Сира Грин
Тень против света

Глава 1

Мир вокруг меня утратил монолитность, распадаясь на мириады зыбких, пульсирующих линий. Всё вращалось в неистовой, слепой круговерти, будто реальность сорвалась с петель и в падении пыталась увлечь меня за собой. Мысли накатывали штормовыми волнами – бессвязные, ломкие, оглушительно громкие. Сознание превратилось в тесную комнату, набитую кричащими незнакомцами: чужие голоса, обрывки фраз и зазубренные осколки воспоминаний теснились в голове, норовя поглотить друг друга.

Сквозь этот внутренний гул пробивался рокот ветра. Его порывы ледяными иглами пробирались под кожу, смешиваясь с вязким шелестом листвы, а где-то на самой границе восприятия затихало едва уловимое эхо города. В этом хаосе звуков и движений я почти потеряла себя, но вдруг ощутила спасительный якорь.

Чья-то тёплая ладонь скользнула к моей. Она поймала мои пальцы, сжала их – крепко, до боли, с каким-то отчаянным упорством, словно человек на том конце боялся, что если ослабит хватку хоть на миг, я окончательно растворюсь в пустоте.

Мир вокруг грохотал, вибрировал и бился в такт моему рваному дыханию. Вся реальность натянулась, превратившись в одну сплошную, воспалённую жилу… И в миг наивысшего напряжения всё оборвалось. Наступила тишина.

Абсолютная, густая темнота поглотила всё. Не осталось ни звуков, ни боли – только это бездонное «ничто».

Затишье длилось вечность, пока в моё замершее небытие не ворвался резкий, почти агрессивный запах. Он не просто ощущался – он ударил, словно физический объект. Это был едкий коктейль из стерильности и химии: холодный спирт, горьковатая медь, приторно-сладкие ноты лекарств и что-то неуловимо кислое. Этот тяжёлый, многослойный аромат окутал меня плотным коконом, вызывая странное желание одновременно и вдохнуть его поглубже, чтобы убедиться в собственном существовании, и зажать нос от тошнотворного послевкусия. Казалось, моё обоняние обострилось до предела, впитывая все запахи этого нового, чужого мира разом.

Я попыталась открыть глаза, но веки ощущались свинцовыми, будто их намертво склеили за те долгие столетия, что я провела в забытьи. Собрав всю волю в кулак, я сделала одно короткое, упрямое усилие и приоткрыла левый глаз. Ослепительный, беспощадный свет тут же полоснул по зрачку, точно острое лезвие.

Я судорожно зажмурилась, отвернулась, пережидая мучительную пульсацию в висках. Лишь спустя несколько долгих секунд я рискнула повторить попытку и, наконец, разомкнула оба века.

Сначала пространство перед глазами качнулось, превращаясь в мутную картинку, увиденную сквозь толщу грязной воды. Оно распадалось на бесформенные пятна и причудливые тени. Но постепенно, медленно и неотвратимо, хаос начал обретать структуру. Сглаженные углы становились чётче, формы наполнялись смыслом, а цвета возвращали свою былую насыщенность, выстраивая вокруг меня стены моей новой реальности.

Я вновь откинулась на подушку, уставившись в безупречно белый, пугающе чистый потолок. Одинокая лампочка замерла там, наверху, словно смиренный страж, чей тусклый свет неустанно нёс свою вахту над моей кроватью.

Следом за зрением ко мне начал возвращаться и слух. Вязкая тишина, до этого плотно забивавшая уши, вдруг треснула и осыпалась мелкой пылью. Теперь я слышала всё, и каждый звук казался избыточным: в углу монотонно и раздражающе пиликал какой-то прибор; за стеной слышались приглушённые шаги и неразборчивый гул голосов; кто-то методично шуршал бумагой, проводя по ней чем-то острым. Из-за окна доносился тяжёлый, ритмичный вздох ветра, а где-то совсем далеко, на грани восприятия, прозвенел и рассыпался детский смех. Звуки врезались в сознание слишком остро, кололи барабанные перепонки, будто кто-то выкрутил регулятор громкости мира до предела. Я невольно поморщилась от этой внезапной звуковой атаки, но спустя пару ударов сердца шум поутих, приглушился и стал привычным фоном.

Я медленно повернула голову к окну. Его закрывала лёгкая, почти невесомая штора. Ветер едва заметно касался ткани, шевелил её так мягко и осторожно, словно пробовал на вкус саму текстуру тюля. С улицы проникал удивительно живой аромат: густой запах примятой травы, едва уловимая сладость цветов и бесконечная свежесть утреннего воздуха. Этот поток жизни тонул в мёртвой, стерильной химии палаты, но всё равно упрямо пытался пробиться сквозь неё, победить, вытеснить этот дух неволи. Я жадно, до боли в ребрах, вдохнула полной грудью, будто меня лишали возможности дышать целую вечность.

…Стерильность? Холодное слово обожгло мысли. Я резко, до хруста в шее, повернула голову в другую сторону. Взгляд наткнулся на глухую белую стену. Возле неё – аккуратно, по-канцелярски застеленная вторая кровать. Шкаф со скучными дверцами. Тумба. И эти жужжащие, бездушные машины, равнодушно подмигивающие мне своими огоньками. Самая обычная больничная палата. Чистая. Чужая.

Но… что, чёрт возьми, я здесь делаю? И – вопрос, от которого внутри всё похолодело – кто я такая?

Грудную клетку сдавило так резко, будто невидимая удавка затянулась в одно мгновение. Страх, липкая растерянность и ледяное ощущение абсолютной пустоты внутри смешались в удушающий ком. Он медленно и уверенно подкатил к горлу, лишая возможности мыслить связно. Я рывком села в постели, отчаянно надеясь, что резкое движение встряхнёт разум и заставит его проясниться, но вместо спасения меня накрыло новым ударом. В ту же секунду тысячи раскалённых гвоздей разом вонзились в мой череп. Тело прошили длинные, тонкие иглы – они вошли глубоко, до самых костей, выскользнули и тут же вонзились снова, вгрызаясь в нервные окончания.

Я рухнула обратно на подушки, судорожно хватая ртом воздух, который вдруг стал непозволительно редким, почти дефицитным товаром. Лёгкие протестовали, горели изнутри, словно кто-то развёл в грудной клетке костёр. Каждый вдох стоил мучительных усилий, а паника, почуяв мою слабость, туже затянула петлю на горле, подбираясь вплотную к самому рассудку.

И в этом багровом хаосе боли раздался голос.

– Ну что же вы так вскакиваете? – слова прозвучали тихо, почти буднично, диссонируя с моим состоянием.

Я через силу повернула голову на звук. У двери стоял человек. Невысокий мужчина в идеально чистом белом халате. Он приближался без спешки, ступая так мягко, будто боялся спугнуть раненого зверя. Подойдя к кровати, он положил ладонь мне на макушку – жест был тёплым, уверенным и по-отечески надёжным.

– Дышите медленнее… спокойнее… – начал он размеренно, словно задавая ритм моему сердцу. – Ещё глубже. Вот так.

Он говорил короткими фразами, выдерживая паузы: сначала ждал моего вдоха, затем выдоха, и только потом продолжал. Странно, но эта его неторопливая, почти гипнотическая манера действительно помогла протолкнуть живительный кислород в мои горящие лёгкие. Пожар внутри начал затихать, дыхание выровнялось. Паника чуть отступила, оставив после себя лишь горький осадок и звенящее напряжение.

Врач помог мне приподняться и устроил поудобнее, опирая на спинку кровати. Теперь я смогла рассмотреть его как следует. Тёмные, густые волосы без единого проблеска седины контрастировали с лицом, испещрённым мелкой сеточкой морщин – возраст легко угадывался в районе пятидесяти. Его карие глаза смотрели мягко и глубоко; казалось, они умеют слушать тишину и понимать то, что не выразить словами. Он протянул мне стакан воды. Я едва не вырвала кружку из его рук и жадно приникла к краю, буквально вливая в себя влагу. Один стакан… второй… третий… Лишь после четвёртого невыносимое жжение в горле утихло, а ощущение, будто я глотала песок, наконец исчезло.

– Как вы себя чувствуете? – спросил мужчина, когда я обессиленно откинулась назад, вытирая губы тыльной стороной ладони.

Мой собственный голос показался мне чужим – надтреснутым, шершавым, точно старая пластинка.

– Странно, – выдавила я, прислушиваясь к отголоскам боли. – Тело ноет, голова… раскалывается. И я… – я запнулась, не решаясь произнести вслух то, что казалось абсолютным безумием. – Я ничего не помню. Совсем ничего.

Врач не вздрогнул. Он не охнул, не вскинул брови в изумлении. Его лицо осталось непроницаемым, даже уголки глаз не дрогнули. Возникло пугающее ощущение, что он не просто не удивлён – он заранее ждал именно этих слов.

– Вы находитесь в центральной городской больнице Верлинга, – произнёс он ровным, почти механическим тоном, словно зачитывал запись из истории болезни. – Ваше имя – Саманта Зинвер.

Имя обрушилось на меня, как удар под рёбра – тяжёлый, внезапный, выбивающий дыхание. На его фоне недавняя головная боль показалась лишь слабым эхом, детской прелюдией к настоящей муке. Это имя звучало знакомо до боли – слишком знакомо, – но одновременно чуждо, неправильно, словно надетое не на ту душу. Моё – и в то же время не моё. Запретное. Неверное. Словно кто-то произнёс его вслух, нарушив невидимый запрет. Я не стала спорить. Не возразила, не оттолкнула эти слова. Лишь коротко мотнула головой – жест резкий, почти механический, будто пыталась стряхнуть с висков липкую паутину мыслей и одновременно показать врачу, что услышала. Но дальше этого движения понимание не продвинулось ни на миллиметр.

– Как я здесь оказалась? – голос вышел хриплым, едва слышным.

Врач замер. Всего на мгновение – крохотную, почти незаметную долю секунды, – но в этой паузе вместилось нечто тяжёлое, вязкое. Словно он мысленно перебирал стопку возможных ответов, взвешивал каждое слово, решая, какую долю правды мне можно отдать, а какую следует оставить в тени. Молчание стало густым, осязаемым, как остывшая смола.

– Вы упали с крыши, – сказал он наконец, спокойно, без интонаций. – С десятого этажа.

Лицо моё вытянулось, застыло в нелепой, натянутой маске. В голове вспыхнула одна-единственная, яркая, как вспышка молнии, мысль: бред. Абсолютный, непроницаемый, запечатанный наглухо бред. После падения с десяти этажей не выживают. От человека остаётся лишь размазанное пятно на асфальте, которое потом собирают по частям в чёрные пакеты. Смех – короткий, рваный, больше похожий на всхлип – застрял где-то под рёбрами, колол острыми краями, но не вырвался наружу.

– Вы уверены? – прошипела я, чувствуя, как протест вырывается наружу, как горячая волна. – Именно с такой высоты? – Нервный смешок всё-таки сорвался, сухой и резкий. – Меня бы соскребали с асфальта шпателем!

Он даже не моргнул. Продолжил тем же ровным, бесстрастным голосом, будто моя вспышка была всего лишь лёгким шумом на фоне кардиограммы.

– По словам очевидцев, вы падали вместе с молодым человеком. Оба. Ваше выживание… и то, что у вас почти нет серьёзных травм… иначе как чудом это назвать сложно.

Чудо.

Слово вонзилось в сознание, как ржавый гвоздь. Подходящее. Пугающее. Слишком громкое. Оно не желало укладываться в голове, сопротивлялось, скрежетало по нервам. Я заставила себя медленно выдохнуть, утопила это странное, колючее чувство глубже, под рёбра, и задала следующий вопрос – цепляясь за него, как за последнюю тонкую нить, способную удержать меня от падения в окончательную пустоту.

– И как долго я… была без сознания? – голос дрогнул на последнем слове, словно само произношение этой фразы требовало усилий.

– Ровно неделю, – ответил врач всё тем же ровным, почти бесцветным тоном.

Я выдохнула – медленно, с явным облегчением, будто внутри распрямилась туго натянутая струна. Неделя. Всего семь дней. Это звучало почти по-человечески. Не месяц, не годы, не вечность. Терпимо. Выносимо. Я даже позволила себе на мгновение закрыть глаза, чувствуя, как воздух мягко проходит через горло, уже не царапая.

– А парень?.. – вопрос вырвался сам собой, опередив любую осознанную мысль. Если чудо коснулось меня, то оно должно было коснуться и его. Иначе всё теряет смысл. Иначе я одна упала в эту пропасть.

Врач не заставил ждать.

– Состояние стабильное, – произнёс он спокойно, без лишних эмоций. – Он пришёл в сознание два дня назад.

Напряжение, которое всё это время сжимало грудную клетку стальным обручем, вдруг ослабло. Петля, незаметно затянувшаяся вокруг сердца, медленно разжалась. Из глубины груди вырвался тихий, почти невольный вздох – звук, который я сама едва услышала. Он был похож на первый настоящий вдох за долгое время.

– А с памятью…?.. – последние слова я почти прошептала, боясь, что ответ разобьёт и эту последнюю тонкую опору.

Мужчина чуть помедлил – не из жалости, а словно подбирая точные слова.

– Ретроградная амнезия. Он помнит момент падения – утверждает, что падал вместе с девушкой. Но кто она… кто он сам… этого он не знает.

– Понятно… – выдохнула я. Слово прозвучало тихо, чуждо, будто принадлежало не мне.

Я опустила взгляд на собственные руки. Пальцы, не слушаясь, переплетались, цеплялись друг за друга, сжимались в замок, разжимались и снова сплетались – маленький, бессознательный танец тревоги, который я уже не пыталась скрыть. Кожа на костяшках побелела от напряжения.

– Я сообщу ему, что вы пришли в себя, – продолжил врач, не повышая голоса. – Вам стоит встретиться. Иногда такие встречи… возвращают осколки.

– Почему-то мне кажется, что это ничего не изменит, – ответила я. Улыбка, которую я попыталась изобразить, вышла тусклой, вымученной. Она не согревала лицо – скорее трескалась на нём, как тонкий лёд под ногой.

Да, где-то глубоко внутри действительно горело желание увидеть его – того, с кем я падала. Желание едкое, колючее, почти болезненное. Любопытство смешивалось с тревогой, тревога – с чем-то ещё, чему я не могла подобрать названия. Но поверх всего этого лежала тяжёлая, непоколебимая уверенность: встреча не вернёт память. Она лишь покажет, что мы оба смотрим в одну и ту же пустоту – и это знание будет ещё тяжелее, чем одиночество в ней.

– Попробовать всё равно нужно, – мягко, но настойчиво сказал доктор. – А сейчас вам лучше отдохнуть. Я зайду позже.

Я молча кивнула. Он поднялся, подошёл к двери и закрыл её за собой так тихо, почти беззвучно – словно боялся, что даже лёгкий щелчок замка может расколоть хрупкую, едва установившуюся тишину, в которой я теперь оставалась одна.

Палата снова опустела – до зябкой, почти осязаемой пустоты. Белые стены давили, словно свежий, безжалостный снег: холодные, слепящие, лишённые всякой тени и тепла. Только тонкая занавеска у окна продолжала жить своей лёгкой, равнодушной жизнью – колыхалась от дыхания сквозняка, мягко шуршала, будто шептала утешение, которого я всё равно не могла разобрать.

Где-то за стеклом продолжалась чужая, нормальная жизнь: звонкий детский смех, далёкое пение птиц, слабое потрескивание аппаратуры в углу, ровное, упрямое стуканье моего собственного сердца в груди. Всё это звучало невыносимо мирно. Слишком мирно для того, кто только что узнал, что упал с десятого этажа и остался цел.

Ничто здесь не было нормальным.

Тишина наваливалась тяжелее любой физической боли. Она заполняла каждый кубический сантиметр воздуха, просачивалась под кожу, обволакивала лёгкие, оставляя внутри единственный, раскалённый вопрос, от которого некуда было деться: Если я жива после такого падения… то кем я вообще являюсь?

Я медленно опустила голову на подушку. Тело отозвалось глухой, ноющей ломотой – будто каждая кость помнила удар о землю, которого не должно было быть. Мышцы ныли странно: не острой болью переломов, а глубокой, тянущей усталостью, словно их слишком долго держали в тисках, а потом внезапно отпустили. Кожа казалась слишком тонкой, слишком новой – я провела пальцами по предплечью и вздрогнула: под пальцами не было ни шрамов, ни синяков, только лёгкая, почти невидимая паутина мелких царапин, которые уже затягивались. Это тело не выглядело как то, что должно было разбиться вдребезги. Оно выглядело… перерождённым. И от этого становилось ещё страшнее.

Потолок над головой – ровный, бледный, без единой трещины – смотрел равнодушно. Одинокая лампочка висела там, как мёртвый глаз, и мне вдруг захотелось дотянуться и заклеить её хоть чем-нибудь – лишь бы не видеть этого безучастного света.

За стенами шумела другая вселенная: торопливые шаги медсестёр, обрывки разговоров, низкий гул лифта, далёкий рокот машин. Жизнь текла, дышала, спешила дальше. А я лежала здесь – пустая оболочка, из которой вытряхнули всё содержимое. Прошлое исчезло, и эта пустота болела сильнее, чем любая рана. Иногда я ловила себя на том, что пытаюсь вспомнить не события, а ощущения: тепло чьей-то ладони на щеке, запах кофе по утрам, звук смеха, который когда-то принадлежал мне. Но ничего не приходило. Только тоска – густая, тягучая, как старый мёд, разлитый по груди и медленно стекающий вниз. Тоска по тому, чего я уже не могла назвать своим.

Почему я полезла на ту крышу? Может, просто захотела посмотреть на город сверху – почувствовать ветер в волосах, вдохнуть холодный ночной воздух, сделать красивое селфи на фоне огней… А может, я поднялась туда совсем с другой целью. С той, от которой даже сейчас внутри всё сжимается в ледяной ком. И мысль об этом рождает новый страх – не страх смерти, а страх узнать, что я сама захотела её. Что правда, спрятанная где-то глубоко, окажется страшнее любой амнезии.

А тот парень… Кто он был мне? Случайный прохожий, бросившийся спасать? Тот, кто столкнул меня, а я утащила его за собой? Или мы знали друг друга – любили, ненавидели, кричали друг на друга до слёз? Мозг подсовывал любые картины – самые дикие, самые нежные, самые жестокие, – лишь бы заполнить пустоту. Но каждая из них заканчивалась одним и тем же: падением. И каждый раз, когда я пыталась представить его лицо, страх перед правдой становился острее. Что, если он вспомнит первым? Что, если он скажет то, чего я боюсь больше всего – что я сама выбрала этот край?

Если это было самоубийство… то почему? Из-за чего? Какой кошмар должен был стоять за спиной, чтобы я решилась? И самая едкая, самая беспощадная ирония – даже это у меня не получилось. Даже умереть я не сумела до конца.

Смех рвался из груди – короткий, рваный, больше похожий на всхлип. Смешно. Отвратительно. Беспомощно.

Вопросы роились – тяжёлые, липкие, настырные. Ни один не находил ответа. Внутри стояла глухая тишина – не та, что успокаивает, а та, что душит. Я тянулась в темноту памяти, но всё ускользало. Память не была потеряна. Она была спрятана. Утянута за тяжёлые двери, к которым у меня не было ни ключа, ни смелости подойти. И от этого становилось ещё страшнее. Потому что где-то там, за этими дверями, ждала правда. И я не знала – хочу ли я её услышать. Или лучше навсегда остаться в этой пустоте, где хотя бы нет боли от того, кем я была раньше.

– Может, оно и к лучшему… – прошептала я, и голос дрогнул, будто слова сами испугались собственной тяжести.

Грудь снова налилась свинцом – медленно, неотвратимо, как будто кто-то невидимый подливал туда холодный металл по капле. Дышать стало труднее, словно воздух вокруг сгустился и отказывался входить в лёгкие без боя.

Взгляд невольно скользнул к прикроватной тумбочке. Пусто. Абсолютно, безжалостно пусто.

Ни единого цветка, даже самого скромного, купленного в ближайшем ларьке. Ни открытки с торопливо написанным «Выздоравливай». Ни смятой бумажки с номером телефона. Ни забытого кем-то стаканчика с недопитым кофе. Даже пылинка не осела иначе, чем везде. Полное, демонстративное отсутствие любого человеческого следа.

Это молчание кричало громче любых слов.

Ко мне никто не приходил. Никто не сидел у постели ночами, держа за руку. Никто не приносил домашнюю еду, не ругался с врачами, не плакал в коридоре. Никто не ждал моего пробуждения. Никто не искал меня. Никто не спрашивал: «А где Саманта?»

Может, у меня просто нет родных. Может, нет друзей. А может… я была из тех людей, к которым не приходят. Из тех, кого не ждут домой. Из тех, о ком забывают через день после исчезновения. Из тех, чьё отсутствие никто не замечает.

Грудь сжало так резко и сильно, что я едва не вскрикнула вслух. Сердце дало короткий, болезненный укол – острый, как напоминание: да, именно так. Всё верно. Ты угадала.

Кто же я, чёрт возьми?!

Этот вопрос зудел в висках, как назойливый комар, которого невозможно прихлопнуть. Он возвращался снова и снова, впивался в мысли, не давая ни секунды покоя. Я зажмурилась изо всех сил, пытаясь вырваться из этого вязкого, тягучего болота. Просто выдохнуть. Просто провалиться в темноту. Просто перестать быть собой хотя бы на мгновение.

И вдруг – на самой границе между явью и сном – вспыхнул образ. Чья-то рука. Тёплая. Живая. Протянутая ко мне так близко, что между нашими пальцами оставалось всего несколько сантиметров воздуха. Ладонь была открыта, чуть дрожала. Стоило лишь чуть повернуть свою руку… протянуть… коснуться… Но я не сделала этого. Я отвернулась. Резко, почти зло. Словно прикосновение могло обжечь. Словно оно могло вернуть мне то, чего я боялась больше всего.

А потом пришёл сон – тяжёлый, чёрный, без сновидений. Он накрыл меня, как мокрое одеяло, и утянул вниз, туда, где не было ни вопросов, ни рук, ни пустых тумбочек, ни самой меня. Только темнота. И тишина, которая наконец перестала кричать.

Глава 2

Сон цепко держал меня в своих липких, вязких пальцах – тяжёлый, душный, без сновидений, только чёрная, густая пустота.

Но вдруг внутри шевельнулось что-то чужое: ощущение чужого взгляда, пристального, почти осязаемого, словно кто-то стоял совсем рядом и не отводил глаз.

Я дёрнулась, рывком открыла глаза – и сердце ухнуло куда-то вниз.

К несчастью или к счастью, интуиция не подвела.

В нескольких шагах от кровати стоял парень.

Чёрные волосы, растрёпанные, падали на лоб неровными прядями – будто он только что нервно провёл по ним рукой, пытаясь собраться с мыслями. Серые глаза смотрели внимательно, цепко, но без наглости: они словно сканировали меня, сравнивали с каким-то смутным образом в голове, искали совпадения. Лицо – светлое, открытое, красивое той редкой, ненавязчивой красотой, которая не кричит о себе, а тихо занимает всё пространство вокруг. От него исходило ощущение мягкой, но несгибаемой внутренней силы – будто он привык держать удар, но при этом не потерял способности улыбаться миру.

И это слегка раздражало.

Потому что в такой момент, в такой палате, в такой жизни слишком яркий человек казался почти оскорблением.

Он стоял здесь. В моей палате. Чужой.

Первый человек, которого я увидела после пробуждения, – и это был не врач, не медсестра, а именно он.

– Кажется, подглядывать за спящими девушками – не самая вежливая привычка, – произнесла я, приподнимаясь на локтях. Голос вышел хриплым, но я постаралась вложить в него толику привычной иронии. – Даже если ты, прости, очень… приятный тип.

Он слегка вздрогнул, отступил на полшага – почти незаметно, но я уловила. Замешательство мелькнуло на лице, но тут же сменилось улыбкой. Обезоруживающей. Тёплой. Такой искренней, что на мгновение я забыла, как дышать.

Улыбка была будто соткана из света – мягкого, золотистого, того, что пробивается сквозь тучи после долгого дождя. От неё хотелось одновременно отвернуться и смотреть вечно.

Рост высокий, плечи широкие, фигура – атлетическая, подтянутая, как у человека, который привык к движению, к нагрузкам, к жизни на пределе. Но одежда… простая хлопковая больничная пижама, слишком большая на нём, с короткими рукавами, открывающими сильные предплечья. Значит, пациент. Такой же, как я – выбитый из привычного мира, сломанный, но пока не сломленный окончательно.

– Прости, – сказал он тихо, поднимая руки в примирительном жесте. Голос низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой – будто тоже только-только пришёл в себя после долгого молчания. – Не хотел напугать. Просто… сказали, что ты очнулась. Я подумал – стоит зайти.

А. Значит, это он.

Тот самый парень.

С которым мы вместе падали с крыши.

В этот момент версия, что он меня толкнул, показалась вдруг нелепой, почти детской. Скорее уж наоборот: он выглядел как человек, который скорее бросится под машину, чем даст кому-то упасть. И, видимо, именно поэтому и поплатился – улетел вместе со мной.

– Хотел увидеть меня в надежде хоть что-то вспомнить? – усмехнулась я, садясь полностью. Простыня соскользнула с плеч, но я даже не подумала её поправить – слишком занята была тем, чтобы рассмотреть его в ответ. Искать зацепки. Детали. Любую мелочь, которая могла бы пробить эту глухую стену в голове.

Но ничего.

Кроме одной-единственной мысли: он чертовски красив.

И это раздражало ещё сильнее.

Он стоял, чуть наклонив голову, и смотрел на меня так, будто тоже ждал от меня вспышки узнавания. В серых глазах мелькнуло что-то – смесь надежды и разочарования, почти незаметная, но я уловила.

Мы оба молчали несколько секунд – и в этой тишине повисло ощущение, что мы смотрим друг на друга через толстое стекло: видим, но не можем прикоснуться к правде.

– Ну и как? – продолжила я, стараясь, чтобы голос звучал насмешливо, а не дрожал. – Есть успехи? Или я по-прежнему просто «девушка, с которой ты падал»?

Он медленно выдохнул, провёл рукой по волосам – тем самым жестом, от которого они и растрепались ещё сильнее.

Улыбка вернулась, но уже без прежней лёгкости.

– Пока только «девушка, с которой я падал», – ответил он честно. – Но… ты кажешься знакомой. Очень. Просто не могу понять – откуда. И… твои глаза… – он замолчал на миг, словно подбирая слова, – они кажутся знакомыми. Как будто я уже видел их тысячи раз. Такие… сложно забыть.

– Мои глаза? – я приподняла бровь, стараясь скрыть, как дрогнуло внутри от этих слов. – Что с ними не так?

– Они… очень красивые. – Он нахмурился, будто сам удивился собственной откровенности, и щёки чуть порозовели – едва заметно, но я уловила. – Ты… не помнишь, как выглядишь?

Я мотнула головой – резко, почти зло.

Нет. Ни лица, ни отражения, ни даже смутного ощущения «это я». Зеркало сейчас было бы самым ценным предметом в этой палате – не потому, что мне хотелось полюбоваться собой, а потому, что я просто не знала, кто смотрит на меня изнутри.

– Даже имя своё еле вспомнила… точнее, мне его сказали. А ты? Сразу знал, как выглядишь?

Он кивнул – коротко, без торжества.

– Да. Лицо своё помню. Имя… тоже. – Голос стал тише, будто он признавался в чём-то постыдном. – Но всё остальное – пустота.

Его взгляд не отрывался от моего. Серые глаза, глубокие, как осеннее озеро перед штормом, словно пытались пробить эту темноту между нами, вытащить из неё хоть один осколок правды. А я думала – лихорадочно, почти болезненно: может, мы действительно знали друг друга? Может, даже близко. Может, он был тем, кто держал меня за руку в темноте… или тем, от кого я отвернулась во сне.

– Знаешь, – продолжил он, и голос его стал ниже, теплее, – есть такое мучительное ощущение… будто мы уже были знакомы. Очень давно. Но раз память нас обоих подвела… – Он медленно протянул руку ладонью вверх, открыто, без давления. – Давай начнём заново. Я – Идо Бутэрн.

Имя ударило в грудь – тихо, но глубоко, как эхо из запертой комнаты. Особенно фамилия. «Бутэрн». Словно кто-то внутри меня шепнул: «Бутер». Кличка. Я улыбнулась – почти непроизвольно, уголки губ дрогнули сами.

Я вложила свою ладонь в его.

Кожа тёплая, чуть шершавая от жизни, настоящая. Пальцы сомкнулись осторожно, но крепко – не как чужие, а как те, что уже знают друг друга.

– Я… Анита Зинвер, – произнесла я вслух.

Не Саманта.

Анита.

Это имя всплыло само – не из слов врача, не из документов, а из глубины, где пряталась та, настоящая я. Оно село на язык легко, как своё, как то, что всегда было моим. И от этого внутри что-то дрогнуло – смесь облегчения и ужаса: значит, я всё-таки помню. Хоть что-то.

– Рад знакомству… ещё раз, Анита, – сказал он, и улыбка его стала мягче, почти нежной. Ладонь не отпускала мою, но и не сжимала – просто держала, как якорь в шторм.

– Взаимно, Идо.

Улыбка вышла сама собой – впервые за весь этот бесконечный день она была искренней. Не натянутой, не защитной. Просто улыбка. От неё внутри стало теплее, словно кто-то зажёг крошечный огонёк в той самой пустоте, которая до этого только холодила кости.

Кем он был мне? Другом? Близким человеком? Тем, кто всегда был рядом в моей тьме? Или тем самым силуэтом, от которого я отвернулась во сне – из страха, из вины, из нежелания помнить?

Я не знала.

Но отчётливо понимала одно: он точно не враг. Он – светлый контур в моей бесконечной ночи. Тот, кого мне до боли нужно вспомнить. Узнать заново. Не потерять снова.

– Кстати… – я чуть прищурилась, всматриваясь в его лицо, – в голове всё крутится кличка «Бутер». Похоже, это я так коверкала твою фамилию?

Он усмехнулся – коротко, тепло, с лёгкой искрой в серых глазах.

– Даже не сомневаюсь, – ответил он тихо.

И лишь после этих слов он осторожно разжал пальцы, отпуская мою руку. Тепло исчезло мгновенно – будто кто-то щёлкнул выключателем и погасил единственный источник света в комнате. Кожа на ладони ещё помнила его прикосновение, но воздух между нами уже стал холоднее, пустее.

– Тебе нужно отдохнуть, – сказал он мягко, почти виновато. – Позже загляну. До встречи, Анита.

– Пока… – выдохнула я, и голос прозвучал тише, чем хотелось.

Он поднял руку в лёгком прощальном жесте, улыбнулся уголком губ и вышел. Дверь закрылась мягко, почти беззвучно – лишь едва слышный щелчок замка эхом отозвался в тишине.

Я ещё долго смотрела на эту дверь.

Будто ждала, что через несколько секунд она снова распахнётся: он вернётся – спросить что-то незначительное, просто улыбнуться, постоять рядом. Неважно зачем. Главное – чтобы не исчез. Чтобы не оставлять меня одну в этой белой, стерильной клетке.

Но дверь оставалась неподвижной.

Тишина вернулась – густая, вязкая, обволакивающая. Она заполнила палату, как вода заполняет пустой сосуд, и я вдруг почувствовала, насколько тяжело дышать в этой тишине.

Прошло ещё несколько долгих минут. Я сидела, бессмысленно уставившись в голую стену напротив, и мысли лениво кружились в голове, как мухи над лампой. Тело начинало затекать, мысли забивались липкой ватой – пора было хоть немного встряхнуться. Хватит быть овощем.

Я шепнула себе с вызовом:

– Ну, встаём…

И тут же поняла, что переоценила свои силы.

Стоило оттолкнуться от матраса, как ноги предательски подломились – будто я была не человеком, а мешком с костями, который кто-то неумело попытался поставить вертикально. Мир опасно качнулся, пол ушёл из-под ступней, и я едва не поцеловала его лицом, но в последний момент вцепилась обеими руками в спинку кровати. Металл звякнул жалобно, холодно. Я повисла на нём, тяжело, рвано дыша, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а тело – чужое, непослушное, словно его собрали заново и ещё не научили жить.

Пришлось постоять так пару минут – ноги дрожали, колени подгибались, но постепенно, с мучительной медлительностью, они начали понимать, что от них требуется: держать меня, а не заваливать. Когда угроза очередного обморока отступила, я сделала первый шаг. Неловкий, шаткий, будто была ребёнком, который только-только учится ходить. Но это был шаг.

Ещё один.

И ещё.

Маленькими, осторожными рывками я добралась до окна и вцепилась в подоконник обеими руками – холодный, гладкий, реальный. Он дал мне точку опоры.

За стеклом была весна.

Та самая весна, которую я будто проспала, пропустила, потеряла.

