Андрей Трушкин
Фавориты Луны

А не побоялся Петр Великий,

прорубая окно в Европу,

что к нам через него залезут воры.

Князь Вяземский

Бородино.
Пеший по-конному. Ставка. Странный приказ.

– В атаку! Марш-марш!

Полк единым рывком, так, что земля вздрагивает, срывается с места. Тяжелый стук сотен копыт заглушает бряцание амуниции, злое ржание донских жеребцов, только недавно принятых в боевое пополнение, чей-то возглас и даже ставшую с утра привычной канонаду.

– Сабли во-о-он!

Хищный ястребиный свист клинков высокой нотой на миг располосовывает низкий гул сражения, и трелью жаворонка улетает куда-то ввысь, где сердобольные ангелы со скорбью наблюдают, как люди калечат и убивают друг друга.

Эскадрон в плотных шеренгах – так, чтоб рукой можно было дотянуться до товарища! – набирает ход. Особо ретивые гусары вырываются прочь из строя, но их ставит на место надсадный крик вахмистров. Все они старослужащие, кому, как не им, знать, что бывает, когда кавалерия в атаке теряет строй. Ударить врага надо стеной, плотной массой. Тогда ничто не сможет устоять перед гусарами, все летит прочь и ложится под ноги, битое в пух и прах. Скачешь ли ты на спешно строящееся пехотное каре или во фланг кавалерийской части – помни об одном: нельзя сломать строй! А там уж руки делают привычную работу боевым крещением – слева направо, справа налево – указывают супротивнику, кто тут прав, а кто – нет.

Так было и в тот раз, когда наш полковник – Петр Яковлевич, скомандовал атаку порядком заскучавшим гусарам. Сделал он это ровнехонько, когда было нужно – словно по линейке и часам выверял шаг каждого коня – своего и вражеского.

На редуте, напротив нас, кипел бой. Французская пехота штыками прокладывала себе путь к траншеям, а кирасиры стремглав летели на пятившиеся русские батальоны, чтобы втоптать их в пыль. Спасти наших могло только построение в каре, но ни времени, ни возможности у них на этот тактический прием не было. Именно тогда на поле брани мы и появились. Не успели французские кавалеристы срезать первые шеренги отстреливающихся русских, как фланговым ударом мы смяли их порядки, кого опрокинули, а кого погнали прочь. Пехота, приободрившись, повернула назад и при нашей поддержке ворвалась в потерянный было редут. К сожалению, развернутый строй не позволил мне маневрировать и я вынужден был галопировать прямиком через траншеи и зарядные ящики, лафеты пушек. Везло мне недолго: у очередной рытвины конь мой, раненый шальной пулей, оступился, и я с саблей наперевес стремглав полетел в атаку на пыльный бруствер*¹.

Очнулся я нескоро – моего эскадрона и след простыл, не было видно и лошади.

– Гляди-кось! – толкнул веснушчатый артиллерист товарища под локоть. – Никак гусар-то живой!

– Тьфу ты, пропасть! – укоризненно ругнул неуклюжего приятеля пехотинец в изодранном окровавленном мундире. Он вознамерился покурить трубочку, но из-за неожиданного толчка просыпал драгоценный табак под ноги.

– Что, Ваше высокоблагородие, жарко сегодня? – хитро подмигнул мне пехотинец, бережно пряча трубку за пазуху.

– А то сам не видишь, – хмыкнул я. – Эвон француз норовит с тебя мундир штыком сковырнуть, чтобы ты от жары не помер!

– Веселый вы, барин! – засмеялся пехотинец, и вокруг его иссохших губ побежали морщинки-трещинки. – А мы уж думали, отошли Вы. Спасибо, что херасир от нас отогнали!

– Кирасир, – поправил я солдата.

– Не-е-е, херасир, – не согласился лопоухий артиллерист. – Потому когда эти в латах атакуют, нам приходится совсем херово!

Я сделал вид, что не расслышал грубой шутки и снова принялся осматриваться.

– Своих ищете? – с пониманием кивнул артиллерист и черной от пороха рукой показал на синевший лес. – Вон туда они поскакали, когда им драгуны в бок вдарили.

– И сильно? – испугался я.

– Нет, ничего, – успокоил меня солдатик. – Отмахались ваши, ушли, видно перестраиваться.

Что поделать, такова военная судьба. Не успеешь во время сражения атаковать пехоту, как тебе во фланг уже пристраиваются вражеские драгуны. А их летят окрестить палашом кирасиры, коих в засаде поджидают уланы. Побеждал в таких боях обычно тот полководец, который вводил резервы в кавалерийское сражение последним. У наших, видать, резервов не осталось, так что остатки кирасир и французские драгуны ушли прочь. Я уже было собрался ковылять к лесу, чтобы присоединиться к своему полку, но тут французская пехота, до того безропотно стоявшая под обстрелом, зашевелилась.

– Эх, на колу мочало, начинай сначала! – сплюнул в досаде артиллерист. – И передохнуть не дадут, бусурмане.

С этим он подхватил банник* и принялся быстрыми, выверенными толчками прочищать жерло пушки.

– Как идут! – завистливо пробормотал пехотинец, загораживаясь ладонью от солнца. – Ровно на параде! И откуда их столько понаползало? Как тараканов из-за печки.

– Сейчас вот тараканы-то штыками тебя и пощекочут, – ухмыльнулся веснушчатый артиллерист.

– А ты бей их поточнее, – посоветовал пехотинец, – тогда на мою долю никого и не останется.

– Не-е-е, – задумчиво покачал головой артиллерист, топориком вскрывая зарядные ящики с картечью. – Этих только пушками не остановишь. Настырные и до драки охочие.

Краем уха я слушал этот разговор, посматривал по сторонам на близлежащие батареи, где вовсю шуровали банниками канониры, и думал, что мне предпринять. Идти к лесу смысла не было. Во-первых, полк мой мог быть от этого леса уж далеко. А, во-вторых, гусар в бою должен двигаться в сторону противника, а не от него. Поэтому я и решил остаться на батарее. Присев на лафет пушки, я снял ненужные мне теперь шпоры, проверил эфес сабли, отложил в сторонку болтающийся за спиной ментик и ташку с вензелем императора Александра.

– Прикажете палить? – повернулся ко мне артиллерист.

– А это уж как командир ваш решит, – удивился я, что он обращается ко мне.

– Так поубивало всех командиров, – устало пояснил мне солдатик. – Все, как один, полегли.

Я еще раз осмотрелся. Действительно, изготавливая оружие к стрельбе, поближе к пушкам теснились лишь рядовые. Ни одного эполета или шпаги с кистями я рассмотреть не смог.

– Чей же это батальон? – обернулся я к пехотинцу, сосредоточенно застегивающему свой оборванный мундир на все оставшиеся пуговицы.

– Полк, ваше высокоблагородие, – поправил меня солдат. – Это был полк. Утром.

