# Двадцать два несчастья. Книга 1

Данияр Сугралинов, Фонд А.

Бывает, что человек лег спать никому не известным, а наутро проснулся знаменитым. А если наоборот?

Известный пожилой врач-академик умирает на операционном столе, чтобы воскреснуть в теле молодого спившегося хирурга-неудачника. С тем же именем. С тремя мертвыми пациентами за последний месяц, долгами и прогнозом жизни в пару месяцев – потому что его тело разваливается, а руки помнят бутылку лучше, чем скальпель.

Наш мир. Наше время. И в голове Система с диагностическим модулем.

––

Администрация сайта ЛитРес не несет ответственности за представленную информацию. Могут иметься медицинские противопоказания, необходима консультация специалиста.

## Глава 1

«Давление падает!» – услышал я сквозь гул, похожий на прибой.

Мир качнулся, свет сорвался в туннель, и звук стал вязким. Что-то горячее и липкое обожгло шею.

Моя кровь. Много крови.

Голоса вокруг стали далекими:

– Зажим! Быстро!

– Адреналин! Давление – ноль!

– Пульс едва прощупывается!

Я видел все из полумрака: мелькание рук, капли на перчатках, блеск инструментов. Толстяк Михайленко над столом, его лицо перекошено. Верочка тянет зажим, но кровь все равно хлещет рывками, синхронно с замедляющимися ударами сердца. Я наблюдал за собственной смертью с клинической отстраненностью, как за неудачно проведенной операцией.

Воздух застрял в легких, грудь не слушалась. Начались судороги, сердце сорвалось, тело стало чужим и тяжелым.

Сознание тускнело из-за гипоксии – жизни мозга осталось всего на несколько секунд.

Свет ламп над операционным столом разгорался все ярче, пока не слился в сплошное белое.

Последняя мысль: разрыв внутренней сонной, выше бифуркации… без шансов.

А потом пришла тьма…

***

Первым вернулся слух.

– …недопустимое пренебрежение элементарными диагностическими протоколами! – грохотал над моей головой чей-то начальственный, невероятно раздражающий голос. – Ты понимаешь, Епиходов, что в результате твоих действий мы имеем уже третий летальный исход за месяц?! Третий!

Сознание медленно выплывало из мутной темноты, цепляясь за отдельные фрагменты реальности, словно за соломинки. Я жив? Судя по всему, да.

Невероятно!

Разрыв аневризмы сонной артерии в моем случае должен был стать фатальным. Может, успели провести экстренную операцию?

Веки казались свинцовыми, но мне все же удалось их приподнять. Яркий свет ударил по сетчатке, заставив поморщиться. Белый потолок, люминесцентные лампы в металлических решетках. Больничная палата? Однозначно медицинское учреждение.

– …надо было немедленно направить на КТ, а не задерживать с диагностикой на шесть часов! – продолжал неумолимый голос.

Я моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. Странно. Обстановка казалась незнакомой. Это определенно не нейрохирургическое отделение нашей московской клиники имени академика Ройтберга. И вообще не похоже на реанимацию или блок интенсивной терапии. Скорее, на…

…большой, просторный кабинет с вытянутым столом и несколькими стульями вдоль него. Я… я сижу? Действительно, мое тело находилось в сидячем положении. И на мне был белый халат, но только не накрахмаленный, как обычно, а какой-то перекособоченный, словно его с трудом вытащили из задницы слона.

А напротив, опираясь массивными руками о столешницу, возвышался грузный мужчина лет пятидесяти пяти с массивным подбородком, брылями и залысинами, в белом халате поверх дорогого костюма. Его лицо было искажено плохо сдерживаемым гневом, словно у верблюда, который вознамерился плюнуть.

– Епиходов, ты меня вообще слушаешь?! – рявкнул он и стал еще больше похож на огорченного верблюда. – Или для тебя смерть пациента – такая незначительная вещь, что можно сидеть и мечтать?

Что происходит? Последнее, что я помнил – операционную в центре нейрохирургии, разрыв аневризмы в моей собственной голове. А теперь я оказался в каком-то странном месте, и мне выговаривают за… за чужую смерть?

– Простите, я… – И голос мой звучал странно, непривычно. Более высокий тембр, легкая хрипотца. Это не я, не я так говорю!

– Ты что, опять пьян? – понизив тон, с ледяной яростью прошипел мужчина. Металлическая табличка на его нагрудном кармане гласила: «Харитонов Р. И., зав. хирургическим отделением».

Я быстро огляделся. За длинным столом сидело еще несколько человек в белых халатах, с удивлением и плохо скрываемым злорадством наблюдающих за происходящим. Консилиум? Разбор врачебных ошибок?

– Я… Мне нехорошо, – пробормотал я, пытаясь выиграть время и осмыслить происходящее.

– Разумеется! – саркастически воскликнул Харитонов. – Самое время плохо себя почувствовать, Епиходов!

Он отвернулся от меня и заговорил, подчеркнуто обращаясь ко всем присутствующим, словно меня в этом кабинете и не было:

– Вот видите, коллеги! Когда у него пациент умирал от перитонита, Епиходов мудро проигнорировал все симптомы! Это же додуматься надо было! – Он ткнул пальцем в лежащую на столе медицинскую карту. – Классическая, банальнейшая картина аппендицита, но наш великий гигант мысли и светило медицинской науки умудрился диагностировать пищевое отравление! Представляете?! Прописал но-шпу и смекту! И отправил домой! Да за такое Нобелевскую премию насильно должны давать! Правда, через шесть часов пациента привезли обратно с перфорацией, перитонитом и септическим шоком! Но это уже неважно! Да, Епиходов? Зато такой переворот в науке произвел! Еще бы клизму приписал для полного счастья! Чтоб уж наверняка!

Он повернулся ко мне и под смешки присутствующих задал вопрос делано-печальным голосом:

– Ты совсем идиот, да?

Я молчал, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Что это – галлюцинации умирающего мозга? Странное посмертное видение? Кома?

– Молчишь… – Харитонов удрученно покачал головой и зло прищурился. – И правильно делаешь, Епиходов, потому что сказать тебе абсолютно нечего. А ведь я предупреждал. Все, освобождай стол! Живо! И готовься в ближайшие дни к отчету перед комиссией из министерства. Они захотят убедиться, что этот случай не будет замят, как два предыдущих.

Два предыдущих? О чем он вообще говорит?

Я поднялся, чувствуя странную неуклюжесть собственного тела. Оно казалось одновременно и моим, и чужим. Не слишком подходящий по размеру костюм, трет в подмышках, топорщится на животе, как-то странно давит в плечах. И ноги двигались не так, как обычно, чересчур грузно.

– К среде готовь объяснительную, – сварливо бросил Харитонов мне вслед. – И не надейся на Михаила Петровича, я такое покрывать никому не позволю! Также не советую прибегать к обычным отговоркам, Епиходов! На этот раз все серьезно!

Я молча кивнул и, едва удерживаясь от того, чтобы не покачнуться, направился к выходу, аккуратно ставя ступни на пол, словно пингвин на суше. Голова кружилась. В висках отбойным молотком стучала кровь. Перед глазами плыли цветные круги и точечки. Мне срочно нужно было найти уединенное место и разобраться, что со мной происходит. Галлюцинация? Бред? Или… что-то более странное?