Земля дышала свежей зеленью – яркой, почти ядовито-яркой после долгой зимы. Травинки сияли, будто их только что вымыли дождём, цветы горели пятнами алого, жёлтого, синего, а молодые листья на деревьях трепетали на ветру, словно аплодировали солнцу. Птичьи трели пробивались даже сюда – чистые, звонкие, беззаботные. Внизу, по дорожкам больничного двора, шли люди: кто-то торопился, кто-то смеялся, кто-то просто стоял, подставляя лицо ветру. Обычная жизнь. Живая. Настоящая.

А я смотрела на них через толстое стекло – так, будто наблюдала за параллельной вселенной. Они были там, за гранью.

А я – здесь.

Отрезанная.

Но всё ещё живая.

Я прижалась лбом к прохладному стеклу и закрыла глаза. В груди что-то болезненно сжалось – не страх, не тоска, а странная, почти нежная зависть к тем, кто может просто идти, дышать, смеяться, не задаваясь вопросом: «А кем я была до того, как упала?» Но даже в этой зависти была крошечная искра надежды. Потому что теперь у меня было имя.

Настоящее.

И был человек, который его произнёс в ответ.

И это уже что-то.

***

Хотелось выйти.

Просто выйти – босиком ступить на траву, почувствовать, как прохладные, влажные стебли щекочут кожу между пальцами, вдохнуть запах сырой земли после дождя, подставить лицо ветру и на миг забыть, что я здесь, в этой белой клетке. Но прежде чем мечтать о свободе, нужно было сделать самое простое и самое страшное: посмотреть на себя.

Потому что волосы… волосы ощущались так, словно я неделю пролежала в луже прогорклого масла. Они липли к пальцам, тяжёлые, спутанные, чужие.

Я осторожно провела ладонью по голове – и поморщилась. Да, ситуация была плачевной. Волосы сбились в один жирный, пакляный ком – будто кто-то нарочно намазал их жиром вместо того, чтобы хотя бы раз провести расчёской. Брр. Отвращение пробежало по спине холодной волной.

Собрав остатки сил, я добрела до шкафа в дальнем углу комнаты – это путешествие тоже далось нелегко: каждый шаг отдавался в коленях лёгкой дрожью, пол качался под ногами, как палуба старого корабля. Дверца шкафа открылась с тихим скрипом, и я приготовилась увидеть просто одежду.

Но первым делом взгляд упёрся в огромное зеркало, висевшее на внутренней стороне дверцы.

Я замерла.

В отражении стояла девушка в белой больничной сорочке – слишком большой, мешковатой, с рукавами, которые свисали ниже локтей. Рост… средний: не миниатюрная, но и не высокая, не та, кого называют «модельной». Фигура обычная, но странно… целая. Ни переломов, ни гипса, ни даже заметных шрамов – только лёгкая бледность и несколько мелких ссадин, уже почти затянувшихся.

Волосы – да, именно тот кошмар, которого я ждала: корни зализаны, будто их намазали воском, концы спутаны в невообразимые узлы. Но сквозь весь этот ужас проглядывало что-то живое: густые, каштановые, с тёплым, шоколадным отливом, длиной до лопаток. Они явно были красивыми – когда-то, до всей этой истории.

Я наклонилась ближе, почти прижавшись носом к холодному стеклу.

Глаза…

Вот на них я зависла по-настоящему.

Ярко-голубые, как весеннее небо сразу после ливня – чистые, прозрачные, почти светящиеся. А в радужке вились тонкие фиолетовые прожилки – едва заметные, но живые, будто внутри зрачков тлел крошечный фиолетовый огонь. В них было что-то нереальное, почти потустороннее. Словно они принадлежали не совсем человеку. Или человеку, который пережил то, чего переживать не положено.

Я медленно провела пальцами по щеке – кожа оказалась мягкой, ровной, почти идеально гладкой, будто меня всю жизнь оберегали от солнца, ветра и любых царапин. Но под этой гладкостью проступали следы недавнего ада: мелкие синяки на скулах, уже пожелтевшие, тонкая царапина на виске, едва заметная ссадина на подбородке. Они были – и в то же время их почти не было. Словно тело само решило стереть доказательства падения.

Когда я наконец оторвалась от собственного лица, от этих чужих-знакомых глаз, я перевела дыхание и посмотрела ниже – на содержимое шкафа.

На одной из полок лежали вещи. Тёмные. Простые. И сразу – ощущение: мои.

Я взяла их в руки – осторожно, почти благоговейно. Серая футболка, мягкая, слегка потрёпанная на рукавах. Тёмные джинсы с парой аккуратных дыр на коленях – не от падения, а как будто нарочно, в модном стиле. Размер – идеальный, будто их шили по мне. На нижней полке стояли обычные чёрные кроссовки, слегка потрёпанные, но целые. Никаких следов крови, грязи, разрывов. Словно кто-то аккуратно собрал меня заново – и вещи тоже.

Я аккуратно вернула стопку вещей на место и потянулась за следующей. Белые футболки – простые, мягкие. Свободные серые штаны на шнурке. Лёгкая кофта с капюшоном, тёмно-серая, почти чёрная в полумраке шкафа. Несколько полотенец – белых, пушистых, пахнущих свежим бельём. И в самом низу – аккуратно сложенное бельё. Чёрное, хлопковое, без лишних кружев, но явно женское.

Бровь сама собой поползла вверх.

«Так-так… значит, здесь предусмотрено всё».

Я усмехнулась – коротко, почти недоверчиво. А потом от неожиданности чуть не присвистнула вслух, когда, повернувшись, обнаружила за узкой дверцей справа маленькую, но вполне настоящую душевую кабину. Кафель на стенах – светло-серый, с едва заметными прожилками, будто под мрамор. Узкая полочка с одноразовыми флакончиками шампуня, геля для душа и лосьона. Упакованное мыло в бумажной обёртке. Даже зеркало над раковиной – небольшое, но чистое, без единого пятнышка.

Это вообще больница?

Или меня по ошибке положили в VIP-палату какого-то дорогущего санатория для важных персон?

Может, перепутали с кем-то другим – с дочерью министра, рок-звездой или богатой наследницей?

Разбираться в этом не хотелось. Сил на вопросы уже не оставалось.

Тело требовало одного – горячей воды.

Хотелось смыть с себя эту неделю – эту липкую, тяжёлую, чужеродную плёнку, которая осела на коже, в волосах, в порах. Запах больницы – смесь антисептика, резины и чего-то металлического – въелся так глубоко, что казалось, он теперь часть меня. Хотелось стереть его, смыть дочиста, чтобы хоть на миг почувствовать себя… живой. Настоящей. Не оболочкой, не перерождённым телом, а просто человеком.

Я взяла полотенце, флакончик шампуня и шагнула в душевую. Дверь за мной закрылась с тихим щелчком – и в этот момент палата осталась за спиной, как другой мир.

Вода полилась горячая, почти обжигающая. Я стояла под струёй, запрокинув голову, и чувствовала, как она стекает по волосам, по плечам, по спине – смывая жир, пот, больничную пыль, воспоминания о падении, о пустой тумбочке, о тишине. Пар поднимался к потолку, заволакивая зеркало туманом, и я наконец позволила себе закрыть глаза.

Вода была живой.

Она текла, шумела, массировала кожу, смывала не только грязь, но и часть той тяжести, что сидела в груди. С каждым вдохом пар входил в лёгкие – тёплый, влажный, почти ласковый. Я провела руками по волосам – они наконец начали распутываться под пальцами, становились мягче, тяжелее от воды, возвращали себе естественный блеск. Каштановые пряди падали на плечи мокрыми верёвками, и я вдруг поймала себя на мысли: они красивые. Они мои.

Когда я выключила воду, тишина вернулась – но уже не такая гнетущая. Она была мягче, чище. Я подошла к зеркалу над раковиной и стёрла ладонью туман.

В отражении стояла всё та же девушка – но уже другая. Волосы мокрые, блестящие, тёмно-каштановые, с лёгкими волнами у кончиков. Глаза – ярко-голубые, с теми же фиолетовыми искрами – смотрели прямо, без страха. Кожа порозовела от горячей воды, синяки казались почти незаметными. Я выглядела… живой.

Я улыбнулась своему отражению – осторожно, почти робко.

– Привет, Анита, – прошептала я тихо.

***

После душа, когда горячая вода наконец смыла с меня эту липкую, тяжёлую корку последних дней я почувствовала себя чуть легче, чуть чище. Словно часть той чужой оболочки осталась в сливе вместе с грязной водой. Но внутри всё ещё зияла пустота, и я решила проверить прикроватную тумбочку.

Сама не понимала зачем. Просто вдруг возникло странное, почти болезненное предчувствие – будто там спрятано что-то важное, что-то моё, что-то, что ждёт, чтобы я его нашла. И предчувствие не обмануло.

В самом нижнем отделении стояла небольшая сумка – простая, чёрная, ничем не примечательная, из тех, что покупают на распродаже и носят годами. Я вытащила её на колени, расстегнула молнию – и внутри будто раскрылся маленький, аккуратный ящик чужой, но одновременно моей жизни.

Связка ключей – тяжёлая, с потёртым брелоком в виде серебряной звезды. Паспорт – тёмно-синяя книжечка с моим лицом на фото. Водительские права – с той же фотографией, с той же улыбкой, которую я сейчас едва узнавала. Кошелёк – тонкий, кожаный, с несколькими картами и неожиданно приличной пачкой наличных – купюры ровные, будто их недавно меняли. Телефон – чёрный, экран треснут в углу, батарея полностью мертва.

И всё.

Я смотрела на эти вещи, как на улики с места преступления. Или как на письма от той, кем я была раньше. Пальцы перебирали их медленно, осторожно – будто боялись, что они рассыплются в пыль.

Взял бы человек, который сознательно идёт прыгать с крыши, паспорт? Права? Ключи от квартиры? Зачем тащить с собой доказательства собственной личности, если собираешься стереть её одним прыжком? Это нелогично. Абсурдно. Но в голове по-прежнему стояла тишина. Ни ответа, ни даже намёка на ответ. Только вопросы – тяжёлые, вязкие, как мокрый песок.

Я методично сложила всё обратно в сумку – ключи в боковой карман, паспорт в отделение для документов, кошелёк в центр. Телефон я сунула последним и почти сразу застегнула молнию – резко, будто боялась, что если задержу взгляд на нём чуть дольше, он внезапно оживёт и покажет то, чего я пока не готова увидеть. Заряжать его сейчас казалось самым последним делом на свете. Не хотелось. Совсем.

Я обсушила волосы полотенцем – они всё ещё были влажными, пахли больничным шампунем, но уже не липли к шее. Наскоро пригладила их пальцами, накинула лёгкую кофту поверх футболки – капюшон мягко упал на плечи – и вышла из палаты.

Коридор встретил меня мягким, приглушённым шумом жизни. Ничего оглушительного – просто ровный фон: неторопливые шаги медсестёр по линолеуму, тихий шёпот разговоров, лёгкий звон металлического подноса, перекатывающиеся колёсики тележки с лекарствами. Люди сидели на стульях вдоль стен – кто-то листал телефон, кто-то смотрел в пустоту, кто-то ждал вызова. Мир продолжал течь своим чередом – спокойно, размеренно, равнодушно. Ему было всё равно, что я ещё вчера (или неделю назад?) балансировала на грани между жизнью и чем-то совершенно чёрным.

Хотелось бы спуститься на лифте – ноги всё ещё дрожали, напоминая о своей слабости при каждом шаге. Но именно поэтому я выбрала лестницу. Пусть привыкают. Пусть вспоминают, как держать тело, как служить мне. Шаг за шагом, ступенька за ступенькой – вниз. В икры вливалась лёгкая, тянущая боль – но она была живой, правильной, почти приятной. Каждый спуск приближал меня к земле, к реальности, к тому, что находится за пределами белых стен.

На первом этаже людей было больше. Они ходили, переговаривались, держали в руках бумаги и папки, направлялись в кабинеты и обратно. Кто-то ругался в регистратуре – громко, но без злобы, просто от усталости. Кто-то смеялся – коротко, облегчённо. Кто-то суетился в поисках врача. Повседневность бурлила вокруг меня, как вода в кипящем чайнике – шумная, горячая, живая.

И почему-то именно это вызвало у меня мягкую, почти незаметную улыбку.

Жизнь кипела.

Простая. Обыкновенная. Непритворная.

И в этот момент я вдруг поняла, что хочу быть её частью. Не той, кем я была раньше – кем бы она ни была.

А просто – частью.

Живой.

Я доковыляла до двери, ведущей во внутренний двор больницы. Стоило лишь толкнуть тяжёлую створку, как свежий весенний ветер сразу ударил в лицо – прохладный, живой, пахнущий молодой травой, влажной землёй и далёким дымком костра. Он зацепил мои ещё влажные волосы, швырнул пряди на глаза, щекоча кожу холодными пальцами. По спине пробежали приятные мурашки – те самые, от которых хочется зажмуриться и улыбнуться одновременно. Я вдохнула глубоко, полной грудью, будто впервые за долгое время дышу настоящим воздухом, а не стерильной смесью из кондиционера и антисептика.

Прошла чуть дальше, туда, где маленький больничный парк раскинулся аккуратными кустами, короткими извилистыми дорожками и несколькими старыми клёнами, чьи молодые листья трепетали на ветру, словно аплодировали солнцу. Нашла свободную скамейку – деревянную, выцветшую от времени, с облупившейся зелёной краской – и опустилась на неё медленно, осторожно, словно боялась спугнуть это внезапное спокойствие.

И вдруг внутри меня будто выключили шум.

Остался только тихий, ровный гул мира: щебет птиц где-то высоко в кронах, шелест листвы, далёкие голоса пациентов и медперсонала, мягкое постукивание костылей по асфальту. Голуби важно вышагивали по дорожке, кивая друг другу, как важные чиновники на совещании. Солнце грело щёки – не жарко, а ласково, почти матерински. Я смотрела по сторонам, слушала, дышала – и впервые за всё это время мне стало… всё равно.

На прошлое.

На провал в памяти.

На то, кем я была раньше – или кем я могла быть.

В этот миг это не имело значения. Пустота внутри не пугала – наоборот, она вдруг обернулась странным, почти тёплым покоем. Словно кто-то невидимый, очень близкий, шепнул мне на ухо: «Тебе пока не нужно вспоминать. Не сейчас. Дай себе время».

А где-то глубоко-глубоко, на самом дне груди, всё-таки кололо – болезненно, настойчиво, как заноза, которую не вытащить. Это тихое предупреждение звучало почти как забота: «Отдохни, пока можешь. Пока есть такая возможность».

***

Когда стрелка на больших, старых часах, висевших на кирпичной стене парка, медленно подползла к четырём, я наконец поднялась со скамейки. Ноги уже не дрожали так сильно – они привыкали, вспоминали, как держать вес тела. Ветер ещё пару секунд поиграл с моими волосами, будто не хотел отпускать, но я мягко отстранилась и двинулась обратно к зданию.

Возле двери палаты я почти лоб в лоб столкнулась с врачом – он шёл уверенно, с той лёгкой торопливостью человека, у которого каждый час расписан по минутам, но при этом без суеты.

Мы вошли внутрь вместе.

– Уже на ногах, – произнёс он с тихой, искренней радостью, будто констатировал маленькую, но важную победу. В его голосе не было ни капли профессионального равнодушия – только тепло. – Это замечательно, Саманта.

Я улыбнулась ему в ответ – коротко, благодарно, уголками губ – и опустилась на край кушетки. Он подошёл ближе, привычным, отточенным движением коснулся моего запястья – пальцы тёплые, уверенные. Проверил пульс – секунду, две, три. Затем поднёс термометр, подождал сигнала. Осмотрел синяки и ранки – задерживал взгляд на каждом следе, будто пытался понять, какие из них появились раньше, а какие позже, какие уже уходят, а какие ещё будут напоминать о себе. Проверил реакцию зрачков – маленький фонарик мигнул в глазах, оставив после себя лёгкие зелёные пятна. Попросил глубоко вдохнуть и выдохнуть, послушал лёгкие через стетоскоп – холодный металл коснулся кожи под футболкой, и я невольно поёжилась.

Задал несколько уточняющих вопросов – спокойно, без нажима:– Хватает ли воздуха?

– Кружится ли голова?

– Есть ли дрожь в пальцах?

– Болит ли что-то сильнее, чем утром?

Я отвечала коротко, честно. Он кивал, записывал что-то в планшет – быстрые, точные движения. А потом протянул мне стакан с водой и две маленькие белые таблетки на ладони.

– Я скоро смогу отсюда выйти? – спросила я, стараясь держать голос ровным, хотя внутри уже накатывала волна надежды – горячая, нетерпеливая, почти болезненная.

Даже если память так и останется капризным туманом, бесконечно сидеть в четырёх белых стенах я больше не могла. Внутри поселилось что-то беспокойное, невыносимо живое – будто невидимая нить тянула меня наружу, к неизвестности, к воздуху, к движению. К жизни.

Врач ответил сразу, без паузы, без колебаний:

– Да. Ваше состояние… я бы даже сказал, близкое к идеальному. Вы большая молодец.

Слова прозвучали так искренне, так тепло, что внутри у меня что-то мягко, почти нежно дрогнуло. Я подняла глаза – и встретила его взгляд: спокойный, добрый, чуть усталый, но полный настоящей, человеческой радости за меня. В этот миг что-то изменилось.

Не в комнате.

Не в его лице.

А во мне. Словно кто-то незаметно повернул внутри скрытый переключатель – тихий щелчок, и мир на мгновение замер.

А потом в голове вспыхнули образы.

Яркие. Живые. Будто вырванные из чужой жизни.

Мальчик. Лет восемь. Он сидит на полу в маленькой комнате, прижимая к груди огромную медицинскую энциклопедию – книга почти больше него самого. Страницы пожелтели, уголки загнуты, но глаза мальчика горят счастьем. Он плачет – тихо, беззвучно, – но слёзы эти не от боли, а от восторга. Мама рядом, на коленях, гладит его по голове, улыбается сквозь усталость и морщинки вокруг глаз. Я чувствую её жертву – последние деньги ушли на эту книгу, на этот кусочек мечты. Она не жалеет. Ни секунды.

Кадр сменяется. Тот же мальчик, но уже старше – лет тринадцать. За его спиной группа шумных ребят. Они сбрасывают его учебники с парты, толкают локтем, хохочут. «Ты всё равно никогда не станешь врачом, у тебя денег не хватит!» – издёвка режет слух, как нож. Я ощущаю, как внутри мальчика что-то замирает – тонкая, хрупкая струна внутри натягивается до предела, но не ломается. Он сжимает кулаки под партой. Молчит. Но в глазах – сталь.

Новый образ. Юноша с ровной, упрямой осанкой. Он стоит на сцене актового зала, держит в руках диплом – красный, с золотым тиснением. Глаза блестят, губы дрожат – не от страха, а от того, что он сделал это. Закончил институт с отличием. Несмотря ни на что. Несмотря на всех, кто смеялся.

И последнее видение. Мужчина в белом халате. Он надевает его впервые – ткань ещё пахнет новым, крахмалом и надеждой. Кто-то пожимает ему руку – крепко, по-мужски – и говорит: «Спасибо вам большое». Голос дрожит от благодарности. А сердце этого мужчины наполняется тёплым, золотистым светом – тем самым, ради которого он шёл все эти годы. Шаг за шагом. Через слёзы, через насмешки, через бессонные ночи. Ради этого момента.

– Саманта? – голос врача стал беспокойным, в нём скользнула тревога, как тень по воде.

Я моргнула несколько раз, пытаясь вернуть фокус. Черты его лица медленно собрались воедино – знакомые морщинки у глаз, мягкий изгиб губ, взгляд, который только что казался таким далёким и родным одновременно. Я смотрела на него так, будто видела впервые – и в то же время знала слишком много.

Потому что только что я видела… его. Его мальчика с огромной энциклопедией. Его упрямого подростка, сжимающего кулаки под партой. Его юношу с дипломом в дрожащих руках. Его мужчину, впервые надевающего белый халат и слышащего «спасибо» от чужого сердца.

Меня захлестнуло странное, почти невыносимое чувство – восторг, смешанный с облегчением, как будто пазл сдвинулся всего на миллиметр, но этого хватило, чтобы краешек истины блеснул в темноте. На мгновение внутри стало светло – тепло, золотисто, почти больно от этого света.

Но миг прошёл.

И пришла боль.

Резкая.

Беспощадная. Она прорезала голову, как раскалённый нож, – от виска к виску, от лба к затылку. Словно кто-то внутри меня с силой захлопнул дверь в то, что я только что увидела. Или, наоборот, – распахнул её слишком широко, а тело не было готово принять этот поток. Боль пульсировала, билась в висках, как второе сердце – злое, упрямое, требующее тишины.

Я постаралась улыбнуться – уголками губ, через силу.

– Всё в порядке, – выговорила я, не позволяя себе прижать ладони к вискам, не давая боли победить на его глазах. – Просто… задумалась.

Он кивнул – медленно, внимательно, но не стал задавать лишних вопросов. Просто положил на тумбочку ещё несколько таблеток – маленьких, белых, почти невесомых – и ровным, успокаивающим тоном объяснил, когда и как их принимать. Голос его был тихим, ровным, как всегда, но в нём сквозила та же забота, что и в воспоминании о мальчике, который когда-то мечтал стать именно таким врачом.

Потом он вышел. Дверь закрылась за ним мягко, почти беззвучно – лишь лёгкий щелчок замка эхом отозвался в тишине палаты.

Как только его силуэт исчез за порогом, я наконец позволила себе обхватить голову руками.

Это не помогло.

Боль пробивалась сквозь пальцы – горячая, острая, неумолимая. Она пульсировала в черепе, будто пыталась вырваться наружу, разбить кости изнутри. Я завалилась на подушку – медленно, тяжело, словно тело весило втрое больше обычного.

Что это было?

Я в самом деле только что видела его воспоминания?

Или мой измученный, сломанный мозг решил сыграть со мной жестокую, изощрённую шутку – подсунуть мираж, чтобы потом ещё больнее ударить пустотой?

Ответов не было.

Только всё та же пульсирующая боль в висках – тупая, упрямая, как второе сердце – и странное, тихое облегчение, которое разливалось внутри медленно, почти против воли.

Словно какой-то внутренний голос – спокойный, уверенный, почти ласковый – шептал на самом краю сознания: «Так и должно быть. Всё идёт правильно».

Но это было неправильно.

Невозможно.

Нельзя просто так заглядывать человеку в голову, врываться в чужие воспоминания, как вор в чужой дом. На каком основании я это сделала? Откуда взялась эта связь – внезапная, живая, болезненно яркая? И почему тело реагировало так яростно – будто отвергало что-то слишком знакомое, слишком родное, как мышца, которая годами не двигалась, а теперь её заставили резко согнуться и разогнуться?

Я ничего не понимала.

Абсолютно ничего.

Паника снова поползла вверх по горлу – холодная, липкая, как змея. Дыхание сбилось, стало рваным, поверхностным. Сердце рвалось в грудной клетке – билось так сильно, что казалось, вот-вот выскочит наружу, оставив меня пустой оболочкой. Я пыталась просто дышать – не думать, не анализировать, не искать логику, просто удержаться за тонкую, дрожащую нить сознания.

Вдох.

Выдох.

Вдох.

Выдох.

Но силы были на исходе. Тело больше не слушалось.

Боль в голове достигла пика – ослепительной, белой вспышки – и в какой-то момент сознание просто отключилось.

Не провалилось в темноту.

А именно отключилось – резко, как лампочка, перегоревшая от перегрузки.

На самой границе сна вспыхнули размазанные силуэты – нечёткие, но отчётливо живые.

Огромный замок с высокими, устремлёнными в небо башнями – каменными, древними, покрытыми мхом и трещинами времени.

Перед ним – толпа людей, замершая в благоговейном молчании.

В центре – фигура человека. Высокая, мужская.

Он поднял руку – и из ладони хлынул язык света. Ослепительный, белоснежный, почти жидкий – как расплавленное серебро. Свет рос, ширился, заполнял всё пространство, и я падала в него. Без крика. Без сопротивления. Без страха.

Просто падала – легко, почти радостно, – и растворялась в этом сиянии.

А потом – темнота.

Густая.

Полная.

Без снов.

Без боли.

Только тишина.

Глава 3

***

В очередной раз я проснулась, когда за окном уже мягко сгущались сумерки, а стрелка старых настенных часов медленно подползала к восьми. Голова больше не ныла – та острая, пульсирующая боль, с которой я засыпала, исчезла, будто её и не было вовсе. Тело, ещё утром откликавшееся на каждое движение тихим, почти обиженным протестом, теперь ощущалось лёгким, почти невесомым, живым. Словно кто-то внутри меня незаметно перезарядил батарейки – или, может, просто дал передышку.

И вместе с этим чудесным приливом сил пришёл голод.

Самый обычный, приземлённый, но такой своевременный, что от него внутри разлилось почти детское облегчение. Я вспомнила указатели к столовой – видела их, когда спускалась во двор, – и решила не тревожить персонал звонком. Дойду сама.

Коридор встретил меня полумраком и тишиной – вечер уже сделал своё дело: большинство пациентов разбрелись по палатам, оставив после себя лишь слабый запах лекарств и далёкий гул вентиляции. Лишь две пожилые женщины сидели на скамейке у окна – тихо переговаривались, словно сами стали частью этой спокойной, почти сонной картины. Одна из них улыбнулась мне уголком губ – без слов, просто по-доброму, и я вдруг поймала себя на том, что улыбаюсь в ответ.

На этот раз я выбрала лифт. Двери распахнулись прямо напротив столовой – будто приветственно хлопнули створками, приглашая войти.

Внутри было так же тихо и мягко, как в коридорах. Несколько пациентов сидели за столами: кто-то медленно ел, кто-то просто молчал, уставившись в тарелку, словно пытался найти в еде ответы на вопросы, которые не задавал вслух. Свет ламп был тёплым, приглушённым – не резал глаза, а обволакивал. Я выбрала дальний столик у окна – там, где можно было смотреть на темнеющий двор и чувствовать себя чуть менее заметной.

Набрала себе двойную порцию: свежий салат с помидорами и огурцами, картофельное пюре – густое, кремовое, с лёгким ароматом сливочного масла, – и кусок курицы, ещё горячий, с хрустящей корочкой. Для позднего ужина это, конечно, тяжеловато, но после недели, когда я почти ничего не ела, я могла бы и целую кастрюлю умять без малейших угрызений совести.

Оставалось всего пара ложек пюре – я уже почти расслабилась, чувствуя, как тепло еды медленно разливается по телу, – когда напротив вдруг отодвинулся стул. Тихо, но уверенно. Кто-то сел.

Сердце вздрогнуло – странно, радостно, почти болезненно. На долю секунды я подумала об Идо: его улыбка, его тёплая ладонь, его голос, который всё ещё звенел где-то внутри. Я подняла взгляд – и замерла.

Совсем не он.

Я снова уткнулась в тарелку, словно там было что-то невероятно важное.

– Я присяду, ты не против? – раздался над головой низкий, уверенный мужской голос.

Ну разумеется! Мест же тут категорически не хватало. Осталось последнее, со мной.

– Вы уже сели, – ответила я, позволяя взгляду стать холодным и скользнуть по нему медленно, оценивающе. Белый халат – значит, персонал. Лет двадцать пять – двадцать семь, не больше. Светлые волосы, чуть взъерошенные, будто он только что провёл по ним рукой; светлые глаза – почти прозрачные, с лёгким зелёным отливом; и эта самодовольная, слишком широкая улыбка, от которой хочется отвести взгляд. Красивая внешность – да, безусловно. Но меня от него отталкивало где-то глубоко под рёбрами, на уровне инстинктов – как будто тело знало что-то, чего разум ещё не успел осознать.

– Я Леон, – представился он, садясь напротив без малейшего смущения. – А ты можешь не называть своё имя. Саманта, я тебя уже знаю.

Это имя снова ударило по нервам – остро, как по живому. Но я промолчала. В документах именно так и записано, спорить бессмысленно. Только внутри что-то болезненно сжалось.

– Я рад наконец увидеть тебя в сознании, – продолжил он, не отводя глаз. – Заходил к тебе в палату. Воду приносил.

Он снова улыбнулся – той же ровной, почти идеальной улыбкой. А мне эта улыбка резанула по внутренностям – словно нож прошёлся по старой ране, которую я даже не замечала.

Я всматривалась в него – почти машинально, слишком сосредоточенно, будто пыталась вытянуть правду из самой глубины его взгляда. Потому что слова звучали слишком странно. Слишком… пугающе.

И реальность дрогнула. Мягко. Как вода под ногами, когда ступаешь на тонкий лёд.

Перед глазами больше не было столовой – ни запаха еды, ни приглушённого гула голосов, ни тусклого света ламп. Я видела свою палату. Себя – спящую, неподвижную, с бледным лицом и закрытыми глазами. И его. Леон стоял рядом с кроватью – каждый день на протяжении недели. Приносил стакан воды и просто смотрел. Долго. Слишком долго. Не как врач. Не как случайный посетитель. Как человек, который ждёт. Или проверяет. Или… любуется?

По спине прошёл противный, ледяной холодок – будто кто-то провёл мокрой ладонью вдоль позвоночника. Голова разорвалась болью – резкой, ослепительной, выдернув меня обратно в настоящее: в запах больничной еды, в свет ламп, в стук ложки о край тарелки. Я вцепилась пальцами в край стола, чтобы не покачнуться. Дыхание сбилось – короткое, рваное. Перед глазами всё ещё мерцали осколки видения: его силуэт у моей кровати, стакан воды в руке, долгий, неподвижный взгляд.

– Забавно… – произнесла я, и голос мой опустился до холодного, почти шепотного тона, – я всегда думала, что менять воду в стакане поручают медсёстрам. Врачи обычно заняты чем-то более серьёзным.

– У меня было свободное время, – ответил он с лёгкой усмешкой, не отводя глаз. – Да и разве трудно принести воду такой красавице?

Он подмигнул – коротко, уверенно, будто это был комплимент, который должен был меня растопить. Меня снова передёрнуло – внутри всё сжалось, как от внезапного холода. И прежде чем я успела отвернуться или ответить, картинка всплыла в сознании сама собой – без спроса, без моего желания, резкая и живая, словно кто-то чужой включил проектор прямо в голове.

Та же столовая. Свет приглушён, почти интимный. Пустота вокруг – ни пациентов, ни персонала, только мы вдвоём. Леон сидит напротив – взгляд уже не человеческий, а хищный, раздевающий, жадный. Через мгновение он наклоняется ближе, и его губы почти касаются моих – дыхание горячее, тяжёлое, с привкусом чужой воли. Я чувствую его намерение – липкое, настойчивое, как паутина, – и от этого внутри всё сворачивается в тугой, тошнотворный узел.

Я резко вынырнула из видения – будто выдернули из воды за волосы. Новая вспышка боли пронзила виски, ослепительная, раскалённая. Что это было? Не может быть воспоминанием – я неделю провалялась без сознания, как мёртвая. Это было другое. Слишком живое. Слишком чужое. Как будто я увидела не прошлое, а его желание. Его намерение. Его фантазию. Меня затошнило – резко, до подкатывания к горлу. Какая же мерзость.

– Саманта, ты точно в порядке? – его ладонь накрыла мою – тёплая, уверенная, почти собственническая.

Я дёрнулась, будто меня тронули раскалённым железом. Кожа на запястье обожгло – не от температуры, а от отвращения.

– В полном, – выдавила я сквозь зубы. Ложка глухо стукнула о край тарелки – звук показался громче, чем должен был быть. Я поднялась резким рывком – единственное желание сейчас: выбраться отсюда, пока он снова не приблизился, пока не попытался снова прикоснуться.

– Подожди, – голос за спиной – низкий, настойчивый. Рука легла на моё плечо – крепко, не давая уйти.

Я вырвалась – резко, почти яростно – и развернулась к нему лицом.

– Приходи сюда в десять, – прошептал он так близко, что его дыхание коснулось моего уха, горячее и слишком интимное. – Я хочу тебе кое-что показать.

Внутри всё скрутило узлом – тугим, болезненным, как будто кто-то сжал рёбра ледяными пальцами. Я отступила на три шага – будто от пропасти, будто от него самого.

– Ещё раз тронешь меня – сломаю руку, – слова вышли шипением – тихим, но полным правды. Потому что если он попробует ещё хоть раз… я действительно смогу. И сделаю это без малейших колебаний.

На секунду свет над нами дрогнул – лампы мигнули, будто напряжение в сети скакнуло. Всё вокруг стало темнее, плотнее, воздух сгустился. Или это уже от боли у меня темнело в глазах – не разобрать.

– И свои мысли держи при себе, – добавила я, уставившись прямо в него, не мигая. – Или найди кого попроще, кому это понравится. Уверена, тебе хватит здравого смысла больше не попадаться мне на глаза.

Его взгляд дрогнул – на мгновение, едва заметно. Как будто он увидел в моих глазах не просто угрозу, а что-то ещё. Что-то, чего он не ожидал. Что-то, что заставило его на миг замереть. Он молча кивнул – коротко, без улыбки.

Я наконец смогла уйти.

***

Лишь в палате осознание обрушилось на меня почти физически – тяжёлым, холодным ударом под дых. Во мне просыпалось слишком много странного. Слишком чужого. Это пугало – не до дрожи в коленях, но отчётливо, глубоко, как будто кто-то внутри меня медленно поворачивал ключ в давно забытой двери.