– И чего им тут – медом намазано? – тоскливо вглядывался в приближающиеся колонны артиллерист. – Четвертый раз на нас идут. Поле – вон оно какое большое, а они все на нас да на нас…

– Высотка тут, – пояснил я стратегемы французских генералов. – А пушки, брат, можно ведь и в другую сторону развернуть и с этой высотки по нашему брату лупить.

– Ну это уж дулю! – возмутился лопоухий. – Уж в случае чего я у своей пушки замок сломаю!

– Батарея! – влез я на лафет, чтобы меня было видней и слышней. – Пали разом, как только француз из пшеничного поля выйдет. Им-то все равно, где помирать, а нам, может быть, там еще урожай собирать!

Несколько пехотинцев засмеялись, наклоняясь к раненым однополчанам, передавая мои слова. Что ж, это хорошо, что они еще способны смеяться. Значит, дух их не сломлен. Может, выстоим еще разок, пока наши резервы не подтянутся. В резервы я, правда, слабо верил – уж больно жестокая бойня развернулась в тот день на Бородинском поле. Казалось, вся Франция и вся Россия стеной пошли друг на друга. Никогда – ни до того, ни после – не видел я такого количества людей, вначале живых, а потом – мертвых. И где-то там, по этим овражкам и взгоркам, то пропадая в пороховом дыму, как в тумане, то появляясь вновь, бежала и моя смерть. Но, видать, не дошла, напоровшись на картечь русского канонира или штык гренадера.

Впрочем, насколько помнится, тогда ни о каких высоких материях я не мыслил – хотел лишь, чтобы поскорее дошли французы, и уж была бы какая-то ясность: смогу ли я еще утолить жажду или буду навсегда от нее избавлен.

Вражеская пехота шла молча – лишь тревожно трещал где-то на фланге барабан. Наши канониры ахнули разом – как я и приказывал – едва французы вышли с пшеничного поля. Картечь огромным серпом вмиг повалила первые шеренги наступавших, но оставшиеся в живых словно этого и не заметили. Не сбиваясь с ноги, перешагнули через убитых и раненых и побежали вперед.

– Ребята, в штыки! – спрыгнул я с лафета и с саблей наголо, что называется, пеший по-конному, бросился на врага. Авось, если мы опрокинем французов, артиллеристы успеют приготовить им свинцовое адье.

Увы, атака наша лишь прогнула строй французов, но сломить его не смогла. Что там было дальше, я не знаю, потому что ражий детина с орденом Почетного легиона в петлице ловко отбил мой сабельный удар, а его товарищ, не давая развернуться, приложил меня прикладом в ухо.

Очнулся я от барабанного боя.

Казалось, что я вижу один и тот же сон – как на наш редут валят толпы французов. Но нет. С трудом приподнявшись на колени, я увидел, что редут занят французами, а под барабанный бой в атаку теперь идут наши.

Опираясь на ножны, я доковылял до траншей и с криком «Ура!» бросился в атаку. Часть французов, вообразив, что их обошли с тыла, обернулась и разрядила ружья в мою сторону. Наша пехота, не давая врагу изготовиться к новому залпу, кинулась вперед. Французы, перезаряжая ружья на ходу, стали пятиться. Пока их руки были заняты, я нагло лупил их ножнами и обзывал лягушатниками. Наконец, у кого-то из них кончился предел терпения и мне снова засветили чем-то, очень похожим на приклад, но на этот раз по второму уху.

Когда я очнулся, трещал барабан.

В атаку шли французы. Я сел в пыли, с опаской дотронулся до ушей. Встретил я их руками гораздо раньше, чем предполагал. Теперь даже веснушчатый артиллерист не смог бы соперничать со мной в лопоухости. Но я, к счастью, еще слышал и видимость мне уши не заслоняли.

Как только шеренги французов пересекли многострадальное поле, я закричал что было мочи «Пали!» и упал на землю.

Взвизгнув, сверху промчалась картечь. Я обернулся к нашим траншеям и увидел удивленные лица офицеров из резерва так и не успевших отдать команду артиллерии.

Попали мы, надо сказать, удачно. Теперь уж французам перешагнуть через горы трупов не удалось. Ломая строй, они вскарабкались на своих убитых и раненых и разрозненными группами бросились к редуту. Конечно, недружная атака этих смельчаков была отбита. Пока лязгали штыки и, стараясь перекричать друг друга, французы и русские сходились врукопашную, за мной отрядили двух адъютантов. Бережно, видать, издали приняли за генерала, они схватили меня под руки и оттащили в траншею.

Когда я очнулся, трещали барабаны.

Нет, положительно в это нельзя было поверить – в траншее опять сидели французы! Ругаясь на чем свет стоит, я схватил пылающую головню от разбитого лафета пушки и пополз к снарядным ящикам. Какой-то шустроглазый месье заметил мой маневр, но было поздно – я уже оседлал бочонок из-под пороха, под которым лежали зарядные ящики с картечью.

– Берегись! – пронеслось по французской цепи, и вражеская пехота ринулась прочь, так что наши гренадеры не смогли бы их догнать, даже если бы и захотели. Я швырнул вслед отступающему противнику головню (все равно бочонок был пустой), попробовал встать, как рядом вдруг что-то рвануло, земля поднялась дыбом, и я упал в небытие.

Когда я очнулся, барабаны не трещали.

Надо мной колыхался клапан походной медицинской палатки, где-то рядом беседовали двое.

– Доктор, промойте ему раны и дайте чего-нибудь успокоительного.

– Он так сильно ранен?

– Нет, скорее контужен и слишком импульсивен. Гусар, знаете ли. Из-за него бой принимал несколько хаотичный характер. Так что Вы, доктор, пока из лазарета его не выпускайте. Ну, только в крайнем случае, если враг прорвется.

Мне было крайне интересно, кто это так комментирует мои действия, но я, едва приподнял голову, как снова ушел в забытье, словно затянуло меня в темно-зеленый ночной омут.

Очнулся я оттого, что трещала голова. Вокруг меня мельтешил денщик: ахал, разглядывая мой изгвазданный доломан и грязные чакчиры, обтирал тряпкой ботики² и этой же тряпкой в рассеянности чуть не принялся чистить мою закопченную в сражении физиономию.

Василий был твердым сторонником государя Павла Петровича, считавшего, что красивую форму войскам шьют не для того, чтобы они ее пачкали во время военных действий. Так что мое нынешнее состояние ввергло денщика в глубокое расстройство.

– Василий, ты чего суетишься, как карась на сковородке? – спросил я его, едва очнувшись. – Ты не на мундир смотри. Сам-то я цел?

Василий с испугом глянул на меня и, мелко перекрестившись, ответствовал:

– Так ить, Ваше высокоблагородие, если мундир целехонек, так и Вы, значит, без дырок.

– Без дырок, – успокоил я верного малого, удивляясь в очередной раз народной мудрости. – Вот только уши огнем горят, будто мне их, как в детстве, за какую проказу надрали.