Выйдя в коридор незнакомой больницы, я прислонился к стене, пытаясь успокоить дыхание и унять тошноту. Для полного счастья еще блевануть здесь не хватало.

Молодой врач, проходивший мимо, окинул меня насмешливым взглядом и поморщился, как от запаха дерьма. Никогда в жизни я не видел настолько откровенного пренебрежения, которое даже не пытались скрыть или завуалировать.

– Как все прошло, Сергей Николаевич? – с фальшивым участием протянул он, растягивая губы в резиновой улыбке и становясь похожим на изумленную камбалу. – Неужели Ростислав Иванович не проникся?

– Я… – И запнулся, не зная, что ответить. Сергей Николаевич? Ростислав Иванович? Кто это? Харитонов? Но отвечать хоть что-нибудь было надо, и я сказал: – Я это… мне нужно идти…

Он раздраженно хмыкнул и пошел дальше, я же на нетвердых ногах двинулся по коридору, пытаясь найти ближайший туалет или любое другое уединенное место. Несколько медсестер проводили меня такими же неприязненными взглядами. Одна шепнула что-то другой, и обе неприятно захихикали, зыркая на меня и ухмыляясь.

Что вообще происходит, черт возьми?

Наконец я нашел дверь с табличкой «М» и, толкнув ее, вошел внутрь. К счастью, помещение оказалось пустым. Я бросился к раковине и открыл кран с холодной водой, плеснул в лицо.

А потом поднял глаза на зеркало.

Господи! Едва не запнувшись о собственные – или уже нет? – ноги, я шарахнулся в сторону. Сердце рвалось из груди.

В отражении был кто-то другой! Не я!

Не шестидесятивосьмилетний Сергей Николаевич Епиходов, ведущий нейрохирург московского института имени академика Ройтберга, а какой-то жирный, неопрятный мужик средних лет с нездоровым, землистого цвета лицом, красными, воспаленными глазами и трехдневной щетиной. Растерянно я коснулся лба и подбородка – отражение повторило мой жест. Ущипнул себя за щеку – незнакомец в зеркале поморщился.

Невозможно! Это же черт знает что такое!

Я задрал рукав халата. На жирном, словно студень, предплечье виднелась вульгарная татуировка с расплывающимися контурами китайских иероглифов, которой у меня отродясь не было.

Это чужое тело! И я в нем!

Пальцы начали дрожать. Я глубоко вздохнул. И еще раз – диафрагмальным дыханием. Раз, другой, третий – мощным усилием подавил приступ паники, пытаясь собрать мозги в кучу и мыслить рационально. Вариантов было немного: сон, бред, галлюцинация, кома… В принципе… В принципе, при разрыве аневризмы вполне возможно…

Так что очень даже может быть, что я лежу где-нибудь в обитой войлоком палате, закутанный в смирительную рубашку, а это все бред моего воспаленного воображения.

Но тут в кармане что-то завибрировало. Я прям ощутил дрожание телом. Мобильный. Дешевый смартфон в потертом липком чехле. На экране высветилось имя – Рамиль.

Трясущимся пальцем я торопливо провел по залапанному экрану.

– Да? – неуверенно каркнул я хриплым, чужим голосом.

– Серега, ну что там? Как прошло? – Голос на другом конце был нетерпеливым, в нем проскальзывали ехидные, злые нотки.

– Нормально, – выдавил я, попытавшись сделать так, чтобы мой голос звучал естественно.

– Да ладно, нормально! – неприятно хохотнул он. – Харитон уже предупредил, что от тебя мокрое место останется после комиссии? Я прямо расстроился за тебя, дружище.

В его голосе, однако, не было ни капли расстройства. Лишь чистое концентрированное злорадство.

– У меня сейчас нет времени говорить. – Я запнулся, вдруг осознав, что не знаю, как обращаться к собеседнику. Просто по имени? – Увидимся позже, Рамиль.

– Да ладно, чего ты? Обиделся, что ли? Ну конечно, ты же у нас рекордсмен – целых трех пациентов угрохал… И всего за месяц! А мне тут пел, что я слишком зациклился на диагностике! Что это зря потраченное время! Ну ничего, еще посмотрим…

Я отключил связь, не дослушав. Мне было не до чужих издевок и причитаний. Хотелось как можно скорее выбраться отсюда и найти тихое место, чтобы еще раз все хорошенько обдумать. Сейчас я пребывал в странном состоянии – примерно как тот человек, который придумал первое в мире колесо и потом долго решал, куда его теперь присобачить.

Потому что этого просто не могло быть!

Я вышел из туалета, стараясь не встречаться взглядом с проходящими мимо сотрудниками больницы. Ведомый интуицией, направился к лестнице. Спустился на первый этаж, свернул направо и прошел через автоматические двери. Стеклянный тамбур. Спасительный выход.

Наконец-то!

Холодный осенний воздух ударил в лицо. Я глубоко вдохнул и попытался прояснить мысли.

Внезапно в правом верхнем углу поля зрения появилось слабое мерцание. Я моргнул. Возможно, это просто игра света. Возможно, астигматизм. Но мерцание не исчезло. Наоборот, приобрело более четкую форму – появился полупрозрачный интерфейс, напоминающий фрагмент экрана компьютера. Как если бы на стекле высветился текст.

Новый носитель: Епиходов Сергей Николаевич, 36 лет…

Активация диагностики носителя…

Диагностика проведена.

Внимание! Физическое состояние тела: критическое!

Продолжительность жизни без вмешательства: 3–5 месяцев.

Обнаружены патологии:

– выраженный атеросклероз коронарных сосудов (стеноз 38%);

– жировая дистрофия печени, начальный фиброз;

– нарушения углеводного обмена (преддиабетическое состояние, инсулинорезистентность);

– хронический бронхит курильщика с признаками обструкции;

– повышенная вязкость крови и склонность к тромбообразованию:

– содержание макро- и микроэлементов ниже предела нормы.

Основные причины: курение (15+ лет), регулярное употребление алкоголя, нерациональное питание, малоподвижный образ жизни, некачественный сон, хронический стресс.

Рекомендации по восстановлению функций организма:

1. Немедленный полный отказ от никотина.

2. Полное исключение алкоголя.

3. Противовоспалительная диета.

4. Дозированные физические нагрузки.

5. Нормализация сна и снижение стресса.

6. Медикаментозное лечение.

Прогнозируемый эффект вмешательства при соблюдении рекомендаций:

+(6–12) месяцев к продолжительности жизни в течение первых 30 дней.

Я протер глаза, но интерфейс никуда не исчез. Он словно плавал перед моим зрением, полупрозрачный, как медуза, но при этом отчетливо различимый.

Что это за чертовщина? Галлюцинация? Но галлюцинации не выдают таких структурированных четких медицинских сведений. Да еще и в оформленном виде.

Почему-то я этой табличке сразу поверил.

Черт с ними, с глюками, но то, что этому жирному телу всего тридцать шесть… Да как можно было довести себя до такого?! Я думал, что ему за пятьдесят, а то и больше…

Но вдруг заметил, что в интерфейсе появились новые строки:

Внимание! Недостаточно ресурсов: носитель в критическом состоянии.

Функциональность Системы понижена до: 1%.

Система? Что за чертовщина?