Сила, что теперь жила во мне, ощущалась не моей. Будто тело сопротивлялось ей – каждый мускул, каждая клетка протестовали против этого вторжения. Но разум… разум знал.

Это моё.

Всегда было моё.

Видеть чужие воспоминания. Чужие желания. Чужие намерения. Проникать в самую глубину чужой головы – как в открытую книгу, как в чужой сон. Это часть меня. Не дар. Не проклятие. Просто часть. Та, которую я когда-то потеряла вместе с именем, вместе с прошлым, вместе с падением с крыши.

Только тело будто не хотело верить. Будто чужим во всей этой истории была именно оболочка – эта кожа, эти кости, эти мышцы, которые всё ещё ныли после «чуда» выживания. Словно они помнили другую меня – ту, что не умела заглядывать в чужие души, ту, что была обычной, уязвимой, без этой странной, болезненной силы.

Мысль пронзила меня новой вспышкой боли – острой, как раскалённая игла, вонзившаяся в висок. Я вскрикнула – коротко, глухо, почти беззвучно.

Что за дерьмо происходит?!

Я схватилась за голову обеими руками, пытаясь удержать мысли хоть как-то, пытаясь дышать ровно – вдох через нос, выдох через рот, медленно. Но каждый вдох приносил только новую волну – тошноту, головокружение, ощущение, что череп вот-вот треснет пополам. Если каждое воспоминание, каждый чужой взгляд, каждое намерение будет приходить вот так – с болью, от которой мутнеет мир, темнеет в глазах и хочется выть, – то лучше вообще ничего не вспоминать. Лучше позволить себе забыть всё и прожить какую-нибудь новую, пустую, безопасную жизнь. Без видений. Без боли. Без чужих теней в голове.

Я не заметила, когда снова провалилась в сон.

Он пришёл тихо, без предупреждения – просто накрыл, как тяжёлое одеяло, и утянул вниз.

И в этот раз я увидела Идо.

Но совершенно другим.

На нём была странная одежда, будто из иной эпохи, из книги или из другого мира. Лицо строгое, холодное, без тени той светлой, обезоруживающей улыбки, которую я видела в столовой. Только надменность в уголках губ и в прищуре серых глаз. И жалость.

Эта жалость была хуже удара. Она смотрела прямо в меня – глубокая, почти презрительная, как будто он видел во мне не человека, а сломанную игрушку, которую уже не жалко выбросить.

Мне стало жутко.

И больно – не в голове, а где-то глубже, в груди, там, где раньше теплилось крошечное чувство безопасности при мысли о нём.

Потом всё растворилось в пустоте – образы растаяли, как дым на ветру, и уже обычный сон смягчил остатки тревоги. Он пришёл тёплым, бездонным, без сновидений – просто темнота, которая укрыла меня, как старый друг.

Глава 4

Следующие два дня пролетели почти незаметно – как дым, который рассеивается, не оставляя следа. Я спала долгими, тяжёлыми отрезками, ела механически, без аппетита, но заставляя себя проглатывать каждую ложку, и снова спала. Между сном и сном я бесцельно бродила по территории больницы – по коротким дорожкам парка, по коридорам с запахом антисептика и кофе из автомата, слушая шорохи чужих шагов, обрывки разговоров, далёкий звон колёсиков тележек. Иногда позволяла себе слабость – заглядывала в чьи-то воспоминания, хотя уже знала, чем это закончится: острая, раскалённая боль, будто кто-то сжимает виски ледяными пальцами изнутри. Но порой казалось, что я начинаю к этой боли привыкать… или она действительно становится слабее, притупляется, как старая рана, которая ноет, но уже не режет до кости.

И всё же оно того стоило.

Я видела чужую жизнь так близко, будто проживала её вместе с ними – их тепло, их маленькие радости, их тихое человеческое счастье. Мужчина у регистратуры – его уютный дом с деревянным полом, двое детей, бегающих по гостиной, беременная жена, лежащая сейчас в отделении; как он каждой клеткой души ждал встречи с ней, как считал минуты до конца смены. Бабушка в коридоре – её память уносила меня к морю: она была молодой, звонкой, с развевающимися волосами, окружённая друзьями и солнечным светом, смех её звенел, как колокольчики. Столько теплоты, простого, непритязательного света, который не принадлежал мне… но хотя бы можно было погреться рядом, постоять у чужого костра, пока мой собственный давно погас.

Раз своих воспоминаний у меня не было.

Так что я цеплялась за чужие – нежные, домашние, живые.

Такими мои… наверное, никогда и не были.

За эти дни меня так никто и не навестил. Телефон лежал мёртвым грузом в сумке – я даже не пыталась искать зарядку. Пугала мысль о пустом экране, о тишине, которая могла оказаться громче любого крика. Казалось, будто эта тишина ранит сильнее, чем любая правда. Поэтому я оттягивала этот момент сколько могла – день за днём, час за часом.

Идо тоже не появился.

И, честно говоря, я ждала. Ждала его так, как не ждала никого и никогда. Хотела снова увидеть его лицо – ту тёплую, почти солнечную улыбку, которая на миг разгоняла холод внутри. Не знаю, что именно меня так тянуло к нему: его внешность, его свет, его спокойная сила – или моя обрывочная память, которая цеплялась за крошечную надежду: увижу его – и всё вернётся. Хотя бы кусочек. Хотя бы ощущение «это было моё».

Но он так и не пришёл.

Хотя я сама ничего не сделала. Не спросила у врачей, не узнала номер его палаты, даже не поинтересовалась его состоянием. Просто… позволила себе ждать. И теперь сидела в полном неведении – всё ли с ним хорошо? Выписали ли его? Или он вспомнил что-то важное… и понял, что связываться со мной – ошибка? Что я – ошибка? В голове роились десятки «может быть». И ни на одно не было ответа.

Но и винить его я не могла – я ведь сама не сделала ни единого шага навстречу.

Просто сидела и ждала, как ждут чуда, которое уже не верится.

Да и было чувство – тихое, но настойчивое, – будто если я снова увижу его, память всё равно не вернётся. Словно наша первая встреча была случайной вспышкой, подарком судьбы, который уже исчерпал себя. Город слишком велик, люди слишком быстро рассеиваются, а случайности не любят повторяться – по крайней мере до тех пор, пока память не вернётся. А она молчала.

Что ж, значит, так и будет.

К тому же, сейчас у меня хватало других забот. Пора было перестать гонять эти бесконечные мысли по кругу, собрать вещи и наконец отправиться домой. Сегодня меня выписывали.

Тело больше не ныло – ни единой тянущей боли в мышцах, ни саднящих следов от падения. Синяки исчезли, царапины затянулись, будто их и не было никогда. Лишь пустота в голове – густая, бездонная – напоминала о том, что я каким-то невозможным чудом выжила после десятого этажа.

Наконец можно было сбросить эти бесформенные бело-серые больничные тряпки, переодеться во что-то человеческое и покинуть палату. Перед выпиской заглянул врач – тот самый, с тёплым взглядом и морщинками у глаз. Спросил, как себя чувствую, выписал пачку таблеток и… протянул направление к психиатру. Логично. По бумагам выходило, что я пыталась свести счёты с жизнью, так что осмотр у психолога и психиатра – вполне ожидаемый пункт программы. Я взяла бумагу, кивнула, не споря. Внутри шевельнулось что-то похожее на благодарность – не за направление, а за то, что он хотя бы спросил.

Заодно я попросила его подсказать, как добраться до моего дома. Показала адрес в паспорте – оказалось, место не из тех, куда можно дойти пешком за пять минут. Но транспорт ходит часто, маршрут простой, так что заблудиться почти невозможно.

Поблагодарив врача, я забрала сумку. На прощание помахала нескольким бабушкам, что уже успели со мной познакомиться и даже угостить конфетой из тумбочки. Они улыбнулись в ответ – тепло, по-матерински, – и я вдруг поймала себя на том, что улыбаюсь в ответ.

И наконец вышла на улицу.

Утро встретило тёплым солнцем и живой суматохой – люди спешили кто куда: кто-то бежал с кофе в руке, кто-то толкал коляску, кто-то разговаривал по телефону, громко смеясь. А я, напротив, никуда не спешила. Шагала медленно, рассматривая всё вокруг: машины, блестящие после ночного полива, окна, в которых отражалось небо, кусты с первыми яркими цветами, лица прохожих – усталые, довольные, равнодушные. Эти мелочи казались успокаивающими – обыденными, настоящими, не требующими от меня ничего, кроме того, чтобы просто идти.

На остановке я простояла всего пару минут – нужный автобус подъехал почти сразу, будто ждал именно меня. Внутри было малолюдно: несколько человек дремали у окон, кто-то листал телефон. Я села у стекла и следующие полчаса просто смотрела, как шумный центр постепенно сменяется более тихим, ухоженным районом – деревья становились выше, дома – ниже и светлее, воздух – чище.

Оказалось, мой дом стоял почти у самого леса, рядом с озером – настоящий оазис среди каменных громад. Высокие здания из белого и тёплого коричневого кирпича вздымались словно башни, но между ними – детские площадки с яркими горками, зоны отдыха с деревянными скамейками, ровные ухоженные дворы, где уже цвели первые тюльпаны. Я прошла мимо стадиона, где кто-то в наушниках наматывал круги, мимо школ и детских садов с разноцветными заборами. Потом – через маленький сквер с фонтаном и прудом, где лениво крутились золотые рыбки, а утки важно вышагивали по берегу. И вот я стояла перед своим домом – высокой, современной многоэтажкой с панорамными окнами, отражавшими утренний свет и голубое небо. Дом выглядел… уютно. Дорого. И совершенно чужим.

Я могла бы сразу подняться наверх, но мысль о том, что продукты в холодильнике за эти дни наверняка мутировали в нечто живое и опасное, быстро отрезвила. Поэтому я завернула в ближайший магазин – буквально через дорогу – и набрала всего, что можно приготовить за считанные минуты: хлеб, молоко, яйца, йогурт, пачку замороженных овощей, кофе в зёрнах. Руки сами знали, что брать – будто тело помнило привычки, которых разум ещё не вспомнил.

Паспорт ещё раз подсказал номер квартиры: 298. Я вышла из магазина с пакетом в руке, подняла голову и посмотрела вверх – на своё отражение в стекле высотки. Девушка с тёмно-каштановыми волосами, собранными в небрежный хвост, с ярко-голубыми глазами, в которых уже не было той потерянной пустоты. Она выглядела… живой. Усталой, но живой.

Я улыбнулась ей – осторожно, почти робко.

И пошла к подъезду.

***

В лифте я нажала кнопку пятнадцатого этажа. Двери разъехались с тихим вздохом, открыв длинный, приглушённо освещённый коридор с мягким ковром и запахом чужого кофе. В самом конце, справа, ждала моя дверь – тёмно-коричневая, с аккуратной латунной табличкой.

Пакет с продуктами впивался ручками в ладонь – пришлось поставить его на пол. В сумке нашлась связка ключей – шесть штук. Я невольно скривилась. И зачем мне столько? Словно я когда-то жила в крепости с кучей секретов.

Первый ключ не подошёл.

Второй – тоже.

Третий застрял – я дёрнула его с раздражением, и он вышел с неприятным скрежетом.

Четвёртый болтался в замке свободно, насмехаясь.

Пятый даже не приблизился.

Оставался последний.

Я только поднесла его к скважине, как дверь слева распахнулась – резко, с такой силой, что воздух качнулся.

В проёме стояла высокая девушка – и если бы ведьмы из старых сказок решили поселиться среди людей, она бы точно возглавляла их ковен. Огненно-рыжие кудри падали на грудь тяжёлыми волнами, зелёные глаза – хищные, почти светящиеся – впились в меня так, будто могли прожечь кожу насквозь. В этом взгляде не было ни удивления, ни любопытства. Только холодное, почти осязаемое презрение и чёткое послание: «ты здесь лишняя».

Я ещё домой зайти не успела… Когда же я успела её так взбесить?

Гадать не пришлось. По одному этому взгляду было ясно: приятельницами мы никогда не были. И судя по всему – никогда не станем.

– Вернулась? – её губы сложились в полукривую усмешку, почти презрительную. – Где ты шлялась?

Она небрежно облокотилась на дверной косяк, скрестила руки на груди, словно наблюдала за чем-то неприятным, но неизбежным.

– Ждала меня, что ли? – я развернулась к ней, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Она сначала вскинула бровь – будто я сморозила что-то абсурдное, – потом нахмурилась, почти оскорблённо.

– Не слишком ли много чести для такой, как ты? – фыркнула она, и в голосе сквозило презрение, острое, как лезвие.

– Тогда зачем спрашивать, где я была? – я ответила такой же кривой улыбкой, но внутри что-то глупо, болезненно дрогнуло – искорка надежды ударила под рёбра, как забытая привычка. – Меня что, искали?

Я заранее знала, что ответ будет ударом, но всё равно спросила. Потому что где-то в глубине всё ещё теплилась идиотская вера: вдруг кто-то беспокоился. Вдруг кто-то заметил моё отсутствие.

– Тебя? – Она медленно смерила меня взглядом сверху вниз. – Сомневаюсь. Ты только мешаешь. Слишком шумная.

И дверь захлопнулась перед моим носом – резко, окончательно, будто поставив жирный, неоспоримый штамп: нет.

Да уж… не думаю, что я настолько ей мешала. Но настроение она подпортила идеально – одним взглядом, одним словом, одним щелчком замка.

Я стояла ещё несколько секунд, глядя на закрытую дверь, и чувствовала, как внутри что-то тихо, почти беззвучно треснуло. Горькое подтверждение: я вернулась домой – и дома меня никто не ждал.

Кроме тишины.

И чужого презрения за стеной.

Я медленно повернула ключ в замке.

Щелчок прозвучал неожиданно громко в пустом коридоре.

Дверь открылась.

***

Я вошла внутрь, затащив пакет с продуктами в коридор. Он встретил меня светом и простором – высоким потолком, светлыми стенами и той особенной тишиной, которая бывает только в местах, давно покинутых людьми. Мягкая, гулкая, с едва уловимым эхом шагов. Я сняла обувь – босые ступни коснулись прохладного паркета – и прошла дальше.

Справа – ванная, маленькая, но аккуратная, с запахом сладкого мыла и влажной плитки. Чуть дальше – большая кухня, залитая дневным светом из окна во всю стену. За ней – просторная гостиная с выходом на балкон, где уже зеленели молодые листья в горшках. В самом конце коридора – спальня: меньше гостиной, но уютная. Широкая кровать с тёмно-серым покрывалом, панорамное окно от пола до потолка, встроенный шкаф, письменный стол у окна.

Сначала я полезла в шкаф – хотелось наконец сбросить больничные тряпки и надеть что-то настоящее, домашнее, понятное. Нашла шорты и лёгкий топ – чёрные, простые, но идеально сидящие.

Потом взялась за холодильник. Открыла дверцу – и поморщилась: внутри царил хаос. Молоко давно скисло, овощи превратились в бесформенную массу, йогурты покрылись плесенью. Всё это я безжалостно выкинула в мусорное ведро – будто стирала следы чужой жизни, которая здесь когда-то текла без меня.

Потом заметила на мебели тонкий, почти незаметный слой пыли – сероватый, равномерный, как вуаль забвения. Пришлось устроить уборку. Сначала лёгкую – протереть поверхности, потом ещё одну – уже тщательную, с тряпкой и средством, пахнущим лимоном. Странно: этот процесс успокаивал. Руки двигались сами, тело вспоминало привычные движения, а разум – наконец-то молчал. Я разглядывала квартиру, вещи, мелочи – будто искала следы прежней себя. И кое-что действительно находила.

В письменном столе, в нижнем ящике, лежала аккуратная папка с документами. Школьный аттестат – хорошие оценки, не отличница, но вполне достойно. Диплом об окончании академии полиции… с отличием. Я замерла. Серьёзно? Что меня туда потянуло? Почему именно туда, где учат держать себя в руках, держать оружие, держать чужие жизни в прицеле?

В шкафу, запрятанная так глубоко, будто я сама пыталась скрыть её от себя, обнаружилась коробка. Внутри – медали и грамоты по тхэквондо. Пятилетней давности. Я взяла одну в руки – холодный металл, выгравированная надпись: «Первое место. Открытый чемпионат». Пальцы невольно сжались.

Я глянула на своё отражение в зеркале шкафа – тело и правда выглядело подтянутым, жилистым, готовым к движению. Шрамы и синяки исчезли без следа. Спорт я не бросала окончательно – тело помнило. Даже если разум забыл.

На столе под кучей бумаг лежал рабочий пропуск. Профессиональный тир. Для сотрудников служб, охотников и тех, кто привык иметь дело с оружием. Значит, я ещё и стреляла неплохо? Любопытная же я была особа…

И знали ли обо мне на работе? Потеряли ли? Или после недели молчания просто сняли с учёта и вычеркнули? Может, звонили, искали? Но телефон же был выключен… Интересно, должна ли я была надеяться?

Я включила зарядившийся смартфон. Экран загорелся – и надежда тут же погасла.

Ни одного звонка с работы. Ни сообщения. И, как выяснилось из уведомлений, уволилась я сама – за пару дней до того, как решила шагнуть с крыши. Заявление на увольнение по собственному желанию. Подпись – моя. Дата – чёткая, уверенная.

И лишь последний набранный мною контакт заставил меня на секунду замереть. Только одно имя в списке выглядело так, будто могло иметь значение.

«Бутер».

Я стояла с телефоном в руках и какое-то время просто смотрела на экран, не моргая. Пальцы замерли над кнопкой вызова, а губы сами собой растянулись в тихую, почти детскую улыбку.

Хотелось позвонить. Услышать его голос. Сказать, что меня выписали, что я вернулась домой. Пальцы уже тянулись к зелёной иконке… но так и зависли в воздухе, будто кто-то невидимый удержал запястье.

Он ведь видел мой номер. И не позвонил. Может, телефон у него тоже был разряжен. Может, сломан. Может, он вообще не записал мой контакт. А может… да какая разница. От этих «может» уже гудело в висках, как далёкий рой. Я не знала, что правильнее – набрать или забыть об этом раз и навсегда.

Что мне это даст? Услышать голос? Но мне нужны не голоса – мне нужны ответы. Свои собственные воспоминания. Хотя бы один осколок.

Я положила телефон на кровать, будто он жёг пальцы. Решила: если когда-нибудь появится смелость – тогда позвоню. А пока… опять ждать. Только вот ждать чего? – язвительно спросило что-то внутри, холодное и усталое.

Что он сам вспомнит обо мне? Что позвонит первым? Я уже сидела, сложив руки, в больнице, гадая, придёт он или нет. И ведь так и не пошла к нему. Так может, раз мне выпал ещё один шанс, не стоит снова прятаться? Может… если услышу его ещё хоть раз – что-то дрогнет в памяти? Хоть одна дверь приоткроется?

И пока разум не успел начать протестовать, пальцы сами нажали на вызов.

Один гудок.

Второй.

Третий.

Каждый будто опускал во мне что-то тяжёлое – как камни на дно.

Трубку никто так и не взял. Запикал автоответчик – короткий, механический сигнал, и всё кончилось.

Дурость полная. С чего я вообще решила, что он ответит?

Я бросила телефон на покрывало, сама рухнула рядом – лицом в подушку. Уборка закончена, квартира снова дышала – чистая, светлая, живая. А внутри меня всё сжималось, как будто кто-то медленно стягивал узел.

Готовить не было сил, поэтому я заказала еду и какое-то время лежала, уставившись в облака за окном – будто они могли подсказать, как жить дальше.

***

После еды меня окончательно разморило – тёплая тяжесть разлилась по телу, как густой мёд, и я провалилась в сон так быстро, будто кто-то щёлкнул выключателем. Ни снов, ни обрывков образов – только глубокая, бархатная пустота. Вынырнула только к девяти вечера, с ощущением, что проспала целую вечность.

Первым делом потянулась к телефону. Экран загорелся – и тут же погас. Пусто. Ни пропущенных, ни сообщений.

Да и плевать.

Я фыркнула, отшвырнула эту глупую надежду куда подальше и направилась в ванную. Хотелось смыть остатки усталости, тягучую тишину, которая липла к коже, как старая плёнка. Горячая вода хлынула на плечи, смывая запах больницы, пыль квартиры, вчерашний страх. После душа я переоделась в первое, что попалось под руку: чёрные спортивные штаны, простую футболку, лёгкую ветровку. Телефон оставила валяться на кровати – ненужный кусок пластика, который всё равно молчит.

Лифт спустил меня на парковку. По документам у меня был мотоцикл, и я надеялась, что хоть эта часть прошлой жизни уцелела. Искать долго не пришлось: он стоял на месте, под номером моей квартиры. Чёрно-фиолетовый, хищный, с обтекаемыми линиями – из тех, что выглядят одновременно быстрой тенью и опасной игрушкой.

Я обошла его кругом, и тело странно откликнулось – привычным зудом в мышцах, лёгким, почти предательским желанием сесть, ухватиться, рвануть вперёд. Память молчала, но тело шептало своё: когда-то я ездила часто. Очень часто.

Сев в седло, я заметила, как руки и ноги сами принимают нужные положения – будто делают то, что делали сотни раз. Ключ повернулся легко, двигатель проснулся с низким, довольным рыком. Спустя пару минут, разобравшись с управлением, я выехала с парковки – и ветер подхватил меня, как родную стихию.

Каталась без цели – просто давала ветру выдувать лишние мысли. Город, который вроде бы был моим, открывался будто заново: знакомые улицы и чужие одновременно. Небо темнело, луна растекалась серебром между крышами. Город жил – яркий, шумный, будто вовсе не заметил наступления ночи. Люди прогуливались парами, машины проносились с гулом, окна светились тёплым жёлтым – и всё это создавало странное ощущение покоя. Уюта. Домашнего тепла, которого мне так не хватало.

Но внутри всё равно зияла пустота – как будто в этом живом, дышащем мире отсутствовал какой-то важный штрих. Нечто, что должно быть, но его нет. Я долго не могла понять, что именно… пока слово само не всплыло.

Магия.

Нелепо. Но верно.

Мир вокруг казался слишком ровным, слишком обычным – плоским, как фотография. А я, с моими странными способностями, явно выпадала из общей картины. Сила внутри вяла и бунтовала одновременно – тело откликалось на неё болезненно, будто она здесь чужая, неуместная. Словно мир пытался вытолкнуть её, а я – удержать. И от этого становилось только тревожнее.

Может, потому что это тело действительно не моё?

Мысль эта шептала всё громче, всё отчётливее, как назойливый голос в темноте.

Я проехала ещё пару кварталов, пока впереди не вырос высокий каменный забор. На нём – яркая табличка «Опасно». За забором – руины. Сначала подумала, что это обычное заброшенное здание, но подъехав ближе, поняла: тут когда-то стоял замок. Высокие шпили, остатки арок, мёртвая тишина между камнями.

Ноги сами понесли меня туда – к серым глыбам, заросшим мхом и плющом. Я даже не заметила, как спешилась и подошла вплотную.

Атмосфера здесь была совершенно иной. В городе я чувствовала уют, почти домашнее тепло, но тут… воздух был плотнее, холоднее. В нём было что-то чужое, вызывающее тревогу. И одновременно – родное. Почти ласковое. Тут было то, чего мне не хватало.

Меня тянуло сюда так, будто кто-то невидимый дёргал нити, привязанные прямо к сердцу. Неприятно. Странно. Но невозможно сопротивляться.

И где-то в этом месте, среди мрака и развалин, я ощущала, как внутри просыпается сила.

Страшноватая.

Но настоящая.

Пальцы сами потянулись вперёд.

И прежде чем я успела испугаться, ладонь легла на холодный, шершавый камень.

Глава 5

Неделю назад.

Воздух в комнате давно стал тяжёлым, пропитанным сыростью, плесенью и тем особенным, липким запахом человеческого ужаса, который въедается в стены намертво, как грибок. Тени в углах шевелились самостоятельно, сгущались, словно сворачивались в живые комки тьмы, и их беззвучный шёпот почти заглушал дрожащий, на последнем издыхании, свет одинокой лампы под потолком. Лампа знала, что здесь ей не место. Здесь правила тьма.

У дальней стены, со связанными запястьями и лодыжками, сидела девочка. Маленькая, почти бестелесная от измождения. Кожа – сплошная карта свежих ссадин и кровоподтёков, будто по ней водили грубой наждачной бумагой или колючей проволокой. Голова клонилась набок, веки дрожали, и казалось, что ещё мгновение – и тонкая, уже истончённая до паутинки нить её сознания порвётся окончательно.

Чуть в стороне, прижавшись спиной к облупленной штукатурке, стоял мужчина. Он вжимался в стену так, словно та могла проглотить его, укрыть, сделать невидимым. В широко распахнутых глазах плескался животный страх, а поверх него – жалкая, почти комичная надежда, похожая на горячечный бред.

– Не подходи Монстр! – сорвалось у него, голос треснул. Я же смотрела только на девочку. Монстр… – Он придёт! Он спасёт меня! Слышишь? Я расскажу всем, что ты сделала! Он убьёт тебя! – он захохотал. Смех у него вышел рваный, с хрипотцой, но дерзкий, будто он всё ещё пытался удержать хотя бы видимость власти. – Ты сдохнешь в муках!

– Да заткнись уже, – бросила я устало, почти равнодушно.

Ленивый взмах руки – и тень, послушная, как живая змея, сорвалась с пола. Она вытянулась чёрной лентой, обвила его шею и рывком подняла в воздух. Легко. Словно тряпичную куклу, забытый на полу носок. Его ноги забились, пальцы заскребли по пустоте, пытаясь ухватить несуществующую опору. Воздух вырывался из горла сиплым, надрывным скрежетом, но он всё равно давил слова сквозь стиснутые зубы.

– Он… найдёт… – прохрипел он, глаза вылезали из орбит. – Но если… сейчас отпустишь… я… я ничего не скажу… клянусь…

Пальцы судорожно царапали воздух, скользили сквозь тень, не находя ни сопротивления, ни надежды. Страх в его взгляде сменился отчаянным, торопливым торгом.

– Эй… послушай… мы же похожи! Ты и я! Мы в одной лодке, понимаешь? Ну же! Я не выдам! Мы можем уйти вместе!

Я шагнула ближе. Слушала, как ломается его голос – трещит, крошится, словно маска из пересохшей глины, подбирая новую роль, новую ложь, лишь бы выжить ещё несколько секунд.

– Может, лодка и одна, – тихо сказала я, глядя ему прямо в глаза, – но гребём мы точно в разные стороны. Ничтожество.

Ещё шаг.

Он дёрнулся, уголки рта свело в жалкую, кривую улыбку – ту, которой он, видимо, привык выманивать прощение или отсрочку.

– Не-еет… – выдавил он, пытаясь растянуть губы шире. – Я знаю, кто ты. Анита Зинвер. Все знают. Все знают, что ты натворила. Ты убийца. Если отпустишь… мы уйдём отсюда вместе. Никто не пострадает. Люди поверят мне, а не тебе. Я даю тебе шанс. По-настоящему даю.

В последней фразе скользнула даже тень былой наглости – тонкая, уже почти испарившаяся, но всё ещё различимая.

Я остановилась в шаге от него. Тень на его шее сжалась чуть сильнее – ровно настолько, чтобы он почувствовал, как хрустят позвонки под кожей, но не настолько, чтобы сломаться. Пока.

– Шанс… – повторила я медленно, словно пробуя слово на вкус. – Забавно. А я думала, это ты здесь просишь о пощаде. Но в одном ты всё-таки прав.

Я шагнула ещё ближе, так близко, что видела, как дрожат ресницы в его расширенных от ужаса зрачках. Заглянула туда, где страх уже пожирал последние крохи надежды.

– Мне действительно никто не поверит.

Уголки моих губ дрогнули в злой, почти ласковой улыбке. Пальцы сомкнулись на его подбородке – крепко, но без лишней спешки, словно я примеряла ошейник.

– Только вот кто тебе сказал, что у тебя вообще будет возможность что-то кому-то рассказать? Правда думаешь, что монстр просто так отпустит добычу? Наивно.

Смех чуть не сорвался с губ, но я задавила его, оставив лишь ледяной блеск в глазах.

– Свободы не будет.

Он дёрнулся, раскрыл рот, чтобы выплюнуть очередную угрозу или мольбу – не важно. Тьма не дала. Она вползла ему в глотку, густая, как смола, подавляя звук, превращая слова в мокрое, бессмысленное бульканье. Его горло сжалось, глаза закатились, пальцы забились в воздухе, царапая пустоту.

– И я напомню тебе – почему.

Я коснулась его лба кончиками пальцев. Лёгкое, почти нежное прикосновение. Я чужая память хлынула на меня – тяжёлая, вязкая, как поток гнилой воды из прорвавшейся плотины.

Новый город. Новая жена. Три девочки с одинаковыми светлыми косичками. Обыденность, отшлифованная до блеска: школьные ранцы у порога, запах жареной картошки по вечерам, тихие «спокойной ночи» перед сном. И под этой глянцевой поверхностью – сладковатая, гниющая тайна, которую он нёс в себе, как драгоценность. Подглядывания через приоткрытую дверь. «Случайные» касания, от которых девочки вздрагивали, но молчали. Потом – подвал. Полумрак, пропитанный сыростью и страхом. Разорванные платьица. Связанные тонкие запястья. Задавленные всхлипы, которые он заглушал собственной ладонью. Жизни, которые он ломал играючи, с той же лёгкостью, с какой другие люди рвут бумагу.

Я вырвалась из этого потока резко, словно вынырнула из ледяной воды, хватая ртом воздух. Грудь сжало болью – не его болью, моей.

И не успела я отдышаться, как всплыла другая картина. Та, что принадлежала мне.

Похороны двух светловолосых близняшек. Мать, согнувшаяся над гробами, будто её рвали изнутри на части. И он… он рыдал так мастерски, так убедительно, что люди вокруг сами начинали всхлипывать, обнимать его за плечи, шептать слова утешения. Тогда я, как и все, смотрела и верила. Жалела их семью. Даже не позволила себе хотя бы на миг подумать в его сторону – зачем? Он выглядел таким раздавленным горем, таким сломленным.

Я запомнила девочек навсегда. Живые, солнечные, упрямые – из тех, кто ловит жизнь за рукав и смеётся ей прямо в лицо, ещё не зная, как жестоко она умеет отвечать.

И была ещё третья сестра – Мирабель. Та, которую я хотя бы успела вырвать из его лап.

Младшие часто прибегали ко мне: чай с мятой в саду, тёплые пироги с яблоками, их звонкий смех, который разлетался по дому, как стайка воробьёв. Мирабель приходила реже – учёба, амбиции, мечты о академии. Но иногда младшие буквально затаскивали её за руку, и я до сих пор вижу, как она, смущённо опуская глаза, просит: – Можно мне ещё кусочек? Пожалуйста…

На похоронах Мирабель не проронила ни слезинки. Не от равнодушия – напротив, от слишком большой любви. Кто-то ведь должен был остаться на ногах, когда мать уже не могла стоять, а отчим разыгрывал перед всеми безутешное горе. Она держала семью одной лишь силой воли, тонкой, как натянутая струна. Но той же ночью я услышала её. Она сидела в моём саду, прямо на влажной от росы земле, среди жёлтых нарциссов – тех самых, что они когда-то сажали втроём. Теперь её тонкие пальцы медленно скользили по лепесткам, словно гладили воспоминания, и она шептала им что-то едва слышное – то ли молитву, то ли обещание, то ли просто слова, которые больше некому было сказать. В лунном свете она казалась почти призрачной: маленькая, хрупкая, будто один тяжёлый вздох мира мог накрыть её и погасить навсегда.

Я накинула ей на плечи свою кофту – ещё тёплую от моего тела – и села рядом. Не говорила ничего. Просто была. Мы просидели так до рассвета, пока усталость и слёзы наконец не сморили её. Я отнесла её в дом, уложила на диван, укрыла пледом и осталась смотреть, как она спит – сжимая во сне кулачки, словно всё ещё пытается удержать то, что уже ушло.

Через пару дней она снова пришла. Мы пили чай на кухне, говорили о пустяках, и я видела, как она старается улыбаться, как будто улыбка может заштопать трещины внутри.

А вечером за ней явился отчим. Вежливый. Заботливый. Такой внимательный отец, что любой посторонний растрогался бы. Он поблагодарил меня за чай, за то, что «присматриваю за девочкой», улыбнулся той самой отрепетированной улыбкой, от которой у людей внутри теплеет. Тогда я ещё не знала всей правды. Но что-то в его взгляде – слишком гладком, слишком правильном – уже царапнуло.

Правда раскрылась позже. Но я успела вмешаться. Успела спасти. Но цену знала заранее: раскрыть себя. – ту, настоящую, с тьмой за спиной и кулоном, который глотает чужие жизни. Ни секунды не пожалела.

Потому что сейчас, в этой комнате, в его глазах наконец поселился настоящий, неподдельный ужас – тот самый, что иссушает кости и выжигает душу. Тот, который он столько лет раздавал другим. Теперь он принадлежал ему по праву.

Больше никто не погибнет от его рук.

