудри выбились из-под чепца и обрамляют лицо. Она целует меня в щеку и говорит:

– Вот ты и приехала! Есть будешь?

– Не откажусь.

Брехта скрывается на кухне и возвращается с куском хлеба и миской густого супа. Мне удается найти местечко за столом. Доев суп, я вижу, что в трактире стало поспокойнее, – и ко мне подсаживается Брехта с вопросом, как прошла поездка.

– Холодно и долго, – отвечаю я. – Лау тоже нужно было в город. Можно будет у вас переночевать? Я начинаю работать только с завтрашнего дня.

Лицо Брехты омрачается.

– Что случилось? У вас нет свободных мест? Ничего страшного, я могу пойти в «Голову мавра», – говорю я.

– Оставайся у нас сколько хочешь, но у меня для тебя дурные вести. Тот господин, что собирался взять тебя в услужение, Воллебрант Нординген, два дня назад скончался от недуга, что-то с легкими. Он, конечно, был уже не молод, но все же его смерть стала для всех неожиданностью.

Я даже не знаю, что на это ответить. Вот уж действительно дурная весть! И не только для господина Нордингена – он показался мне приятным человеком, – но и для меня самой.

– Что же мне делать? Вещи я все продала, от аренды фермы отказалась.

– Купи или сними себе дом здесь и найди место.

– Придется, больше делать нечего. В любом случае возвращаться назад я не собираюсь.

– Мы тебе поможем, – говорит Брехта. – Пока не подыщешь себе жилье, оставайся у нас. А мы разузнаем, нет ли для тебя какой-нибудь работы. Трактир для этого – самое подходящее место.

Приятно осознавать, что я не осталась с этими трудностями один на один, но поначалу я не могу свыкнуться с мыслью, что все пошло не так, как я запланировала. К счастью, у меня достаточно денег, чтобы первое время не беспокоиться.

Подойдя, Мелис обнимает меня за плечи.

– Что-нибудь обязательно подыщешь, – говорит он. – Работы в Алкмаре полно.

Глава 3

Целую неделю я только и делаю, что ищу место. Обошла весь город, от богатых домов на Минте[7] до солеварен на Старом канале и пивоварни на Деревянной переправе. Сходила в Сиротский приют и примыкающую к нему шелкоткацкую мастерскую на Стрелковой улице, потом в монастырь Святой Екатерины и на всевозможные постоялые дворы и трактиры. Мне неважно, чем придется заниматься: уборкой, уходом за больными или быть на посылках; главное – найти работу.

В конце недели, разочарованная, я сижу в трактире напротив Брехты.

– Да уж, не думала, что будет так тяжело найти себе место, – говорю я. – Для мужчин работы достаточно, а вот женщине наняться куда-нибудь гораздо труднее.

– Может, тебе открыть собственное дело? Чем-нибудь торговать, например.

– И чем же? Горшками и кастрюлями? У вас и так весь город ими забит.

– Но ты же умеешь так красиво расписывать! И как жительница Алкмара получишь право начать собственное производство.

Я качаю головой.

– Это не так легко, как кажется, ты и сама знаешь. Мне придется идти в подмастерья, платить за учебу, делать пробную работу на звание мастера. И все равно это еще не значит, что меня возьмут в гильдию.

– Не так давно в гильдию Святого Луки приняли женщину, Изабеллу Бардесиус. Она сейчас работает как самостоятельный художник.

– Наверняка она из богатой семьи, которая смогла оплатить ее обучение. Нет, Брехта, если ты не учился, то тебя не возьмут. – Задумавшись, я смотрю перед собой. – Может, все-таки стоит согласиться на службу в Чумном бараке? Только там мне хоть что-то предложили.

– В Чумном бараке? Ты с ума сошла?

– Чумы-то все равно нет. Там сейчас лечат от других болезней.

– Столь же заразных и опасных. Я бы на такое согласилась лишь в крайнем случае.

– А это и есть крайний случай. Если я в ближайшем будущем ничего не найду, придется вернуться в Де Рейп.