Я потряс головой – текст мигнул, но не исчез. Он словно намертво встроился в мое зрительное восприятие, как часть новой жизненной реальности.

Новой жизни… В чужом теле. С какой-то непонятной Системой. В неизвестной больнице, где меня, по-видимому, презирают и обвиняют в смерти пациентов. И судя по всему, я, точнее этот мужик, их реально убил.

А еще я жирный скуф, и жить мне осталось недолго!

Стоп. Что еще за «скуф»? Понимание слова появилось из ниоткуда: так сейчас называют уставших от жизни мужиков, которые брюзжат, недовольны всем подряд и кажутся старше своего возраста. Часто с лишним весом.

Да, точно, мои студенты так выражались, но вот именно понимание… Оно пришло, видимо, из лексикона прошлого владельца тела. Судя по всему, височные доли мозга, приняв мой вокабуляр, сохранили и то, что было. Ладно, пока это неважно.

Вдруг вспомнилось, что один мой коллега, толстяк Михайленко, был заядлым читателем романов про всяких попаданцев и мечтал стать героем такой истории. Больше всего ему нравилась идея попасть в тело стройного юноши, чтобы пройтись казановой по постелям сговорчивых красавиц. Забавно, что возможность стать попаданцем казалась ему реальнее, чем идея просто похудеть самому и подкачаться.

Что ж, Михайленко, вот я и исполнил твою мечту. Наполовину. Тело вроде еще молодое, но ни черта не стройное. Только что же так хреново-то?

Голова закружилась, к горлу подкатила тошнота – ну, это и неудивительно, с таким-то анамнезом. Даже странно, что это тело еще не откинулось в конвульсиях при таком уровне стресса.

Но раз уж оно пока живо, надо было хоть что-то делать – для начала выяснить, где я нахожусь. Оглядевшись, я заметил на фасаде больницы вывеску: «Казанская городская клиническая больница №9».

Казань? Это же Татарстан! Как я мог оказаться так далеко от Москвы? Черт, это вообще мой мир? И какой год на дворе? Что вообще происходит?!

Дичь какая-то…

Лютая, забористая дичь!

Открыв телефон, я быстро изучил содержимое: новостные приложения, соцсети. День в день – дата моей смерти. То есть время то же, октябрь 2025 года, а вот мир… вроде бы мой. По крайней мере, ничего странного я не обнаружил: Ленин был, развал СССР был, партия «ЛДПР» существует. Все как положено.

Огляделся.

Рядом с больницей стояла потрепанная жизнью некогда белая «девятка», вся какая-то грязная, зачуханная, с вмятиной на правом крыле и разбитой фарой. Я опустил руку в карман брюк и нащупал там связку ключей. Интуитивно подошел к машине, нажал верхнюю кнопку – автомобиль пискнул и мигнул поворотниками.

Значит, это точно моя машина. Точнее, машина этого тела. Того другого Сергея Епиходова, в тело которого я каким-то непостижимым образом переселился.

Казанский тезка. Причем полный тезка. То есть даже имя-отчество совпадают? Какая-то космическая ирония. Шутка мироздания.

С ума сойти!

Я открыл дверцу и сел за руль. Салон был пропитан запахом табака и дешевого освежителя воздуха «Елочка». На приборной панели валялся перетянутый резинкой потрепанный паспорт. Я посмотрел на фотографию и указанные там данные.

Епиходов Сергей Николаевич, 1989 года рождения. Место рождения – г. Казань. Адрес регистрации – улица Марата, дом 27, квартира 69. Судя по отсутствию штампа о регистрации брака, холост. Хотя вроде бы теперь она необязательна.

Это действительно происходит. Я каким-то образом оказался в теле своего казанского тезки, который, судя по тому, что я успел увидеть и услышать, находился в глубоком личном и профессиональном кризисе. А может, просто был тупой. Или вообще маньяк. Раб лени и желаний.

В бардачке лежала смятая пачка Marlboro. Тело отреагировало моментально: слюноотделение, легкая дрожь в пальцах, почти болезненное желание закурить. Никотиновая зависимость, причем сильнейшая. Я, никогда в своей прежней жизни не куривший, вдруг ощутил это на физическом уровне.

Но еще более тревожным было то, что сообщила мне эта странная Система. Три–пять месяцев без коррекции образа жизни, потому что это тело на грани саморазрушения. Ничего себе, «повезло», называется…

Вспомнил статистику, которую регулярно цитировал своим пациентам в прошлой жизни. После отказа от курения уже через двадцать минут начинают снижаться частота пульса и нормализуется артериальное давление. Через двенадцать часов уровень угарного газа в крови падает до нормальных значений. Через две–три недели функция легких заметно восстанавливается, а риск инфаркта снижается… Черт, это не ерунда, конечно, но все очень индивидуально и зависит от стажа курильщика. Некоторых заядлых дымокуров месяцами колбасит после отказа…

Думаю, с этим телом просто не будет…

Тем не менее я решительно выбросил пачку в мусорный бак у стоянки.

Пусть это будет первым шагом. Да, предстоят мучительные дни абстиненции, но иного пути нет. Тело воспротивилось моему решению: в висках застучало, а в животе появилось сосущее ощущение. Подумалось: «Ну хоть одну, последнюю!»

Еле-еле подавил дикое желание вытащить пачку из мусорки и закурить. Подивившись вывертам вроде бы моего разума, но уже подверженного влиянию другого мозга и тела, я вспомнил, как вдалбливал своим аспирантам на кафедре: «При отказе от алкоголя уже через три дня существенно нормализуется повышенное артериальное давление. Сосуды расслабляются, снижается их воспаление. Печень начинает процесс восстановления практически сразу после прекращения токсического воздействия».

Если все происходящее – реальность, а не причудливый предсмертный бред, то я явно получил второй шанс. Шанс, который может оказаться крайне коротким, если не взять ситуацию под контроль.

И срочно!

Открыв на телефоне навигатор, я вбил адрес дома прежнего владельца тела, завел машину и выехал с больничной стоянки. Мне нужно было многое осмыслить и спланировать дальнейшие действия.

У перехода притормозил, пропуская пешехода. Тут же раздался нетерпеливый гудок. В зеркале заднего вида показался массивный черный внедорожник. За рулем сидел тот самый молодой врач, который недавно смотрел на меня с презрением.

Я отъехал вперед, но внедорожник вплотную пристроился за моей потрепанной «девяткой» и снова просигналил, хотя скорость у меня была нормальная. Когда мы остановились на светофоре, окно внедорожника опустилось.

– Эй, Епиходов! – крикнул водитель. – Советую сразу собирать вещи! После комиссии тебя сольют быстрее, чем ты вылакаешь свою утреннюю бутылку!

Он рассмеялся, довольный остротой. Двое пассажиров в его машине тоже захохотали.

Раньше я бы промолчал. Но в этот момент, находясь в чужом теле и чужой жизни, почувствовал странную свободу. Словно мне нечего было терять и одновременно имелось то, что нужно защищать. Да еще и никотиновая ломка подкинула дровишек в костер гнева.

В общем, я не утерпел.