А он будет тонуть в собственных кошмарах – каждый день, каждую ночь, до самого конца.

Тень сжалась плотнее. Его тело дёрнулось дважды, коротко, судорожно – и исчезло, втянутое в кулон, словно в бездонную трещину между мирами. Комната разом опустела. Воздух выдохнул вместе со мной, унося с собой эхо бури, грохот сердцебиения, запах страха.

Я закрыла глаза. Облик дрогнул, как рябь на воде, и привычная маска легла на место: светлое каре, мягкие карие глаза, россыпь веснушек на носу, скромная, тихая девушка, к которой этот город давно привык и которую давно перестал замечать. Аманда. Травница с окраины.

Тени бережно подхватили лёгкое, почти невесомое тело девочки. Я понесла её через ночные улицы к больнице – той самой, где меня знали под этим именем. У входа в приёмный покой я опустила её на носилки, которые уже катили навстречу.

– Услышала крики, – сказала я ровным, чуть усталым голосом. – Выбежала на улицу, а она уже без сознания лежит. Кто это сделал… не видела. Слишком темно было.

Они сразу забрали девочку. Двери закрылись передо мной – белые, равнодушные, отделяющие жизнь от того, что могло её отнять. Я стояла ещё несколько секунд, глядя на них, чувствуя, как внутри всё медленно сжимается – не от боли, а от странной, горькой пустоты, которая приходит, когда сделано всё, что мог, а раны всё равно остаются.

Потом развернулась и ушла в ночь.

Только кулон на шее чуть теплее обычного – как напоминание, что один кошмар сегодня закончился. А другие… другие ещё ждут своей очереди.

***

Дом встретил меня гулкой, бездонной пустотой. Едва переступив порог, ноги подкосились, и я осела прямо на холодный пол, вцепившись пальцами в светлые пряди, будто они могли удержать меня от падения внутрь самой себя.

Грудь разрывало изнутри – острая, рваная боль, от которой хотелось заорать, биться головой о стену, разрыдаться в голос. Но ничего не выходило. Слёзы давно иссякли, будто их выжгли каленым железом вместе с той частью души, что когда-то умела быть мягкой, уязвимой и живой.

Я винила себя. Как всегда. За то, что опять не уследила. Опять опоздала на миг, на шаг, на вдох. Опять позволила смерти пройти мимо, задев плечом кого-то, кто был слишком близко ко мне. Сколько раз я пыталась разорвать этот проклятый круг? И сколько раз судьба – или что-то похуже – с ухмылкой возвращала меня в ту же точку, проверяя, сломаюсь ли я наконец?

Да и как у этого подонка только хватило наглости – угрожать именно ИМ. Хотя чему удивляться. Такие, как Жак, всегда цепляются за имя Идо Бутэрна, словно это щит, заговорённый доспех, который защитит их от меня. Бросают его в лицо, уверенные, что герой встанет на их сторону. Ведь он – светлый, правильный, спаситель. А я – тень за его спиной.

Только он не слепец. И не святой.

Узнай он всю правду – свернул бы таким, как Жак, шею одним движением, без тени сомнения. И его бы назвали героем. А меня – снова монстром. Потому что люди верят людям. Демону же не верят никогда. Эту истину я выучила много лет назад и больше не ждала от мира милосердия.

Я выдохнула тяжело, опустив затылок на холодную дверь. Он скоро будет здесь. Я почти физически ощущала, как слухи уже ползут по городу, как паутина: Анита Зинвер объявилась в новом месте, снова сеет хаос, снова оставляет за собой трупы и страх. Конечно, кто же ещё. Всегда я. Пальцы стиснули волосы так сильно, что кожа на голове заныла. Внутри всё кипело – расплавленный металл, медленно текущий по венам, обжигающий, не дающий забыться. Усталость наваливалась на плечи тяжёлым, мокрым плащом, пропитанным дождём и чужой кровью.

Шесть лет. Шесть проклятых лет я меняла лица, имена, дома, города – и всё равно возвращалась к одному и тому же. Он находил меня. Снова и снова. Словно невидимая нить, натянутая между нами, не рвалась, а только натягивалась сильнее с каждым разом.

Чёртов Идо Бутэрн.

***

Когда дыхание наконец выровнялось, я заставила себя подняться. Ноги ещё дрожали, но держали. Пошла в ванную – медленно, как сквозь воду. Хотелось смыть с себя этот день целиком: запах страха, привкус чужой смерти, липкую тяжесть чужих глаз. Просто встать под душ, закрыть глаза и позволить воде унести всё, а потом – заснуть. А утром, если судьба даст мне хотя бы несколько часов передышки, уйти из этого города навсегда.

Отражение в зеркале встретило меня чужим, почти ненавистным взглядом. Мягкое светлое каре, тёплые карие глаза, россыпь веснушек – добрая, тихая девушка, которой этот мир привык доверять. Маска сидела слишком плотно, слишком идеально, и от этого становилось тошно.

Я моргнула.

Чары растаяли, как дым. Тёмно-каштановые волосы упали тяжёлой волной по плечам. Голубые глаза – яркие, с тонкими фиолетовыми прожилками – посмотрели холодно, ровно, словно сквозь толстый слой льда. Но я знала правду: под этим льдом нет ничего, кроме защиты. Тонкой, хрупкой, готовой треснуть в любой момент.

Вот она – настоящая.

Та, кем пугают детей по ночам. Та, на кого вешают сотни смертей, даже не проверяя факты. Та, кому, по мнению большинства, место только под землёй, в безымянной могиле, где никто не придёт оплакивать.

Иногда я и сама ловила себя на этой мысли: а может, и правда проще умереть? Может, смерть хотя бы принесла бы кому-то облегчение – чистый лист, на котором больше нет моего имени, нет моих теней, нет этой бесконечной цепи вины и крови.

Ведь никто даже не пытается услышать мою правду. Людям куда удобнее прятаться за страшилками: монстр, убийца, демон. Гораздо проще, чем принять историю о том, что за всю свою жизнь я убила только одного человека. Того, кто уничтожил мою семью и уже тянул когти к новой. Его смерть никогда не была моей целью – я просто хотела защитить тех, кого любила до дрожи в кончиках пальцев, до боли в груди, до звенящей пустоты в горле.

В итоге я всё равно их потеряла. Не потому, что кто-то отнял – потому что я сама отступила. Сделала шаг назад, потом ещё один, потом исчезла совсем, чтобы ни один из них больше не оказался на линии огня. Это решение раздирало меня изнутри, словно когтистая лапа медленно проводила по рёбрам, выдирая куски души. Но они остались живы. Дышали. Смеялись где-то там, далеко. А значит, выбор был правильным. Чем дальше от меня люди, тем безопаснее их завтра.

Я медленно провела ладонью по волосам – будто могла пригладить не только пряди, но и мысли, которые давно торчали острыми осколками, впиваясь в виски при каждом движении. Тяжёлый, прерывистый выдох сорвался с губ сам собой. Холодная вода из-под крана обожгла лицо, немного отрезвила, но не очистила. Никакая вода не способна смыть прожитые годы – они въедаются в кожу, в память, в саму суть.

Комната обняла меня тёмной, вязкой тишиной. Ночь не принесла забвения – только медленное, неотвратимое погружение в густую темноту, где мысли шептали громче любых голосов, повторяя одно и то же: поздно, поздно, поздно.

А утром, ещё до того, как город окончательно проснулся и я успела собрать вещи, ноги сами понесли меня туда, куда я обязана была прийти. Будто долг тянул за собой незримой цепью – тяжёлой, холодной, неразрывной.

Я подняла голову только тогда, когда остановилась.

Две маленькие свежие могилки. Две аккуратные таблички с именами, вырезанными так старательно, будто кто-то пытался удержать их в этом мире хотя бы буквами. Две фотографии – яркие, солнечные улыбки, которые больше никогда не оживут.

Я опустилась на колени, положив на тёмную, ещё влажную от росы землю жёлтые цветы. Мелочь. Почти ничего. Но больше мне нечего было им дать.

– Теперь с ней всё будет хорошо, – прошептала я, едва слышно, словно боялась спугнуть тишину кладбища.

Внутри рвалось многое. Хотелось крикнуть им, что я пыталась – изо всех сил, до крови на ладонях, до хрипа в горле. Хотелось попросить прощения за то, что опоздала. За то, что не спасла всех. За то, что моя тень легла на их жизнь слишком тяжёлой ношей. Но слова – всего лишь ветер. Они не воскресят мёртвых, не сотрут боль, не вернут утраченное тепло.

Поэтому я просто молчала. Осталась рядом ещё несколько долгих секунд, чувствуя, как земля под коленями холодит кожу сквозь ткань, как утренний туман оседает на ресницах влагой, похожей на слёзы, которых у меня больше нет.

Потом поднялась. Медленно. Словно каждое движение стоило части меня.

Мне оставалось лишь одно место, которое я не могла обойти стороной.

***

Больница встретила меня привычно – слепящим белым цветом , резким, стерильным запахом лекарств и спирта, тихими кивками медсестёр, которые давно привыкли видеть здесь Аманду. Аманда не пугала. Аманда была своей – тихой травницей с окраины.

В палате Мирабель лежала неподвижно, почти безмятежно, словно обычная девчонка, просто вымотанная долгим, тяжёлым днём. Только синяки на запястьях и лодыжках – тёмные, уродливые следы от верёвок – да бледность, проступающая сквозь кожу, выдавали правду. Я остановилась у края кровати, позволяя себе просто смотреть. Дышать. Убедиться, что она здесь, живая, в безопасности. Что этот кошмар для неё наконец закончился.

Уже сделала шаг к двери, когда за спиной раздался едва слышный, надломленный шёпот: – Прости меня…

Голос был слабым, почти потерянным в подушке, но в нём дрогнуло нечто настоящее – не страх, не отвращение, а что-то живое, тёплое, почти невыносимое.

Я обернулась. Она смотрела на меня широко распахнутыми глазами. Тень испуга, конечно, была – люди всегда боятся Аниту Зинвер. Но глубже, под этой тенью, пряталась благодарность – чистая, трепещущая, как пламя свечи на сквозняке. И вина. Совершенно ненужная, несправедливая вина. Я понимала её без слов. Она произнесла моё настоящее имя – и услышали только его. Ей не дали договорить. Не дали рассказать, что произошло на самом деле. Не дали защитить мою репутацию – или, точнее, ту её часть, которая ещё оставалась человеческой.

Она попыталась приподняться на локтях, но я мягко, почти невесомо коснулась её плеча и уложила обратно на подушку.

– Ты ни в чём не виновата, – сказала я тихо, почти шёпотом, проводя ладонью по её золотистым, спутанным волосам. Пальцы дрожали – едва заметно, но я это чувствовала. – И тебе не нужно извиняться. Если кто и должен просить прощения… так это я. Я не смогла спасти твоих сестёр. Если когда-нибудь сможешь… прости меня, Мирабель.

Её губы задрожали. Глаза мгновенно наполнились слезами – большими, прозрачными, как у ребёнка, который ещё не научился прятать боль. Она потянулась ко мне всем телом – маленькая, тёплая, живая – и уткнулась лицом мне в грудь. Я обняла её инстинктивно, крепко, чувствуя, как её худенькие плечи вздрагивают от тихих, сдавленных всхлипов.

И в этот миг я возненавидела себя сильнее, чем когда-либо. За то, что чувствовала тепло там, где должна была остаться только пустота. За то, что это тепло казалось правильным, нужным, почти радостным. Недостойным меня.

Она видела во мне не чудовище. Не убийцу из страшилок. Она видела человека. Человека, который пришёл и вытащил её из тьмы. И эта правда резала острее любого ножа.

Цена оказалась слишком высокой. Чтобы увидеть меня живой, ей пришлось пройти через такую боль, через которую не должен проходить никто – тем более ребёнок.

Мне хотелось, чтобы она по-прежнему верила всем слухам обо мне. Чтобы боялась. Чтобы держалась подальше. Лишь бы её сёстры были живы. Лишь бы у них была та простая, солнечная жизнь – с пирогами в саду, с уроками, с первыми влюблённостями, с будущим, которое не обрывается на полуслове.

Но реальность была злобной, жестокой, упрямой стервой. Она никогда не делала скидок. Никогда не торговалась.

Мне оставалось только держать её – крепко, но осторожно, словно она была сделана из тончайшего стекла. Слушать, как её дыхание постепенно выравнивается, как всхлипы затихают, превращаясь в усталое, ровное сопение. Надеяться – глупо, отчаянно, – что хотя бы часть этой боли останется позади. Что она вырастет, забудет хотя бы часть кошмара, найдёт свой свет.

А я… я снова уйду. Как всегда.

Чтобы больше никто из них не оказался рядом со мной, когда тьма в очередной раз придёт за своей добычей. Чтобы моя тень не легла на их жизнь тяжёлым, неотмываемым пятном.

Глава 6

Как же хотелось задержаться в этом крошечном, почти нереальном тепле ещё хоть на несколько ударов сердца. Просто посидеть рядом с Мирабель, вдыхая её тихое, ровное дыхание, в месте, где никто не шипит мне вслед «монстр», где никто не смотрит так, будто я лично нашептала демонам их имена и адреса. Но по коридору уже катились те самые шаги – знакомые до дрожи в костях, тяжёлые, уверенные, как приговор. Они не просто приближались – они методично заколачивали крышку моего временного убежища, отсчитывая последние секунды, пока меня не выдернут обратно в холодный, беспощадный мир.

Был ли шанс снова раствориться во мраке? Конечно. Достаточно моргнуть – и я исчезну, оставив его с пустыми руками и разинутым ртом, как делала десятки раз до этого. Но усталость навалилась на плечи тяжёлой, когтистой лапой, придавив к полу. Сколько можно? Бездумно беги, меняй облики, прячься – итог всегда один.

Может, хватит дергаться, хватит притворяться, будто есть шанс выкарабкаться из роли, в которой меня уже давно похоронили?

Пожалуй, пора просто принять: для них я всё равно злодейка.

Я скользнула ладонью по мягким волосам Мирабель. Осторожно, так, будто боялась распылить её маленькую, хрупкую теплоту.

– Береги себя, – сказала почти неслышно, чувствуя, как что-то внутри вновь трескается.

Только поднялась на ноги, а дверь уже распахнулась. И в проёме стоял Идо.

Высокий, сияющий, словно высеченный из света и предназначенный для героических полотен. Светлая одежда – до абсурда чистая для человека, который месяцами колесит по грязным окраинам в погоне за демоницей. Чёрные волосы растрёпаны ровно настолько, чтобы выглядеть «естественно», но я слишком хорошо знала его – это был расчёт, всегда расчёт. Серые глаза – глубокие, наполненные тем самым вечным, почти ослепительным светом – скользнули по мне сверху вниз: медленно, оценивающе, с привычным превосходством и той фирменной, едва заметной ухмылкой, от которой у меня каждый раз сводит зубы и хочется закатить глаза так сильно, что они застрянут где-то под веками.

Он узнал меня мгновенно. Узнал бы в любой оболочке, в любом теле, под любой маской. Моё искусство перевоплощений для него – не более чем жалкая детская игра в прятки.

– Тебе совсем не идёт такой видок, Анита, – протянул он лениво, почти ласково, задержав взгляд на простом платье, россыпи веснушек и светлых волосах. В его голосе сквозила та же смесь насмешки, что всегда выводила меня из себя.

За его спиной – толпа. Люди теснились в коридоре, всматриваясь в меня с жадным, почти животным любопытством. Страх, отвращение, жажда справедливости – или того, что они считали справедливостью. Все эти лица пришли посмотреть на демоницу, которая якобы убила Жака и сестёр, на чудовище, которое наконец загнали в угол. Идо, их сияющий охотник, привёл их на представление. На финальный акт.

Я стояла неподвижно, чувствуя, как воздух в палате тяжелеет, густеет от взглядов, от дыхания десятков людей, от его присутствия – слишком близкого, слишком знакомого, слишком болезненного.

Кто-то всхлипнул так громко и надрывно, что звук пробил тишину, словно ножом. Через сомкнутые ряды людей протиснулась мать Мирабель – бледная, с запавшими глазами, в которых смешались отчаяние и отчаянная, почти безумная надежда. Она смотрела на меня так, будто хотела выцарапать из моего лица остатки той Аманды, которую знала и доверяла: тихой травницы, что приносила травы и утешение. Но надежда рушится быстро. Гораздо быстрее, чем строится. Женщину пробрала дрожь – мелкая, неконтролируемая.

– Чудовище! – сорвалось с её губ. Голос треснул, надломился, как сухая ветка. – Моих девочек! И Жака… что ты сделала с ним?! Верни его тело! Куда ты его спрятала, отродье?!

Она бросилась вперёд и вцепилась в мои волосы – пальцы судорожно, яростно, будто могла выдрать правду силой, вырвать из меня признание или хотя бы тело. Но силы оставили её почти мгновенно: горечь, бессонные ночи, слёзы, выплаканные до дна, забрали всё. Она осела на пол, колени подогнулись, и Мирабель тут же подлетела к ней – маленькая, решительная, – обняла, закрыла собой, словно щитом, пытаясь оградить мать от очередного удара судьбы.

Девочка начала объяснять – тихо, сбивчиво, искренне, задыхаясь от слов: что всё совсем иначе, что я спасла её, что Жак был… Но, поймав мой взгляд, смолкла. Поняла. То же, что я знала давно: люди верят в то, во что им удобнее верить. Жить среди привычных истин проще, чем столкнуться с правдой, которая разобьёт их мир вдребезги. Я пыталась доказывать обратное раз за разом – и каждый раз убеждалась: это нужно только мне.

Шёпот в коридоре стал колючим, как песок, поднятый ветром в лицо. Взгляды резали кожу – остро, целенаправленно, безжалостно. Говорят, к ненависти можно привыкнуть. Ложь. Она каждый раз новая: свежая, холодная, жгучая, как будто первый раз.

Я сбросила чары одним лёгким движением. Пусть видят настоящую. Пусть смотрят на ту, на кого кричат. На ту, на кого сбрасывают своё горе, страх и вину.

Холодная демоническая аура хлынула в воздух – густая, почти осязаемая, как морозный туман. Это была уже не Аманда. Это была я.

Толпа загудела громче – низкий, вибрирующий гул, полный ужаса и возбуждения. Страх пронёсся над головами, как крылья огромной тёмной птицы. Без Идо они бы уже разбежались, крича и давя друг друга в дверях. Но вера в героя держала их на месте – как невидимый поводок, натянутый до предела.

Я устала быть его злой тенью. Устала до дрожи в костях, до тошноты, до желания разорвать эту связь голыми руками.

Я могла исчезнуть. Просто сорваться, раствориться в ближайшей тени, дать себе роскошь не слышать ни одного их слова, ни одного проклятия. Это было так просто – бегство давно стало для меня старым, почти родным рефлексом. Но вместо этого я подняла голову. Медленно. И встретила их взгляды прямо – спокойно, почти ледяным равнодушием. Словно их плюющиеся ядом слова были не ударами, а всего лишь порывами ветра, скользящими мимо, не задевая.

Тени вокруг меня дрогнули – настороженные, живые, как стая зверей, привыкших охранять свою хозяйку. Одни тянулись яростно, готовые огрызнуться, показать клыки; другие – тревожно, почти умоляюще, шепча: «Не оставайся, уйди, мы утащим тебя от них, спрячем, укроем».

Я же знала исход заранее.

Свет Идо всегда приходит первым.

Парень шагнул вперёд – и воздух дрогнул, словно лампа внезапно вспыхнула в полной темноте. Его свет хлынул мгновенно, ярко, до обидного естественно, разгоняя мою тьму, будто она была всего лишь утренней росой на траве, а не живой, неотъемлемой частью меня. Эта его способность… он никогда не замечает – или делает вид, что не замечает, – как легко, почти небрежно причиняет мне боль. Толпа выдохнула разом, зачарованная, ослеплённая его сиянием. Ни один из них не понимал, каково это – когда чужой свет перечёркивает тебя насквозь, оставляя ощущение, будто тебя стирают с листа бумаги.

– Побыстрее можешь? – бросила я, протягивая руки вперёд. Голос вышел ровным, почти скучающим. – Или ты предпочитаешь смаковать момент?

Он защёлкнул на моих запястьях подавляющие наручники – без лишних слов, без церемоний. Металл был холодным, липким, пропитанным чужим страхом и ненавистью десятков предыдущих «пленников». Для обычного мага такие оковы – приговор, полное обнуление силы. Для меня – всего лишь досадное неудобство на пару часов. Но и этого хватало с лихвой: чтобы выволочь меня по коридору, выставить напоказ, превратить в трофей.

Мы двинулись вперёд. Люди расступались – неохотно, жадно, словно боялись пропустить хоть миг зрелища. Никто не уходил. Они не просто смотрели – они пожирали глазами каждый мой шаг, каждое движение цепей, каждый проблеск лица под маской усталости. Как будто я была редким экспонатом на ярмарке уродств: диковинным, опасным, но теперь надёжно скованным.

На улице первый камень полетел в спину – потом второй. Они не долетели: чья-то ненависть оказалась мельче их же трусости. Даже в цепях я оставалась слишком страшной, чтобы подойти ближе. Даже униженная и беспомощная – всё равно монстр, который, как им казалось, лишь притворяется слабым.

А вот что слышал Идо? Восхищённые вздохи. Восклики: «Герой!» «Молодец!» «Спаситель!»

Его свет грел им души, наполнял теплом, надеждой, чувством правоты. А мою тьму они воспринимали как холодный сквозняк, который нужно поскорее запереть, заклеймить, спрятать поглубже, чтобы не тревожил их уютный мир.

Больно ли это? Да.

Обидно? До безумия, до желания заорать или рассмеяться в голос.

Я ведь тоже когда-то была жертвой – просто другой истории. Потеряла одну семью, едва не лишилась второй. Защищала тех, кто был слабее меня. Наказывала тех, кто причинял боль детям, женщинам, беззащитным. Делала всё то, что, по идее, делают герои в сказках и балладах.

И получила… вот это.

Я скользнула взглядом по толпе – жадные, горящие глаза, разинутые рты, смесь страха и восторга, – а потом перевела его на Идо. На такого сияющего, уверенного в каждом движении, в каждом вздохе. Их избранника. Их любимца. Солнце, вокруг которого они все кружат, не замечая, как тени становятся длиннее.

Я тоже когда-то хотела быть как он.

Хотела стоять рядом, плечом к плечу, а не вечно за его спиной. Хотела, чтобы люди хоть раз посмотрели на меня и увидели не угрозу, не тьму, а союзника. Хотела, чтобы им было не всё равно – чтобы они хотя бы попытались понять, а не просто бросали камни и кричали «монстр».

Но вышло иначе.

Я стала его мрачным фоном. Контрастом, на котором он сияет ещё ослепительнее. Тенью, которая делает свет ярче, а героя – героичнее.

И, кажется, это представление закончится только тогда, когда один из нас перестанет дышать.

Если погибну я – его вознесут на пьедестал величайшего спасителя, высекают статую, напишут баллады.

Если погибнет он – меня объявят окончательной, непоправимой тварью, воплощением всего зла, которое только может существовать в мире.

Несправедливость давно стала моей верной, неотступной спутницей. Я тащу её за собой, как заколдованную цепь, прикованную к запястьям ещё до того, как я научилась дышать. С каждым шагом она тяжелеет, впивается в кожу, в кости, в саму суть, напоминая: ты никогда не будешь свободна от этой ноши.

Мы добрались до экипажа – аккуратного, добротного, явно предназначенного не для пленника, а для того, кто возглавляет процессию. Я шагнула внутрь без единого слова, без попытки огрызнуться, хотя колкости так и вертелись на языке. Забавно, в сущности: для «опасной преступницы» вроде меня куда логичнее было бы устроить целый кортеж – железную клетку на колёсах, оплетённую заклинаниями, обвешанную амулетами, чтобы только глаза оставались видимыми. Но нет. Идо всегда предпочитал держать меня ближе. Буквально в пределах вытянутой руки. Под своим сияющим, неусыпным надзором. Так ему спокойнее. Или, если быть честной до конца, так проще убеждать себя, что всё под контролем. Что его порядок по-прежнему торжествует надо мной.

Я опустилась на сиденье. Жёсткое дерево под тонкой обивкой встретило спину ледяной поверхностью, словно экипаж сам протестовал против моего присутствия, отталкивал, как чужеродное тело. Я откинулась назад, скрестив руки на груди, – насколько позволяли наручники, – и уставилась в узкое окошко, за которым проплывали лица, фонари, тени домов.

Он сел напротив. И сразу впился в меня взглядом – прямым, слишком внимательным, слишком глубоким. Будто всерьёз намеревался прорваться сквозь кожу, сквозь кости, прямиком туда, где я прячу остатки себя. К тем тайным, истерзанным местам, где хранится всё: боль, правда, ненависть, усталое, истрёпанное сердце, которое давно разучилось биться ровно.

Он, конечно, ничего не увидел. Не мог увидеть.

А если бы и смог – вряд ли понял бы.

Но вот я… Если бы захотела – могла бы слегка приподнять завесу его сознания. Одним лёгким касанием дара заглянуть внутрь. Узнать, что думает герой, глядя на демона? Наверняка что-то до смешного предсказуемое, выверенное годами охоты: «Скольких она уже убила? Сколько ещё убьёт, если я не остановлю её прямо сейчас? Когда я наконец завершу то, что должен был сделать много лет назад?» И, может быть, самая тихая, почти неслышная мысль – та, которую он сам боится признать: «Почему я всё ещё… тяну?»

Прошло ведь шесть лет. Шесть лет с того дня, как умер его учитель. Шесть лет ярости, клятв, бесконечных погонь, коротких, яростных схваток и встреч, которые каждый раз заканчивались не смертью, а очередным витком вокруг одного и того же заколдованного круга. Мир ждал, что он покончит со мной – быстро, красиво, по всем правилам героической саги. Он сам ждал того же.

Так почему же я всё ещё жива? Если его месть никогда и не заключалась в одном-единственном ударе магии, а в этих медленных, тягуче-болезненных уколах – в презрительных взглядах людей, в их криках, обвинениях, страхе, в том, как я превратилась в его мрачную тень, в фон, на котором он сияет ослепительнее, – тогда да, он давно победил. Победил выматывающей, почти незаметной местью, которая сочится в каждую трещину души, не давая ей зажить. И я действительно устала. Глубже, чем позволяла себе признать даже в самые тёмные ночи. Устала до дрожи в костях, до тошноты от собственного дыхания.

Я подняла взгляд. Разумеется, он смотрел на меня. Прямо, уверенно, с тем самым фирменным спокойствием, за которое его обожают толпы. Всё как всегда – всё на своих местах, всё под контролем.

– Ты сегодня на удивление тихая, – произнёс он ровным, почти бесстрастным голосом, словно констатировал факт погоды.

Тихая… Забавное наблюдение. Мне захотелось расхохотаться ему в лицо – громко, истерично, до слёз. Или ударить – всего один раз, резко, лишь бы стереть эту правильную, идеально выверенную маску спокойствия. Но внутри всё сжималось так туго, что даже дыхание выходило рваными, царапающими горло глотками воздуха. Боль была физической – острой, как нож, впивающийся под рёбра.

Всё, чего я когда-либо хотела, сводилось к пугающе простым вещам. Хотела делать добро. Защищать слабых. Быть на равных – просто человеком среди людей.

Но за мной всегда тянулся кровавый след смерти. За ним – сияние, которое слепит всех вокруг.

И каждый раз, когда я задавала себе вопрос «почему», ответов становилось только меньше. Почему мне досталась тьма? Почему ему – всё остальное?

– Ну? – он скрестил руки на груди, чуть наклонив голову. – Скажешь наконец, что там произошло?

Я отвернулась к окну. За стеклом мелькали деревья – спокойные, равнодушные, бесконечно зелёные. Им было наплевать, что мы тащим за собой полкоролевства сплетен, ужасов, пророчеств и обвинений. Им было наплевать на нас обоих.

– Ты и так всё знаешь, – тихо ответила я, глядя на проплывающий мимо лес. – Я убила девочек. Убила мужчину, который полез под руку, чтобы спасти ребёнка. Что ты ещё хочешь услышать?

– Цель, – сказал он спокойно, как будто мы обсуждали маршрут дальнейшей дороги, а не смерть.

Внутри меня что-то хрустнуло – резко, сухо, как ломающаяся кость под ногой.

– Ты слишком мягок с убийцей, Идо! – вырвалось у кого-то из толпы, резко, болезненно громко, эхом отразившись от стен экипажа. Но это был мой голос. Мой собственный, искажённый злостью. – Я сделала это, потому что захотела! Понял?! Захотела крови! Чтобы она хлынула, горячая, густая, чтобы запачкала руки по локоть! Этого тебе недостаточно?!

Злость взметнулась мгновенно – плотная, раскалённая добела, как металл в горне, готовый прожечь меня изнутри насквозь. Хотелось завыть, вцепиться ногтями в собственную кожу, броситься на стены экипажа, разнести их в щепки. Хотелось исчезнуть – просто раствориться, лишь бы не видеть больше его лица: собранного, внимательного, без единого намёка на страх.

Он никогда меня не боялся. И в этом была его главная, смертельно опасная сила.

Магия дёрнулась внутри, рванулась наружу, как зверь, которому слишком долго зажимали пасть. Оковы треснули – коротко, жалобно, словно были сплетены не из зачарованной стали, а из старых, пересохших веток. Тени хлынули со всех сторон разом – густые, вязкие, чёрные, как смола, заполняя карету мгновенно, душно, до предела. Они закручивались спиралями, тянулись к нему, голодные, живые.

Но не коснулись. Свет вокруг Идо вспыхнул – мягкий, но несгибаемый, как вода, которая принимает любую форму, но никогда не ломается. Он оттеснил мою тьму назад, рассеял её, заглушил, словно всё это – лишь слабый порыв пыли в солнечный день. Тени отступили, сжались, съёжились у моих ног, как побитые псы.

А его взгляд… Этот бесконечный, спокойный взгляд. Снисходительный. С сожалением. Без капли страха. Будто я – не враг, не угроза, а просто беда, которую нужно переждать. Ошибка судьбы, которая однажды пройдёт сама собой.

От такого хотелось кричать до хрипоты, до крови на губах.

– Пора это заканчивать, Бутер, – прошипела я, чувствуя, как тьма в груди закручивается тугой спиралью, готовой взорваться.

Сколько можно топтаться на месте? Эти бесконечные схватки, которые неизменно заканчиваются одинаково: я рву цепи – он ставит новые. Я исчезаю – он находит. Толпа шипит. Мир осуждает. Всё повторяется снова. Если финал неизбежен, почему бы не приблизить его?

Дверца кареты разлетелась в щепки – будто была сделана не из дуба, а из сухой бумаги, подхваченной порывом ветра. Тени рванули наружу первыми, расползаясь по воздуху живыми, голодными потоками, и я выскочила следом – с жадным, почти болезненным вдохом свободы.

Воздух ударил в лицо сырой, густой, пропитанный запахом дождя, мха, мокрой коры и того особенного, тяжёлого покоя, который всегда приходит перед бурей. Он был холодным, но живым – как дыхание земли, уставшей ждать.

– Поторопись, герой, – бросила я через плечо, не оборачиваясь. Голос вышел хриплым, но твёрдым. – Я собираюсь навестить твоих любимчиков.

Ответа я не ждала. И так знала: он пойдёт следом. Герой не посмеет оставить жителей наедине с демоницей.

Я помчалась к шпилю старого, умирающего замка, который маячил между деревьев. Когда-то он был гордым: стоял над лесом и следил за дорогами Эйрдана. Теперь же – одинокая башня, груда серых камней и смотровая площадка, где раньше делали предложения, назначали свидания, писали стихи…

Место для романтики, которое я выбрала для своей сцены.

Мне нужны были взгляды. Свидетели. Жители ближайших деревень, случайные путники, охотники за сенсациями, которые всегда появляются, стоит только крикнуть «монстр». Им только дай повод – и они соберутся, как мотыльки на огонь. Мне нужно было, чтобы всё стало видно. Чтобы больше не осталось места для сомнений, полуправды, оправданий. Чтобы этот раз – наконец – хоть что-то изменил. Навсегда.

Небо тяжело провисло над лесом, низкое, давящее. Тучи двигались быстро, резкими тёмными пластами, словно кто-то вспарывал их изнутри огромным ножом. Запах грозы стоял в воздухе такой густой, почти осязаемый – озон, мокрый камень, электричество, готовое вот-вот разрядиться. Казалось, небо вот-вот опустится на землю и раздавит всё под собой.

Ветер подхватил моё дыхание, рванул волосы назад и погнал вперёд – нетерпеливый, злой, союзник в этот последний час. Каждый шаг отдавался в груди ударом сердца – громче, быстрее, отчаяннее.

Самое время для конца.

Или для начала – уже не важно.

Глава 7

Вот он – серый, шершавый, тяжёлый камень рухнувшего замка, будто напитанный веками тоски и забвения. Слои мха мягко скрывали трещины, превращая их в древние шрамы, которые ноют при каждой перемене погоды, напоминая о былой мощи. Вокруг царила обманчивая пастораль: несколько потемневших от времени скамеек, покосившиеся деревянные перила, маленький пруд, в чёрной глади которого отражалось низкое, набухшее тучами небо. И главное – люди. Много людей.