Рядом с нами кто-то вежливо покашливает. У нашего стола стоит мужчина лет тридцати с русыми волосами до плеч:

– Привет, Брехта. Извини, что вмешиваюсь, но я случайно услышал ваш разговор.

– Маттиас, сколько лет, сколько зим! Как поживаешь? – Лицо Брехты расплывается в улыбке.

– Прекрасно, – отвечает он. – Я еду в Ден-Хелдер, и по пути нужно кое-что уладить в Алкмаре.

– Господин ван Нюландт – один из наших постоянных гостей, – объясняет мне Брехта.

Человек снимает шляпу и делает легкий поклон.

– Рад знакомству, – произносит он с любезной улыбкой.

Я киваю и называю свое имя. Маттиас усаживается напротив меня.

– Я не то чтобы случайно подслушал ваш разговор, – обращается он к Брехте. – О твоей подруге мне рассказал Мелис – и спросил, не могу ли я поспособствовать.

– И что? – сразу спрашивает Брехта.

– А я как раз могу. Моему брату требуется экономка. Вам это подойдет? – Маттиас вопросительно смотрит на меня.

– Не знаю. То есть… Да, думаю, что подойдет. Но вы ведь меня совсем не знаете, – смешавшись, говорю я.

– Вас знают Мелис и Брехта, этого достаточно. И Мелис очень хорошо о вас отзывался.

Меня охватывает сильное волнение.

– Место экономки – это здорово. А кто ваш брат и где он живет?

– Его зовут Адриан ван Нюландт. Живет он в Амстердаме.

В Амстердаме! Судя по всему, на моем лице отражается страх, потому что Маттиас внимательно смотрит на меня.

– Это препятствие?

– Так далеко! Я там никого не знаю…

Маттиас пожимает плечами.

– Не так уж это и далеко, а оказавшись там, вы обязательно с кем-нибудь да познакомитесь.

Я обмениваюсь взглядом с Брехтой, которая выглядит немного расстроенной.

– Это твой шанс, Трейн, – говорит она. – Раз уж здесь тебе работы не сыскать. Решай: либо Амстердам, либо Де Рейп.

Думаю я не слишком долго. Хоть мне и не хочется уезжать ото всех, кто мне дорог, другого выбора нет. Да так даже и лучше. По собственной воле я бы не уехала дальше Алкмара. Может быть, это моя судьба.

Маттиас уходит по делам, а когда возвращается в трактир, я подхожу к нему.

– Я решилась. Буду очень благодарна, если вы меня порекомендуете.

– Конечно, я напишу хорошее рекомендательное письмо. Но сначала нам стоит получше познакомиться… Выпьешь со мной?

Мы садимся за столик в углу, и Маттиас заказывает графин вина.

– Расскажи-ка, почему ты уехала из деревни, – спрашивает он, наливая мне полную кружку.

И я рассказываю. О том, как всегда мечтала уехать в город, о той ярмарке в деревне, которая полностью изменила мою жизнь. О мертворожденном сыне и неожиданной смерти Говерта. Маттиас внимательно слушает.

– Стало быть, ты вдова, – резюмирует он, когда я заканчиваю. – Такая молодая. Жаль, что все так вышло.

– Ох, наш брак был не из счастливых. – Я гляжу перед собой, представляя, какой была бы моя жизнь, если бы Говерт не скончался. – Он меня бил. Сразу, как только поженились, а потом еще сильнее. Не знаю почему, никаких поводов к этому я не давала. Мы не ссорились, я ему не перечила, много работала. – Я хрипловато посмеиваюсь. – Я делала все, чтобы его не злить и не навлечь на себя его гнева, но он все равно меня бил. – В моем голосе сквозит обида, всплывающая каждый раз, когда я вспоминаю о тех побоях, и Маттиас смотрит на меня с участием.

– Бывают такие мужчины, – тихо произносит он. – Но мы не все одинаковы.

– Знаю… – отвечаю я со вздохом. – Беда в том, что этого никогда не поймешь заранее. А когда понимаешь, то уже поздно, ты замужем.

– В следующий раз, если до такого дойдет, тащи негодяя в суд. Ты же знаешь, что бить жену запрещено? Отношения между мужчиной и женщиной Господь задумывал по-другому.