– Да, – процедил Василий, – уши у Вас, не изволите гневаться, весьма авантажные. Но если б только уши… На голове сзади две гугли³ со сливу величиной, а с лицом словно дикая кошка играла. Бровь разбита, на скуле синяк. Спасибо не под глазом, прости господи. А доктор говорил – повезло, ни царапинки!

– Зеркало подай! – распорядился я, приподнимаясь со своего неудобного ложа.

– Где ж я его возьму? – развел руками Василий. – Погребец-то Ваш на биваке остался. Разве что вот ведро с водой. Тут и посмотреться можно, и ополоснуться…

Кряхтя, я слез с импровизированной кушетки и присел перед ведром. Да, водой такое не смоешь! Физия моя, скорее, напоминала рожу шута, разрисованную второпях пьяным гримером, чем мужественный лик храброго гусара. И почему у одних даже жуткие шрамы выглядят так, что дамы падают от восхищения в обморок, а у других… Вот взять, к примеру, нашего поручика Березкина, который спьяну, упав на наковальню, расквасил себе физиономию так удачно, что тут же стал любимцем слабого пола. Впрочем, эту историю, вы, вероятно, знаете, так что не буду ее пересказывать.

– А что сражение? – аккуратно плескал я водой в то, что раньше называлось лицом. – Побили мы француза?

– Да не то, что б побили, но и не то, что б не побили…

– Как это? – не понял я, осторожно промокая ссадины пучком оказавшейся поблизости корпии*.

– Ну, это не то, что б француз нас побил, но, и не то, что б мы его одолели.

– Ладно, – сдался я, – позиции-то за кем остались?

– Ну, не то, что б за нами, но и не то, что б за французом.

– Вот балабой*! – в сердцах плюнул я. – Тебе не денщиком, а дипломатом служить надобно: там таких любят, «чтоб ни бэ, ни мэ, ни кукареку».

– Так я ж разве виноват, барин? – обиделся Василий. – Как есть, так и говорю: мильен народу положили, а с места не сдвинулись. Француз где стоял, там и стоит, только слышите, Ваше высокоблагородие, тихо как? Раньше француз после боя завсегда пел, а то и музыку какую заводил. А сейчас – нишкни*! Видать, сам Наполеонишко убоялся того, что наделал.

– Ну-ну, – одернул я служивого. – Бонапарт хоть самостийный, но государь. Извольте-ка с уважением… к монарху… Ты лучше скажи: полк-то наш где?

– Ох ты, мать честна! – схватился за голову Василий. – Я ведь, Ваше высокоблагородие, по приказу их сиятельства князя Голенищева-Кутузова-Смоленского за Вами отправлен. Велено было сей же час Вас доставить, живым. А мертвым… э-э-э…

– Что «э-э-э»? – поторопил я денщика.

– А мертвым, значица, не доставлять, – сконфузился Василий.

– Ну так пошли, голова садовая, – ткнул я его в плечо, – пока я жив. Далеко ли до ставки?

Мы вышли наружу. Вдалеке парило туманом Бородинское поле. Не было слышно ни зверя, ни птицы: все замерло в ужасе от содеянного этим днем. Лишь вдруг доносил ветер жалобное ржание переломившей ноги лошади да вскрикивал раненый, расставаясь с последними каплями жизни. Я ускорил шаги, чтобы поскорее уйти от этого страшного места. Наверное, только военный человек и поймет, как в такие минуты можно ненавидеть войну.

В ставке, несмотря на поздний час, было оживленно: гремя по крыльцу каблуками, летели во все стороны адъютанты; озабоченно вышагивали генералы; то и дело вытягивая шею и высматривая «своего барина», вполголоса что-то обсуждали денщики. У большинства людей, участвующих в этой круговерти, вид был не лучше моего: лица запылены у всех, мундиры, попорчены штыком или картечью, – через одного. Такое положение дел не то чтоб порадовало меня, но несколько успокоило: потеря моего «гусарского шика» вряд ли кем будет замечена.

Двери в покои главнокомандующего отворились, едва я вошел – постарались дежурные генералы. Недоумевая, с чего ко мне такая честь, я пригнулся, чтобы не набить о притолоку еще одну шишку, и шагнул в комнату.

Из просторной, видимо, старостиной, избы, было вынесено все, кроме стола, двух лавок, топчана да образов в красном углу. Я осенил себя крестом и шагнул поближе к нашему прославленному полководцу. Он, видно, готовился почивать, поскольку лежал на постели.

– Ваше сиятельство, майор-р-р пер-р-рвого эскадр-р-рона…

Взмахом белой полной руки, сверкнувшей в разрезе рубашки, светлейший остановил мой рапорт.

– Значит, ты, голубчик, и есть тот самый гусарский майор Михеев, отбивший редут у французов?… – глянул на меня единственным своим глазом главнокомандующий.

– Так не я, а мы – гусары, вкупе с пехотой…

–…и трижды выгнавший врага вон… – нараспев, будто дьячок, читающий акафист*, продолжал говорить князь.

–…опять же при поддержке пехоты и приданной ей артиллерии, – вклинился я.

–…и не пожелавший бросить наши укрепления, даже оставшись один против роты неприятельской… – словно не слыша меня, мерно ронял слова Кутузов.

–…так находился в беспамятстве, ваше сиятельство. То снарядом жахнет, то прикладом саданут…

–…о чем в реляции на Высочайшее имя было упомянуто, – закончил говорить князь.

– Ваше сиятельство, так не так же все дело было, – перехватил я разговор. – Как же я мог отступать, когда сознания был лишен? А как наши подходили, я в разум тут же входил. От случая все дело происходило.

– «Та-ак, не та-ак», – сварливо передразнил меня Кутузов. – Ты, голубчик, как я вижу, только годами обременен, а не опытом. Нешто я из-за твоих «такнетáков» реляцию переписывать буду? Этак каждый раз перекраивать – рука отсохнет. Иной, чтобы отличиться, придумает невесть что – бумага от вранья краснеет, а ты правды ищешь. Пусть сегодня не сгеройствовал, так намедни уж что-нибудь, да и отчебучил – а то я гусар не знаю! Так что придет орден к тебе, Михеев, не вздумай отнекиваться – это тебе за службу: хошь за прошлые дела бери, хошь в авансы записывай… Но звал я тебя не затем, – задумчиво пожевал губами князь. – Надлежит тебе, Михеев, немедленно отправляться в деревню Храпуново Калужской губернии и явиться в дом помещика местного – Шишкина.

– Шишкина? – нахмурился я. – Не знаю такого. К кому ж я еду?

– Там увидишь, – загадочно улыбнулся светлейший. – А теперь подойди поближе, не стой в углу. Эх, мать честна! – крякнул Кутузов совсем так, как давеча мой денщик. – Хотел тебя в лицо запомнить, да видать, оно у тебя, когда заживет, уж другим будет. Ну, иди, голубчик теперь, да поспешай.

Кутузов перекрестил меня, снова в разрезе мелькнула его белая полная рука. Я поклонился желтоватым, будто прокуренным сединам старца, и вышел вон.