Вместо этого опустил стекло и, вспомнив надпись на его бейдже и глянув прямо в глаза этому самодовольному чмырю, спокойно произнес:

– Знаешь, Виктор, я как раз размышлял о природе бездарности. О том, как заурядные, серые люди, не способные выделиться профессиональными достижениями, пытаются поднять свою самооценку, унижая других… К счастью, мою карьеру еще можно спасти. Я в этом уверен. А вот с врожденной тупостью и мелочностью, вангую, ты останешься на всю жизнь.

Лицо Виктора вытянулось от удивления. Такой отповеди от «спившегося неудачника» он явно не ожидал. В этот момент загорелся зеленый, и я плавно тронулся с места, оставив коллегу с открытым ртом.

Последнее слово осталось за мной!

Только отъехав на приличное расстояние, почувствовал, как неистово колотится сердце. Я не планировал этой конфронтации, слова сами как-то сорвались с языка. Что ж, похоже, на пути к восстановлению репутации, да и всей новой жизни, мне предстоит немало таких вот столкновений.

Город казался чужим и незнакомым, это слегка нервировало, но руки, словно ведомые мышечной памятью, уверенно крутили руль. Тело, в котором я оказался, знало дорогу домой, казалось, и без навигатора.

Яркие огни большого города, красивые улицы и нарядные дома в какой-то момент резко сменились темным захолустьем. Куда я вообще еду?! Ну да, это и есть улица Марата. Оставалось найти дом 27.

Пришлось покружить, потому что место, куда я попал, было ужасным. Казалось, даже воздух здесь другой – плотнее и грязнее. Освещение было тусклым и шло от окон, фонари имелись, но не горели. Во дворе нужного дома шныряли какие-то подозрительные личности.

– Че не здороваешься, Серега? – просипел один из них мне вслед, когда я входил в подъезд. А потом шумно втянул воздух и харкнул мне вслед.

Квартира, в которую я поднялся и открыл ключами, нашедшимися в кармане, выглядела так, словно по ней прошел локальный Армагеддон. Грязная посуда на столе, пустые бутылки из-под пива и водки на подоконнике, окурки в блюдцах, пепел на полу и диване, разбросанная одежда. Едкий запах несвежего белья и застоявшегося табачного дыма. В мусорном ведре – пачки из-под дошираков и пластиковые контейнеры от еды навынос.

– Господи, – ошарашенно пробормотал я, оглядывая этот хаос. Меня аж передернуло.

Мой казанский тезка не просто находился в кризисе. Он активно занимался самоуничтожением. Стремительно деградировал. И делал это весьма успешно.

Что ж… Он уже поплатился, а я…

Я попробую не просто выжить, восстановив это тело, но и доделать то, что не успел в первой жизни.

Но, черт возьми, какой срач!

## Глава 2

Не разуваясь, я прошел в единственную комнату. Неубранная кровать, заскорузлое постельное белье, сбившееся осклизлым комом, гора несвежей мятой одежды на стуле, допотопный ноутбук на липком захламленном столе. На тумбочке разбросанные блистеры с таблетками, в основном обезболивающими и транквилизаторами.

Ну прекрасно, только этого для полного счастья и не хватало!

На кухне я обнаружил переполненную мойку. В грязных вонючих тарелках лениво шевелились жирные, мучнистые опарыши.

Меня аж затрясло от отвращения.

Почти пустой холодильник встретил заветренным сырком «Янтарный», пачкой серых макарон, парой протухших зеленоватых яиц и батареей полупустых пивных бутылок «Балтика». Девятка, разумеется.

В морозилке сиротливо валялась пачка дешевых пельменей с истекшим сроком годности.

Нет, такой едой только последний гвоздь в гроб забивать.

Вспомнились результаты исследований, где я был научным руководителем. Самым сложным пациентам мы предписывали противовоспалительную диету: никакого алкоголя, минимум простых углеводов, акцент на овощах, особенно зеленых и крестоцветных, нежирном белке, полезных жирах. Хорошо также понемногу добавлять в рацион ягоды и орехи. Опыты показывали, что изменение питания давало первые результаты уже через пять дней – снижался С-реактивный белок, ключевой маркер системного воспаления. А воспаление – первопричина многих хронических болезней.

Ладно.

Поморщившись, я выплеснул остатки прокисшего пива в раковину, обильно слил воду, чтобы хоть немного смыть смрад, затем собрал и отправил просроченные продукты в мусорное ведро.

Завтра нужно будет найти ближайший продуктовый и закупиться по-человечески… если найдутся деньги.

Немного подумал и, схватив грязное кухонное полотенце, отправил на выброс всю посуду из мойки. При этом старался не дотронуться пальцами и не уронить опарышей на пол. Чашка с сизоватой плесенью пошла туда же.

Отмывать это было выше моих сил.

Через мгновение ведро переполнилось, но этого адского говнища оставалось еще много. Тогда я пошел в ванную. Там картина была еще «лучше». Этот придурок, чтобы не мыть посуду, складировал ее в ванной. Непонятно, сколько дней подряд… или месяцев… А сверху засыпал стиральным порошком и залил водой. Вместе с остатками еды это превратилось в какой-то ужасный ужас – в липкую субстанцию зеленоватого цвета. Меня аж замутило от одного вида и запаха.

Я схватил грязный оцинкованный таз и выскочил из ванной, плотно прикрыв дверь.

Нет. С этим я разберусь уже завтра. Если переживу ночь и буду чувствовать себя лучше.

В таз я сгрузил остатки посуды, все продукты из холодильника, блюдца с окурками. Лучше остаться совсем без посуды, чем есть потом из этой. Пусть даже я ее теоретически и отмою.

Тело срочно требовало привычного утешения в виде алкоголя и фастфуда. И чего-нибудь сладкого! Газировки! Шоколада! Чипсов бы еще… При мысли о вкусняшках свело зубы и заурчал живот. Меня аж потряхивало. Кажется, за пачку чипсов «Сметана и зелень» я готов был убить.

Нет, надо держаться!

И я мысленно поставил барьер между своим сознанием и разрушительными инстинктами. Первые две недели однозначно будут самыми тяжелыми. Но если я выдержу (а я выдержу!), то именно в этот период тканевое дыхание начнет улучшаться и метаболизм придет в норму.

Просто. Нужно. Перетерпеть.

За открытым окном шумел небольшой сквер. Отличный ориентир для физической активности – начну короткие прогулки по десять-двадцать минут, затем постепенно буду увеличивать. Все как завещал когда-то Амосов. На себе, между прочим, испробовал. Даже умеренная физическая нагрузка, меньше рекомендуемых двух-трех часов в неделю, положительно влияет на сердечно-сосудистую систему и обмен веществ…

Блин, да о чем я? Я же не пациента уговариваю, мне нужно себя спасать! А значит, прогулки до упора, не меньше десятка километров в день! Буду ходить, пока не упаду! А упаду – буду ползти!

Я улыбнулся.

Но тревога не отпускала. Трудно было поверить, что в тридцать с хвостиком лет можно настолько угробить собственное здоровье. Но клиническая картина была кристально ясной: это тело висело на волоске от катастрофы. Понять это можно было и без Системы: сердце стучит, явная тахикардия, в висках пульсирует, в ушах гул, одышка… Нет, все исправимо, доказано наукой.

Так что я не собирался наблюдать за тем, как тело медленно разрушается. Не для того я получил этот странный, необъяснимый второй шанс.

Взгляд опять опустился на переполненное мусорное ведро и забитый таз.