Они собрались плотной, шумящей массой, словно стая птиц, почуявшая бурю и слетевшаяся к месту, где вот-вот разыграется нечто, достойное войти в легенды – или в чьи-то ночные кошмары.

Именно то, что мне было нужно.

Стоило мне захотеть – и шаткий шпиль, державшийся на последних остатках каменной гордости, дрогнул. Он скрипнул, словно издал последний, усталый вздох, накренился и с оглушительным грохотом рухнул. Пыль взметнулась столбом, воздух задрожал, пропитанный запахом старого камня и сухой земли. Десятки голов разом повернулись ко мне – лица напряжённые, глаза расширенные от испуга и недоверия. Кто-то коротко вскрикнул, ребёнок разрыдался, несколько человек инстинктивно отступили на шаг, но никто не ушёл.

Мои тени выскользнули из-под обломков – густые, вязкие, ледяные, словно живое дыхание бездны. Они разливались по земле тёмными ручьями, извивались, как змеи, подбирались к ногам людей, касались обуви, лодыжек, заставляя кожу покрываться мурашками. Страх прокатился по толпе болезненной, почти осязаемой волной – острой, холодной, парализующей.

Мне не нужны были жертвы. Мне нужна была тишина. Мне нужен был чистый, холодный ужас – ровно столько, чтобы воздух стал густым, вязким, чтобы Идо не смог отмахнуться от происходящего одним взмахом света. Чтобы наша встреча стала неизбежной, как гроза, уже висящая над головами.

Магия просачивалась в сознание людей – мягко, но неотвратимо, касаясь самых уязвимых, самых тёмных уголков души. Они видели собственные кошмары: лица умерших близких, шепот предательства, тени, которые всегда следовали за ними по пятам. Слабые падали в обморок, оседая на землю бесформенными кучками. Кто-то лихорадочно молился, шевеля губами беззвучно, кто-то стонал, прижимая ладони к вискам, кто-то просто замер, боясь даже моргнуть, словно движение могло сделать кошмар реальностью.

Вопли, дрожащие мольбы, хриплые крики сливались в низкий, вибрирующий гул – словно всё пространство вокруг башни задрожало в унисон с их страхом.

Но как только вдалеке вспыхнуло знакомое сияние – чистое, ровное, почти ослепительное, – гул приглушился, отступил, словно волна, наткнувшаяся на скалу. Толпа, ещё минуту назад дрожавшая и беспомощная, подняла головы. В их глазах мелькнуло нечто новое – благоговение, смешанное с облегчением. Они узнали его. Узнали свет, который всегда приходил первым.

И в этот миг я почувствовала, как внутри что-то окончательно сдвинулось.

Первая сверкающая сфера прилетела ко мне, как приветствие – или как предупреждение. Сияние рассекло воздух ослепительной дугой, я скользнула в сторону, и шар взорвался у моих ног золотыми искрами, которые мгновенно погасли в сырой земле. Я рассеяла остатки чар, позволяя иллюзиям окончательно раствориться. Теперь внимание толпы принадлежало только нам двоим – настоящим. Никто не ушёл. Кто откажется увидеть своими глазами, как сталкиваются свет и тьма, когда воздух уже звенит от предчувствия?

Небо нависло тяжёлым, низким сводом. Тучи клубились, словно сварливые великаны, готовые вот-вот обрушить на землю весь накопленный гнев. Воздух гудел напряжением – густым, почти осязаемым, будто сама природа затаила дыхание, понимая, что наш бой способен сдвинуть что-то в этом мире, даже если мы сами не знаем, что именно.

Наши взгляды встретились. Его – острый, как лезвие, уверенный, прожигающий насквозь, словно он мог одним взглядом выжечь из меня всю тьму. Мой – тяжёлый, пропитанный злостью и той усталостью, которую заметит только он, если посмотрит достаточно долго и достаточно честно.

Мне удалось его задеть. По-настоящему. Тонкая, тёплая искорка удовлетворения кольнула под рёбрами – почти болезненно сладкая.

Я скользнула взглядом за его спину – к людям, замершим в ожидании. Он снова стоял впереди. Снова принимал первый удар, закрывая собой всех, кто дрожит позади. Ноша, от которой гниют плечи. Ноша, которую он несёт так естественно, так уверенно, что толпа начинает верить: он и правда непробиваем. Герой, рождённый для этого.

И в какой-то искривлённой, тёмной части себя я радовалась, что это не моя роль. За мной никто не стоит. Меня никто не просит защищать мир. Я могу быть собой – тёмной, неправильной, несдержанной, полной ошибок. Я могу позволять себе падать, ломаться, ненавидеть. Потому что мне нечего терять. А ему есть.

Если он проиграет мне сегодня – он потеряет всё. Не жизнь – репутацию, веру, саму суть того, кем он стал для этого мира. Он перестанет быть героем. Один неверный шаг – и толпа, которая сейчас смотрит на него с благоговением, отвернётся. Они растопчут то, что он строил годами, с той же лёгкостью, с какой когда-то возносили.

И сделают это именно люди. Не я.

Моя цель иная. Заставить его свет разгореться так ярко, чтобы рядом с ним моя тьма потеряла всякое значение. Чтобы всё вокруг – страх, боль, вина, сомнения – растворилось в его сиянии. В его величии. В его мечте, наконец исполненной до конца.

Вот чего я хотела. По-настоящему хотела.

И если для этого сегодняшняя сцена должна была стать началом конца – что ж, пусть она им и станет.

Я стояла на краю разрушенной площадки, чувствуя, как ветер треплет волосы, как пыль от рухнувшего шпиля всё ещё оседает на коже, как сердце бьётся ровно – слишком ровно для человека, который вот-вот может исчезнуть навсегда.

И впервые за шесть лет мне не было страшно.

***

Тьма сорвалась с моих пальцев резким, жадным рывком – словно стая голодных игл, выпущенных на волю. Они метнулись к Идо, рассекая воздух чёрными росчерками, и некоторые всё же достали цель: тонкие полосы на его коже мгновенно налились кровью, яркой и живой. Остальной шквал ударился о щит света – с шипением, с треском, растворяясь в золотистом сиянии, как снег на раскалённом металле.

Он ответил мгновенно. Яркие вспышки рванулись с его ладоней – каждая как удар кулаком в солнечное сплетение, каждая как попытка стереть меня из реальности одним движением. Я стянула тьму к себе, завернулась в неё плотным, густым бархатом, но последняя вспышка расколола мой купол в клочья, осыпав меня искрами и обжигающим ветром.

За его спиной посыпались камни. Мои тени сдёргивали их со стен, цеплялись за обломки, швыряли в героя – без разбора размеров, без жалости. Идо двигался так, будто читал мои намерения ещё до того, как они оформлялись в моей голове: изящно, уверенно, почти грациозно. Это бесило до скрежета зубов – его совершенство, его контроль, его вечная правота.

Толпа ревела ему в поддержку. Каждый его удачный удар встречали восторженными выкриками, каждый мой – испуганным, приглушённым шёпотом, который быстро тонул в общем гуле. Они видели не бой – они видели спектакль: герой против чудовища, свет против тьмы, добро против зла. И, конечно, они болели за свет.

Небо взорвалось громом – низким, раскатистым, от которого земля под ногами отозвалась тяжёлой дрожью. Это была его магия – она сотрясала воздух, заставляла атмосферу вибрировать. Он занёс руку, и между пальцев заплясала голубая, рваная искра.

Молнии. Быстрые, изящные, ослепительно-сверкающие. Они всегда вызывали у меня невольное восхищение – чистая, почти эстетическая сила. Но он так редко прибегал к ним, что каждый такой момент казался почти трагичным. А если он решился сейчас – значит, хочет закончить всё быстро. Решительно. Без лишних игр.

Что ж. Я тоже.

Но он по-прежнему держал себя в руках – омерзительно сдержанный, холодный, неприступный. Мне же нужно было обратное: чтобы он сорвался, потерял контроль, показал трещину в своём идеальном сиянии.

– Уже устал? – крик мой перекрыл даже грохот небес. – Мы ведь только размялись, Идо! Где же твой знаменитый пыл?

Смех вырвался сам собой – низкий, искрящийся, почти безумный. Я швырнула в него новую тень – она едва коснулась его кожи ледяными пальцами, и я почувствовала, как он дёрнулся, освобождаясь от прикосновения. В ответ – искра, вспыхнувшая у него в ладони. Она рассекла мне щёку длинной горячей линией. Кровь хлынула на губы – солоноватая, обжигающе живая, с металлическим привкусом собственной ярости.

Я ухватилась за огромный обломок стены – будто это была последняя надежда, последняя опора в этом хаосе – и метнула его со всей силы. Молния, рождённая в его руке, ударила в валун ещё в полёте, раскрошив камень в пыль и мелкие осколки, которые осыпались дождём вокруг нас. Ни один не долетел.

Мы стояли друг напротив друга – он в центре своего света, я в вихре своей тьмы. Гром прогремел снова, ближе, яростнее. Дождь вот-вот должен был хлынуть – тяжёлый, холодный, смывающий всё, кроме нас двоих.

– Ты сегодня прямо полна энтузиазма, – крикнул он, перепрыгивая через свежую трещину в земле, которая змеилась от его предыдущего удара. Голос звучал ровно, почти насмешливо, но в нём сквозила едва уловимая нотка раздражения. – Странно, что не сбегаешь, как обычно. Знаешь, в мои планы эта драка вообще не входила. Так что если хочешь – можешь всё ещё уйти. Перестать тратить моё время.

– Значит, всё-таки выдохся, – усмехнулась я, чувствуя, как уголки губ дёргаются в злой, почти болезненной улыбке. – Жаль. Сегодня я никуда не побегу.

Я шагнула ближе. Настолько близко, что пелена его защитной магии коснулась моей кожи – тёплая, почти обжигающая, как дыхание чужого солнца. Мрак сполз по моим рукам чёрными ручьями, скользнул к его плечам, обвил их плотными, холодными путами, удерживая, не давая отступить ни на полшага.

– Посмотри на них, – шепнула я, кивая на толпу позади него. Люди замерли, как статуи, лица бледные, глаза широко раскрытые – смесь ужаса и жадного любопытства. – Как я могу уйти, когда у меня такая преданная публика? Нельзя оставлять зрителей без кульминации.

Я стояла так близко, что чувствовала его дыхание – ровное, сдержанное, но чуть участившееся. Шёпот вышел почти нежным, почти ласковым:

– Пусть будет шоу.

Разряд сорвался с его руки – сухой, хлёсткий, как удар кнута. Боль пронзила позвоночник молнией, расплескалась по рёбрам огненными вспышками, выбивая воздух из лёгких. Но я не пошатнулась. Не отступила. Встретила его взгляд прямо – в серых глазах кипела злость, раздражение и что-то ещё, невнятное, тягучее, от чего внутри всё сжималось до тошноты. Что-то, чему я не хотела давать имени.

На моей ладони вырос сгусток тьмы – плотный, тяжёлый, словно вобрал в себя каждую старую рану, каждую несбывшуюся надежду, каждое слово, которое я никогда не произнесла вслух. Он пульсировал в такт сердцу, холодный и жгучий одновременно.

Я взмыла вверх – магия тянулась за мной длинным, чёрным шлейфом, как крылья из ночи. С высоты мир казался игрушечным: руины замка, чёрный пруд, лес, побелевшие лица людей внизу – крошечные, беспомощные фигурки, ждущие развязки.

Идо поднялся следом. Свет завивался вокруг него вихрем, превращаясь в маленькое, живое солнце на ладони – пульсирующее, опасное, готовое взорваться. Он задержал дыхание. Он ждал. Он всегда ждал, когда я сделаю первый шаг.

И я сделала.

Я вложила в эту тьму всё. От первого шрама до последней искры надежды. От мечты о мире, где я могла бы быть просто человеком, до горького осознания, что такого мира для меня никогда не будет. Я отпустила. Сгусток сорвался с ладони – чёрный, бездонный, как сама бездна, – и полетел прямо в него. В тот миг я не думала о победе. Не думала о поражении. Я думала только о том, чтобы наконец закончить этот бесконечный танец – свет и тьма, герой и демон, он и я.

Он бросил своё «солнце» навстречу – живое, пульсирующее, ослепительное, готовое поглотить всё на пути.

За пару мгновений до столкновения я щёлкнула пальцами. Поменяла местами себя и свою магию. В сердце его света летела уже не тьма – летела я.

И не было страха. Только странный, глубокий, почти благостный покой. Свет коснулся кожи – тёплый, ласковый, обволакивающий, будто шептал: «Хватит бороться. Просто отпусти». На один короткий, обманчивый миг я ему поверила.

Я улыбнулась – тихо, устало, почти нежно. Закрыла глаза. Развела руки навстречу теплу, словно обнимала старого друга. Пусть весь мир увидит. Пусть ликуют. Пусть это будет красивым, трагичным финалом. Героиней этой сказки я всё равно никогда не была.

Пусть в ярком свете сгорит Анита Зинвер.

– Надеюсь, это меня убьёт, – сорвалось с губ шёпотом, почти молитвой.

И странное дело… на секунду я действительно поверила, что так и будет. Что всё наконец закончится – чисто, ярко, без остатка. Но жизнь оказалась не только упрямой тварью – она была ещё и жестокой насмешницей. Увидела мой отчаянный, почти красивый замысел… и фыркнула в ответ. Решила оставить меня здесь, вопреки всем моим попыткам красиво исчезнуть, раствориться, сгореть.

Вместо мучительного жара, вместо ожидаемого растворения в ослепительном сиянии, я почувствовала только руки.

Тёплые. Сильные. Живые.

Они поймали меня в полёте – уверенно, без колебаний, будто и не сомневались, что успеют. Будто делали это уже сотни раз – ловили, удерживали, не давали упасть. Я резко втянула воздух – хрипло, судорожно. Его лицо оказалось в паре сантиметров от моего. Серые глаза, обычно ясные, бесстыдно самоуверенные, теперь были мутными от ярости… и страха. Настоящего. Вязкого. Того, что липнет к горлу, перекрывает дыхание, когда теряешь что-то по-настоящему важное.

– Ты вообще в своём уме?! – сорвалось у него хрипло, грубо, срываясь на рык. Будто он кричал не на меня, а на собственную панику, на собственный ужас, который наконец прорвался наружу.

Я уже приоткрыла рот, готовая выдать что-нибудь язвительное, колкое – достойное этого безумного момента. Но мир решил оборвать нашу сцену громовым раскатом – таким мощным, что воздух словно лопнул, а земля под нами вздрогнула.

Я вскинула голову.

Там, в небе, наша магия – та, что не должна была встретиться, – всё же столкнулась. Его свет, который должен был рассеять мою тьму, теперь грозил погаснуть, раствориться в ней полностью – и он упрямо таял, уступая. Моя тьма, наоборот, распухала, раздувалась, как огромный чёрный пузырь, готовый вот-вот лопнуть и поглотить всё вокруг.

Ветер замер. Толпа застыла – лица побелевшие, рты открытые в беззвучном крике. Даже Идо смотрел вверх так, будто впервые в жизни не знал, что делать. И вот тогда мне стало по-настоящему жутко. Мои пальцы сами вцепились в его рубашку – до боли в суставах, до хруста ткани под ногтями. Я висела в его руках, как добыча в лапах хищника, но странное дело – там, в этом захвате, было не так страшно. Там было… тепло. Мы оба уставились вверх, когда мир треснул. Взрыв был не просто громким – он вывернул небо наизнанку. Ударная волна сорвала нас с места, как сухие листья, и Идо успел только прижать меня к себе, накрыв своим телом, будто я – не чудовище, не враг, а что-то хрупкое, драгоценное, чего нельзя потерять. Мы рухнули на землю вместе; воздух вышибло из груди одним тяжёлым ударом, рёбра заныли, словно их сжали в тисках. Следом прогремел второй грохот – ниже, тусклее, но в тысячу раз страшнее. Там, где только что пульсировали наши заклинания, зияли две дыры – прямо посреди неба, рваные, кровоточащие магией.

Порталы.

Первый – чёрный, глубокий, тихий, спокойный, как тёмное озеро на рассвете, когда вода ещё не колышется от первого ветра. Второй – разорванный, залитый багровым, белым и фиолетовым сиянием; прожилки света дёргались в нём, как свежие, воспалённые шрамы, пульсируя в такт далёкому, нечеловеческому сердцебиению.

Я знала этот разлом. Ужасно, до тошноты хорошо знала. Именно из него, по воле гнусной, насмешливой судьбы, когда-то вышла моя семья. Портал, ведущий в мой родной дом. В мир демонов.

Меня затрясло так сильно, что зубы застучали друг о друга. Ужас и вина сковали грудь ледяными обручами – не вздохнуть, не пошевелиться. Каждый мой выбор, каждая попытка сделать хоть что-то правильное неизбежно превращались в катастрофу. И сегодня это стало неоспоримым. Теперь я по-настоящему стала тем, кем меня называли все эти годы. Злом.

Но стоило перевести взгляд на Идо – и меня затрясло ещё сильнее. Он смотрел на порталы неподвижно, как статуя, не моргая, лицо застыло в странной, почти отсутствующей маске. Меня осенило ледяным, режущим ударом истины.

Это не только моя вина. Это его свет рванул туда, куда не должен был. Он толкнул магию за грань дозволенного. Мы разрушили покой вместе – свет и тьма, герой и демон, в равной мере виновные.

Я почувствовала, как внутри поднимается новая волна ярости – горячая, злоречивая, дикая, готовая пожрать всё на пути. На него. На себя. На судьбу. На этот проклятый мир. На всё.

Я дёрнулась, пытаясь вырваться из его рук – почти царапая, почти рыча, ногти впивались в ткань рубашки, оставляя следы. Он отпустил резко, словно понял: ещё секунда – и я вцеплюсь в него зубами, разорву, чтобы хоть как-то выпустить эту бурю.

Я вскочила так стремительно, что мир качнулся перед глазами. Грудь сдавило, воздух царапал горло, как наждачная бумага. Сердце колотилось, как загнанное животное, каждое биение отдавалось болью в рёбрах, в висках, в кончиках пальцев.

Крик вырвался раньше, чем я осознала, что собираюсь его произнести. Он прорезал воздух, как сорвавшаяся струна – резкий, надрывный, полный всего, что копилось годами.

– Зачем ты это сделал?! – горло обожгло огнём, голос сорвался на хрип. – Зачем ты меня поймал?! Посмотри, что теперь творится! Это же из-за тебя!

Я ткнула пальцем в рвущие небо порталы – бесполезный, жалкий жест, но в него я вложила всё, что раскалывало меня изнутри: боль, злость, отчаяние, усталость, накопленную за шесть бесконечных лет. Пальцы дрожали так сильно, что казалось, они вот-вот сломаются.

Идо дёрнулся, выпрямился, шагнул навстречу. Двигался так, будто внутри него поднималась буря, готовая сорваться с цепи, – каждый мускул напряжён, каждый шаг тяжёлый, как удар молота.

– Я спас тебя, идиотка, – голос его вышел хриплым, ломким, пропитанным огненной яростью. Серый свет в глазах вспыхнул, как молния под тонкой кожей, готовой вот-вот лопнуть.

– Ты что?! – я рванулась к нему почти вплотную, голову пришлось задрать, чтобы не потерять его взгляд. – Кто тебя просил?! – палец врезался в его грудь, твёрдую, как камень. Он отступил на полшага, но я тут же нагнала, не готовая отступить ни на миллиметр. – Я не просила меня спасать!

Рука снова взлетела – кулак сжат, готовый ударить, – но он перехватил её резко, крепко, будто боялся, что я ударю сильнее, чем способна выдержать сама.

– Ты бы умерла! – теперь он кричал, голос надрывался, эхом отражаясь от руин. И шёл вперёд, заставляя меня пятиться. Земля под ногами казалась зыбкой, ненадёжной, как тонкий лёд под ногами. – Ты бы просто исчезла! И даже пепла… даже пепла от тебя не осталось бы! Ты хоть иногда думаешь?! Хоть иногда?!

– Да какое тебе дело?! – голос мой превратился в рваный, хриплый крик, вырывающийся из горла клочьями. – Ты должен был радоваться! Я бы избавила тебя от всей этой бесконечной охоты, от проклятой мести! Я хотела умереть, слышишь? Хотела! А ты… – горло сжало спазмом, слова ломались, рвались, – ты даже это у меня забрал…

Голос едва звучал, таял, срывался на шёпот. Слёзы хлынули горячими ручьями по щекам, падали на землю тяжёлыми каплями, будто могли впитать в себя всю мою боль, всю накопленную горечь. Но земля оставалась холодной и равнодушной.

Он молчал. Просто смотрел. Взгляд его был как штормовой прибой – тяжёлый, глубокий, запутавшийся в себе самом. В нём не было ни гнева, ни торжества. Только какая-то тихая, утомлённая вина – такая, от которой хотелось заорать ещё громче, чтобы заглушить её.

Он поднял руку – медленно, осторожно, будто боялся спугнуть меня или порвать невидимую нить, что всё ещё связывала нас обоих. Хотел коснуться моей щеки – стереть слёзы, или просто убедиться, что я жива.

Я отбила его ладонь так резко, что хрустнули суставы – мои, его, не важно.

– Если бы не ты… всё было бы иначе, – слова рвались наружу сами, как кровь из свежей раны. Сейчас, когда порталы разрастались над головой, когда неизвестность становилась осязаемой, почти живой, страх будто выгорел дотла. И вместо него осталось только жгучее желание наконец сказать то, что я носила в себе шесть проклятых лет. – Ты бесишь меня, Идо Бутэрн. До дрожи бесишь. Твоя геройская морда, твой свет, твоя сраная слава! – я сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. – Я всю жизнь пыталась заслужить хоть тень благодарности. Хоть взгляд. Хоть «спасибо». Хоть что-то. Я делала всё, что могла. А рядом с тобой я всегда была никем. Твоей тенью, твоим фоном, грязью у сапог. Ты сиял сильнее только потому, что рядом стояла я. Даже когда не делал ничего! – дыхание рвалось, грудь горела. – Мчался за мной со своей местью, но так и не отомстил. И даже сейчас – когда я сама хотела поставить точку – ты опять всё испортил! Я ненавижу тебя, Идо. Всем сердцем ненавижу.

Последние слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Толпа внизу замерла – ни шороха, ни вздоха. Только далёкий гул порталов и наше прерывистое дыхание. Я стояла напротив него, дрожа от ярости, от слёз, от всего, что наконец вырвалось наружу.

Меня трясло – мелко, неконтролируемо, словно внутри лопнула какая-то последняя нить, державшая тело в повиновении. Мир раскачивался перед глазами, как палуба тонущего корабля. Воздух загустел, стал вязким, почти осязаемым – в этой тяжёлой тишине я вдруг почувствовала, как что-то липкое, холодное, неумолимое обвилось вокруг талии.

Я медленно повернула голову.

Чёрный портал – тот самый, бездонный, тихий – тянул меня к себе настойчиво, неторопливо, как вязкая трясина, которая знает: сопротивление рано или поздно иссякнет, и человек сам шагнёт ей навстречу. Он не рвал, не дёргал – просто притягивал, как магнит притягивает железо, как ночь притягивает уставшего путника.

И я не сопротивлялась.

В краешке зрения мелькнул Идо – он рванулся вперёд, рука вытянулась, пальцы почти коснулись моего запястья, почти сомкнулись вокруг него. В его глазах – та же смесь ярости и ужаса, что и раньше, но теперь ещё и отчаяние, чистое, обнажённое.

Но я не взяла его руку.

Он не имел на меня права. Не имел права решать за меня. Держать. Спасать. Владеть моим концом.

Я отвернулась от него. От его света. От этого мира, который никогда не был мне домом, никогда не принял меня иначе, как тень, как угрозу, как ошибку.

Последнее, что я увидела: как края портала медленно смыкаются, словно веки, закрывающиеся навеки. Шум толпы, грохот грома, крики – всё стало ватным, далёким, приглушённым, будто кто-то набросил на реальность толстое одеяло. Краски выцвели, мир потерял очертания, превратился в размытую серую дымку.

Потом – провал.

Глубокий, бездонный, абсолютный.

Тишина, которая была глубже любой тьмы, глуше любой пустоты. Она обняла меня целиком – холодная, равнодушная, окончательная. Ни боли, ни страха, ни сожаления. Только это безмолвие, в котором наконец-то можно было просто исчезнуть.

Глава 8

Из обрушившейся на меня лавины памяти я вырвалась резко, с коротким всхлипом, жадно хватая ртом воздух. Казалось, пока я заново проживала своё прошлое, лёгкие застыли – пустые, неподвижные, мёртвые.

Если быть честной… лучше бы неведение длилось вечно. Вернувшаяся память – подарок сомнительный, больше похожий на проклятие. Смерть родителей, ледяной ожог предательства того, кого я искренне считала другом, а затем – агония Элиота… Это не те моменты, которые хочется смаковать дважды. Но раз завеса пала – пути назад нет. Амнезия больше не служит мне щитом, скрывавшим уродливые шрамы души. Я снова знаю, кем была и что совершила. От собственной тени не убежишь.

Сквозь горечь проступила пугающая ясность. Например, теперь я точно знала: моё падение не имело отношения к высоте городских крыш. Я вывалилась из портала, разорвавшего пространство. А вот это тело… оно действительно шагнуло за край. По доброй воле, с выжженным внутри желанием умереть. И я, словно паразит или нелепая системная ошибка Вселенной, вклинилась в её последний миг. Я бесцеремонно прервала чужой финал, испортив его так же беспощадно, как кое-то когда-то разрушил мой.

Горло сдавил истерический смешок. Ноги предательски дрожали, и я тяжело опустилась на первый попавшийся валун, чувствуя его равнодушный холод. Нужно было хотя бы попытаться распутать этот клубок противоречий.

В мире, откуда я вылетела, воцарился хаос. Мы с Идо совершили непоправимое – впустили демонов. А затем оба оказались здесь… Но так ли это? Память настойчиво рисовала финал: я не приняла его руку. Я оттолкнула его. Тогда как он очутился в этой реальности? И главное – тот ли это Идо, которого я знала, или лишь его пугающее отражение?

Мысли завязались в тугой морской узел. Тянуть за любую ниточку было страшно – казалось, петля на шее затянется лишь туже. Я попыталась сменить вектор раздумий.

Как мне вернуться? И, что важнее, – стоит ли?

Сердце отчаянно кричало «нет», желая спрятаться в этом новом мире. Но разум давал иной, неумолимый ответ: нужно.

У меня всегда была эта нелепая, почти болезненная привычка – спасать. Тянуть из огня тех, кому моя помощь не сдалась, ломиться в двери, где меня не ждут. Это не выбор, это суть моей натуры. Я не смогу жить, зная, что они остались там, один на один с порождениями бездны. Я не умею закрывать глаза, когда мир вокруг обращается в пепел. Просто потому, что я – это я. И мой долг – исправить то, что я позволила разрушить.

Я медленно, до боли в груди, втянула прохладный воздух. Нужно было проверить одну липкую, пугающую догадку: просочились ли демоны в этот мир вслед за нами? Ответ пришёл мгновенно, отозвавшись в затылке знакомым покалыванием. Попали. Их чужеродная аура уже вплелась в местный эфир – она сквозила в порывах ветра, вибрировала едва уловимым гулом в костях. К счастью, присутствие было слабым, точечным. Но я слишком хорошо знала, как быстро эта зараза пускает корни, чтобы тешить себя иллюзиями.

Я подняла взгляд на руины замка, и сердце пропустило удар. Он был пугающе точной копией того, из моего прошлого. Те же изумрудные пятна мха, те же рваные трещины, та же вековая, давящая тяжесть камня. Когда-то величественный оплот, столетиями державший удары осад и времени, теперь замер, словно старик с опущенными плечами – уставший, сломленный и всеми забытый.

Горькая ирония. Место, ставшее декорацией для моего «финала», превратилось в стартовую площадку для новой жизни. Ненавижу дешевый символизм судьбы.

И что теперь? Изображать самоотверженного охотника, выловить всех тварей здесь, а потом прыгнуть обратно в разверстое пекло прошлого мира? Звучит как плохой анекдот. Там меня не ждут с цветами и благодарностями. Скорее приготовят кандалы, мечи и проклятия, решив, что я вернулась во главе легиона, чтобы добить выживших. В искренность раскаявшейся «виновницы» не поверит никто.

Разве что… если кое-кто влиятельный не встанет за моей спиной.

Я тяжело вздохнула. Всё казалось беспросветным, но так или иначе, мне нужен Идо. Без него мои шансы открыть портал обратно равны нулю.

В горле встал ком. Откуда эта глупая уверенность, что он захочет помогать? Но логика – холодная, противная и до тошноты убедительная – шептала: вина у нас общая. Это он толкнул свет туда, где ему не место, он приложил руку к тому, чтобы границы миров треснули. Мы вместе открыли этот ящик Пандоры, значит, вместе будем и выгребать из него мусор. Хочет он того или нет, я заставлю его платить по счетам. Поиски не должны затянуться – это тело знало местность на уровне рефлексов. Пусть память прежней хозяйки стёрлась, её инстинкты и мышечная память остались вшиты в нервные окончания. Я снова посмотрела на свои ладони, сжала и разжала пальцы, чувствуя чужую кожу, и сделала несколько пробных шагов. Ощущение было абсурдным: я – это всё ещё я, но запертая в тесной, непривычной оболочке. Словно две души пытались втиснуться в один узкий ящик, и моя агрессивно заняла весь верхний этаж, лишив истинную владелицу права даже на слабый вздох.

Теперь стало ясно, почему тело так мучительно сопротивлялось моей силе. Оно просто не было спроектировано под такую мощь. Хрупкий сосуд для бушующего шторма.

Ладно, с самоидентификацией разберусь позже. Сейчас в приоритете Идо, монстры и хаос, который уже начал отравлять эту землю.

Как бы мне ни хотелось верить в лучшее, большинство представителей моей расы не отличались гуманизмом. В самом прямом смысле они были демонами – с костяными наростами рогов, перепончатыми крыльями и аурой, пропитанной жаждой крови. Неудивительно, что люди заклеймили нас чистым злом. Семнадцать лет назад, когда первый портал изрыгнул на землю безумную орду, они устроили такую бойню, что даже самые мрачные легенды этого мира показались бы детскими сказками.

Если бы не Элиот Винс… кто знает, уцелел бы этот мир вообще, или от него остались бы лишь обугленные кости. Но история любит злые шутки: великий герой, их надежда и щит, со временем переродился в ослеплённого ненавистью фанатика. Он решил не просто победить, а выжечь саму память о нас, стереть с лица земли каждого, в ком текла «неправильная» кровь. И он добил… Он уничтожил мою семью, превратив праведную войну в личную резню.

– Ладно. Достаточно! – мой собственный голос прозвучал в тишине руин хлёстко, как пощёчина.

Я поднялась на ноги резким, порывистым движением, обрывая нити мрачных воспоминаний так, словно рубила их тяжёлым клинком. У меня слишком много дел в настоящем, чтобы позволить себе тонуть в вязком болоте прошлого. Каждая секунда здесь – это шанс для хаоса укорениться поглубже.

Первоочередная цель – найти Идо.

И если он вздумает спорить, оправдываться или, что ещё хуже, поучать меня… я с огромным энтузиазмом и во всех деталях продемонстрирую ему, где его место и в какую бездну катится его самоуверенность. Я заставлю его взглянуть на плоды наших трудов.

Если, конечно… это действительно тот самый Идо.

***

Я неслась домой так стремительно, что окружающий мир превратился в смазанный, зыбкий фон. Светофоры, силуэты машин, случайные прохожие – всё сливалось в единое невнятное пятно. Внутри всё клокотало от злого смеха над мерзким чувством юмора судьбы. Из миллионов возможных сценариев она выбрала самый издевательский: Идо оказался моим соседом. Его квартира располагалась прямо напротив моей, дверь в дверь. Будто само мироздание решило поглумиться, сплетая наши пути в тесном коридоре типового дома, хотя мы были рождены, чтобы стоять по разные стороны баррикад.

Пока лифт с утробным гулом полз на нужный этаж, мысли кружились безумным вихрем, как палая листва в преддверии шторма. Как он отреагирует? Как вывалить на него правду и не показаться при этом окончательно лишившейся рассудка? Идей было ноль – абсолютная пустота, делённая на бесконечность. Что ж, придётся импровизировать на ходу.

Коридор встретил меня приторно-сладким цветочным ароматом и безупречно-бежевыми стенами. Квартира номер триста. Я приблизилась к ней неуверенно, осторожно переставляя ноги, словно пол под ними мог в любую секунду превратиться в зыбучий песок. Рука уже замерла в замахе для стука, как вдруг дверь сбоку – та, что принадлежала рыжеволосой соседке – с сухим щелчком распахнулась. Я внутренне сжалась, приготовившись встретить ядовито-зелёную искру в глазах Ариэлы. О да, теперь-то я знала, кто скрывается за этой маской. Ариэла Воксен, принцесса Танверна – королевства, граничащего с Эйрданом. Верная тень Идо, его самопровозглашённая невеста, готовая на всё ради одного его взгляда.