Калужская губерния.

Конный по-пешему. Помещик Шишкин.

К черту в пасть.

В Калужскую губернию пробирался я несколько дней. Не раз в пути мне становилось дурно и я вынужден был спешиваться, идти на своих двух, а то и вовсе, намотав на кулак поводья, ложиться в траву и ждать, пока небо и земля перестанут меняться местами. Вид у меня, прямо скажем, был неважнецкий. Пару раз казачьи разъезды останавливались около, вглядывались в мое лицо и мою поклажу. Приходилось подавать признаки жизни, а то и облаивать незваных визитеров, чтобы они оставили меня в покое.

Но пока я добирался до села Храпуново и разыскивал дом помещика Шишкина, мне стало легче. Уши мои приняли подобающую им форму, шишки исчезли, лишь синяк не сошел. Чтобы окончательно прийти в себя, я, пользуясь одним из солнечных деньков, даже постирал в одной чуднόй речке обмундирование. Вода в ней, правда, была подозрительного темно-бордового, густо-кровавого цвета. Однако после стирки чакчиры и, простите за подробности, подштанники стали белыми, почти новехонькими, хотя мылом я не пользовался из-за отсутствия оного. Время, проведенное в самом удобном для гусара месте, то есть в седле, и вода из волшебной речушки вернули меня к жизни и в строй, что, впрочем, для военного человека одно и то же. Так что когда я, на выданном мне в ставке жеребце, подскакал к усадьбе Шишкина, выглядел молодцом настолько, насколько это было возможно в условиях войны.

Большой барский дом был выстроен в любимом архитектурном стиле русских помещиков – на римский манер. Дома такого рода обычно по фасаду украшены прямыми колоннами и водруженным на них сверху треугольным портиком. Крыши их венчают круглые шеломы шпилей и квадратные трубы. Слева и справа устроен подъезд для экипажей, а веранду обрамляет кокетливая балюстрада. Классицизм торжествует не только в похожих друг на друга, как сказочные братья из ларца, зданиях, но даже и в окраске последних. Глядишь иной раз на дома наших помещиков и думаешь, что природа не изобрела никаких других цветов, кроме желтого да белого. Поэтому, куда бы ты ни попал, в какой бы губернии ни путешествовал, вывернув к дому местного помещика, вздрагиваешь – а не из окон этого ли дома, спасаясь от неоконченного амурного приключения, выпрыгивал намедни?

Размышляя об архитектуре и недоумевая, зачем воля главнокомандующего погнала меня в это место, я спешился и бросил поводья какому-то лакею, выбежавшему встречать гостя. «Не к теще же на блины я зван? – размышлял я. – Тем более, что никакой тещи у меня и нет…».

Недоумение мое, впрочем, разрешилось очень скоро. Представительного вида слуга осведомился, кто я таков и тут же проводил узким коридором к неприметной двери. Я отворил ее, шагнул вперед и остолбенел: передо мной стоял Государь. С нашей последней встречи прошло больше десяти лет, но он не забыл моего имени-отчества⁴.

– Ну вот, наконец, и Вы, Иван Матвеевич! – кинулся он ко мне, словно мы были короткие приятели со школьной скамьи. – Господи, уж не ранены ли Вы часом? Садитесь, садитесь вот сюда.

Смущенный и впервые не знающий, куда девать саблю и ташку с вензелем моего визави, я осторожно примостился на хрупкого вида козетку. Государь с тех пор, как я видел его последний раз, изменился не сильно, разве что несколько пополнел, отрастил густые бакенбарды, обзавелся залысинами, словом, потерял мальчишескую стройность, зато приобрел солидность и осанистость.

– Что армия? Что французы? Что в войсках говорят о сражении при Бородино? Побили мы француза?

– Ну, не то, чтоб побили, – затянул я известную песню, – но и не то, чтоб не побили…

– Простите, не понял, – растерянно моргнул император.

– Я имею в виду, Ваше Величество, не то, что б француз нас побил, но и не то, чтобы мы его одолели.

– Я и в прошлый раз заметил в вас задатки дипломата, – рассмеялся Государь. – А вот князь Кутузов-Смоленский о виктории сообщает.

– Наполеон, слышно, тоже о победе трубит, – усмехнулся я. – А раз два полководца тянут одеяло на себя, значит, оно остается на месте. В шахматах это, кажется, называется, – рискнул я блеснуть эрудицией, – пат, то есть ничья.

– Ничья с Наполеоном – это победа, – задумчиво стал расхаживать по кабинету Александр Павлович. – Вы его не знаете, это страшный человек.

В данном случае Государь ошибался. Волею случая я не только знал матушку и сестру императора французов, но за храбрость на поле боя получил орден Почетного легиона из его рук. Но здесь не время и не место пересказывать истории, которые любознательный читатель может разыскать в других моих книгах.

– Непонятно, откуда у этого корсиканца такой талант политика, такая прозорливость стратега и такая предусмотрительность тактика! Князь Багратион рассказывал мне, как старик Суворов, когда совершал поход в Италию, досадовал, что не смог помериться силами с Наполеоном.  Как же он выразился? – приложил пальцы к подбородку император и похлопал ими по нижней губе. – Да! – так: «Широко шагает, пора унять молодца!» Не уняли вовремя, теперь вот за недальновидность свою войной расплачиваемся. Кстати, генерал Заборовский обмолвился как-то, что будучи в Ливорно, он дважды отказывал поручику Наполеону Бонапарту, просившемуся на службу в русскую армию. Не правда ли, История порой капризна, подобно модной певичке? Впрочем, – усмехнулся Государь, – я просил Вас приехать не потому, что хотел перемыть косточки нашему врагу… Помните, много лет назад я спросил, будете ли Вы мне верны? Мне нужен был человек не из моего окружения, но на которого я мог бы положиться в трудной ситуации. К сожалению, сегодня я вынужден прибегнуть к Вашей помощи.

– Ваше Величество! – вскочил я с места. – Мы, гусары, за Вас хоть в огонь, хоть в воду, хоть к черту в пасть!

– Да, за эти годы вы ничуть не изменились! – довольно улыбнулся император. – Однако дело, которое я хотел бы Вам поручить, скорее всего, не будет связано с битвой и сражениями. Это дело деликатного свойства, можно даже сказать, семейное.

Видя, что я ничего не понимаю, Александр Павлович легко взял меня за локоть и повел за собой в соседнюю комнату. Убрана она была так же просто и изящно, как и предыдущая, и ее единственным ярким украшением была девушка, которая, задумавшись, сидела у фортепиано. Когда мы вошли, она, как мне показалось, испугалась и даже побледнела.

– Моя сестра, – Государь встал за спиной девушки и положил ей руки на плечи. – Великая княжна Екатерина Павловна.

Я настолько растерялся, что не смог выговорить ничего более умного, чем «Здравствуйте, сударыня!».