Нет, это точно выше моих сил!

Как бы я себя сейчас ни чувствовал в этом практически агонизирующем теле, но дожидаться, когда черви расползутся по всей квартире, было чревато. Скривившись от отвращения и боли в измученном теле, я подхватил ведро и торопливо выскочил из квартиры.

За тазом вернусь во вторую ходку.

Ну, как выскочил, скорее, выполз. И побрел, как смог, в сторону мусорных контейнеров. Интуиция подсказала ближайший путь.

Надеюсь, соседи меня не убьют за то, что в подъезде теперь воняет от моего ведра. Тьфу ты – не моего, а прежнего жильца. Хотя попробуй докажи. Ладно, придется все долги и косяки прежнего Сереги брать на себя – хотя бы за второй шанс.

– Хор-ро-шо! – пробормотал я, вдыхая свежий воздух.

На улице сеялся мелкий обложной дождик, но я был этому рад: зато хоть не так воняло. Дыша ароматами влажной земли, я дошел до мусорного контейнера и, даже не задумываясь, выбросил все вместе с ведром. Надеюсь, опарышам там будет холодно и неуютно.

По пути назад обошел дом вокруг, чтобы понимать, что здесь к чему – да и не хотелось возвращаться в эту вонючую квартиру.

Двор встретил меня облупленными качелями, на которых тоскливо скрипела одинокая цепь. Рядом торчала покосившаяся песочница с мокрым песком цвета серой глины. Пара лавочек, обглоданных временем и погодой, прижалась к кирпичной стене. Между домами громоздился покореженный турник – один из тех, что ставили еще при Горбачеве. Краска на нем давно облезла, обнажив ржавый металл. Рядом валялась пустая бутылка из-под пива. Еще одна. И еще несколько банок из-под энергетиков.

Пахло сыростью, опавшими листьями и чем-то кислым – то ли помойкой, то ли застоявшейся водой из луж. Мелкий дождь моросил все так же.

В общем, выглядело все унылым и безжизненным, но только на первый взгляд.

На лавке у подъезда сидела бабка в пуховом платке и ярко-красном пуховике, кормила голубей из пакета. Птицы ворковали и толкались, склевывая крошки прямо с асфальта, испещренного трещинами. Кто-то повязал между деревьями веревку для белья и развесил простыни, но забыл снять. На одном из балконов сушилось детское одеяльце в розовых слониках. Из окна на первом этаже доносился звук телевизора – Лариса Гузеева и Роза Сябитова пытались кого-то поженить.

А рядом с соседним справа подъездом красовалась вывеска «Продукты» со стрелкой в сторону торца здания.

Отлично! Прямо в доме свой магазин.

Я зашагал к нему, уже прикидывая, что нужно купить в первую очередь. Овощи, конечно, и зелень. Чистую воду. Крупы. Курицу, если будет дешевая. Может, яблоки… Надеюсь, на карте тезки что-то есть.

В этот момент из-за угла вышел мужик средних лет. Крепкий, коренастый, в кожаной куртке с потертыми локтями. Лицо обветренное, щетина густая, глаза узкие и злые. Увидев меня, он заметно напрягся, сдвинул брови, на лице у него заходили желваки.

– Сергей! – рявкнул он так, что я невольно вздрогнул. – Сколько можно за тобой бегать? Думаешь, если дверь не открываешь, так долг сам собой испарится?

Обращался он явно ко мне. Голос был сиплый, прокуренный. В интонации сквозило праведное негодование – как у человека, который долго терпел и наконец сорвался.

Я замер, пытаясь сообразить, кто он такой. Память прежнего Сереги молчала. Лицо незнакомое. Но по всему было видно – он меня знает. И знает хорошо.

Чтобы не спалиться, я неопределенно пожал плечами и осторожно произнес:

– Да я не прячусь… Сколько я должен, напомните?

Мужик вспыхнул. Глаза его сузились до щелочек, и лицо налилось нездоровым румянцем.

– Только не говори, что память отшибло! – заорал он, размахивая руками. – Давно Светке говорил – не давай ему ничего в долг! Обманет! А она: «Он же доктор, просто у него тяжелый период в жизни, Марат!» Тьфу! Доктор, тля! Видал я таких докторов знаешь где! Алкаш!

Он сплюнул себе под ноги, словно пытаясь избавиться от горького привкуса во рту.

Марат, значит. А Светка, скорее всего, продавщица в магазинчике. Жена, может, или родственница. Ну, или просто наемный работник.

– На самом деле тяжелый период у меня, – признал я тихо, чувствуя, как наваливается усталость. – Извини, Марат, проблемы на работе. И здоровье что-то совсем посыпалось. Сердце…

Я инстинктивно прижал ладонь к груди, где тревожно стучало больное сердце.

– Не дави на жалость, – скривился Марат, отворачиваясь. – Просто верни долг. Все эти сказки про здоровье я уже сто раз слышал.

– Сколько? – тихо спросил я.

– Тьфу ты! Даже не помнишь, сколько должен, тля! – Марат снова сплюнул, теперь мне под ноги, и прошел мимо, задев плечом. – Двадцатка с лихвой накапала!

Он скрылся за углом, оставив меня стоять под моросящим дождем с тяжелым камнем в груди.

Я развернулся и поплелся назад к подъезду. Заходить в магазин передумал. Денег, похоже, у бывшего Сереги нет, а значит, Светка ничего мне не даст. Да и смотреть в глаза людям, которых прежний владелец этого тела обманывал, было выше моих сил. Испанский стыд не выдумка. Мне реально сделалось и стыдно, и неловко, хотя вины моей тут не было.

Да и от разговора (а может, прогулки) резко ухудшилось самочувствие – каждый шаг давался с трудом, а в висках пульсировала тупая боль.

Домой вернулся на морально-волевых. От одной мысли о том, что нужно возвращаться в срач и дышать помоями, меня замутило. Однако отдышался, сдержал тошноту и поднялся к себе.

Первым делом схватил бутылку с «Белизной» и вылил почти половину в раковину. Мыть ее сейчас сил банально не было. Пусть пока дезинфицируется. Завтра разберусь.

Открыл окно на кухне настежь.

Немного подумал, сходил в комнату и там открыл тоже. В комнате сразу сделалось холодно, зато вонь вроде как начала потихоньку улетучиваться.

Затем подхватил таз и его тоже вынес на мусорку.

Двойная «прогулка» немного привела меня в чувство. Хотя бы руки уже так не дрожали.

Дома первым делом вернулся в ванную. Стараясь не смотреть в сторону осклизлой посуды, подошел к покрытому ржавчиной, заляпанному умывальнику. Мыла нормального не было. Нашел огрызок хозяйственного и хорошо, до красной кожи, вымыл руки. Полотенце было настолько грязным, что вытираться об него не рискнул – побрезговал. Стряхнул воду так. Пусть на воздухе пока сохнут.

Затем вернулся в комнату и, морщась от отвращения, собрал замусоленное постельное белье и сунул его в стиральную машину.

Ну, как сунул – воткнул. Потому что машинка была переполнена до такой степени, что барахло оттуда вываливалось.

Это ж каким говнюком и лентяем нужно быть, чтобы даже не нажать на кнопку? Хотя, может, машинка и не работала. Но все равно, есть же прачечные и химчистки!