Но вместо неё на пороге возник он.

Идо.

Его серые глаза – глубокие, как предгрозовое небо, – смотрели на меня с нескрываемым теплом и лёгким изумлением. Сердце рухнуло куда-то в бездонную шахту, оставив в груди лишь звенящий холод.

Ну конечно. Где же ему ещё быть, если не у неё?

– Анита? – его голос прозвучал мягко, почти нежно. На губах заиграла улыбка – та самая, спокойная и обезоруживающе искренняя.

Чёртова улыбка… до безумия прекрасная, заставляющая забыть обо всём.

На мгновение я застыла, оглушённая коварной мыслью: а имею ли я право разрушать этот покой? Стоит ли возвращать ему память? Может, позволить ему и дальше жить без удушающего груза прошлого, без вековой ненависти и неутихающей боли? Пусть он смотрит на меня именно так – не как на заклятого врага или источник вселенского хаоса, а просто как на… человека. Потому что стоило мне поймать его взгляд, как внутри что-то надломилось, высвобождая поток чего-то мягкого и одновременно обжигающего. В этом хаосе бурлило всё и сразу: старая боль, вспышки раздражения, нелепая благодарность и щемящая тоска. Его улыбка была заразительной; она вытягивала мою собственную из самых глубин души, как бы отчаянно я ни выстраивала ментальные баррикады.

Я слишком хорошо помнила другой взгляд – тот, из прошлого мира. Ледяное крошево презрения, ярость, выжигающую всё живое, и непоколебимую уверенность в том, что я – воплощённое зло. Но сейчас он смотрел иначе. По-человечески. Серьёзно и обезоруживающе тепло. От этого в груди становилось тесно, дыхание перехватывало от странной, сладко-болезненной судороги. Глупо тешить себя надеждами на то, что всё могло сложиться иначе… Но сегодня я позволила этой запретной мысли расправить крылья: если бы мы не столкнулись лбами, если бы не реки пролитой крови и не проклятая магия – кем бы мы были? Мы могли бы стать союзниками. Возможно, даже друзьями. Я бы хотела этого. По-настоящему. Хоть раз в жизни мне до безумия захотелось видеть эту светлую улыбку и знать, что она предназначена не врагу, а человеку, которому он доверяет.

Но реальность хлестнула наотмашь, возвращая в строй.

Голос совести, больше похожий на рык, отозвался в голове: «Очнись. Ты – демон. Та самая опухоль, от которой он бежал всю свою жизнь».

– Анита, с тобой всё в порядке? – его голос коснулся моей кожи, почти трепетно, как осторожное прикосновение.

Он сделал шаг навстречу, сокращая дистанцию, и я инстинктивно отпрянула. Между нами словно пролегла невидимая раскалённая черта, переступать которую означало сгореть дотла. Нужно было взять себя в руки. Вспомнить, ради чего я здесь.

– У меня нет времени на объяснения. Просто пойдём со мной, – слова сорвались с губ резко, почти грубо, но к моему глубочайшему отвращению, в них предательски дрогнула нота мольбы.

И он бы пошёл. На краткий, ослепительный миг я почувствовала это кожей – он был готов довериться мне без лишних вопросов. Но, разумеется, судьба не упустила шанса снова закричать мне прямо в лицо.

Из дверного проёма за спиной Идо плавно вытекла Ариэла. Она обвила его руками с такой собственнической хваткой, будто он был её законным трофеем. Прижалась всем телом – гибкая рыжая кошка, охраняющая любимую игрушку. Её глаза сверкнули ядовитой зеленью, в которой не было ни капли человеческого сочувствия.

– С какой это стати он должен куда-то идти с тобой? – прошипела она, кривя губы. – Что тебе вообще от него нужно?

Я даже не удостоила её полноценным взглядом. Для меня она была лишь фоновым шумом, досадной помехой. Сейчас значение имел только он. Идо был ключом к спасению миров, а я – единственным ключом к его запертой памяти. И этой привилегией я собиралась воспользоваться сполна.

– Это касается твоей памяти. У нас слишком мало времени, Идо, – слова сорвались с губ сами собой, прозвучав тише и искреннее, чем я планировала. Мой напускной холод дал трещину.

Идо медленно, почти извиняющимся жестом, разжал цепкие пальцы Ариэлы. Его движение было мягким, но непоколебимо твёрдым – он дал понять, что разговор окончен. Сказав лишь, что дело не терпит отлагательств, он без лишних расспросов последовал за мной к выходу.

На мотоцикле он устроился позади. Его руки легли мне на талию осторожно, едва касаясь, будто он боялся спугнуть видение или разрушить хрупкое перемирие. Всю дорогу до руин он молчал. Ни единого вопроса, ни тени упрёка в напряженной спине. За это гулкое, наполненное лишь рёвом мотора молчание я была ему бесконечно благодарна. Оно давало мне лишние минуты передышки перед бурей.

Я резко затормозила у замшелого каменного забора, за которым, скалясь проломами стен, тянулись мрачные развалины. Дальше события сорвались с цепи, не оставляя времени на раздумья.

Идо снял шлем и замер. Он уставился на остов замка так, словно камни окликнули его по имени, голосами из прошлой жизни. В его взгляде вспыхнуло то же пугающее притяжение, которое накрыло меня саму едва ли час назад. Он перемахнул через ограду без малейших колебаний, ведомый инстинктом. Я двинулась следом, стараясь дышать через раз. Парень остановился у валуна, изъеденного временем и скрытого под ковром мха. Медленно, почти благоговейно, он коснулся пальцами холодной поверхности.

Я застыла в нескольких шагах за его спиной, не смея нарушить невидимую границу. Для меня эти мгновения пролетели как пара секунд, для него же – внутри этой тишины – пронеслась целая жизнь.

Я не приближалась. Просто ждала, затаив дыхание и готовясь к любому исходу: к яростному крику, к лавине обвинений, к рукопашной или к самому страшному – ледяному безразличию. Я понятия не имела, какой человек сейчас обернется ко мне.

Грудь парня вздымалась от тяжёлого, рваного дыхания. Он поднял взгляд. Завеса пала. На меня смотрел тот самый Идо, которого я знала долгие годы. И от этого узнавания внутри болезненно, подло кольнуло.

Как же чудовищно, невыносимо жаль.

Втайне я надеялась ещё хоть на миг удержать того, «нового» Идо – удивлённого, тёплого, не знающего боли. Того, кто улыбался мне так, словно между нами не пролегла кровавая пропасть. Но время исчерпало свой лимит.

Он долго всматривался в горизонт, словно склеивая в уме последние осколки разбитой реальности. Затем резко, по-военному четко, развернулся и направился ко мне. Его шаг был быстрым, уверенным, хищным. Внешне я осталась неподвижной, превратившись в каменное изваяние перед лицом шторма, но внутри всё сжалось в тугой узел.

Страх, который я так долго гнала прочь, наконец поднял голову.

Тени рвались ко мне из углов, ластились к рукам, готовые в любой миг взметнуться и встать глухой стеной, но я коротким усилием воли заставила их отхлынуть. Не из страха перед привычной мигренью – просто сегодня я хотела показать, что пришла не для войны. Я была готова стоять под его ударом, не поднимая защиты, лишь бы он увидел: я здесь не как враг.

Он замер на расстоянии вытянутой руки.

И просто смотрел.

Его взгляд стал свинцовым, пронзительным – настолько пристальным, словно он видел меня впервые в жизни. Я заставила себя не отводить глаз, хотя его внимание прожигало кожу эффективнее любого заклинания. Тишина между нами сделалась липкой, почти осязаемой, и в какой-то момент я не выдержала этого давления:

– Может, ты уже что-нибудь скажешь? – мой голос прозвучал резче, чем хотелось бы, разбивая невыносимую паузу.

– Слов нет, – коротко бросил он, не меняя выражения лица.

Но его глаза продолжали изучать меня, ввинчиваясь в самую душу. Внутри тут же проснулся ехидный внутренний голос: «Ну ещё бы. Великий Идо ищет слова для ничтожного демона? Невероятное зрелище». Я едва подавила желание закатить глаза от этой нелепой гордости.

– Ладно, – я дернула плечом, сбрасывая оцепенение. – Тогда говорить буду я. Полагаю, ты уже восстановил цепочку событий. И понимаешь, что без моего участия обратный путь для тебя закрыт. Так что идея убить меня прямо сейчас – тактически невыгодна.

Я чеканила слова быстро, не давая ему возможности вставить хоть звук.

– Но и вернуться «домой» по щелчку пальцев не выйдет. В этот мир вслед за нами просочились демоны.

– Ты их чувствуешь? – всё же перебил он, и в его голосе проскользнули знакомые властные нотки.

Я сухо кивнула.

– Двое затаились в этом городе. Трое – в соседнем. И ещё один… где-то далеко, фон пока слишком размытый, чтобы дать точные координаты. Но чем ближе мы будем подходить, тем отчётливее я смогу их выследить. Их нужно нейтрализовать, пока они не пустили корни.

– Шестеро? – Идо хмыкнул, и в этом звуке послышалась опасная, почти звериная уверенность. – За неделю справимся.

Моя бровь непроизвольно поползла вверх. Какая же у него непробиваемая, поистине титановая броня из самоуверенности.

– Это при условии, что они не станут сопротивляться. Не мне тебе напоминать, насколько изощрённой может быть их жестокость. Так что не строй из себя непобедимого титана. Их ещё нужно выследить. А потом – поймать и не сдохнуть в процессе.

Идо шагнул ещё ближе, сокращая дистанцию до опасного минимума, и слегка склонил голову набок. На его губах расцвела та самая дерзкая, колючая улыбка, которую я когда-то ненавидела и которой сейчас невольно восхищалась.

– А зачем мне тогда ты? – в его голосе послышался бархатный рокот. – Разумеется, я бы справился в одиночку, но не оставлять же тебя здесь без присмотра.

Звучит почти благородно, если не знать Идо. По сути же – он просто открыто заявил, что намерен держать меня на коротком поводке. Присматривать за «чудовищем», чтобы оно не вздумало сорваться с цепи в этом хрупком мире.

– Да и твоя помощь будет кстати, – добавил он, прищурившись. – Ты всё-таки знаешь их породу лучше остальных.

Удар под дых. Потому что я – одна из них?

Я порывалась возмутиться, выплюнуть в ответ что-то колкое, но правду не перечеркнёшь, как ни старайся. Я действительно принадлежала к их расе, хоть и едва ли понимала логику этих тварей лучше, чем обычный смертный. Я выросла в его мире, среди людей. Моя семья вела тихую жизнь и никогда не прибегала к демоническому наследию. Это только я… оказалась бракованным исключением.

– Моя помощь? – я сощурилась, и ответная дерзкая улыбка коснулась моих губ.

Я сделала встречный шаг, вторгаясь в его личное пространство, чувствуя исходящее от него тепло и силу.

– Давай расставим точки над «i» . Это я позволила тебе вернуть память. Это мне, в первую очередь, потребовались твои навыки. В этой реальности нет места для сказок о благородном герое и коварной злодейке. Мы – просто два существа, влипшие в одно и то же дерьмо по самые уши. Если хотим когда-нибудь увидеть дом, нам придётся работать в связке. Так что приструни своё эго и предоставь стратегию мне. Я этих тварей знаю куда лучше, – я едко передразнила его интонацию на последнем слове.

Он негромко усмехнулся – в этом звуке не было тепла, лишь сухая оценка противника.

– Надо же, как запела. Признаю, дерзости тебе всегда было не занимать, Анита. Но ты права, – он опасно сузил глаза, и в их глубине блеснула сталь. – Только учти: если ты дашь хотя бы один повод для сомнений, если я замечу в твоих действиях хоть тень двойной игры – медлить не стану.

– Да-да, разумеется, – я пренебрежительно отмахнулась, хотя внутри всё заледенело. – Ты сотрёшь меня в порошок без лишних раздумий, я в курсе, наслышана о твоих подвигах, – слова вышли колючими, как осколки битого стекла. – Но знаешь, Идо… ты мог покончить со мной гораздо раньше. Ещё там. Возможно, тогда нам не пришлось бы сейчас стоять на пепелище двух миров.

Я обвела широким жестом руины замка, подчеркивая масштаб нашей общей катастрофы.

– Я давал тебе возможность пожить, – его голос стал тише, приобретая странную, тяжёлую окраску. – Хотел, чтобы ты успела хотя бы насладиться жизнью.

– Как благородно с твоей стороны! – почти прошипела я, чувствуя, как к горлу подкатывает горькая желчь. – Как видишь, я «насладилась» этой возможностью сполна. Лучшего финала и не придумаешь.

Он уже набрал воздуха, готовый огрызнуться, выдать очередную порцию ядовитой правды, но внезапно осекся. Словно невидимая ледяная волна остудила в нём кипящую ярость. В его взгляде на краткий миг, вопреки всей логике нашей вражды, промелькнула… печаль? Или это было глухое, запоздалое сожаление?

Я отвернулась первой, не в силах больше выдерживать этот немой диалог. Если я дам себе ещё хоть секунду на раздумья, если позволю этой тишине затянуться – я сорвусь и скажу то, о чем позже буду горько жалеть.

– Первый демон совсем рядом. Я чувствую его след, – отрезала я, обрывая затянувшуюся сцену.

Я оседлала мотоцикл, вцепившись в руль до побелевших костяшек. Идо уселся позади – молчаливый, сосредоточенный, вновь превратившийся в безупречное оружие. Перед нами лентой разворачивалась дорога – длинная, полная опасностей и абсолютно неизбежная. Пути назад больше не существовало. Мы оба сожгли свои мосты ещё в той жизни, а пепел привезли с собой сюда.

Глава 9

Я заглушила мотор неподалёку от залитой неоном заправки. В вязких сумерках стояло несколько машин, и от одной из них исходила та самая вибрация, которую ни с чем не спутаешь. Я жадно втянула носом воздух, сканируя пространство. Особой мощи не ощущалось – лишь слабый, рваный след. Значит, серьёзных проблем возникнуть не должно.

Я уже сделала решительный шаг вперёд, когда за спиной раздалась тяжёлая поступь Идо. Его шаги – уверенные, размеренные, почти торжественные – необъяснимо бесили, ввинчиваясь в сознание.

Я метнула на него колючий взгляд через плечо:

– Я сама, – бросила я, отсекая любую возможность спора.

– Сколько их там? – спросил он со спокойствием удава, проигнорировав мой резкий тон. Или просто сделал вид, что не заметил его.

– Один. В той синей машине, – я едва заметно кивнула в сторону неприметной легковушки. Водительское место пустовало – вероятно, владелец ушел к кассе. Но на пассажирском сиденье виднелась маленькая фигурка. Девочка лет восьми сжалась в комок, словно отчаянно пыталась слиться с обивкой кресла и исчезнуть.

Идо нахмурился, вглядываясь в лобовое стекло.

– Там же обычный ребенок.

– Разумеется, – я не сдержала едкого смешка. – Ты ждал рога до потолка и перепончатые крылья? Наш истинный облик – человеческий. Демоническую форму мы принимаем лишь в момент крайней нужды или угрозы. Но когда начались пробуждения «одичавших», всё окончательно полетело к чертям.

Парень поджал губы, на мгновение отведя взгляд.

– Я не слишком углублялся в тонкости вашей биологии. Прости, – его глаза вновь прикипели к цели, профессионально оценивая дистанцию, возможные пути отхода и слепые зоны. – Ладно. Она маленькая. Управимся быстро.

Эти слова прозвучали так буднично, так обыденно – словно он предложил прихлопнуть назойливое насекомое, мешающее отдыху. По коже пробежал мороз, меня передернуло от этой геройской простоты. Когда он сделал шаг вперед, намереваясь сократить расстояние, я резко выросла прямо у него на пути.

– Ты меня не услышал, Идо? – рыкнула я, и в моем голосе прорезалась та самая тьма, которую я пыталась сдерживать. – Я ясно сказала: я сама. И что, чёрт возьми, значит это твоё «управимся»? Она ребенок!

В его глазах вспыхнуло глухое раздражение, но под ним, словно гранитный фундамент, скрывалась старая, въевшаяся до самых костей убеждённость: любой демон – это абсолютное зло, без исключений и полутонов.

– Она демон, а не беззащитное дитя, – отрезал он, и его голос прозвучал как захлопнувшаяся крышка гроба.

На долю секунды в его взгляде мелькнула тень сомнения – слабая, почти чужеродная. Но она тут же погасла, поглощённая холодной решимостью.

– Она прежде всего ребёнок! – слова сорвались с моих губ, горячие и резкие, как ожог. – Ребёнок, которого дома ждёт семья.

– Она – монстр. А монстр всегда остается монстром, – процедил он сквозь зубы.

Этот голос ударил мне в виски тяжёлым колокольным звоном. Перед глазами на миг поплыло. Те же самые слова… Смертоносное эхо прошлого. Именно это Элиот прошептал моей матери за мгновение до того, как вонзить клинок в её сердце.

Проклятые люди. Они всегда ломают и уничтожают всё, что не вписывается в их узкое понимание мира. И я… я действительно когда-то находила в Идо что-то притягательное? Какая нелепая, горькая глупость!

– Её нужно устранить, – продолжал он, и в его тоне не было ни капли колебаний.

Меня затрясло от ярости, перемешанной с отвращением.

– И после этого тебя называют героем? – мой голос стал ледяным, звенящим от скрытой угрозы. – Ты безнадёжен, Идо. Ты не способен отличить истинное чудовище от невинной души. Стой здесь. И не смей приближаться.

Парень открыл рот, собираясь возразить, но я не оставила ему ни единого шанса. Развернулась и стремительно пошла к синей машине, чувствуя его тяжёлый взгляд, сверлящий мне спину.

Нужно было спешить – водитель мог вернуться от кассы в любую секунду.

Девочка сидела в кресле, поджав худенькие колени к подбородку. Её огромные карие глаза блестели от непролитых слёз, а губы мелко дрожали. Она не шелохнулась, не сделала попытки закричать или сбежать – она просто смотрела на меня с тихим, парализующим ужасом.

Стекло автомобиля жалобно звякнуло под воздействием моей магии и послушно опустилось вниз. Малышка судорожно глотнула воздух, и её шепот, надтреснутый и тонкий, полоснул меня по сердцу:

– Ты… ты пришла убить меня?

Слова Идо долетели до неё. Проклятье. Болтливый, ограниченный придурок.

– Нет, – я заставила свои губы растянуться в самой мягкой улыбке, на которую была способна в этот миг. – Совсем наоборот. Я пришла, чтобы помочь тебе.

– Но я же… монстр, – едва слышно пискнула она. Её глаза на мгновение вспыхнули алым – коротким, бессильным всполохом первобытной силы – и тут же снова погасли, утонув в слезах.

Как же пугающе знакомо.

Я смотрела на неё и видела себя. Ту самую малышку, которую мир когда-то брезгливо отказался принимать. Если бы Ночники не нашли меня тогда, в тот переломный миг… я бы тоже просто исчезла в тишине, стёртая из памяти живых. Как я могла оставить её здесь, одну, в этом чужом и враждебном мире?

– Я не считаю тебя монстром, – мягко произнесла я и осторожно коснулась её головы. Девочка вздрогнула, но не отпрянула, жадно ловя крохи тепла. – Люди просто… они боятся того, чего не в силах понять. Пойдём со мной. Я помогу тебе вернуться.

– Обещаешь? – она подняла на меня взгляд, в котором плескалась такая отчаянная, почти безумная вера, что у меня болезненно кольнуло в груди.

Разум кричал, что давать такие клятвы сейчас – чистое безумие. К сожалению, я не могла гарантировать её безопасность. Сладкая ложь редко бывает лучше горькой правды, но порой случаются исключения. И это был именно тот случай, когда надежда была важнее реальности.

– Обещаю, – шепнула я, скрепляя этот приговор.

Её плечи, до этого напряжённые до предела, наконец расслабились. Я потянулась рукой к привычному месту на груди, желая сжать кулон… и пальцы коснулись лишь пустоты.

Замерла. Оцепенела. У «этой» версии меня не было амулета. Чёрт.

Паника подкатила горячей, удушливой волной, обжигая внутренности. Но я не имела права на слабость – ни перед напуганным ребёнком, ни перед Идо, который, я чувствовала кожей, следил за каждым моим жестом, выжидая малейшую оплошность.

К счастью, нынешняя хозяйка этого тела питала слабость к кольцам не меньше, чем я к амулетам. Я почувствовала, как магия жадно откликнулась на металл, признавая в нём проводник.

Тьма, ласковая и густая, словно ночной туман, окутала ребёнка. Камень в кольце на мгновение ослепительно вспыхнул – и погас. Девочка исчезла, надежно укрытая в карманном измерении, словно редкая драгоценность в бархатном футляре.

Я судорожно выдохнула, пытаясь унять дрожь в руках, и быстрым шагом направилась обратно. Идо ждал меня, небрежно прислонившись к фонарному столбу, чьё холодное сияние дробилось в его стальном взгляде.

– Ого… – протянул он с той самой невыносимо лёгкой, почти светской интонацией, которая всегда выводила меня из себя. – А я уж грешным делом решил, что ты её прикончишь. Это ведь… – он коротко хмыкнул, – в твоём духе. Твой фирменный стиль, не так ли?

Я уловила в его голосе тень иронии. Я знала – он шутит. Знал это и он сам. Ему была известна правда: на моих руках была всего одна смерть. Одна-единственная, но её цена оказалась настолько непомерной, что я платила по счетам до сих пор. Но знание не служило бронёй. Слова всё равно били наотмашь – метко, точно в старые, едва затянувшиеся трещины души.

– Ты, как всегда, зришь в корень, Идо, – я выдавила усмешку, но она вышла кривой и натянутой, больше похожей на оскал. Внутри всё клокотало и сжималось, готовое детонировать от любого неосторожного вдоха. – Я ведь чёртова убийца. Символ мирового зла, ходячий кошмар в человечьем обличье. И чтобы не пачкать твоё сияющее имя… – я сделала паузу, смакуя то, как яд медленно просачивается в каждое слово, – девочку, разумеется, убила я. Прости, что лишила тебя этой чести. Герою ведь не пристало марать руки о невинных детей, верно? Для этого у тебя есть я.

Я намеренно задела его плечом – жёстко, вызывающе – и прошла мимо, не оборачиваясь, надеясь, что он не заметит, как дрожат мои пальцы.

– Пошёл ты.

Он нагнал меня почти мгновенно. Его шаги были быстрыми и лёгкими, будто он в очередной раз постановил, что моя ярость – лишь досадный шум, который можно просто перешагнуть и забыть.

– Ладно, – произнес он, и на этот раз в его голосе прорезались серьёзные, деловые нотки. – А если отбросить паясничество. Где она на самом деле?

– Не делай вид, будто тебе есть до этого дело, – огрызнулась я, ускоряя шаг и почти переходя на бег. – Продолжай верить в ту версию реальности, которая тебе удобна. Тебе ведь так проще спать по ночам?

Он не отставал ни на дюйм. Его голос, низкий и вкрадчивый, буквально висел над моим ухом.

– В кольце? Магия заточения? Значит, ты и раньше практиковала нечто подобное?

Я до боли стиснула зубы, чувствуя, как во рту разливается металлический привкус.

– Ты запирала их в своём кулоне, – продолжал он, и я кожей чувствовала его чересчур внимательный, сканирующий взгляд. – Кстати… а где он? Я не вижу его на тебе.

Какой наблюдательный. Слишком проницательный для того, кто официально считается моим заклятым врагом.

– Радует, что к тебе наконец-то вернулось зрение, – бросила я, не замедляя хода. – А теперь окажи мне услугу – заткнись.

Но он, разумеется не мог…

– Если ты их не убивала… – заговорил он вновь, и на этот раз его голос звучал пугающе тихо, почти вкрадчиво, – почему ты никогда не пыталась это объяснить? Почему молчала о том, что просто… запираешь их в артефакте?

Я замерла на месте так резко, что он едва не врезался мне в спину.

– А кто спрашивал? – сорвался с моих губ прежде, чем я успела возвести защитные барьеры. – Кто, Идо?! Скажи мне имя хоть одного человека, которому действительно было до этого дело!

Я развернулась к нему, чувствуя, как внутри всё дрожит от застарелой обиды.

– Для каждого в твоём мире я была удобной злодейкой – и на этом точка. Никто не горел желанием разбираться, куда на самом деле исчезают эти люди. Никого не волновало, что я с ними делаю. Зачем утруждать себя следствием, если можно просто повесить на меня все грехи? Всё, что творили эти люди, приписывали мне!

Голос предательски вибрировал, но плотину уже прорвало, и я не могла остановиться.

– Я вижу мысли, Идо. Я заглядывала в головы настоящих палачей. Видела их липкий страх, их извращённое удовольствие и те жалкие оправдания, которыми они прикрывали свою суть. Но тебе-то откуда это знать? – моя усмешка была пропитана чистым ядом. – Ты ведь был одним из тех, кто предпочёл верить удобным слухам, а не задать единственный честный вопрос. Ты сразу решил, что я виновна по праву рождения. Так что не надо… не строй при мне героя. Мне это осточертело до тошноты.

Он наконец замолчал, окончательно растеряв свой самоуверенный напор. Наступила долгожданная тишина – тяжёлая, гнетущая, бьющая по барабанным перепонкам.

Я отвернулась, судорожно сглатывая застрявшую в горле ярость. Я позволила себе лишнее. Рядом с ним я становилась слишком уязвимой, слишком… живой. Слишком настоящей, а это было непозволительной роскошью.

– Второй след – на другом конце города, – бросила я сухо, выжигая из голоса последние остатки эмоций. – Разберёмся с ним и разойдёмся по домам. На сегодня хватит.

Я дошла до мотоцикла и рывком натянула шлем. Он скрыл моё лицо – и всё то, что по нему ещё можно было прочесть. Оседлав байк и вцепившись в руль, я замерла в ожидании, пока парень устроится сзади.

Мне хотелось рвануть с места так, чтобы ветер выдул из головы остатки этого разговора. Хотелось закончить эту ночь как можно скорее, пока она окончательно не вывернула мою израненную душу наизнанку.

***

Мы мчались быстро. Слишком быстро, если быть до конца честной с собой. Асфальт под колёсами мотоцикла превратился в сплошную, размытую тёмную ленту, а огни города смазывались и расплывались в боковом зрении, как акварель под дождем.

Каждый раз, когда я инстинктивно добавляла газу, руки парня невольно сжимались на моей талии сильнее – резко, инстинктивно, будто он ловил не столько равновесие, сколько саму ускользающую реальность момента. От этой неожиданной близости по коже пробегал мелкий, колючий холодок – странный и неприятно щекочущий одновременно.

Это было непривычно. Ощущать его так близко. Не через вспышки ярости на поле боя, не через магические разряды и предсмертные крики, а почти… телесно. Чувствовать вес его тела за спиной, напряжённые пальцы. Я не видела его взгляда из-под шлема, но ощущала его кожей, затылком, каждым оголённым нервом.

Где-то глубоко внутри шевелилась неприятная, параноидальная мысль: вот сейчас он решит, что хватит этой игры в доверие. Поднимет руку – и молния, которую он так мастерски копил, ударит мне прямо в спину. Положив конец моим приключениям и моему существованию.

Но он сидел удивительно спокойно. Дышал ровно, контролируемо, не делая лишних движений. Просто смотрел куда-то вперёд, в темноту пути, и, вероятно, отчаянно старался не думать о том, с кем именно он сейчас делит этот путь.

А я, тем временем, снова и снова корила себя. За слабость. За ту минуту откровения у заправки, когда позволила ему увидеть больше, чем следовало. Хотя в его глазах всё это наверняка выглядело как жалкая попытка вызвать сочувствие или, что ещё хуже, как примитивный способ притупить его бдительность.

И если он действительно так считает… пускай. Я лучше останусь в его голове хитрой, расчётливой тварью и умелым манипулятором, чем загнанной в угол добычей, у которой дрожат колени от страха.

И всё же… вопреки всему, внутри теплилось странное, почти постыдное облегчение. Теперь он знает. Пусть не всю правду целиком, но хотя бы её часть. Он видел собственными глазами, куда исчезали мои «жертвы». Он знает, что за громкими обвинениями скрывалась совсем иная, более сложная и горькая реальность.

Людям так легко обвинить того, о ком они не знают ровным счетом ничего. Особенно когда настоящий преступник – человек. Человеку верят по умолчанию. Ему даруют право на сомнение, на оправдание, на снисходительное «он не мог». Для меня такой роскоши не существовало никогда. Я была удобным, назначенным злом.

Теперь эту правду знает и Идо. Он видел всё собственными глазами, а значит, с этого момента спорить со мной о морали и методах ему будет куда сложнее. Я отвоевала себе небольшое пространство для манёвра.

Тяжелый, сладковатый запах скверны привел меня прямиком к ночному клубу.

Я сбросила скорость и припарковалась в тени соседнего здания. Слезла с байка и на мгновение замерла, вглядываясь в неоновую вывеску, словно та могла выдать мне все планы врага. Здание пульсировало в такт басам, захлёбываясь в искусственном свете и чужом, пластмассовом веселье. С какой целью демон выбрал именно это место? Просто раствориться в безликой массе тел? Или он уже присмотрел себе очередную жертву среди тех, кто пришел сюда забыться?

Снаружи все казалось обманчиво мирным. Грохот музыки, пьяный смех, ленивая очередь у входа – обычный столичный вечер. Но я слишком хорошо знала, как легко за этой блестящей оболочкой скрывается первобытный ужас. Надеяться на легкую прогулку было бы верхом глупости.

Людей вокруг было слишком много, а внутри – и того больше. Это означало одно: врываться туда, размахивая тенями и магией, нельзя. Придётся действовать ювелирно. Выманить цель на свет, подальше от лишних глаз. А если не выйдет… что ж, придется импровизировать на ходу или использовать кого-то в качестве приманки.

Мой взгляд невольно зацепился за Идо.

– Он здесь? – спросил он, скептически выгнув бровь и оглядывая толпу.

– Нет, что ты. Мы приехали просто потанцевать, – огрызнулась я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. – Что за идиотские вопросы, Идо?!

– Кто знает, – уголки его губ едва заметно дрогнули, намекая на издёвку. – Может, тебе внезапно захотелось расслабиться в моей компании под хорошую музыку.

– Да. Безусловно. В твоей компании только и делать, что расслабляться, – я шумно выдохнула, пытаясь вернуть самообладание, и добавила уже серьезно: – Демон внутри. Но пока я не окажусь к нему вплотную, не смогу подтвердить личность. Фонового шума от толпы слишком много. Придётся заходить и прочёсывать зал.

– И как я должен вычислить его в этом столпотворении? – он перевел взгляд на двери клуба.

Я уставилась на него так, будто он только что признался, что не умеет дышать. Мне стало почти смешно. Мы годами сражались по разные стороны баррикад, он считался лучшим охотником, а в итоге не знал таких элементарных, базовых вещей о нашей природе.

– Ты это серьезно?.. – протянула я, не скрывая сарказма.

Он лишь коротко кивнул, ожидая объяснений.

Я подняла руку, выставив ладонь перед его лицом. У самого основания ногтей чернели едва заметные точки, похожие на капли застывшей туши. Метки скверны – клеймо расы, которое невозможно вытравить или скрыть ни одной иллюзией в мире.

Меня захлестнула горькая ирония. Столько раз я тратила часы, замазывая их гримом и меняя облики до неузнаваемости, лишь бы он не вычислил меня. А он… он, оказывается, даже не подозревал об их значении. И всё равно всегда находил. Безошибочно выслеживал в любой толпе, будто между нами была натянута невидимая нить.

– У каждого из нас есть такие метки, – пояснила я, и мой голос прозвучал суше, чем обычно. – Это индикатор силы. Чем они насыщеннее и темнее, тем выше ранг и опаснее сущность.

– Так вот оно что… – он задумчиво хмыкнул, рассматривая мои пальцы с таким видом, будто изучал редкий экспонат. – А я грешным делом думал, что это просто странное тату. Ладно. Каков наш план?

Я на секунду оцепенела, глядя на него во все глаза. Он… действительно только что признал моё лидерство? Неужели великий охотник готов беспрекословно слушать мои команды?

– Заходим внутрь и рассредоточиваемся, – я быстро взяла себя в руки, возвращаясь к делу. – Если целью окажется мужчина – инициатива на мне. Если женщина – в игру вступаешь ты. Нужно выманить объект на улицу, в переулки, подальше от лишних глаз. Если ситуация пойдёт не по сценарию и начнётся заварушка – ты создаёшь вспышку, чтобы дезориентировать толпу, а я в этот момент забираю демона в кольцо.

– Ты не боишься, что он учует тебя раньше? – Идо прищурился, оценивая риски. – Вдруг он сорвётся и нападёт на гражданских, едва поймёт, что за ним пришли?

– Если бы он был равен мне по силе, он бы уже почувствовал мой визит, – спокойно, с ледяной уверенностью ответила я. Многозначительно перебрала пальцами, давая ему возможность ещё раз взглянуть на чёрные метки.