– Скажите, Иван Матвеевич, – обратился ко мне император, – не доводилось ли Вам знать генерал-майора Михаила Долгорукова?

Мгновенно я понял, почему разговор ведется в присутствии великой княжны. Она и Долгоруков были безумно влюблены друг в друга. Однако против брака выступила, и весьма решительно, матушка княжны – вдовая императрица Мария Фёдоровна. Несостоявшегося жениха отослали с глаз подальше – на шведскую войну, надеясь, что со временем великая княжна забудет увлечение. Историю эту под страшной тайной рассказал мне мой задушевный приятель Денис Давыдов, тоже, между прочим, гусар и литератор. Денис, как и Долгоруков, был послан воевать на чухонские болота, так что все произошло, можно сказать, на его глазах.

Долгоруков службы не чурался, пулям не кланялся, в общем, по отзыву Дениса, был неплохой малый. Но что-то в душе его, после истории с великой княжной, надломилось. Боя он жаждал, как свидания, и, казалось, не столько сражается, сколько ищет смерти. И он ее нашел. Шведы в тот день откинули за какой-то стратегически важный пролив нашу пехоту и уж бросились жечь мост, но тут Долгоруков поднял своих людей в атаку, в которой ему уж участвовать не пришлось. Генерала не просто убило, а разметало попавшим в грудь ядром.

– А через два дня, – вспоминал про этот случай Денис, – прискакал на позиции на совершенно уморенном коне курьер из Петербурга и привез приказ о повышении Долгорукова в чине, о награде, о переводе в Петербург и… монаршее соизволение на брак с великой княжной… Вот и не верь после этого в судьбу, или в рок, или в фатум, что все одного беса ягода! Сдалась бы Мария Фёдоровна под напором дочери чуть раньше – и вместо похорон была бы свадьба. А так – даже Георгия генералу некуда было повесить…

– Мы очень дружили с Мишелем, – тихо начала говорить Екатерина Павловна. – И хотели быть всегда рядом… вступить в брак… но Мишель погиб на войне…

Борясь со слезами, она замолчала и смогла продолжить, только когда Государь, успокаивая, погладил ее по руке.

– …и от него у меня остались лишь несколько писем… очень важных для меня и очень личных писем… Когда враг взял Смоленск, было решено, что я должна находиться рядом с братом в Петербурге. Вещи собирали в спешке, и когда мы прибыли на место, я обнаружила, что шкатулки с письмами Мишеля нигде нет! Слуги забыли о ней! Все были так напуганы и растеряны… Я… даже сама не помню, где видела шкатулку в последний раз – в Кремле или в загородном Петровском дворце. Боже, это так ужасно… Это все этот напыщенный камер-паж Салтыков виноват. Он специально не взял шкатулку, он меня ненавидит!

Екатерина Павловна в гневе схватила с пюпитра ноты, швырнула их мне под ноги и разрыдалась. Я принялся поднимать листки, усеявшие пол, а Государь, не в состоянии проглотить горький ком в горле, обнял сестру и принялся чуть покачивать ее, мыча какую-то песенку, словно убаюкивал. Положив ноты на фортепиано, я тактично вышел в коридор и принялся ждать, когда появится Государь. Наконец он появился, молча кивнул мне и пригласил следовать за собой.

– Как выглядела эта злосчастная шкатулка? – спросил я, едва мы вошли в его кабинет.

– Размером с томик стихов. Сделана, кажется, из ливанского кедра, инкрустирована слоновой костью. Вверху инициалы Е.П. Но шкатулка не важна, важны письма.

– Понятно, – нахмурился я. – А как выглядели письма?

– Вы их легко узнаете. У Мишеля Долгорукова был очень красивый почерк, со множеством росчерков и вензелей, – быстро ответил Государь и вдруг покраснел.

Я сделал вид, что смотрю в окно на прекрасный английский парк.

– Вас, Иван Матвеевич, верно, удивляет, что я не отправил за письмами одного из своих адъютантов или обычного курьера… – присоединился Государь к созерцанию красот ландшафта. – Чтобы Вы смогли понять, почему я вспомнил о моем гусаре, придется открыть государственную тайну. Мы отступили от Бородино. Враг под стенами Москвы. Никакой уверенности, что в генеральном сражении у ворот нашей древней столицы мы одолеем Бонапарта, у меня нет. Если Кутузов проиграл сражение или, не дай бог, сдаст Москву без боя, город может быть занят неприятелем. Может так статься, что за письмами Мишеля надо будет лезть в пасть к дьяволу. Теперь Вы понимаете, что я не могу послать туда людей из своего ближнего окружения. Они хороши на балах и дипломатических раутах, а здесь нужен опытный вояка: храбрый и осторожный одновременно, видавший виды. Вот почему я вспомнил о Вас. Излишне говорить, что Вы можете отказаться – я пойму. Я посылаю гусара не на войну, а возможно, в расположение противника. Случись что, Вас поймают, но не расстреляют, как солдата, а повесят, как шпиона…

– Эх, где наша не пропадала! – решился я. – Семи смертям не бывать, а одной не миновать.

– Забавное выражение, – улыбнулся Государь, – кто его придумал?

– Народ, Ваше Величество, – поклонился я.

Москва и ее окрестности.

Гибель испанских мебелей. Вымерший город. Ловкость улан.

Неожиданная встреча.

Чем ближе я пробирался к Москве, тем чаще дорогу мне перегораживали обозы беженцев. Кареты, брички, телеги, тарантасы – все было нагружено добром и людьми. Затюканные девки бегали то и дело вдоль поклажи, притыкая куда придется выпадавшие из общей кучи подушки и кадки; где-то в темени карет истерично тявкали левретки; бонны и гувернантки, водруженные на козлы рядом с кучером, спесиво поджимали губы; мужики, ругаясь, разбирали спутавшиеся из-за очередного столкновения постромки. Всю эту, неизвестно куда торопящуюся и раздраженную неразберихой толпу, запрудившую дорогу, мне приходилось огибать, пробираясь по обочинам.

Ближе к Москве я и вовсе перестал выезжать на тракт: там творился сущий ад. У заставы в людском водовороте встретились военные колонны, выходящие из города, и бесконечный, извивающийся змеей – гражданский обоз. Когда я подъезжал к затору, маленький сухонький генерал, который вел колонну, поднялся в стременах, зорко вгляделся в череду телег. Пришпорив коня, он стал проталкиваться сквозь толпу к высокому осанистому мужику в малиновой поддевке, на которую языком набегала седая окладистая борода.

– Карп! – окликнул генерал мужика. – Что везете?

– Слава тебе, царица небесная, – ахнул мужик. – Ваше высокопревосходительство, скажите этим идолам, чтоб проход нам дали, а то…

– Это кого ты идолами назвал?! – взъярился генерал. – Защитников Отечества? Что в обозе?!