Вернулся на кухню. Где-то здесь у него должна быть соль. Или хотя бы сода. Надо насыпать на бумажки и разложить по комнате, чтобы впитались неприятные запахи. Окно-то на ночь придется закрыть, на улице холодно. А вот задохнуться от вони не хотелось бы. Да и неполезно дрянью всей этой дышать.

Конечно, «бабушкины» методы не панацея, но других вариантов под рукой все равно сейчас не было. А отмывать жилище я пока что физически не мог.

В дверь внезапно постучали. Я замер, не зная, стоит ли открывать. Стук повторился, более настойчиво.

– Сереженька, это я, Алла Викторовна. Открой, пожалуйста!

Я осторожно подошел к двери и отпер. На пороге стояла пожилая женщина лет шестидесяти пяти, с аккуратно уложенными седыми волосами и проницательными глазами.

– Опять всю ночь бухал? – без обиняков спросила она, окидывая меня критическим взглядом. – Весь дом ходуном ходил. Я уже думала участкового опять вызвать.

– Простите, Алла Викторовна, – пробормотал я покаянно. – Больше не повторится.

Она удивленно вскинула брови.

– Ого! Впервые от тебя такое слышу. Обычно орешь, что имеешь полное право делать в своей квартире что угодно. – Она прищурилась. – Сережа, ты нормально себя чувствуешь?

– Да, просто… тяжелый день на работе.

– Ясно. Ты бы закусывал хоть, когда пьешь. Совсем на себя не похож. – Она вдруг принюхалась. – А запаха нет. Ну… вернее, есть, но несвежий. Вчерашний? Ты что, правда сейчас трезвый?

– Да, вполне.

– Чудеса. – Она покачала головой. – Ну ладно, тогда отдыхай. Только имей в виду, соседи снизу грозились пожаловаться участковому. Да и Гариповы тоже возмущаются. А Ахметовы вообще хотят петицию накатать и подписи собирать за твое выселение. Только ты им не говори, что я тебе все рассказала.

Я кивнул, не зная, что ответить. Судя по всему, прежний Серега был мастером портить отношения не только с коллегами, но и с соседями.

– И еще, – добавила женщина, – тебя опять какие-то придурки спрашивали вчера. Я сказала, что ты на дежурстве.

– Спасибо. – Я постарался изобразить благодарность. – Это… коллеги, наверное.

– Ага, как же! – Она фыркнула. – Я сорок лет медсестрой отработала, таких вот «коллег» сразу вижу. Эти от какого-то Михалыча. Уж не того ли бандюгана? Будь осторожнее, Сереженька.

Она еще раз окинула меня пристальным взглядом, словно пытаясь что-то для себя решить, а потом вздохнула и скрылась за дверью своей квартиры.

Я вернулся в комнату, мысленно добавляя в список проблем еще и «неприятных придурков», которые меня разыскивают.

Оглядевшись по сторонам, снова осторожно сел на краешек кровати. Голова гудела от наплыва мыслей и эмоций. Если все, что сейчас происходит, – реальность, а не предсмертный бред угасающего сознания или галлюцинация, то судьба преподнесла мне странный и жестокий подарок.

Во-первых, необходимо прижиться в этом теле. «Вылепить» из куска жирного студня что-то нормальное. И желательно здоровое.

Во-вторых, раскопать прошлое моего казанского тезки. Нужно стать ментальным археологом, исследующим древние руины, слой за слоем, фрагмент за фрагментом, пока не проступит полная картина жизни, которую мне предстояло продолжить. Кем он был? Чем дышал? Кого любил? Что разрушило его некогда перспективную карьеру врача?

В-третьих, эта загадочная Система, возникшая перед глазами, словно футуристический дар свыше, – что она такое? Инопланетная технология, сбой мозга или нечто, связанное с самим феноменом моего переселения в чужое тело? Необходимо научиться управлять ею, понять ее возможности и ограничения, превратить из непонятного явления в надежный инструмент.

Тоже в-третьих, но чуть другое: понять, что нужно, для того чтобы активировать Систему не на 1%. Каких ресурсов ей не хватает? Была у меня теория, что из-за общей отвратительной выносливости тела, митохондриальной дисфункции, энергии не хватало как самому Сереге, так теперь и Системе.

В-четвертых, само тело, доставшееся мне, взывало о помощи на клеточном уровне. Каждый орган, каждая система находились на пределе возможностей. Сколько лет безалаберного отношения к собственному здоровью потребовалось, чтобы довести себя до такого состояния? И как мне теперь остановить этот стремительный бег… Хе-хе, Серега-то, похоже, если и мог сделать спринт, то только за пивком в ближайший магазин, да еще к могиле. На всех парах прям мчался, идиот. Самое удивительное, что я в своем шестидесятивосьмилетнем теле и то чувствовал себя намного бодрее! Бегал, гонял на велосипеде, ходил целыми днями по грибы или лазал по горам! А в отпуске и на доске по волнам серфил! А этот, прости господи, молодой человек? Рухлядь! И, что обидно, не генетика, а именно сам себя довел, кретин! Имбецил!

В-пятых, профессиональная катастрофа, в эпицентре которой я оказался, требовала немедленных действий. Три погибших пациента за месяц, комиссия министерства, волчьи взгляды коллег – сколько сил потребуется, чтобы повернуть эту ситуацию вспять?

И, наконец, что за «неприятные придурки» разыскивают меня… то есть этого Серегу?

Но самым главным было – выяснить, что там с моими родными? Настоящими родными! Теми, кто остался в Москве. Конечно, если я сейчас позвоню туда, меня, мягко говоря, не поймут. И будут правы – как я докажу, что жирный неудачник Серега Епиходов из Казани – это и есть их уважаемый и обожаемый Сергей Николаевич?!

Но позвонить, узнать, ужас как хотелось! Интересно, когда мои похороны? Света уже прилетела из Австралии? А Виталий? Бедная моя Ирочка! Как ей будет тяжело все это вынести! Я очень надеюсь, что мои дети поддержат ее, а не как обычно!

Я вздохнул и начал осматривать квартиру более тщательно. Надеялся найти хоть какие-то подсказки. Удостоверение личности, рабочие документы, дневник – все, что поможет понять, с какой жизнью я теперь имею дело.

Достав из кармана убитый древний телефон, открыл контакты. Хаотично набранные имена, прозвища, многие без фамилий: «Татарин», «Мельник», «Тоха», «Дура», «Светка (магазин)», «Рамиль (гад)», «Папа», «Мама», «Банк Не Брать». Ни фото, ни деталей. Просто список непонятных людей и организаций, причем короткий. Ощущение сложилось, что нормальный телефон Серега потерял или заложил, а этот взял у кого-то на время. Или вообще нашел. Причем синхронизировать личные данные не стал.

Ни соцсетей, ни мессенджеров, кроме WhatsApp, но в нем то ли была удалена вся переписка, то ли ее никогда не существовало. Только от отца и матери какие-то анимационные открытки и короткие сообщения вроде «Сынок, как ты там?» без ответа.

Эсэмэски все какие-то рекламные или служебные, а единственное за последнее время человеческое было от «Вика Шлендра»: «Сереж, ты опять пропал?». Тоже без ответа.