– Ты женат?

– Нет, и не собираюсь. Я хочу путешествовать, повидать мир. Работаю в конторе своего брата. Он торговец и член правления Ост-Индской компании[8]. Самому ему заниматься разъездами неохота, так что вместо него это делаю я.

– И куда ты ездишь?

– В основном в Италию и Норвегию, не дальний свет. Но хотелось бы куда-нибудь подальше. На восток, в Китай и Ост-Индию. Вот тебе разве никогда не хотелось узнать, а что там, на другом конце мира? Какая там природа, как там люди живут?

– С меня бы хватило увидеть, как живут люди за пределами Де Рейпа и Алкмара, – отвечаю я, и он смеется.

Не знаю, в чем дело – может, в располагающей манере говорить, может, в том, как собирается лучиками кожа вокруг его глаз, когда он смеется, или в том, как звучит его голос, – но я придвигаюсь к нему все ближе. Он мне нравится. Очень нравится. И кажется, я ему тоже нравлюсь, потому что он все время наклоняется и мимоходом прикасается ко мне во время разговора. У него очень живая мимика, и я не могу отвести от него глаз. По телу проходит щекотная дрожь, как будто пузырьки воздуха разбегаются во все стороны под кожей.

Вечер переходит в ночь, и мир постепенно сужается до нашего стола, освещаемого трепещущим огоньком свечи. Уже перевалило за полночь, когда я предпринимаю попытку пойти спать. Маттиас вместе со мной поднимается по лестнице. Наверху он смотрит на меня вопросительно. От выпитого вина я потеряла благоразумие, и когда его губы прикасаются к моим, я не отворачиваюсь. Губы у него упругие и в то же время осторожные. Во мне пробуждается желание, и я обхватываю Маттиаса руками. В ответ он проводит рукой по моей спине, затем спускается ниже, а потом опять ведет рукой сбоку вверх.

И лишь когда он тянется к шнуровке моего корсета, я мягко, но решительно отталкиваю его. Он огорченно улыбается.

– Ты мне нравишься, Катрейн. – Его губы у самого моего уха. – Очень нравишься. Я рад, что мы встретились. Надеюсь, вновь увидимся в Амстердаме.

– Я тоже.

– Если вдруг мой брат окажется таким ослом, что не наймет тебя, передай через горничную, где тебя найти.

Я киваю и обещаю, что так и сделаю. Мы снова целуемся, сначала легонько, но потом все более и более страстно. Я опять чувствую, как отзывается мое тело, настолько сильно, что решаю прекратить и отступаю на шаг назад. Открываю свою дверь, улыбаюсь Маттиасу на прощанье и захожу в комнату. Прежде чем я успеваю закрыть дверь, он посылает мне воздушный поцелуй.

– Увидимся в Амстердаме, – говорит он.

Когда на следующее утро я спускаюсь в обеденный зал, еще рано, но, к моему разочарованию, Маттиас уже уехал.

– Он спешил попасть в Ден-Хелдер. Вот, просил тебе передать. – И Мелис протягивает мне свернутый в трубочку лист бумаги.

Рекомендательное письмо. Я кручу его в пальцах.

– А больше он ничего не сказал?

– Сказал искать дом в начале Императорского канала[9] и что он надеется на скорую встречу.

Я немного умею читать: когда я была маленькой, пастор из Де Рейпа открыл читальный класс – он считал, что девочкам важно уметь читать, чтобы они, когда вырастут, могли учить своих детей Закону Божьему. Я бы многое отдала за то, чтобы узнать, что там в письме, но оно скреплено печатью.

– Вы вчера нашли общий язык, – полувопросительно говорит Мелис.

– Да, – с улыбкой соглашаюсь я. – И впрямь. – Притворившись, что не заметила любопытного взгляда Мелиса, я выбираю себе стол у окна.

Позавтракав хлебом с сыром, я прощаюсь с друзьями.

– Мои наверняка встревожатся, когда узнают, что я уехала из Алкмара, – говорю я, обнимая Брехту.