Я напоминала ему: я всё ещё та самая Анита. Всё ещё демон, в чьих жилах течёт тьма. И я по-прежнему ни уступаю ему в силе.

Внутрь нас пропустили без единого вопроса. Ни подозрительных взглядов, ни лишних слов – просто ещё одна заурядная пара, решившая раствориться в темноте танцпола. Но стоило переступить порог, как на меня обрушился плотный, перегретый воздух: густой коктейль из дорогих духов, алкоголя и пота. Этот запах лип к коже и заполнял лёгкие, создавая ощущение, будто сам клуб был живым организмом, дышащим в унисон с толпой.

Музыка била прямо в грудь – глухо, настойчиво, заставляя мышцы невольно подрагивать. Я поймала себя на том, что начинаю раскачиваться в такт – едва заметно, на чистых инстинктах. Будь я здесь одна, я бы с радостью нырнула в самый центр этого хаоса. Но сегодня мне было не до танцев.

Мы с Идо разошлись в разные стороны, словно два хищника на охоте. Я скользила сквозь поток людей, полностью полагаясь на чутье. Энергия демона дразнила: она вспыхивала где-то совсем рядом и тут же гасла, оставляя после себя лишь призрачный след. Поворот, ещё один, рывок сквозь толпу – и снова пустота.

Я почти завершила круг по залу, закипая от раздражения, когда мой взгляд зацепился за знакомую фигуру у бара.

Идо.

Который с самым невозмутимым видом сидел за стойкой.

И заказывал себе коктейль.

Коктейль, чёрт бы его побрал!

У меня нервно дернулся глаз. Он что, всерьез решил устроить себе перерыв в разгар охоты?! Я уже была в шаге от того, чтобы подойти, вцепиться ему в шкирку и доходчиво напомнить, ради чего мы здесь, как вдруг рядом с ним грациозно устроилась девушка.

В ту же секунду воздух вокруг них изменился. Запах скверны стал резким, обжигающим, будто кто-то чиркнул спичкой в пороховом погребе. Цель сама пришла к нему в руки.

Идо мгновенно считал перемену. Его взгляд, холодный и сфокусированный, молнией метнулся по залу, выискивая меня в толпе. Я поймала его серые глаза и едва заметно кивнула, подтверждая догадку.

Ловушка захлопнулась. Теперь оставалось лишь дождаться, когда он пустит в ход своё обаяние и выведет её на свежий воздух.

Для Идо это было, пожалуй, самое элементарное задание в карьере: влюбить в себя женщину за пять минут. В нашем мире ему даже не приходилось прилагать усилий – это происходило само собой, на уровне инстинктов. Здесь, среди людей, его притягательность никуда не исчезла. Он выделялся в толпе: высокий, непоколебимо уверенный, красивый ровно настолько, чтобы не казаться искусственным. Та самая порода и лёгкая, хищная самоуверенность, от которой у многих попросту отключается рассудок.

Я намеренно держалась в тени, стараясь не прислушиваться к их разговору. Совсем не хотелось слышать, как он рассыпает комплименты – мягко, лениво, методично подтачивая её настороженность. И всё же, вопреки логике флирта, он то и дело бросал на меня короткие взгляды. Словно проверял, на месте ли я, или просто следил, не подожгла ли я этот клуб от скуки.

Девушка, разумеется, не была слепой. Она видела, что его внимание принадлежит не ей. Он смотрел на меня чаще, чем на свою добычу, и это начинало выглядеть подозрительно. Ещё пара минут – и она почувствует неладное, решив, что он вовсе в ней не заинтересован.

Внутри меня всё кипело. Мне хотелось только одного: покончить с этим балаганом и поскорее убраться прочь.

В очередной раз поймав его серый, стальной взгляд, я увидела едва заметный кивок. Сигнал. Сейчас последует вспышка – время приготовиться.

Ну конечно, вывести её красиво не удалось. Меньше нужно было глазеть по сторонам и больше внимания уделять «даме», великий гений.

Ладно, теперь уже без разницы.

Зал внезапно резанула короткая, ослепляющая вспышка – мгновенная, сухая, почти незаметная для неподготовленных глаз, но для меня она была как удар колокола. В ту же секунду мои тени, ждавшие приказа, хищно сомкнулись вокруг девушки и рывком втянули её в магическую пустоту кольца. Всё произошло за долю секунды, в один ритм с басами. Музыка не сбилась ни на тон, толпа продолжала безумный танец, не заметив, как один человек просто растворился в воздухе.

Уже спустя минуту мы с Идо спокойно выходили из клуба, растворяясь в ночной прохладе, словно обычные посетители, решившие глотнуть свежего воздуха. Без спешки, без лишнего шума мы направились к мотоциклу.

– Никогда бы не подумала, что сам Идо не сможет охмурить девушку, – заметила я, с огромным трудом удерживая рвущийся наружу смешок. Мой голос сочился откровенным ехидством.

Он бросил на меня быстрый, колючий взгляд, но тут же отвернулся, пряча эмоции.

– Знаешь ли… каким бы я ни был красивым, обаятельным и чертовски добрым, – он шумно выдохнул, и его серые глаза снова встретились с моими, – для кого-то я всего лишь раздражающий идиот.

– Да ну?! – я расплылась в широкой, откровенно озорной улыбке. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. – Прямо так и сказала? В лицо?

Самому Идо. Легендарному герою. Любимцу девушек и спасителю мира. Сказать такое в лицо, без тени смущения. Я едва сдерживала приступ гомерического хохота. Даже в самых смелых мечтах я не могла представить, что кто-то, кроме меня, когда-нибудь осмелится произнести эти слова вслух.

– Ага, – буркнул он, пряча лицо за стеклом шлема. Похоже, его задетое самолюбие сейчас громко скулило.

***

Уже поднимаясь в лифте, в такт монотонному гулу тросов и прерывистому писку сменяющихся этажей, я без лишних предисловий сообщила ему: завтра на рассвете мы выезжаем в другой город. Охота на следующих демонов не ждала. К моему удивлению, Идо не стал спорить или засыпать меня вопросами. Он лишь коротко кивнул, приняв это как нечто само собой разумеющееся. Более того – он сам предложил ехать на его машине.

Это предложение застало меня врасплох.

Признаться, я и сама планировала подобное: автомобиль всё же куда комфортнее байка, особенно когда впереди сотни километров неизвестности. Но в моей голове сценарий выглядел иначе. Я ждала от него холодного: «Я поеду на машине, а ты добирайся как-нибудь сама». Но он предложил ехать вместе. Эта крошечная деталь выбивалась из привычного ритма нашей вражды, вызывая невольную настороженность.

В коридоре мы разошлись – сухо, почти формально. Он скрылся за своей дверью, я – за своей. Тяжёлые щелчки замков, стихшие шаги… И эта бесконечно длинная, выматывающая ночь наконец-то поставила точку.

Завтра нас ждал тяжёлый день. И никто не знал, во сколько таких дней выльется наш путь.

Хотя, если быть честной… что вообще может быть труднее, чем работать плечом к плечу с Идо? С человеком, который в любую секунду может прийти к выводу, что я – угроза, и нанести удар первым.

Впрочем, я не питала иллюзий: обо мне он думает в точности так же.

Мы оба продолжаем держать ладони на рукоятях оружия. Просто пока не вынимаем клинки из ножен.

Оставалось лишь надеяться, что завтрашний путь обойдется без вспышек гнева. Что мы просто сделаем свою работу и разойдемся, не добавив в нашу и без того мрачную историю ещё больше крови и роковых ошибок.

Глава 10

Эту ночь я провела в сражении с собственной бессонницей. Сон даже не пытался подкрасться – мысли пульсировали в висках изматывающим, бесконечным ритмом, цепляясь друг за друга и не оставляя места для тишины. Стоило одной из них ненадолго померкнуть, как на её место тут же вставала следующая, ещё более тревожная.

Но среди этого хаоса одна мысль выделялась особенно чётко. Упрямая, тяжёлая и липкая, как древесная смола, она не отпускала, сдавливая грудную клетку и мешая дышать.

Что делать потом?

Что произойдет, когда мы закончим здесь и переступим порог нашего мира?

Я прекрасно понимала: Эйрдан – это лишь верхушка айсберга. Во все королевства наверняка уже просочилось гораздо больше тварей, чем мы можем себе вообразить. Портал ведь не закрылся по щелчку пальцев. И пока мы застряли в этой реальности, он продолжает изрыгать скверну. Демоны выходят – пусть медленно, по одному, но неумолимо и методично.

Да, часть из них уже наверняка истребили карательные отряды. Но что делать с остальными? Теоретически, я могла бы собрать их в своё хранилище. Это решило бы проблему кровопролития.

Но я не знала, выдержит ли мой артефакт такое количество сущностей. Особенно если речь идет о демонических душах. Разница между человеческой искрой и демонической бездной на первый взгляд невелика, но она ощутима, как тяжесть свинца. Если их станет слишком много, давление станет критическим. И тогда взрыв уничтожит не только меня, но и всё живое в радиусе мили.

Самым разумным вариантом было бы вернуть их в родное измерение. Втолкнуть обратно в разлом, запечатать дверь на все засовы и навсегда вычеркнуть этот кошмар из памяти.

Но тут я упиралась в глухую стену.

Никто в здравом уме не позволит мне даже приблизиться к порталу. По крайней мере – до тех пор, пока за моей спиной не встанет Идо. Только его авторитет, его ледяная поддержка и его безупречное имя могли стать моим пропуском.

Если, конечно, такой союз вообще возможен в природе.

Если сейчас, в этом странном путешествии, я сумею доказать ему, что действительно хочу исцелить мир, а не воспользоваться хаосом… возможно, он даст мне этот призрачный шанс. Позволит действовать не вопреки ему, а вместе с ним.

Но согласится ли он на такую сделку?

Ловить демонов здесь, в тишине чужого мира, и выслеживать их там – две огромные разницы. Здесь Идо – обычный человек, затерянный в многомиллионной толпе. На него не смотрят с обожанием, от него не требуют ежедневных подвигов, он не обязан быть живым знаменем. В этой реальности он наконец-то свободен от удушающих чужих ожиданий.

А там…

Там на него устремлены тысячи глаз. Голодных, вечно жаждущих новых триумфов, пафосных жестов и красивых легенд, которыми можно кормить толпу. Он слишком глубоко врос в этот образ, слишком привык к лучам славы, чтобы в одночасье от них отказаться. Я боялась, что он выберет путь, который одобрят массы, а не тот, что действительно исцелит мир.

И даже если – чисто гипотетически – он решится принять мою сторону… вряд ли это принесет ему хоть каплю покоя. Жест милосердия по отношению к «чудовищу» люди не прощают. Для них это не добродетель, а предательство.

Я в отчаянии уткнулась лицом в ладони. Тяжёлый, рваный вздох вырвался из груди, и внутри будто что-то окончательно надломилось, рассыпаясь острой крошкой.

– Не этого я хотела… – сорвалось с губ едва слышным шёпотом. – Совсем не этого.

Я подняла голову, всматриваясь в темноту пустой комнаты, словно в этой пустоте мог скрываться кто-то, кому не всё равно.

– Я просто хочу исчезнуть, – прошептала я в темноту, и голос мой дрогнул. – Собрать всех заблудших, вернуть их в родную бездну… и уйти следом. Разве я прошу о невозможном? – Ответа не последовало. Лишь одинокая горячая слеза прочертила влажный след по щеке. – Я так хочу домой…

Дом. Под этим коротким словом скрывалось то, чего в моей реальности не существовало уже вечность. Призрачный образ тёплого, безопасного места, где тебя принимают без масок и условий. Где не нужно ежесекундно доказывать своё право на дыхание.

Ни этот мир, ни тот, что остался за порталом, и уж точно не выжженное измерение демонов не могли стать для меня таким приютом. И всё же я продолжала отчаянно искать его в каждом отражении. Искать шанс… быть просто счастливой.

Когда-то у меня было всё. Мир, семья, будущее.

Теперь же ничего не осталось.

Слёзы лились без остановки – горькое, жгучее напоминание о том, что я, к сожалению, всё ещё жива. И, вопреки собственному желанию, всё ещё способна чувствовать.

Элиот отнял у меня слишком многое. Он вырвал из моей жизни само понятие будущего, и в итоге заплатил за это своей жалкой, бессмысленной смертью.

Иногда, в самые тёмные минуты, я гадала: будь я тогда чуть старше, хладнокровнее или хотя бы немного умнее – сорвалась бы я? Наверное, нет. Я бы не стала марать руки в слепой ярости. Я бы нашла способ отплатить иначе. Ударила бы туда, где больнее всего, – по самому сердцу. Забрала бы у него кого-то, кто был ему по-настоящему дорог.

Хотя… кого я обманываю? Это ложь. Я бы не смогла.

Как бы я ни захлёбывалась от злости, как бы ни убеждала себя в собственной жестокости, я бы никогда не решилась на убийство невинного. Не позволила бы себе перешагнуть через чужую жизнь ради утоления личной жажды мести.

Я бы не смогла убить Идо.

В ту пору он был всего лишь учеником, приёмным сыном Элиота. Просто мальчишкой, который, как и я, слишком рано познал ледяной холод утраты. В каком-то изломанном, извращённом смысле мы с ним похожи. Пожалуй, даже слишком.

***

Когда часы пробили десять утра, мы почти одновременно выскользнули в коридор. Никаких лишних слов – лишь короткий, отрывистый кивок вместо приветствия. Этого молчаливого языка было достаточно, чтобы понять друг друга.

Молча спустились на лифте и направились к машине Идо. Она стояла припаркованная рядом с моим мотоциклом – тёмная, массивная, внушающая ощущение надёжности и защищенности. Созданная явно для долгих, изматывающих поездок. Внутри салона было достаточно просторно, чтобы вытянуть ноги, откинуть сиденье и не чувствовать себя зажатой в тиски, как на байке. В такой машине можно было ехать вечно.

Мы уселись в салон, и прежде чем Идо тронулся с места, обсудили предстоящий путь до мельчайших деталей. Расстояние предстояло немалое. Теоретически, можно было бы гнать без остановок, не спать и не терять ни минуты драгоценного времени.Но это было бы фатально глупо.Любая схватка могла начаться сразу по прибытии, без предупреждения и лишних прелюдий. А магия в этом мире была крайне нестабильной, её приходилось буквально вырывать из воздуха, поэтому силы были нужны как никогда. Я настояла на нормальном отдыхе и сне.И дело было не только в том, что мы вымотались бы в дороге. Было и кое-что ещё.

Ночные трассы вызывали во мне глухой, иррациональный страх – тот самый, который невозможно объяснить логикой, но и выбросить из головы так же невозможно. Темнота за окнами, редкие, одинокие огни, пустота, тянущаяся километрами… Всё это сжимало внутри что-то болезненное, напоминая о пустоте и одиночестве, которые преследовали меня всю жизнь.

Идо, разумеется, возражал. Он давил на тактику, говорил, что терять драгоценное время – непозволительная роскошь. Что каждая лишняя остановка даёт демонам фору, позволяя им укрепиться в этом мире.

Но я стояла на своём, не уступая ни пяди. И, к моему искреннему удивлению, он довольно быстро капитулировал.

Мы договорились меняться за рулём: четыре-пять часов ведет он, потом я. Это было справедливо, честнее и безопаснее. Такой расклад гарантировал, что если что-то пойдет не по сценарию, мы оба будем в состоянии реагировать мгновенно, а не валиться с ног от изнеможения.

Точной точки назначения у нас не было. Я понятия не имела, куда именно приведет нас эта дорога. Мы будем просто ехать, пока я отчетливо не почувствую густой, металлический запах скверны.

Это мог быть день пути. Могло быть два. А могло растянуться и на гораздо больший срок.

Единственное, в чем я была уверена абсолютно – начинать такое путешествие голодными было бы верхом идиотизма.

Так что первой нашей остановкой стал обычный придорожный магазин. Последний, обманчиво спокойный островок нормальности перед дорогой, которая явно обещала быть долгой, тяжелой и опасной.

***

Первый день в дороге прошёл удивительно тихо – и при этом тянулся мучительно, невыносимо долго. В салоне автомобиля повисла плотная, вязкая тишина, такая густая, что временами казалось: она не просто давит на плечи, а буквально трещит под собственным весом, готовая в любой момент разорваться. Мы почти не разговаривали.

Вряд ли Идо вообще горел желанием общаться со мной… да и я сама не была уверена, что готова слышать его голос без крайней на то необходимости. Любое сказанное слово могло сорваться в застарелый спор, любое случайное замечание – задеть слишком больно, ударив по старым шрамам.

Иногда в голове вспыхивала мысль задать самый безобидный, ни к чему не обязывающий вопрос – про дорогу, погоду, музыку, что играла едва слышно по радио. Просто чтобы разрезать эту давящую пустоту, дать воздуху движение. Но каждый раз я гасила это желание ещё до того, как оно успевало оформиться в слова. Вместо этого я утыкалась в телефон: сериалы, игры, бессмысленный скроллинг лент – всё, что могло занять руки и отвлечь голову от тяжелых мыслей.

Идо, казалось, делал ровно то же самое. Мы напоминали двух чужих людей, запертых в одном тесном пространстве и отчаянно старающихся не столкнуться взглядами, сохранить хрупкую невидимую границу.

Пару раз мы останавливались: придорожные кафешки, быстрый перекус на капоте, туалет и обжигающий кофе в бумажных стаканчиках. Потом снова продолжали свой путь, погружаясь в тишину.

Порой наши взгляды всё-таки пересекались – коротко, случайно. И тут же снова тишина. Временами мне даже казалось, что он смотрит на меня слишком часто, когда я отворачиваюсь. Будто хотел что-то сказать… или, скорее, всё ещё следил. Проверял. Ожидал подвоха.

Да и пусть. Пусть наблюдает, контролирует и выискивает в моих действиях скрытый смысл. Ничего он всё равно не найдет, кроме загнанной в угол женщины, которой некуда деваться.

Когда стрелка часов приблизилась к одиннадцати вечера, и мы уже подъезжали к мотелю, где можно было остановиться на ночлег, он вдруг сделал неожиданный ход. Предложил перед сном посмотреть фильм. Сказал это почти небрежно, будто между делом, но я уловила, как его рука едва заметно дрогнула на руле. Словно он сомневался – стоит ли вообще озвучивать такое абсурдное предложение.

Я скосила на него взгляд, пытаясь понять: шутит он или нет? Он смотрел на дорогу, лицо оставалось непроницаемо спокойным и сосредоточенным, но в уголке губ застыло напряжение. Будто он сам удивился собственному предложению.

Как будто отчаянно хотел разрядить обстановку… и одновременно боялся, что я пойму это неправильно, сочту за попытку сблизиться.

Я просто молча кивнула, принимая его попытку перемирия.

Выбор пал на лёгкую комедию – своего рода нейтральную территорию, свободную от политики и боли. Боевики я когда-то обожала, но в нашей реальности сражений и так хватало с избытком. А романтика… это был бы слишком двусмысленный и сомнительный выбор для нас двоих.

Мы припарковались в тихом месте, откинули спинки кресел и открыли пачку чипсов, чей хруст казался оглушительным в наступившей полутьме. Я до подбородка укуталась в тёплый плед, а Идо запустил фильм. Кино и впрямь оказалось забавным – из тех незамысловатых историй, что не требуют раздумий. Временами меня буквально пробирало на смех, едва ли не до слёз, но я по привычке сдерживалась, судорожно давя звуки внутри себя.

А потом я услышала его смех. Негромкий, удивительно искренний и совсем близкий. В этот миг плотина рухнула, и я позволила себе рассмеяться в ответ. Словно кто-то невидимый наконец-то снял запрет и разрешил мне просто дышать.

О его смехе в моей памяти хранились лишь обрывочные, зыбкие воспоминания. Я слышала его, когда наблюдала издалека – замаскированная, скрытая тенями, вечный сторонний зритель его триумфов. Но здесь, на расстоянии вытянутой руки, он звучал совершенно иначе. Мягче. Живее. Теплее.

Я поймала себя на том, что окончательно перестала следить за сюжетом на экране. Мой взгляд невольно прикипел к нему. Искренняя улыбка, едва заметные ямочки на щеках – в эти редкие секунды он переставал быть великим героем или грозным светлым магом. Передо мной сидел обычный парень, который, кажется, смертельно устал от необходимости вечно быть сильным, безупречным и непобедимым.

Интересно, если бы мы были просто случайными знакомыми… или добрыми друзьями, довелось бы мне видеть его таким чаще? Без этих доспехов из долга и взаимной ненависти?

Заметив, что он начинает поворачивать голову в мою сторону, я резко отвернулась к окну. Но краем глаза всё же успела перехватить его мимолётный взгляд, задержавшийся на моём лице – долгий, изучающий, будто он тоже не сразу смог заставить себя вернуться к экрану.

Какие ничтожные, бесполезные и горькие мысли. Не пересекись наши пути однажды на поле боя, мы бы, скорее всего, вообще никогда не узнали о существовании друг друга. Я осталась бы для него просто ещё одной безликой фанаткой – безымянной фигурой в бесконечной толпе восторженных глаз, смотрящих на него снизу вверх.

Кроме того, я уже давно начала подмечать одну пугающую деталь: у Идо попросту не было друзей. Настоящих, близких – тех, кому можно доверить минутную слабость, а не только спину в яростном бою. После гибели Элиота он словно захлопнул все двери разом, запечатав их наглухо. Будто решил, что воздвигнуть стену и держать дистанцию куда безопаснее, чем снова рискнуть сердцем и однажды потерять того, кто станет по-настоящему дорог.

Люди боготворили его. Он защищал их, вставал живым щитом между миром и бездной, вырывал жизни из лап смерти. Для толпы он был безупречным символом, опорой, незыблемой скалой. Но это не дружба. Это тяжёлая, выматывающая обязанность. Роль, которую он играл так долго, что, кажется, сам забыл, каково это – быть просто собой.

А тех, кто мог бы подойти ближе… он оттолкнул сам. Осознанно или нет – неважно. Результат оставался неизменным: оглушительное одиночество в зените славы.

Внутри меня тугим, болезненным узлом скрутилась вина. Глухое, свинцовое чувство, от которого не спрятаться и не убежать. Ведь во многом это была «заслуга» моего существования. Моя тень, вечно преследовавшая его прошлое. Это осознание жгло изнутри, но историю не переписать, как бы отчаянно ни хотелось. Кровь уже пролита, слова сказаны. Прошлое оставило неизлечимые шрамы на нас обоих.

Разумеется, в его жизни была Ариэла. Она неизменно вилась подле него, и все вокруг – от кухарок до советников – прочили ей роль его будущей жены. И это действительно выглядел бы как образцовый, почти канонический союз. Принцесса – красивая, острая на язык, блестяще воспитанная – идеальная партия для героя. С ней его ждало бы ещё более безупречное и сияющее будущее.

Однако я видела то, чего не замечали другие. Я видела, как он при любой возможности избегал встреч с ней: уходил под благовидным предлогом, отвечал сухими, короткими фразами, выстраивал между ними невидимую, но ледяную границу. И это заставляло меня задаваться вопросом, на который не было ответа.

Что он чувствует к ней на самом деле? Любит ли он её хотя бы тенью того чувства, о котором пишут в романах? А если не её… есть ли вообще в мире та, кто способна пробить его броню и завоевать это израненное сердце?

– Ты.

Слово прозвучало так внезапно в тишине салона, что я вздрогнула, резко повернувшись к нему.

– Ты о чём так самозабвенно задумалась? – в его голосе проскользнула лёгкая усмешка, но взгляд оставался иным. Мягким, чересчур внимательным, почти осязаемым. – Самый смешной момент пропустила.

Он нажал на кнопку, отматывая фильм назад – к той самой сцене, над которой я должна была смеяться вместе с ним. А я вместо этого окончательно утонула в раздумьях, к которым мне категорически не следовало прикасаться.

После финальных титров он вдруг поинтересовался моими вкусами. Разговор завязался неожиданно легко, без привычных острых углов. Выяснилось, что мы оба питаем слабость к динамичным боевикам. Идо, как оказалось, предпочитал ещё и детективы – жанр, который я всегда недолюбливала за излишнюю рассудочность. Хотя, положа руку на сердце, в нашем мире я пересмотрела столько всего, что порой даже запутанные расследования умудрялись затянуть меня в свои сети.

У нас ведь всё устроено совершенно иначе. Мы используем кристальные кассеты – особые накопители, способные не просто транслировать изображение, а буквально втягивать сознание внутрь сюжета. Ты оказываешься в самом центре событий, видишь всё глазами героев, чувствуешь запахи и ветер на коже. Там кино – это полноценное, захватывающее приключение, почти вторая жизнь. Здесь же, в мире людей, это всего лишь плоская, безжизненная картинка на стеклянном экране.

Хотя и у этого примитивного способа был свой необъяснимый уют.

Мы говорили о книгах, о сюжетах, перепрыгивали с темы на тему, пока беседа сама собой не начала затухать, превращаясь в тихий шепот. Слова становились всё короче, паузы – всё весомее. Усталость навалилась внезапно и тяжело, словно свинцовая океанская волна. Я даже не успела зафиксировать тот момент, когда веки стали неподъемными и я закрыла глаза.

Удивительно. Я была абсолютно убеждена, что в его присутствии сон не коснется меня. Что я буду лежать, натянутая как струна, прислушиваясь к каждому шороху и движению за спиной.

Но этот бесконечный день выжал из меня последние капли воли. К тому же это чужое, хрупкое тело – всё-таки не моё. Оно не было закалено в боях и переходах, оно попросту не привыкло к хроническим бессонницам и постоянному магическому напряжению.

И потому забытье пришло легко и милосердно.

Глава 11

Второй день пути медленно догорал, истекая закатным золотом, а дорога всё тянулась и тянулась, превращаясь в бесконечную пепельно-серую ленту, уходящую за горизонт. Демоны, по чьему следу мы шли, словно издевались над нами: они не подпускали ближе, но и не исчезали окончательно. Лишь изредка их присутствие напоминало о себе едва уловимым запахом в воздухе и липким ощущением чуждого присутствия, будто они намеренно держали нас на коротком поводке.

Мотор урчал ровно, баюкая своим монотонным рокотом, но внутри меня всё было натянуто до предела. Каждая мысль вибрировала, как оголенная струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Я ловила себя на том, что впиваюсь пальцами в руль до белизны в костяшках – особенно в те минуты, когда кожей чувствовала взгляд Идо.

Он молчал, но это безмолвие давило на плечи тяжелее любых слов. Слишком внимательный. Слишком цепкий. Его присутствие заполняло собой всё тесное пространство салона, не оставляя мне места даже для вдоха.

«И что я, по его мнению, должна ему сказать?» – раздражение ядовитой каплей обожгло изнутри.

Он наверняка сверлил меня взглядом, гадая, какого чёрта мы всё ещё в пути и почему добыча до сих пор не загнана в угол. Его подозрительность граничила с паранойей.

Бесит.

Идо словно фиксировал каждый мой жест: каждый поворот руля, каждый мимолётный выдох. Будто ждал, что я в любую секунду сорвусь, резко выкручу колеса и отправлю нас в кювет – просто чтобы прекратить эту пытку ожиданием.

В какой-то момент плотина моего терпения окончательно рухнула.

– Может, ты уже перестанешь контролировать каждый мой вздох? – я бросила на него резкий, колючий взгляд. – У нас одна цель, Идо. Я не собираюсь выкидывать никаких фокусов. Так что уймись и просто смотри в окно.

Он даже не вздрогнул. Лишь уголок его губ дрогнул в едва заметной усмешке, будто он услышал нелепую детскую шутку.

– Тебя напрягает, что я смотрю? – его голос прозвучал обманчиво лениво, с той привычной ноткой насмешки, которая всегда выводила меня из себя. Казалось, всё происходящее его искренне забавляло.

– Да, – отрезала я, на мгновение снова повернувшись к нему. – Напрягает. Потому что ты буквально препарируешь каждое моё движение.

Он едва заметно приподнял брови, и в этом жесте промелькнуло нечто похожее на подлинный интерес – мой прямой ответ застал его врасплох.

– Мне просто интересно, – бросил он, и в его глазах блеснул опасный огонек.

– И что же именно вызывает такой интерес? – я не удержалась от едкой насмешки, стараясь скрыть за ней нарастающее беспокойство. – Всё ещё ждёшь подвоха? Какого-нибудь моего очередного трюка?

– Вовсе нет, – он расслабленно повел плечами и откинулся на спинку кресла, принимая непринуждённую позу. – Просто я впервые наблюдаю за тобой вне поля боя. Согласись, судьба не часто баловала меня такими возможностями.

Он выдержал паузу, позволяя тишине в салоне стать почти осязаемой, а затем негромко добавил:

– А тебе разве не любопытно… понаблюдать за мной?

Идо закинул руки за голову – жест подчёркнуто открытый, почти демонстративный. Он словно заявлял: «Смотри, я не прячу козырей в рукавах, я сейчас перед тобой как на ладони».

– Ни капли, – отрезала я, продолжая упрямо смотреть на дорогу. – С чего бы? Твои сильные и слабые стороны мне известны уже вечность.

– Как и мне твои, – произнёс он неожиданно мягко, и в этом мягком тоне мне послышалось нечто опаснее любой угрозы. – Но я говорю не о тактике боя. Я об обычной жизни. О том, чтобы узнать меня… с другой стороны.

Я медленно повернула к нему голову. Бровь сама собой изогнулась в немом недоумении.

– И зачем мне, по-твоему, узнавать тебя «с другой стороны»?

Он картинно закатил глаза, но в уголках его губ промелькнула мимолетная, странно тёплая усмешка.

– Ты, как всегда, бука, – бросил он легко, почти ласково. – Слишком серьёзная, слишком закрытая, абсолютно равнодушная ко всему, что не касается дела. Но ты сама сказала – цель у нас общая.

Он перевёл взгляд на лобовое стекло, туда, где серая лента шоссе поглощала свет фар, и продолжил:

– И если заглянуть чуть дальше… скорее всего, нам придётся какое-то время работать плечом к плечу и в нашем мире. Разве плохо узнать напарника получше, пока есть время?

Я на мгновение забыла, как дышать. Сердце пропустило удар, а затем забилось в каком-то рваном, чужом ритме.

Он сам произнес это вслух. Озвучил то, что я старательно заталкивала в самые тёмные уголки сознания, боясь даже дать этому имя.

«В нашем мире. Вместе».

Это было… необычно. И почему-то выбивало из колеи сильнее, чем любой бой.

– Ты ведёшь себя странно, Идо.

Мой голос прозвучал суше, чем мне хотелось бы, разрезая уютный рокот двигателя.

– Для тебя дружелюбие – это уже аномалия? – он парировал мгновенно, но без привычного яда.

– От тебя – да, – я повернулась к нему, вглядываясь в его стальные глаза. Я искала в них подвох, знакомую насмешку, хоть что-то отрепетированное… но на мгновение мне почудилось иное. В самой глубине его зрачков мелькнула грусть – тихая, едва уловимая, словно оседающий пепел. – Я рада, что ты не прикончил меня при первой же возможности. Что дал мне этот шанс. Но такие перемены в тебе… это слишком внезапно.

– Прости, – он равнодушно пожал плечами. – Придётся привыкнуть.

В его «прости» не было ни тени раскаяния. Только ледяная уверенность человека, который уже всё для себя решил и просто поставил меня перед фактом.

– Ты точно всё вспомнил? – спросила я как бы невзначай, едва заметно улыбнувшись, хотя внутри этот вопрос царапался, точно кошка в закрытой коробке – осторожно, но настойчиво.

Идо ответил не сразу. Его взгляд уплыл куда-то вдаль, за пределы лобового стекла, а голос стал глуше, будто слова приходилось вытаскивать из себя по крупицам, преодолевая сопротивление.

– Да. Я помню всё, Анита, – произнес он, и моё имя в его устах прозвучало непривычно весомо. – Помню, что ты сделала. Помню, кем нас считали остальные.

Он взял паузу – слишком затяжную, тяжёлую, полную невысказанного.

– Но… может быть, хотя бы здесь, ты перестанешь тыкать меня в это лицом?

В его тоне не было ни капли злобы. Ни упрека, ни обвинительного пафоса. Он говорил пугающе прямо, и эта честность ранила сильнее любого клинка. Это была правда, о которой не просили, но которую невозможно было проигнорировать.

Я замолчала. Фразы, уже готовые сорваться с губ, рассыпались в прах, так и не обретя формы.

«Почему он вдруг стал таким… мягким?»

Зачем он делает шаг навстречу именно сейчас, когда безопаснее было бы выстроить вокруг себя глухую стену и не сокращать дистанцию? И самое пугающее – должна ли я ответить ему тем же? Позволить ли себе хотя бы на дюйм опустить щит?

Я никогда не считала его плохим человеком. Даже в те времена, когда самозабвенно играла роль его заклятого врага. Эта вражда всегда была лишь маской – грубо сшитой, с неровными швами, состряпанной из первобытного страха его соплеменников перед моей силой и моей собственной отчаянной жажды выжить. Он видел во мне угрозу просто потому, что так ему велели. А я… я лишь послушно соответствовала ожиданиям. В его мире для таких, как я, не было полутонов: ты либо монстр, либо мертвый монстр. Третьего не дано.