В фотогалерее десяток размытых фото. Бутылки на столе. Чья-то спина в медицинском халате. Селфи с красным лицом и мутными глазами. Закладки в браузере: ставки на спорт, порно, еще ставки. Форум алкоголиков – последнее посещение три месяца назад. Онлайн-казино, слоты, снова порно, порно, порно. Сайт проституток города.

Я отложил телефон. Информации – ноль. Только подтверждение того, что прежний Сергей был функциональным алкоголиком без социальной жизни. Странно, что его еще не выперли.

Поискал документы, порывшись в ящиках стола, в шкафу, на полках. Паспорт валялся на приборной панели в машине – уже видел. Где СНИЛС, полис, банковские карты? Порылся еще – нашел карту Сбербанка в кармане старой куртки. Пин-код, к счастью, нацарапан прямо на самой карте. Видимо, чтобы по пьяни не забыть.

На столе валялось несколько неоплаченных счетов за коммунальные услуги, некоторые с пометками о пени за просрочку. В ящике стола – просроченные рецепты, записная книжка с несколькими телефонами, помеченными только именами или кличками, да пара медицинских справочников, изрядно потрепанных.

Я открыл замусоленный ноутбук, но он запросил пароль. Попробовал стандартные варианты: 123456, password, дату рождения из паспорта – безуспешно. Еще одна проблема.

Сперва пришла мысль о том, что надо бы все-таки разблокировать. Попробовать еще варианты паролей, или, может, в телефоне есть подсказки, а в край отнести его в мастерскую и попросить разблочить. Сказать, мол, забыл пароль. Однако при мысли о том, сколько Серега там мог накопить дерьма, за которое мне потом краснеть перед технарями, от идеи я отказался. Не горит. Еще не хватало, чтобы там вообще что-то криминальное было – мне сейчас только этого не хватало.

В прихожей громко загрюкали по двери, да так, что я едва не подпрыгнул от неожиданности. Стук был решительный, агрессивный, совсем не похожий на деликатное шуршание соседки.

– Жирный, открывай! Я знаю, что ты дома!

Голос был низким, с легкой хрипотцой – и совершенно незнакомым. Я подошел к двери, но открывать не спешил. Вместо этого спросил через створку:

– Кто там?

– Открывай давай! Михалыч ждать не любит! – Голос за дверью звучал угрожающе.

Не то чтобы сердце моментально ушло в пятки, но адреналин выработался. Ноги стали ватными, в горле пересохло – похоже, это тело испугалось рефлекторно, без участия разума.

Михалыч. О нем и упоминала соседка. Кто бы это ни был, судя по ее тону и моему самочувствию, добра от него ждать не приходилось.

Я осторожно посмотрел в глазок. На площадке стояли двое крепких мужиков в кожаных куртках. Типичная внешность коллекторов – или братков: короткие стрижки, тяжелые челюсти, холодные глаза. Один из них снова поднял руку, чтобы постучать.

– Жирный, мать твою! Кончай прятаться! Лучше открой по-хорошему!

## Глава 3

Мозг лихорадочно работал. Бежать было некуда: второй этаж – это, конечно, не девятый, но и тело у меня, прямо сказать, неспортивное. Серега и на «Веселых стартах» в детском саду вряд ли вошел бы в число призеров.

Звать на помощь бессмысленно: судя по тому, что я уже узнал о репутации предыдущего хозяина тела, соседи не придут на выручку.

Я глубоко вздохнул, снял цепочку и открыл дверь, стараясь выглядеть спокойным.

– Здравствуйте, – произнес я, удивляясь собственной выдержке. – Чем обязан?

Один из мужчин, тот, что повыше, с небольшим шрамом над бровью, недобро усмехнулся:

– О, посмотрите-ка, как вежливо! Прямо доктор Айболит, а не лох Серый. Что, решил хорошего мальчика изобразить?

– Чем могу помочь? – осторожно спросил я, изо всех сил стараясь не выдать паники.

– Ты дурку косишь или как? – нахмурился второй, пониже и пошире в плечах, похожий на раскормленного мопса. – Михалыч сказал, сроки вышли. Ты должен триста двадцать штук, и он больше не хочет ждать.

Триста двадцать тысяч. Не то чтобы сумма большая. Но то для меня в прошлой жизни, а вот для доктора в районной больнице – зарплата за несколько месяцев. К тому же у хозяина этой квартиры вряд ли имеются хоть какие-то накопления.

– А что насчет отсрочки? – предложил я, лихорадочно обдумывая варианты.

Мужчины переглянулись, явно удивленные моей реакцией.

– Ты, видать, башкой где-то долбанулся, – хмыкнул шрамобровый. – Мы тебе уже три отсрочки давали. Ты в последний раз обещал расплатиться после дежурства. И что? Опять голяк?

– Послушайте. – Я попытался говорить спокойно и убедительно. – У меня скоро будет премия в больнице! Серьезная сумма. Я отдам все до копейки, просто нужно еще немного времени.

Это была чистой воды импровизация, но единственное, что пришло в голову.

– Премия? Тебе? – Мопсоподобный громко рассмеялся. – Ты там людей пачками дохнуть отправляешь, а сам на премию рассчитываешь? Ври, епта, хотя бы правдоподобно, тля!

Я сглотнул. Ситуация становилась все более неприятной.

– Неделя! – твердо сказал я. – Дайте мне неделю, и я верну долг. Полностью.

Шрамобровый прищурился, разглядывая меня с подозрением.

– Что-то ты сегодня странный, Серый. И трезвый. Обычно ты к этому времени уже в хлам.

– Решил завязать с выпивкой, – быстро ответил я. – Новая жизнь, все такое. Зарабатывать нужно. Долг отдать… Домик еще хочу… в Хорватии…

Тот хмыкнул и переглянулся со своим мопсоподобным подельником, а тот выдал:

– В Черногории лучше, там… – Но запнулся.

Его кореш со шрамом после короткой паузы кивнул.

– Ладно, уговорил. Последний раз, жирный. Неделя. Но, если через неделю денег не будет, отправишься в больницу уже как пациент, понял? А лучше – сразу в морг. Михалыч не любит, когда его дурят.

– Понял, – кивнул я. – Через неделю все верну.

– Смотри у меня. – Он ткнул пальцем мне в грудь. – Не вздумай бегать или прятаться. Найдем где угодно. Даже в Хорватии!

– Или в Черногории! – злобно рявкнул мопсоподобный.

Они развернулись и начали спускаться, а я закрыл дверь, прислонившись к ней спиной. Ноги подкашивались от пережитого стресса.

Прекрасно. Просто прекрасно. К списку проблем добавился долг в триста двадцать тысяч рублей какому-то явно не самому доброжелательному кредитору. Такой однозначно не будет просто ругаться, как Марат. Хорошо хоть выбил неделю на погашение.

Только где взять деньги?

Я вернулся на кухню. Хотел налить себе воды, но все стаканы и чашки были грязными, часть я вообще выбросил. Поэтому попил так, из-под крана. Горло пересохло от нервного напряжения. В голове мелькнула мысль, что неплохо бы употребить чего покрепче. Остро захотелось коньяка. Я аж сглотнул. И с удивлением осознал, что это была не моя идея, а, скорее, инстинктивная реакция тела, привыкшего заливать стресс алкоголем.