– Мы им всё объясним. Пиши, как только получишь место.

Я обещаю написать, прощаюсь с Мелисом и ухожу. По Длинной улице я выхожу на Минт и к рыбным прилавкам, где толпится куча народу и очень грязно. Пытаясь не поскользнуться на рыбных потрохах, я покупаю себе несколько селедок в дорогу. Потом иду в сторону Затопленной земли и, дойдя до берега Зеглис, не могу скрыть облегчения. Я, конечно, люблю городскую суматоху, но с непривычки мне тяжело.

Вскоре, порасспросив людей, я уже нахожу себе подходящий скиф.

– Но только дальше Харлема я не поплыву, барышня, – предупреждает шкипер. – Из Харлема нетрудно добраться до Амстердама, вы там сможете пересесть на трешкоут[10].

О трешкоутах я уже слышала, но еще никогда на них не плавала, потому что в Алкмаре их нет. Шкипер уверяет меня, что сообщение отлажено идеально. У деревни Халфвег прорыт длинный прямой канал, по берегу которого легко может идти лошадь, тянущая за собой трешкоут.

– До самого Амстердама, – добавляет шкипер.

Я плачу ему те несколько стюверов, которые он просит, передаю ему в руки свой мешок с одеждой и сажусь в лодку. Нахожу себе место между корзинами и ящиками и уютно устраиваюсь на одном из одеял, подготовленных шкипером специально для пассажиров.

Кутаясь в плащ и натянув почти на самые глаза капюшон, я наблюдаю, как Алкмар остается позади. Я еще никогда не уезжала от дома дальше, чем сейчас, и не могу представить, что ждет меня в Амстердаме. Но я знаю лишь то, что отныне мне не на кого рассчитывать, кроме как на саму себя.

Глава 4

Дорога в Харлем занимает весь день. Лишь миновав Бевервейк, откуда мы выплыли на озеро Вейкермер, скиф быстро продвигается вперед. Оставив позади Спарндам, мы вновь долго преодолеваем шлюзы и каналы; радует только то, что Харлем уже видно. День клонится к вечеру, и я чувствую себя изможденной. Когда лодка причаливает у Замкового моста, я с трудом встаю на ноги и схожу на набережную. Шатаясь от усталости, захожу в первый попавшийся трактир. К счастью, у них есть свободная койка. А то, что придется спать в одной комнате с другими постояльцами, меня сейчас не беспокоит.

Сидя за столом в обеденном зале, разомлев от тепла и горячей еды, я наконец-то начинаю приходить в себя. Краем глаза замечаю, что на меня пялятся какие-то мужчины. Стараясь не встречаться с ними взглядом, я пытаюсь выглядеть как можно более неприступной, что легко удается при моей-то усталости. К счастью, они быстро теряют ко мне интерес. Ближе к ночи разгул пирующих нарастает, но к тому времени я уже лежу в закрытом алькове[11]. Несмотря на то, что день выдался таким длинным, я долго не могу заснуть. Лежа с закрытыми глазами, слушаю храп и дыхание соседей по комнате и шум, доносящийся из харчевни. Я думаю о своих родных, и вдруг в памяти всплывают картинки из раннего детства.

Ребенком я однажды чуть не утонула. Штормовой северо-западный ветер пробил Ватерландскую морскую дамбу, а затем и плотину вокруг Бемстера. Погибло много людей и скота, глинобитные фермы с тростниковыми крышами снесло потоком воды. Расположенный на возвышении центр Де Рейпа стихия пощадила, но даже богатые и именитые жители деревни не смогли, что называется, выйти сухими из воды.

Когда произошло это наводнение, мне было всего пять лет, и детали случившегося известны мне только по рассказам. Но я хорошо помню, какой беспомощной себя чувствовала, когда крыша нашего дома, на которую мы забрались всей семьей, обрушилась и нас увлекла за собой вода. Плавать я не умела, но мне бы это и не помогло. Как только море начало отступать, неумолимый отлив утащил за собой всех. Те, кому не посчастливилось намертво вцепиться во что-нибудь, пропали. Меня выудил из волн и затащил на борт скифа сосед. Родителям и братьям удалось спастись. Алтье и Йоханна, мои старшие сестры, утонули.