На мгновение к горлу подступил вопрос, горький и острый:

«Ты всё ещё считаешь меня врагом, Идо?»

Но я так и не дала ему сорваться с губ. Слова застряли комом, не пробившись сквозь внезапно возникшую немоту. Потому что, даже если в глубине души он давно сменил гнев на милость, Идо не из тех, кто пойдет напролом против системы. Кем бы я ни осталась в его памяти – призрачным светлым пятном или пугающей тенью, – ему всё равно придется возвращаться в мир, где наши роли уже давно расписаны, а приговор – вынесен. Ему придётся жить среди тех, кто уже всё за нас решил.

***

Мы заехали в очередной безымянный городок, когда вечерние тени уже начали сливаться в сплошные сумерки. План был прост: пополнить запасы, заправить бак и перевести дух.

Пока я бродила между стеллажами местного магазина, Идо остался караулить машину. Когда я вышла на парковку, моему взору предстала сцена до тошноты предсказуемая.

Дребезжащий свет уличного фонаря путался в волосах незнакомки, окрашивая их в тёплый, медовый оттенок. Мне не нужно было подходить ближе, чтобы распознать этот сценарий: восторженное щебетание, кокетливый наклон головы, лучезарная улыбка – флирт в чистом, концентрированном виде. А он… он стоял, опершись о капот, и улыбался ей в ответ. Своей фирменной, чертовски обаятельной улыбкой, от которой у наивных дурочек подкашивались ноги.

Мне, разумеется, было абсолютно всё равно. Плевать.

Но нам вообще-то нужно было ехать дальше, а не устраивать импровизированные свидания посреди пыльной заправки.

Я подошла достаточно близко, чтобы разобрать обрывки их беседы. Девушка, сияя нежностью, сокрушалась, что безнадёжно заплутала в хитросплетениях родных улиц, и умоляла Идо проводить её. Она играла роль «потерявшейся принцессы» настолько искренне, что мне захотелось ехидно поаплодировать. Я была уверена: задержись я в магазине ещё на минуту, и Идо уже шагал бы за ней следом. Хотя даже ребенку было ясно – она прекрасно знала дорогу. Просто заприметила симпатичное лицо и решила попытать удачу.

И этот «симпатичный парень», судя по его расслабленному виду, был совсем не прочь поддаться на провокацию.

Ну уж нет. Извините. Я против. У нас на счету каждая секунда, и тратить их на чужое кокетство я не намерена.

– Он не местный, – ровным, ледяным тоном произнесла я, материализуясь из-за спины парня. – Боюсь, навигатором он вам не послужит. Поищите помощи у кого-нибудь другого.

Идо едва заметно вздрогнул от неожиданности – видимо, слишком глубоко погрузился в роль галантного кавалера. Девушка же ожгла меня взглядом, каким обычно смотрят породистые кошки, у которых прямо из-под носа умыкнули миску с молоком: в её глазах читалось искреннее возмущение, будто сам факт моего существования был личным оскорблением её персоне.

– Я не с тобой разговаривала, – процедила она, и её паточная улыбка мгновенно испарилась.

– А мне плевать, с кем ты разговаривала, – отрезала я, с подчеркнутым грохотом забрасывая пакеты в багажник. – Мы торопимся. Удачи в поисках дороги.

Я демонстративно заняла водительское место и захлопнула дверь, глядя прямо перед собой. Конечно же, Идо не смог уйти просто так. Он нашёл время ещё раз ослепительно улыбнуться блондинке и извиниться – с таким видом, словно между ними только что разрушилась великая история любви.

Когда он наконец соизволил сесть в салон, я нажала на газ гораздо сильнее, чем того требовала ситуация. Мотор взревел, и машина сорвалась с места, оставляя медовую незнакомку в облаке дорожной пыли.

«Вот же пройдоха», – злость внутри меня вскипала медленно, но верно. Даже в Богом забытом городке он умудряется обрастать свитой из поклонниц. И ладно бы подкат был стоящим, но это… До смешного нелепо. Неужели в её арсенале не нашлось ничего более изящного, чем роль заблудившейся овечки?

– Мне кажется, ты была… излишне резка, – Идо первым нарушил вязкую тишину, когда огни заправки растворились в зеркалах заднего вида, а дорога снова вытянулась перед нами бесконечной тёмной лентой.

– Возможно, – отозвалась я спустя долгую паузу.

Хотя, если быть честной с самой собой, я так не считала. Ни капли. В моих словах не было ничего из ряда вон выходящего. Или, по его версии, я должна была смиренно замереть в сторонке и вежливо дожидаться, пока он закончит свои… «дела»?

– Наверное, мне и правда стоило оставить вас наедине, на пару минут, – добавила я, не отрывая взгляда от полотна шоссе. Голос звучал ровно, почти безразлично, но пальцы на руле выдавали меня с головой. – Чтобы вы успели… пообщаться поплотнее.

– Девушка просто попросила о помощи, – он легко пожал плечами, словно этот жест мог мгновенно закрыть тему и оправдать его чрезмерную любезность.

– Разумеется, – ехидная усмешка сама собой скользнула по моим губам. – И какую же дорогу ты собирался ей показать, штурман? – я иронично вскинула бровь, бросив на него мимолетный колючий взгляд.

Он медленно повернулся ко мне. В полумраке салона я кожей почувствовала его ответную улыбку – ту самую, слишком самодовольную и обезоруживающе красивую. Внизу живота неприятно екнуло, сжавшись в тугой узел.

– Мне кажется… или в твоём голосе звучит ревность? – протянул он.

Идо выдержал эффектную паузу, явно смакуя момент и наслаждаясь моей реакцией.

– И почему всего «пару минут»? Обычно такие вещи длятся куда доль…

– Предпочту не знать подробностей, – перебила я прежде, чем он успел договорить.

Смысл его намёка был ясен и без лишних пояснений.

– Прости, если задела твоё непомерное мужское эго этим «высказыванием», – я закатила глаза, скрывая за сарказмом легкое замешательство. – Но мне абсолютно, понимаешь, абсолютно неинтересно, сколько, как и при каких обстоятельствах ты «можешь». Поверь. Я бы и слова не вставила, будь у нас в запасе вечность. Но времени нет.

Я шумно выдохнула, чувствуя, как ладони потеют на кожаной оплётке руля.

– Мы всё ещё в пути, – продолжила я уже тише, но гораздо жестче. – Я рассчитывала, что сегодня мы наконец настигнем демонов. И их след волнует меня куда больше, чем твои светские беседы с каждой встречной блондинкой.

Я на секунду снова повернулась к нему, поймав его взгляд.

– И к слову о ревности. Как у тебя вообще язык повернулся сморозить такое? Она ведь тебя даже не ударила. А значит, моё место всё ещё при мне.

Он коротко фыркнул, и в этом звуке смешались ирония и что-то похожее на досаду.

– В таком случае ей стоило меня ударить, – усмехнулся брюнет, удобнее устраиваясь в кресле. – Глядишь, я бы наконец увидел на твоём лице какую-нибудь новую, живую эмоцию.

– Тебе так не даёт покоя моё лицо? – я бросила на него колючий, прищуренный взгляд. – Разве я недостаточно эмоциональна на поле боя?

Моя ухмылка ещё держалась, но я кожей чувствовала, как она идет трещинами, точно тонкий мартовский лед. Надолго её не хватит.

Идо едва заметно дернул уголком губ, собираясь парировать, но вдруг замер. Я почти физически ощутила, как в его памяти всплыл тот день – момент, когда я на полном серьезе, глядя ему в глаза, прокричала, что хочу сдохнуть. Его взгляд на мгновение потемнел, подёрнувшись тяжёлой, непроницаемой пеленой.

– Бывают… моменты, – наконец протянул он.

Его голос изменился. Стал тихим, осторожным, почти лишённым привычной бравады.

– Те твои слова… это было правдой? – спросил он так тихо, словно сам боялся этого вопроса или, что вернее, страшился услышать честный ответ.

– Разве это сейчас имеет значение? – моя вымученная улыбка медленно сползла, оставив после себя лишь натянутую, болезненную линию губ.

– Да, – его взгляд стал цепким, твёрдым как гранит. – Имеет.

– Ты до ужаса надоедливый, знаешь об этом? – мой голос сорвался на октаву ниже, становясь глухим и хриплым. – Да. Это было правдой. Я прекрасно понимала, что лечу прямиком в твою чёртову сферу, чтобы окончательно свести счеты с жизнью. И мне было плевать. Потому что мне осточертел этот мир. Его фальшивые люди. Его гнилые правила. И… – я бросила на него быстрый, язвительный взгляд, – твоя рожа особенно.

Он разомкнул губы, явно собираясь возразить или что-то уточнить, но я вскинула ладонь, обрывая его на полуслове.

– Если ты пытаешься выяснить, не собираюсь ли я повторить этот фокус прямо сейчас, то расслабься – нет. У меня внезапно появились планы. И, к моему глубочайшему сожалению, остались кое-какие незакрытые счета в нашем мире. Так что мне лучше вернуться туда живой, – я криво усмехнулась, чувствуя на языке вкус желчи. – Хотя «лучше» – понятие весьма условное. Там меня, знаешь ли, никто с цветами и распростёртыми объятиями не ждёт.

– Они не посмеют сказать тебе ни слова, если я встану на твою защиту.

Он произнес это обыденно, без пафоса. Но в этой спокойной уверенности было нечто настолько монументальное, что меня пробрала дрожь.

Я едва удержалась, чтобы не дернуть руль и не вылететь на встречную полосу.

Защиту?

Он что, серьезно? Неужели он приложился головой о стойку машины, пока я ходила в магазин, и у него начался бред?

– Если ты вдруг вздумаешь разыграть роль моего защитника, Идо, – я издала короткий, сухой смешок, – тебя в ту же секунду клеймят чудовищем за компанию со мной.

Я медленно покачала головой, не сводя глаз с тёмного полотна дороги.

– И с каких это пор ты заговорил в таком тоне? Мне не нужен живой щит в твоём лице. Никогда не был нужен. Нам придётся работать плечом к плечу, это факт, но давай обойдемся без лишнего пафоса и огласки. Я, может, и «злодейка» в глазах толпы, но совсем не горю желанием, чтобы твоё безупречное имя начали полоскать в грязи из-за меня.

Он улыбнулся. Светло. Слишком мягко и проникновенно для нашего разговора, который больше напоминал вскрытие старых шрамов. От этой улыбки у меня внутри всё болезненно перекосило, словно по нервам пропустили слабый разряд тока.

– Значит, ты всё-таки способна на сострадание, – произнес он вкрадчиво. – Они поймут, Анита. Если всё объяснить правильно… они увидят тебя настоящую. Ту, что скрыта за этой колючей броней.

– Это всё сказки для наивных дураков! – резко оборвала я, чувствуя, как к горлу подкатывает ярость, смешанная с отчаянием. – Ты правда настолько ослеп? Или в твоей голове скопилось столько благородного света, что он выжег тебе остатки здравого смысла? Ты всерьез полагаешь, что стоит Великому Герою заявить: «Анита не монстр», и люди тут же хором ответят: «Ой, ну раз Идо так сказал, значит, мы ошибались»? Чушь! Да они скорее решат, что я окончательно лишила тебя рассудка или наложила тёмное проклятие.

– Всё будет иначе, – твердо отчеканил он. В его голосе зазвучала такая уверенность, будто он уже листал страницы книги нашего будущего.

– Ты не можешь этого…

– Как и ты, – спокойно перебил он, перехватывая мою нить рассуждений. – Возможно, я действительно наивен. Но я верю, что они увидят в тебе то же самое, что сейчас вижу я.

С моих губ сорвался короткий, почти истеричный смешок. Звук получился надломленным и горьким.

– Серьёзно? – я выдохнула, чувствуя, как в груди становится тесно. – И что же ты там разглядел? Разбитое, никчемное существо, которое лишь сильнее меркнет в лучах твоей славы?

Идо медленно покачал головой, не отрывая от меня своего невыносимо ясного взгляда.

– Я вижу сильную, смелую и бесконечно добрую девушку.

Его голос был мягким, обволакивающим, как теплое одеяло, и оттого – невыносимым. Это было хуже его карающих молний. Болезненнее, чем вся его былая ярость. Почему он это говорит? Что за безумие он несет с таким спокойным лицом?!

– Заткнись! Прекрати это немедленно! – я с силой ударила по тормозам.

Машину резко вильнуло, шины взвизгнули, вгрызаясь в асфальт, а инерция швырнула нас вперёд – ремень безопасности больно впился в плечо. В салоне повисла тяжёлая, звенящая тишина, нарушаемая лишь прерывистым рокотом остывающего двигателя.

Я развернулась к нему, чувствуя, как внутри всё клокочет от ярости, почти рыча:

– Ты вообще слышишь, что несешь? Что с тобой стряслось?! Какая тварь так отшибла тебе мозги, что ты позволяешь себе… такое говорить?!

Я сверлила его взглядом, задыхаясь от возмущения:

– Я. Твой. Враг. Слышишь? Не подруга, не родственная душа и уж точно не союзник по интересам! Как ты смеешь произносить эти слова после того, как шесть лет видел во мне только мишень на поле боя?!

– Я просто говорю то, что думаю, – отозвался он, и это ледяное, непоколебимое спокойствие обезоружило меня сильнее любых обвинений.

– Ты думаешь неправильно! – выкрикнула я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

– Неправильно для кого? – его голос оставался ровным, без единой трещинки. – Для тебя? Для общества? Для героя?

Он смотрел прямо на меня, не отводя взгляда, и в его серых глазах не было ни тени сомнения.

– Мы не дома, Анита. Впервые за вечность я могу позволить себе роскошь быть просто парнем, а не символом. Здесь мне никто не орет в уши: «Убей монстра!». Никто не требует великих свершений, не взвешивает каждый мой жест и не диктует, каким идеалом я обязан быть. Здесь я – это я. И я намерен им оставаться.

Он чуть подался вперед, сокращая дистанцию. Я не отстранилась – тело будто приросло к сиденью, скованное странным оцепенением.

– Хочешь – считай меня сумасшедшим. Хочешь – игнорируй, – добавил он тише, и в его тоне прорезалась пугающая нежность. – Но всё уже бесповоротно изменилось. И из нас получится чертовски хорошая команда.

– Напыщенный… самовлюбленный идиот, – прошипела я.

Слова казались жалкими и безвкусными; я просто не находила в себе сил придумать что-то действительно острое, что могло бы пробить его броню. Мне до дрожи в пальцах хотелось вмазать кулаком по этой его красивой, слишком правильной физиономии. Просто чтобы стереть это выражение уверенности.

Потому что его признания были хуже физической боли. Они липли к коже, как густой мед, и одновременно жгли, точно яд. Сладкая, смертельно опасная смесь, от которой хотелось зажмуриться и… сделать шаг навстречу.

Можно ли ему верить? И если я поддамся… кем я стану? Очередной уязвимой, жалкой дурочкой, которая купилась на его обезоруживающую улыбку и высокопарные речи?

А если не поверю… не растопчу ли я собственными ногами то единственное, о чём втайне мечтала долгими бессонными ночами? Не роль тени у его ног. Не клеймо грязи, в которую так привычно втаптывают «злодеев». А место рядом с ним. На равных.

Я не знала, как поступить.

Ни один из путей не сулил безопасности – впереди маячила лишь неизвестность, полная острых углов. И всё же что-то глубоко внутри меня уже дало трещину. Та тихая, хрупкая часть души, которую я годами старательно прятала под слоями ядовитого сарказма и непроницаемой колючей брони, вдруг предательски потянулась к нему. Словно к открытому огню: опасному, живому, первозданному. К пламени, которое способно выжечь дотла… или согреть так, что бежать больше не захочется никогда.

Мне до боли, до дрожи в пальцах хотелось, чтобы он не отвернулся. Чтобы встал вровень. Чтобы укрыл меня от оскаленного мира своим невыносимым светом, словно широкими крыльями.

Но в глубине сознания билась одна трезвая, беспощадная мысль: если однажды ему придется выбирать между мной и человечеством – он выберет их. Это его природа. Его проклятие. Герой, который отказывается истреблять зло, в глазах толпы сам неизбежно становится этим злом.

Люди отрекутся от него в ту же секунду, как узнают о нашем союзе. И тогда мы посмотрим, как долго продержится его хвалёная уверенность. Посмотрим, как стремительно мир напомнит ему, кто он такой и какую роль обязан исполнять.

Когда этот день настанет – а он настанет, я в этом не сомневаюсь, – я буду во всеоружии. Я выдержу этот удар, как выдерживала тысячи до него.

Вопрос лишь в одном… Пока этот час не пробил, пока мы здесь, на этой тёмной дороге между мирами…

Могу ли я позволить себе хотя бы на мгновение… просто поверить?

Глава 12

Утро следующего дня встретило нас дождём – настойчивым, тяжёлым, словно небо решило выговориться за всех сразу. Крупные капли с размаху бились о лобовое стекло, стекая мутными ломаными дорожками и искажая реальность снаружи. Мир за окном превратился в бесконечное серое полотно, лишённое чётких контуров и ориентиров.

Идо был за рулем. Он вёл машину с той раздражающей уверенностью и спокойствием, будто скользкий асфальт и залитая водой трасса были для него лишь привычным, едва заметным фоном. На приборной панели тускло мерцали цифры – десять утра. Новый день. Было странно и почти дико осознавать, что он начался вот так обыденно, будто вчерашний эмоциональный взрыв нам обоим просто приснился.

Я украдкой взглянула на его профиль – всего на миг, не позволяя себе задержаться дольше. Вчерашние слова всё ещё жили во мне: они цеплялись за мысли, не отпускали, перекатывались в сознании тяжёлыми камнями, которые невозможно было ни выбросить, ни проглотить. Я не понимала, что пугает сильнее: то, что я до сих пор не смогла их переварить… или то, как пугающе быстро я с ними смирилась. Почти приняла.

– Доброе утро, – произнес он, на секунду повернув голову в мою сторону.

– Доброе, – отозвалась я едва слышно, почти шепотом, словно громкое слово могло вдребезги разбить хрупкое равновесие этого утра.

Парень свернул к ближайшей заправке и мягко притормозил у края площадки. Я вышла под очищающий холод дождя, чувствуя, как капли мгновенно пропитывают одежду. Умывшись ледяной водой из-под крана в тесном санузле, я отчаянно пыталась привести себя в чувство: смыть остатки тревожного сна и тени мыслей, которые не желали исчезать по моему приказу. Из зеркала на меня смотрела всё та же Анита – собранная, колючая, с плотно сжатыми губами… но в глубине зрачков появилось нечто новое. И это «новое» мне категорически не нравилось.

Когда я вернулась в салон, Идо уже ждал, протягивая мне стакан обжигающего кофе и наспех купленную выпечку в шуршащей бумаге. Я молча кивнула, принимая этот беззвучный жест заботы, и мы снова выкатились на трассу.

Следы демонов тянулись дальше. Слабые, едва уловимые, они наконец обрели чёткость, став похожим на тонкую нить, которая упрямо вела нас сквозь туман. Это приносило странное облегчение. Если темп не изменится, уже завтра мы окажемся у цели.

Я снова повернулась к Идо, изучая его спокойное лицо. Мы были в пути третьи сутки, а он так ни разу и не спросил, когда именно мы прибудем. Не уточнял маршрут, не требовал графиков и точных сроков. Его будто совершенно не волновало, что мы несёмся в неизвестность, а я до сих пор не произнесла заветного: «Мы на месте».

Мысль об его излишнем спокойствии зудела в сознании слишком настойчиво, чтобы и дальше её игнорировать. Это молчание казалось мне неестественным, почти пугающим.

– Тебя совсем не напрягает, что наш путь так затянулся? – наконец не выдержала я, нарушая мерный шелест шин по мокрому асфальту.

Идо едва заметно мотнул головой, не отрывая взгляда от дороги.

– А должно? – отозвался он.

– Ну… вообще-то, да, – я неопределенно повела плечом, чувствуя, как уверенность утекает сквозь пальцы.

– Ну, раз ты настаиваешь, тогда ладно, – он на мгновение повернулся ко мне, и в его глазах промелькнули озорные искорки. – Какого чёрта мы так долго тащимся, Анита? Где запропастился этот несчастный демон?

Я замерла, поражённая его легким тоном, и лишь беспомощно развела руками с какой-то глупой, почти детской растерянностью. Идо тихо, заливисто рассмеялся – звук был таким чистым, что на мгновение показалось, будто и дождь за окном стал тише.

– Я же не идиот, – продолжил он, возвращаясь к управлению. – Прекрасно понимаю, что они ещё слишком далеко. И что с такого расстояния твое чутье выдает лишь примерное направление. Именно поэтому я не лез к тебе с допросами.

Я замялась, покусывая губу, а затем всё же решилась озвучить свой главный страх:

– А ты… не боишься, что я намеренно увожу нас по ложному следу? В сторону от них? Они ведь всё-таки мои сородичи. Кровь не водица, Идо.

Он изогнул бровь в притворном удивлении, а затем уголки его губ медленно, тягуче поползли вверх, формируя ту самую невыносимую усмешку.

– Так, значит, всё дело в этом? Ты просто отчаянно искала повод подольше насладиться моей компанией? – протянул он с лукавой теплотой. – Я так и знал. Сердце не обманешь.

Я картинно закатила глаза и поспешно отвернулась к окну, чувствуя, как к щекам приливает жар.

– Да ладно тебе, не строй из себя ледяную скалу, – не унимался он, явно почуяв мою слабость. – Чего засмущалась? Я всё понимаю: парень я видный, харизматичный, эталонный герой – даже неприступная Анита не устояла перед таким набором. Смелости не хватило признаться, что хочешь составить мне протекцию в этом путешествии, вот и состряпала легенду о демонах. Угадал?

Я резко развернулась к нему, внутри бушевал целый вихрь противоречий. Мне хотелось одновременно проигнорировать этот бред, заехать ему локтем под дых или… или всё-таки попытаться быть чуточку мягче. Сбросить эти колючие шипы хотя бы здесь, в тесном пространстве машины, пока судьба подарила нам эту странную передышку.

– Ну вот, – отозвалась я с нарочитым, почти театральным восторгом, всплеснув руками. – Ты меня раскусил. Тайный план раскрыт: мне и впрямь до безумия хотелось насладиться твоим обществом в неформальной обстановке. А то всё поле боя да поле боя, никакой личной жизни. А тут – сплошная романтика: нестись в железной коробке в никуда, преследовать демонов и попутно вести светские беседы, узнавая друг друга с «другой стороны». Неужели по мне не видно, как я безмерно счастлива?

– Врать ты совершенно не умеешь, – его улыбка стала ещё шире, обнажая мягкие морщинки в уголках глаз.

– Считаешь? – я склонила голову набок, прищурившись.

Он уверенно кивнул, не отрывая взгляда от дороги.

– Не переживай. Это навык приходящий, с возрастом научишься.

– Сказал так, будто тебе минимум пара сотен лет, старик, – фыркнула я, стараясь скрыть невольную симпатию к его тону. – И вообще, я предпочитаю горькую правду. В большинстве случаев.

– Ага, – усмехнулся он, и в его голосе прорезалась знакомая ирония. – Особенно когда вдохновенно расписываешь, как сильно я тебя раздражаю и до какой степени ты меня ненавидишь.

В его мимолетной усмешке мелькнуло нечто странное. Тень застарелой грусти? Мне почудилось… или в глубине его зрачков на миг отразилась та же пустота, что порой преследовала и меня?

– Ну… что есть, того не отнять, – я неопределенно повела плечами, глядя на танцующие капли дождя на стекле. – Но должна признать: когда ты молчишь и не разбрасываешься карающим светом и молниями направо и налево, тебя вполне можно терпеть. В малых дозах.

– Буду иметь в виду, – негромко ответил он и внезапно посмотрел прямо на меня.

Я поймала его взгляд – глубокий, серый, как предгрозовое небо, и совершенно спокойный. На мгновение я застыла, не в силах разорвать этот зрительный контакт.

Как же это было непривычно. Болезненно ново.

Он сидел слишком близко. Улыбался мне не как врагу, а как старому другу. Говорил легко, почти по-домашнему, лишая меня привычной защиты. От этого всё происходящее казалось зыбким маревом, слишком тёплым сном, из которого было одновременно страшно и невыносимо жаль просыпаться.

Я первой отвела взгляд, уставившись на уходящую вдаль трассу. Между нами снова разлилась тишина. Но теперь она не была тяжелой или давящей – скорее осторожной, выжидающей. В такой тишине каждое случайное слово кажется слишком громким, а любое неосторожное движение грозит разрушить что-то хрупкое и безымянное, что только-только начало зарождаться в полумраке салона.

Машина ровно гудела, убаюкивая нас своим монотонным, почти живым дыханием. Дворники размеренно, в такт сердцебиению, смахивали капли с лобового стекла, а серый пейзаж за окном тянулся бесконечной полосой – без начала, без конца, без единого яркого пятна. Мир вокруг окончательно выцвел, оставив в этой реальности только нас двоих и уходящую в туман дорогу.

Тишина продержалась недолго.

– А «Анита»… – начал Идо негромко, не отрывая взгляда от трассы. – Это полное имя? Или просто сокращение, которое тебе нравится?

Я на секунду замерла, вслушиваясь в звуки собственного имени, ставшего мне второй кожей. А затем честно пожала плечами.

– Не знаю, – ответила я, и голос мой прозвучал странно чужо. – Это не моё настоящее имя, так что я и сама не уверена.

– Вот как… – эхом отозвался он, и в его тоне проскользнуло искреннее удивление. – Я не знал.

– Кроме Ночников, об этом не знал никто, – я слабо улыбнулась, и сама поразилась тому, насколько горькой и одновременно тёплой получилась эта улыбка. – Саманта… – имя сорвалось с губ почти бесплотным шёпотом, едва не затерявшись в шуме дождя. – Моё настоящее имя.

Грусть коснулась меня, словно ледяные пальцы призрака – мимолетно, но до костей пронзительно. Я из последних сил удержала улыбку, не позволяя губам дрогнуть. Перед глазами мгновенно вспыхнул тот день – день, когда я потеряла всё.

Маму. Отца. Братьев.

Я снова увидела себя маленькой: как бежала, захлёбываясь горячими слезами, спотыкаясь о корни и не чувствуя собственных ног. Помню липкий ужас и мага, который гнался за мной, точно хищник за раненой добычей. Именно тогда я возненавидела своё имя. Оно стало синонимом слабости. Клеймом потери. Последней тонкой ниточкой, связывающей меня с теми, кого я, маленькая и беспомощная, не сумела защитить.

Имя, подаренное семьей… семьей, которую у меня вырвали с корнем.

Но что мог сделать шестилетний ребенок против опытного мага? Ничего.

Оставалось только бежать, забиваться в щели и надеяться на чудо. И чудо, как ни странно, явилось – в первый и, пожалуй, в последний раз в моей жизни. Спасение пришло в лице главаря «Ночников» – тех самых благородных воров, что грабили зажравшихся богачей и отдавали последнее беднякам. Тех, кто хранил покой городских улиц, когда официальным властям было плевать на закон. Тогда, в их лагере, я так и не смогла выговорить свое имя. Оно застряло в горле колючей, невыносимой занозой. И тогда мне дали другое.

Потеряв одну семью, я обрела иную. Ночники отогрели меня, укрыли от бури и приняли как родную – даже зная, какая тьма скрыта в моей крови и кем я являюсь на самом деле.

– Саманта… – негромко повторил Идо, будто пробуя забытое имя на вкус, проверяя его вес и звучание.

Из его уст оно выплыло удивительно мелодично, почти ласково, хотя внутри у меня всё ещё ныло, отзываясь тупой болью на это прикосновение к прошлому.

– Ты тоскуешь по ним? – осторожно, почти невесомо спросил он.

Конечно, я тосковала. Каждой клеточкой своего существа. Ночники стали для меня всем: они научили меня выживать, держали за руку, когда ночные кошмары становились невыносимыми, и верили в меня даже тогда, когда я сама считала себя проклятой. Я потеряла и их тоже – судьба разбросала нас, – но, по крайней мере, они остались живы. Я сумела их защитить, уберечь от своей тени. И это знание было моим единственным искуплением.

– Скучаю, – выдохнула я, глядя на то, как капли дождя за окном сливаются в сплошную пелену. – Это имя… они дали мне его.

– Они выбрали для тебя великолепное имя, – Идо улыбнулся, и в полумраке салона его взгляд показался мне необычайно тёплым. – Оно означает «благодать».

– Забавно, – я невесело хмыкнула, чувствуя укол горькой иронии. – Не самое подходящее определение для монстра, не находитшь?

– Но ведь для них ты никогда не была чудовищем, – мягко, но решительно возразил он, перехватывая мой взгляд. – И я… я тоже считаю, что оно тебе подходит.

Почему он продолжает это делать? Зачем бьет наотмашь этой своей спокойной добротой? Его слова звучали так непривычно, так искренне, что у меня перехватывало дыхание. Или я просто слишком отчаянно, до боли в груди, хотела в это поверить?

– Значит, ты с самого начала знал, что «Анита» – это полное имя? – я выдавила усмешку, спешно уводя разговор в безопасное русло иронии.

Идо самодовольно кивнул, довольный своей проницательностью.

– А «Нита» – идеальное сокращение, – добавил он, и в его голосе промелькнула озорная нотка. – Если ты не против… могу я иногда называть тебя так?

– Что, язык заплетается произнести лишнюю букву? – моя улыбка стала шире, на этот раз настоящая, лишенная привычного яда.

– Вовсе нет, – усмехнулся он в ответ. – Но если тебе неприятно, я не стану настаивать.

– Я не против, – я повернулась к нему. – В конце концов, я же зову тебя «Бутером». Справедливо будет, если и ты оттяпаешь кусок от моего имени.

Парень лишь мягко, почти невесомо улыбнулся, и я поспешно отвернулась к окну. Пыталась сосредоточиться на серой ленте шоссе, на мокрых бликах дождя и размытых силуэтах деревьев, мелькавших за стеклом, точно призраки. Но взгляд, вопреки доводам рассудка, упрямо возвращался к нему. Я рассматривала его профиль: непокорные, чуть взъерошенные пряди волос, прямую линию носа, непривычно длинные ресницы и сильные пальцы, уверенно лежащие на руле. В этом созерцании таилось нечто опасное и одновременно притягательное – что-то, от чего сердце пускалось вскачь, игнорируя истошные вопли разума: «Не смей! Остынь!»

– Значит, теперь ты всё же решила поменяться ролями и понаблюдать за мной? – произнёс он, и в его голосе прорезалась смешинка. Он мельком взглянул на меня, обнажив в улыбке ровные белые зубы. – Ну и как? Интересно?

Я невольно встретилась с его бездонными серыми глазами, и дыхание на миг перехватило, застряв в легких комом.

– Я просто… контролирую, чтобы ты не угробил нас и нормально вёл машину, – выдавила я, отчаянно стараясь звучать невозмутимо. Но слова предательски спотыкались, торопясь вырваться на свободу.

– О, не сомневайся. Я первоклассный водитель, – он свободной рукой шутливо указал на себя, демонстрируя непоколебимую веру в собственные таланты.

– В нашем мире нет машин… – тихо напомнила я, скептически выгнув бровь.

– Это не имеет значения, – он снова поймал мой взгляд, и в глубине его зрачков на мгновение вспыхнула мягкая искра. От этого тепла напряжение в моей груди тревожно дрогнуло и начало плавиться.

В этот самый момент передние колеса с глухим ударом влетели в глубокую выбоину. На влажной трассе машину ощутимо повело юзом. Я не успела среагировать – инерция резко швырнула меня в сторону, и сердце испуганной птицей подпрыгнуло к самому горлу. Идо оказался быстрее. Прежде чем я успела обо что-то удариться, его ладонь стальным обручем сомкнулась на моем локте – осторожно, но властно, удерживая меня на месте. Он молниеносно выровнял ход автомобиля, но руку так и не убрал. В салоне повисла звенящая, густая тишина, пропитанная странным трепетом. Секунды растянулись, как капли смолы. Я пыталась выровнять дыхание, сдержать накатившую волну эмоций, но через мгновение не выдержала – и из груди вырвался короткий, нервный смешок.

– «Первоклассный водитель»? Да уж, это определение точно про тебя! – выпалила я, пытаясь этим сарказмом сбросить удушающее оцепенение.

– Яму в луже не разглядел, – невозмутимо отозвался он, хотя в уголках его губ всё ещё плясала улыбка. – Ты как? Не ушиблась?

Я слишком остро ощутила жар его пальцев сквозь ткань рукава и инстинктивно высвободила руку, чувствуя, как по коже пробежали искры.

– Нет, нет, всё в порядке, – я выдавила ответную улыбку, судорожно ища повод сменить тему. – Слушай, нам бы на заправку… бак почти пустой, далеко не уедем.

Он молча кивнул, и мы двинулись дальше сквозь пелену дождя. Теперь я видела, с каким преувеличенным вниманием он всматривается в дорогу, стараясь объехать каждую, даже самую мелкую трещину в асфальте.