– Дак ваше добро, барин, – оглянулся на тюки Карп. – Мебеля из дворца, посуда, хобелены, ховры, люстры стекла венецианского, платья, живопись масляна, вазы чинские, бархат обойный лионский…

– Все перечислил? Ничего не забыл? – склонив голову набок, так, что стал похож на любопытного воробья, спросил генерал. – А теперь вываливай это в канаву!

Карп, словно одноименная рыба, выброшенная удочкой в траву, застыл с открытым, огромным, как пещера, ртом нараспашку.

– Чего стоишь, истукан? – рассвирепел генерал. – Оглох от радости?

Выхватив саблю, генерал полоснул ею по веревкам, утягивающим поклажу. Те со змеиным свистом разлетелись в стороны, просмоленная парусина с шуршанием разошлась, и в дорожную пыль, блестя веселой позолотой, покатились севрские сервизы, запрыгали по лопухам венские стулья на кривых ножках, съехали набок рулоны гобеленов с безмятежными пастýшками и пастушками.

– Ротные командиры! – неожиданно громким для его комплекции голосом распорядился генерал. – Телеги опорожнить слева по ходу движения! Грузить на них раненых, в первую очередь тяжелых!

Едва отзвучал приказ, как закипела работа: телеги, скрипя колесами, накренялись, испуганное ржание лошадей и оханье мужиков заглушал звон бьющегося стекла и треск ломаемого дерева. Карп, краснее своей поддевки, глотал слезы, обильно струившиеся и по бороде.

– Бари-и-и-н! – голосил он. – Мебеля испанские, новые, помилосердствуйте!

– Испанских мебелей тебе жалко? – огрел его плетью генерал. – А русских людей тебе не жалко? Тех, кто за тебя под картечь ходил, тебе не жалко?!

– Так ведь запорют меня до смертушки за обоз-то! – загораживался локтем от ударов Карп. – Барыня запорет!

– Барыня тебя потом запорет, а я – сейчас! – резонно возразил генерал.

Несколько успокоившись и видя, что его приказ исполняется споро и беспрекословно, генерал гулко похлопал рукой по спине несчастного мужика.

– Будет тебе, Карп, слезы-то лить! Добро снова можно нажить, а вот человека за все золото мира с того света не вернешь! Поступай-ка со всеми обозными мужиками ко мне в распоряжение. Будешь по продовольственной части. А с барыней я потом сам разберусь… после войны…

Вдруг генерал, до того сидевший ко мне вполоборота, обернулся.

– Ба! гусар! – изумился он. – Вы, милостивый государь, вероятно, ошиблись направлением движения!

– Майор первого эскадрона Михеев! – негромко представился я. – Тороплюсь в Москву по поручению Государя.

– Вот как? – поднялась бровь у генерала. – Тогда будьте осторожны, майор. Три часа назад французы стояли у Поклонной горы. Милорадович договорился с Мюратом, что наши войска выйдут из города беспрепятственно, иначе Москва будет разрушена и умоется кровью. Я веду арьергард, так что за мной, кроме отставших и французов, никого нет. Будьте осторожны, храни вас бог, майор!

С этим генерал обернулся к колонне и распорядился, чтобы мне освободили проход. Солдаты потеснились, и я шагом, по узкому людскому коридору, въехал в Москву.

Поначалу мне попадались мелкие группки обывателей, спешащих прочь из первопрестольной, – кто шел налегке с узелком, кто толкал перед собой тачку или понукал корову, запряженную в повозку, но вскоре исчезли и они. Я двигался в каком-то странном полусне: Москва, бойкая тороватая Москва, где всегда теснились телеги и кареты, шныряли между ними приказчики и мальчишки-разносчики, кричали – задорно и остро – офени, разносчики и водоносы; Москва была пустынна и тиха, как изба, приуготовленная для покойника. Пуста! – лишь растерянно и монотонно хлопала незапертая калитка, поджав хвост, пряталась в подворотне собака, и ветер зло трепал белую занавеску, вывернутую сквозняком на улицу.

Как-то, будучи в сильно раздраженном состоянии, я подумал: хорошо бы остаться на целом свете одному-одинешеньку. Чтобы все люди в мгновение ока исчезли, а я б жил спокойно, в ладу с собой до самой смерти. И вот люди исчезли. Но не стало от этого отрадно, а стало жутко.

До самого Тверского бульвара не встретилось мне ни единой живой души: лишь прикорнули вдоль забора два мертвецки пьяных да странный мужик с остановившимся взглядом шел по улице, доставал из большого короба горстями бублики, разбрасывал их по мостовой и плаксивым бабьим голосом обращался неизвестно к кому: «Ратуйте, православные! Ратуйте!».

Поторопив коня, я свернул в Брюсов переулок, рассудив, что незачем привлекать к себе внимание на длинном прямом проспекте. Околицей я рассчитывал добраться до Боровицких ворот Кремля, но, увы, опоздал. Едва вывернув на Большую Никитскую, я услышал цоканье множества копыт, сдержанное ржание, словом, тот тяжелый шум, который происходит от кавалерийской колонны на марше. Нырнув в отворенные ворота большой усадьбы, я спешился, снял кивер, забрался на дождевую бочку и осторожно выглянул за край высокой каменной стены.

По улице, перегородив ее почти целиком, шли французские уланы. Видимо, им запрещалось покидать строй, поэтому они лишь жадно ощупывали окрестности глазами, изредка таращились на пустые балконы, потерянно улыбались и в недоумении пожимали плечами. По посадке было видно, что кавалерия устала, давно нуждается в биваке, отдыхе и пище. Но уланы стоически терпели голод и жажду, пока какой-то молодец, оглянувшись на эскадронного командира, не саданул длинной пикой в стеклянную витрину швейцарской кондитерской. Не дожидаясь, пока осыпятся осколки, он подцепил кончиком пики большую коробку деликатесов и швырнул ее себе за спину. Один из его товарищей ловко подхватил добычу и тут же, не покидая седла, стал ее исследовать. Будто услыша давно ожидаемый сигнал, сразу заработали несколько пик, брызнуло на тротуары стекло, и по рукам французских улан поползли связки колбас, бутылки тонкого испанского вина и – в качестве полной компенсации отсутствия внимания слабого пола – невесть где подцепленное белое подвенечное платье.

Только-только прошла кавалерия, как вслед ей, сверкая покачивающейся волной штыков, двинулась пехота. Эти тоже хватали на ходу, домели все – куда дотягивались их руки и примкнутые, как для боя, штыки. Продолжения этого масштабного, но несколько однообразного спектакля я не увидел, потому что кто-то выбил бочку из-под моих ног, и, отчаянно взмахнув руками, я кубарем полетел вниз.

Не успел я встретиться с землей, как на меня накинулся какой-то молодчик и попытался огреть здоровенной деревянной балясиной, выдранной из балюстрады. Я, елозя на спине, принялся отбиваться ногами, как вдруг понял, что лицо нападавшего мне знакомо.

– Демидов! – невольно вскрикнул я. – Деми-характер*!

– Иван Матвеевич! – изумились мне в ответ, и балясина остановилась в опасной близости от моей головы.