Едва забрезжил рассвет. Я уже не сплю, но тихо лежу и вновь думаю о своей семье. Прочие постояльцы выбираются из своих альковов. Слышно, как они зевают и желают друг другу доброго утра. Кое-кто тихо переговаривается.

Я тоже встаю и начинаю не спеша одеваться: льняная рубаха, юбка, фартук, корсет, жакет, платок на плечи и чепец. Время от времени поглядываю в окно. Несмотря на ранний час, на набережной уже полно народу. Грузовые и пассажирские суда отплывают с первыми лучами солнца.

Я собираю в мешок свои вещи. Письмо Маттиаса лежит среди одежды – при взгляде на него я улыбаюсь. Если получу место в доме его брата, то вновь увижусь с Маттиасом. Чуть приободрившись при мысли о переезде в Амстердам, я расправляю плечи. Если потороплюсь, успею на первый трешкоут.

По сравнению со вчерашней поездкой сегодняшнее плавание до Амстердама сущий пустяк. До него не только ближе, но и трешкоут гораздо удобнее, чем открытый скиф, на котором я добиралась из Алкмара. Здесь есть каюта со скамьями, где пассажиры могут укрыться от непогоды. Так как от ветра мы не зависим, то и движемся с постоянной скоростью. Вдоль маршрута много трактиров, где можно сменить лошадь и подкрепиться. Харлемский канал-трекварт[12] по прямой ведет в Амстердам, по польдерам, мимо мельниц и ферм.

Иногда я выхожу из каюты, чтобы подставить лицо свежему ветерку и солнечным лучам и полюбоваться красотой облаков на небе и пастбищ по обе стороны от канала. По дамбе вдоль него бредут молочницы и коробейники, проезжают люди верхом и в телегах. Бывает, кто-то из них машет мне, тогда я с улыбкой машу в ответ.

Однако по мере приближения к Амстердаму страх возвращается. Я много слышала об этом городе, о его размерах, о том, какой он шумный, и невольно задаю себе вопрос: а место ли там мне, простой деревенской женщине?

Когда перед глазами возникают высокие стены, моя неуверенность сменяется радостным волнением. С замиранием сердца я смотрю на крутящиеся крылья ветряных мельниц, возвышающихся на больверках[13].

На подступах к городу и на воде царит такое столпотворение, будто в Амстердам съехалось полмира. В заливе Эй некуда плюнуть от лихтеров[14], прамов, судов регулярных рейсов и рыбацких лодок. В стороне, за рядом свай, ограждающих порт, стоят на якоре торговые суда, их транцы[15] блестят на солнце. Последний отрезок пути идет вдоль берега залива, и у Башни селедочников[16] мы причаливаем.

Я беру свои вещи, и мне помогают сойти на берег. Лучше всего было бы сразу пойти искать Императорский канал и нужный мне дом, но я устала и голодна, так что решаю сначала зайти куда-нибудь поесть. В городском трактире[17] на пристани на берегу Эй заказываю себе простой обед.

Быстро расправившись с рыбой и хлебом, я плачу у стойки и выхожу на набережную.

Так вот он какой – Амстердам, центр мира! Сколько народу, сколько жизни! Куда ни глянь, в небо взмывают корабельные мачты, вся набережная уставлена тюками, ящиками и корзинами, тут и там раздаются крики.

Мне не терпится увидеть сам город, и я сворачиваю направо, иду вдоль канала под названием Дамрак и выхожу на большую площадь со зданием ратуши и Весовой палатой. Повсюду мне встречаются купцы, слышится иноземная речь. Мимо проходит человек в диковинной одежде, с замотанной шарфом головой и с обезьянкой на плече, дамы в роскошных нарядах здороваются друг с другом и останавливаются поболтать. Я дышу полной грудью. Меня вовсе не пугает царящий в городе шум и гам, он, скорее, доставляет радость. Здесь кипит жизнь, здесь встречаются разные миры.

Посреди площади я останавливаюсь, окидываю взглядом этот головокружительно новый для меня мир и понимаю, что ни за что не вернусь в родные края.

В отличие от Дамрака, Императорский канал выглядит совершенно новым. На швах между кирпичами сложенных домов еще нет следов грязи, краска, которой выкрашены двери и рамы, ярко блестит, а булыжники мостовой выглядят так, будто их только что вытесали. Вдоль канала высажены молодые липки – думаю, когда-нибудь они придадут Императорскому каналу еще большее величие, но пока что жалко жмутся к шестам, к которым подвязаны.

Я расспросила прохожих, где живут господин и госпожа ван Нюландт, и, подойдя к фасаду их большого дома, смотрю на него снизу вверх. Немного волнуясь, поднимаюсь на крыльцо и опускаю дверной молоток. Совсем юная девушка открывает дверь и вопросительно смотрит на меня.

– Я Катрейн Барентсдохтер, у меня письмо для господина Нюландта от его брата.

Девушка протягивает руку за свитком, но я качаю головой.

– Лучше, если я сама его отдам.

– Я сообщу хозяину. – Она впускает меня в дом, а сама уходит по коридору.

Тем временем я осматриваюсь в прихожей: наверх ведет украшенная резьбой винтовая лестница, на стенах висят картины, на столиках стоят дорогие с виду вазы.

Открывается одна из дверей, и мне навстречу выходит мужчина лет сорока, одетый в строгий черный костюм. Я делаю книксен и повторяю свое сообщение.

– Письмо от моего брата? Неужели что-то случилось? – встревоженно спрашивает Адриан ван Нюландт.

– Нет, всё в порядке, не беспокойтесь, господин, – отвечаю я. – Мы с ним встретились в Алкмаре, где он останавливался на ночлег, и разговорились. Ваш брат узнал, что я ищу службу, и дал мне рекомендательное письмо к вам.

Адриан ван Нюландт берет свиток, взламывает печать и читает. На середине письма он поднимает взгляд на меня, а затем продолжает.

– Стало быть, вы ищете место экономки, – произносит он, дочитав.

– Да, господин.

Он опять смотрит на меня, на этот раз подольше.

– Следуйте за мной, – говорит Адриан наконец.

Он приводит меня в красиво убранную комнату. Там стоит дубовый стол с шестью стульями, но господин ван Нюландт не придвигает к себе один из них, а просто присаживается на краешек стола, оставив меня стоять. Расправив плечи, я стою под его оценивающим взглядом.

– Назови одну причину, по которой мне следует дать тебе место, – он переходит на «ты».

– Я привыкла много работать, господин.

– Брат пишет, что ты крестьянка. Но на крестьянку ты не похожа.

Вместо ответа я показываю ему свои грубые мозолистые руки. Едва скользнув по ним взглядом, господин ван Нюландт пристально всматривается в мои глаза. От этого мне становится не по себе, но я не подаю вида и в ответ смотрю на него как можно спокойнее до тех пор, пока мне не начинает казаться, что это уже неприлично.

Наконец господин ван Нюландт прерывает молчание:

– Расскажи о себе. Зачем ты приехала в Амстердам?

– Я вдова, сударь. Могла бы заново выйти замуж, но мне всегда хотелось жить в городе. Друзья нашли для меня место в Алкмаре, но там ничего не вышло. Когда уже не оставалось другого выхода, кроме как возвращаться в Де Рейп, я встретила вашего брата, как будто мне его послал Господь.

Последние слова я прибавила для того, чтобы казаться более набожной. Картины, которые я вижу вокруг, все на религиозные темы, так что ван Нюландту это должно понравиться. Я встречаюсь с ним глазами и вижу, что в его взгляде свозит уважение. Это придает мне смелости.

– Вы могли бы взять меня на несколько дней, а там видно будет, – говорю я.

Его лицо остается непроницаемым.

– Застенчивой тебя не назовешь, Катрейн дочь Барентса.

– Господин, я в себе не сомневаюсь.

Ван Нюландт еще раз пробегается глазами по письму, а потом поднимает взгляд.