Я встал, отряхнул мундир и первым делом отвесил своему хорошему знакомому актеру Демидову полновесную затрещину. Вторым делом я крепко обнял его и даже от избытка чувств поцеловал в лысину на макушке. Демидов того стоил – более великого актера я не встречал ни в богатой талантами России, ни в кичливой Европе. Когда мы виделись в последний раз, Демидов, получивший образование за рубежом, прекрасно говоривший по-французски, прозябал в крепостном театре своего хозяина. Нам с моими товарищами гусарами пришлось разыграть целое представление, чтобы Демидова и его труппу отпустили на вольные хлеба, то есть на оброк.

– Что ты здесь делаешь? – стал расспрашивать я актера.

– Сражаюсь! – ответил Демидов, гордо вздернув подбородок. – Подобно стойким испанским партизанам, сражаюсь за Родину!

– И много насражал? – скептически оглядел я тщедушную фигуру Демидова.

– Вообще-то, Иван Матвеевич, Вы – первый, – смутился актер.

– Отчего ж не покинул Москву?

– Мне без Москвы жизни нету, – признался Демидов. – Я ведь с тех пор, как вы с товарищами меня от князя нашего буйнопомешанного выручили, трудился не покладая рук. Денег заработал – страшно вымолвить. Все отдал, выкупил себя из крепости, стал свободным, и паспорт теперь имею, как всякий человек, – похлопал себя актер по сердцу, где, видно, и был спрятан важный документ. – Но настоящие заработки пошли только в Москве. Много ли в провинции на полушку пятаков насшибаешь? Я уж всерьез было поверил, что семью свою с детишками от рабства унизительного освобожу, а тут – бах! – война. Как французы к Москве подошли, труппа моя новая, сплошь из иностранцев состоящая, решила к врагу переметнуться – на большие барыши их потянуло. Только шиш они получат, это я вам верно говорю. На предательстве наживаться нельзя: неправедные деньги погубят. В ополчение я записаться не успел – все из первопрестольной ушли. Решил сам француза бить. Чем меньше захватчиков останется, тем быстрее наша возьмет! А мне, Иван Матвеевич, поспешать надо – годов я не юных, здоровьем не богат. Кто еще, кроме меня, о семье позаботится? А Вы здесь какими судьбами? От части отстали?

– Нет, мил друг Демидов, – признался я. – В Москву только что въехал. Поручено мне Государем дело, из-за которого, я вижу, голову сложить легче легкого. Думал я французов упредить: мне ведь в Кремль проникнуть надо, забрать там… кое-что.

– Как же Вы туда попадете, ежели там враг засел? – недоуменно посмотрел на меня Демидов. – Я это своими глазами видел. Гвардия туда прошла. Под стенами тут же пикеты выставили, наверху – охрану.

– Да-а-а, – разочарованно протянул я. – Взялся за гуж, да не знал, что не дюж. Нужно все это обмозговать. Есть здесь где спрятаться?

Демидов жестом хлебосольного барина обвел рукой окрестности:

– Все дома пустые. Любой можно выбирать. Но я одно укромное место уж разыскал. Пойдемте, а то неровен час, солдаты по садам рыскать станут…

Москва.
Воздушный бомбический шар. Поджигатели. Смелая идея.

Мы прошли по дворику, в коем едва не состоялось мое смертоубийство. Демидов осторожно отворил низенькую калиточку, сделанную в кирпичной стене не весть кем не весть когда, осторожно выглянул на улицу и махнул рукой. Гуськом, словно пробирались не по родному городу, а во вражеском стане, мы пересекли улицу. Затем углубились в переулки и юркнули в большой запущенный сад, располагавшийся за дубовым, стоящим стеною на охране прав собственности, забором. В глубине сада виднелся старинный купеческий дом. Первый этаж его, из красного щербатого кирпича, был, по сути, фундаментом для этажа второго, срубленного из дерева.

– Сразу на этот дом внимание обратил, – шепнул актер, – как только крест старообрядческий увидел. Вон он, неприметно на фундаменте выложен. Это знак для своих: мол, если скрываешься от властей – тут тебе и убежище и стол будет…

Мы прошли через большие прохладные сени. Пригнувшись, через узкий, скорее лаз, чем ход, спустились в погреб. Хотя правильнее его следовало бы назвать подвалом, слишком уж он для обыкновенного земляного погреба, где наши обыватели имеют обыкновение держать кадушки с солеными огурцами да грибочками, был просторен. В середине подвала, обложенного со всех сторон осиновыми плахами, стоял стол и лавки. На столе заморской статуей возвышался большой жирандоль о пяти рогах. По углам подвала лежали охапки примятой соломы. Больше здесь, исключая сетей, развешанных по углам рачительными пауками, ничего не было.

– Посмотрите-ка на это, – подошел актер к одной из стен.

Легонько он нажал на осиновую плаху, за которой открылся узкий ход.

– Выходит на соседнюю улицу, – пояснил Демидов. – И с других трех сторон такие же ходы имеются. Здесь нас смогут поймать, если только целый полк в оцепление вокруг квартала встанет.

Я довольно кивнул, сел на стул и впервые за день вздохнул спокойно. Опять я, благодаря Фортуне, из легкоконного кавалериста превратился в разведку о двух ногах. Лошадь мою, во избежание демаскировки, пришлось отпустить, и бедное животное теперь бродило по пустым улицам Москвы, пугая редких прохожих. А может быть, какой-нибудь шустрый французский капрал уж прихватил мою скотинку для нужд враждебной армии…

Пока в прохладном погребе я приходил в себя, Демидов сбегал наверх и вскоре вернулся, держа в охапке несколько глиняных горшков.

– Вот, Иван Матвеевич, – стал выставлять он их на стол, как большие шахматные фигуры, – перекусим, чем бог послал. Я пока еду по тарелкам разложу, а Вы скажете, чем я смогу помочь.

– Трудное дело, – пыхтя, принялся избавляться я от сапог. – Сказать могу только то, что и говорил: нужно проникнуть в Кремль и кое-что там забрать.

– Да уж, – нахмурился Демидов. – Это ж все равно, что прямо на виселицу.

– Сам напросился, – отставил я сапоги в сторону.

– Вот, Иван Матвеевич, – актер протянул мне тарелку, обильно нагруженную вареной картошкой, солеными огурчиками и маринованными грибами. – Картошка уж холодная, но сейчас костер разводить не с руки – заметно будет. Так что, как говорится, чем бог послал.