– Мне нужен человек, который бы вел хозяйство и руководил служанкой. Я могу платить тебе 20 стюверов в месяц, с проживанием и питанием. Раз в две недели у тебя будет выходной. Когда сможешь начать?

– Сразу же, сударь.

– Хорошо, Катрейн, тогда действительно так и поступим: возьмем тебя, а там видно будет, – говорит Адриан. – Пойдем, я представлю тебя жене.

Глава 5

Адриан ван Нюландт ведет меня через холл в комнату, расположенную в передней части дома. Сквозь окна льется солнечный свет и доносится шум с набережной и канала.

У окна за мольбертом стоит женщина, она полностью погружена в работу. Услышав шаги, она сердито оборачивается.

– Бригитта, познакомься с нашей новой экономкой. Ее зовут Катрейн Барентсдохтер, – говорит Адриан.

Я делаю несколько шагов вперед и приседаю в книксене. Госпожа ван Нюландт совсем молода, примерно моего возраста, и смотрит на меня без особого интереса.

– Очень рада, госпожа, – говорю я, не дождавшись от нее приветствия.

– Она приступает сегодня? – спрашивает Бригитта мужа. – Прекрасно, значит, Грита больше не будет меня беспокоить. А сейчас прошу меня извинить, мне надо работать. – Она внимательно смотрит на картину, которую пишет, и макает кисточку в краску.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Польдер (нид. polder) – осушенный участок низменных заболоченных морских побережий. – Здесь и далее примечания переводчика.

Вернуться

2

Ступенчатый щипец – верхняя часть фасада, фронтон, оформленный в виде сходящихся лесенок.

Вернуться

3

Сокращенная форма имени главной героини Катрейн – Трейн, с уменьшительным суффиксом – Катрейнтье.

Вернуться

4

Скиф (нид. schuit) – традиционное голландское маломерное судно.

Вернуться

5

Затопленная земля (нид. het Verdronkenoord) – улица и один из старейших каналов в Алкмаре. До начала строительства территория в этом районе была затоплена.

Вернуться

6

Прам (нид. praam) – плоскодонное судно для перевозки сельскохозяйственных материалов и продукции, в том числе скота. Управляется при помощи шеста.

Вернуться

7

Минте – улица в центре Алкмара. Название отсылает к нидерландскому слову mient (также meent), обозначающему общественные земли.

Вернуться

8

Орган управления Голландской Ост-Индской компанией назывался Heren XVII (нид. «Семнадцать господ») по числу членов: восемь представителей от Амстердама, четыре от Зеландии и по одному из Делфта, Роттердама, Хорна и Энкхёйзена. Семнадцатый представитель назначался Зеландией и одной из малых палат, чтобы у Амстердама не было большинства голосов.

Вернуться

9

Императорский канал (нид. de Keizersgracht) – канал в Амстердаме, названный в честь Максимилиана I, императора Священной Римской империи.

Вернуться

10

Трешкоут (нид. trekschuit) – речное судно, которое приводилось в движение лошадью, идущей по берегу, и достигало скорости 7 км/ч. Сообщение по специальным каналам, треквартам, было регулярным, а оплата фиксированной.

Вернуться

11

Альков – спальное место в стенной нише, закрывающееся дверцами или шторками.

Вернуться

12

Трекварт (нид. trekvaart) – судоходный канал, по которому ходили суда на конной тяге. Такой способ передвижения имел фиксированную оплату за проезд и регулярное расписание.

Вернуться

13

Больверк (нем. bollwerk) – инженерное гидротехническое сооружение, предназначенное для защиты морского берега от разрушающего действия волн.

Вернуться

14

Лихтер (нид. lichter) – до XIX в. маленькое парусное плоскодонное судно для разгрузки и догрузки крупных судов на мелководье.

Вернуться

15

Транец – тип «срезанной» кормы.

Вернуться

16

Башня селедочников (нид. de Haringpakkerstoren) – башня на том месте берега, где «селедочники» проверяли качество уже почищенной и засоленной в море селедки и упаковывали ее заново.

Вернуться

17

Городскими трактирами назывались заведения за чертой города для путешественников, не успевших войти в город до наступления темноты.

Вернуться