Я не раз говорил, что лучший повар на свете – это голод проголодавшегося гусара. Нехитрая снедь московского партизана ложилась на желудок не хуже кулинарных творений известных европейских поваров. Уже почти в конце трапезы, которую хотелось по нашему русскому обычаю завершить пятью-шестью стаканами горячего чая, Демидов вдруг отложил ложку в сторону и, наклонившись ко мне поближе, будто нас мог услышать кто-то из посторонних, горячо заговорил:

– Иван Матвеевич, кажется, нашел… Мы тут в Москве с нашей труппой готовили летнюю антрепризу, подыскивали подходящие площадки. Для господ обычно либо театр Медокса арендуют, либо кто из больших театроманов в дом пускает. Но это все вечером, для светской публики. А днем мы маленькие сценки ставили, ну навроде Петрушки, для народа. Какой-никакой а заработок. Ну вот, нашли мы тут недалече один пустырь, очень удобный, косогорчик там имелся, чтобы публика могла повыше сидеть. И уж совсем, было, мы с околоточным обо всем уговорились, как выяснилось, что место это, по приказанию самого генерал-губернатора московского, одному немцу обещано. Немец тот, по фамилии Шмидт, занимался долгие годы изобретательством и вот придумал одну хитрую штуку: наполняет большой шар воздухом, цепляет к нему сетку и летает в небе, аки птица небесная. Видел я его шар единожды. Ну, положим, высоко он тогда не взлетел, но над деревьями поднимался.

– Бро-о-сь, – разочарованно протянул я. – Этот немец, небось, фокусник какой, ну вроде того, что по Европе шахматный аппарат возил, механического идола, который в шахматы всех обыгрывал. А потом выяснилось, что внутри карлик сидел.

– Право слово, не знаю, – смутился Демидов, – но ведь чтоб такую махину поднять, блоки нужны и веревки. Куда ж их скроешь среди ясного неба?

– Ладно, ладно, – успокоил я Демидова. – Допустим, что этот немец действительно чего-то такое начудил. С немцами еще и не то может быть. Но нам-то какая с этого выгода?

– Как какая? – изумился Демидов моей недогадливости. – Да незадолго до того, как Москву сдать решили, тот же Шмидт объявил, что, мол, московским обывателям бояться нечего, поскольку он, Шмидт, в изобретении своего воздушного шара продвинулся уж далеко: теперь может подняться над Первопрестольной и сверху, с недосягаемой высоты, забрасывать французов бомбическими снарядами.

– Да уж, эксцентричный господин! – хохотнул я.

– Как бы то ни было, – продолжил Демидов, – а вдруг немец не врет? Только представьте: ночью садитесь Вы в этот самый воздушный шар, подлетаете к Кремлю, там по веревочной лестнице спускаетесь, тихонько берете то, что вам нужно, и так же бесшумно улетаете прочь.

– Сказки! – потер я подбородок с каждым часом набирающий щетину. – А впрочем, стоит с этим немцем поговорить. Да уж в городе ли он?

– Не знаю, – откровенно признался Демидов. – Под вечер можно будет сходить на тот пустырь да и посмотреть.

– И то дело, – согласился я. – А пока, по нашему обычаю, подремлем-ка после трапезы часика три. Ты, Демидов, заберись-ка пока на чердак да посматривай во все стороны, как бы француз к нам не подобрался. Ежели устанешь, я тебя сменю.

– Хорошо! – обрадовался актер, что ему нашлось дело.

– Пару раз зевнув, я растянулся на куче соломы и мгновенно уснул.

Снилась мне какая-то галиматья. Будто нахожусь я в городе, у реки, среди толпы народа. И вся эта пестрая людская масса прет почему-то к мосту, толкаясь, ругаясь и сваливая друг друга под ноги. Меня уж прижали так, что и руку не поднять, и уже вот-вот задохнусь, но тут, расшвыривая все окрест, мчится большая черная карета, дверца ее открывается, оттуда появляется рука, хватает меня за шиворот и тащит к себе. Я поднимаю глаза и с удивлением вижу перед собой самого Наполеона.

– Вставайте же, сударь, вставайте! – требует французский император, а я и слова сказать ему в ответ не могу, лишь пучусь в него глазами по-рачьи.

Вдруг я просыпаюсь, открываю глаза и понимаю, что ошибся. Дергает меня за рукав вовсе не французский император, а актер русского театра Демидов. Впрочем, тоже фигура весьма приятственная.

– Душно что-то, – признался я, обуваясь и отряхивая с мундира остатки соломы.

– А Вы что же, вот так вот в город и пойдете? – посмотрел на меня Демидов.

– Да так и пойду, – решил я, – чего уж тут в гражданское платье переодеваться. Думаю, французы пока не по всему городу разошлись.

– Ну раз так, тогда пойдемте, – легко согласился Демидов. – На войне, говорят французы, как на войне.

Через узкий, шириной чуть больше локтя, подземный ход мы выбрались наружу. Ход был аккуратно замаскирован в зарослях бузины и – соперничающих с кустарником по высоте, зарослях лопухов. Осторожно, чтобы не оставить следов, мы пробрались через буйную растительность и вышли на кривую московскую улочку. Вокруг не было видно ни души. Увы, из предосторожности вскоре с прямого пути нам пришлось сойти: показалась богатая усадьба, в которой шуровали мародеры. Из здания слышался скрежет, треск обрываемых со стен штофных обоев, шум передвигаемой мебели. Двое дюжих пехотинцев переругиваясь, протискивали через узкие двери большой и, видимо, не легкий дубовый стол. Вот они вынесли его наружу, пробежали с ним трусцой по дорожке, поставили нелегкую ношу на землю, смахнули горошины пота и в недоумении посмотрели друг на друга. Потом, сообразив, что взяли добычу хоть и весомую, но явно не самую ценную, ринулись обратно в дом. Навстречу им двигался их однополчанин, волоча за собой прекрасную мраморную статую, изображающую богиню охоты Диану. Но и этот любитель искусства ушел недалеко: бросил юную богиню рядом со столом и вприпрыжку помчался за товарищами продолжать разграбление дома.

Огородами и садами мы миновали опасный участок и вышли к нужному пустырю уже на закате. В центре большой, заросшей лебедой и крапивой поляны стоял просторный, сколоченный на скорую руку, сарай без крыши. Осторожно мы приблизились к нему и отворили щелястую дверь. Внутри, вдоль стен, раскинулись длинные полки, сработанные из грубого горбыля. На них лежали рулоны материи: большие шпульки крепких, как их называют, суровых ниток; иглы, которыми впору было бы работать великанам; связки засохших ивовых прутьев. В центре сарая, на аккуратно расчищенном и утоптанном земляном полу, лежало огромное яркое полотнище. Паутиной его охватывала веревочная сетка. Концы ее были прикреплены к корзине, сплетенной из ивовых прутьев.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Значения специфических слов, может быть непонятных читателю и помеченных знаком *, см. в конце книги в Примечаниях.

Вернуться

2

Обычно, чтобы не смущать читателя излишней военной терминологией, я называю гусарскую обувь сапогами. На этот раз я решил хоть раз использовать правильное название.

Вернуться

3

Так в моей Караваевке обычно называют большие шишки на голове.

Вернуться

4

Хотя, впрочем, наверное, я ошибаюсь: Государь, говорят, был рассеян, так что помнил лишь мою фамилию, а имя-отчество уточнил в канцелярии.

Вернуться