Странное ощущение – быть одновременно собой и кем-то другим. Мое сознание, мои знания и опыт – но физические реакции и привычки чужого тела.

В правом верхнем углу поля зрения снова появился полупрозрачный интерфейс Системы:

Зафиксировано состояние стресса!

Рекомендуется дыхательная гимнастика для снижения уровня кортизола.

Не рекомендуется прием алкоголя, никотина и других психоактивных веществ.

Я усмехнулся. Спасибо за совет, таинственная Система, чем бы ты ни была. Стресс – явно следствие визита коллекторов. Что ж, есть у нас верный способ успокоиться. Например, можно подышать в полиэтиленовый пакет, но это для совсем тяжелых, а я предпочитал дыхательную гимнастику, особенно технику 4-7-8 – научно доказанный метод борьбы со стрессом.

Выполняется не просто, а очень просто. Четыре секунды вдох, семь – задержка, восемь – выдох. Такое дыхание активирует парасимпатическую нервную систему, а она – своего рода тормоз организма, противовес адреналиновой гонке. Пока симпатика кричит: «Бей или беги!» – парасимпатика мягко шепчет: «Успокойся, отдохни». Она замедляет сердце, расслабляет мышцы, включает пищеварение и восстановление. Когда она работает нормально, человек спит крепко, ест с аппетитом и вообще чувствует себя живым.

Но в этом теле система явно давно сломалась – вечный стресс, алкоголь и никотин выжгли ее дотла, оставив организм в режиме постоянной боевой тревоги.

Отсюда и все Серегины проблемы. А ведь решались они простыми упражнениями. Хотя бы пять минут в день на технику 4-7-8, которая убирает тревожность, снижает уровень кортизола и адреналина… и тело могло бы полноценно отдыхать, восстанавливаться и избежать страшных болезней. Простая физиология, но как эффективно.

Сев на кровать, я выпрямил спину и попробовал. Вдох на четыре… Задержка… Но уже через пару секунд начал задыхаться и почувствовал, как тело сопротивляется. Легкие хрипели и свистели – хронический бронхит курильщика давал о себе знать. В прошлом теле я мог спокойно задерживать дыхание на выдохе на полторы минуты, наслаждаясь медитативным спокойствием. Здесь же каждая задержка превращалась в мучение.

Четыре секунды вдоха через нос – легкие еле наполнились, словно через засоренный фильтр. Семь секунд задержки – и уже хотелось кашлять, в груди что-то булькало. Восемь секунд выдоха – вместо плавного потока воздуха какое-то хриплое сипение.

Но я упрямо продолжал. Пять минут дыхательной гимнастики. Тело протестовало, требовало привычной сигареты, но мозг знал – правильное дыхание буквально лечит меня изнутри. Снижает воспаление, улучшает насыщение клеток кислородом, запускает восстановительные процессы.

К концу пятой минуты я действительно почувствовал, как напряжение понемногу отступает. Не исчезает – этому телу нужны месяцы реабилитации, – но становится управляемым.

Остатки кортизола я сжег, поприседав. Впрочем, это громко сказано – колени не гнулись, хрустели, да и вес был слишком большим, а ноги – слабыми. Так что приседал слегка, словно садился на стул. Сделав около трех десятков таких полуприседов, я потом едва отдышался, колени аж ходуном ходили.

Однако разум прям прояснился.

Нужно было продолжать разбираться с ситуацией.

Я порылся в лекарствах, которые были у Сергея. Искал что-то адсорбирующее, хоть тот же активированный уголь. Нужно было срочно вывести хоть часть токсинов из организма. Иначе завтра я даже с кровати не встану. При взгляде на эту кровать меня аж передернуло. А о том, какое одутловатое будет мое лицо поутру, даже думать не хотелось.

Поэтому продолжил искать. К сожалению, ничего подобного в домашней аптечке Сергея я не обнаружил.

Вот засранец! А еще врач называется! Хотя о чем это я? Все, что он делал, вело только к саморазрушению.

Но уголь нужен.

Я немного подумал, а затем отбросил сомнения – ни к чему рефлексировать, когда организм разваливается практически на глазах.

Вышел из квартиры и направился к соседке, Алле Викторовне, кажется, так ее звали (у меня всегда была не самая идеальная память на имена). Зато я легко определил, где ее квартира – слышал звук закрывающейся двери. Поэтому нашел без проблем.

Позвонил.

Некоторое время ничего не происходило. Я уже решил, что она ушла (хотя куда на ночь глядя?). Но затем различил какой-то шум и слабый возглас: «Открыто!»

Ну, раз открыто, я вошел.

– Алла Викторовна, – сказал я, – это сосед, Сергей. Извините ради бога, что так поздно. У вас есть активированный уголь или любой другой адсорбент? Выручите меня по-соседски?

В ответ послышался сдавленный звук.

Ведомый дурным предчувствиям, я кинулся в спальню. Так и есть: Алла Викторовна лежала на полу и силилась что-то сказать.

– Лежите спокойно! – велел я, подскочил к соседке, пощупал пульс – нитчатый, прерывистый. Руки липкие, холодные.

Я заглянул в ее глаза – зрачки изменились.

– С-сахар… – прохрипела пенсионерка.

– Скакнул?

Она покачала головой.

– Упал?

Утвердительный кивок.

– Сейчас! – Я метнулся на кухню, открыл шкафчик – ничего, холодильник – ничего. Да что же это такое?!

– Лежите спокойно, я быстро! – крикнул я и забежал обратно в квартиру Сергея.

Я видел на кухне начатую пачку рафинада.

Схватил ее и вернулся в квартиру соседки. Быстро плеснул в стакан немного воды (хорошо хоть была теплая в чайнике) и опустил туда четыре кубика сахара. Размешал и дал ей.

– Пейте! – велел я, поддерживая стакан.

С трудом, но она сделала несколько глотков сладкой воды. Ее всю трясло мелкой дрожью.

Я сидел рядом и держал ее за руку. Через некоторое время на лицо вернулась краска. Она уже не казалась столь мертвенно-бледной.

– Что же вы так? – попенял я, помогая женщине лечь на диван. – А если бы я не зашел? Гипогликемия – это вам не шутки. И почему у вас ничего сладкого дома нет?

– Диабет у меня, – проворчала она, – я специально все сладкое выбросила. Чтобы не искушаться. А то не удержусь – сожру все.

– Та-а-ак, а где глюкометр? Давайте сахар измерим. Вы колетесь?

– На инсулине сижу, – вздохнула она. – Иногда колю больше, чем надо.

– А вот это вы зря, Алла Викторовна, – покачал головой я, – с диабетом шутить нельзя. Опаснее, чем кажется – может и до комы довести. Да что я вам рассказываю. Сами же знаете…

Я забалтывал ее специальным «докторским» голосом, пока паническая атака не пройдет.

– А в кармане у вас всегда должна быть конфетка. Лучше леденец, «стекляшка», они долгоиграющие и почти без срока годности. И к эндокринологу срочно надо.

– Хорошо, завтра же прямо с утра займусь, – усмехнулась она, пока я мерил ей давление. – А что ты хотел, Сережа? А то у меня из головы все вылетело.

Ну еще бы! Чуть коньки не откинула, как тут упомнить.

– Мне нужен активированный уголь или что-то подобное. Любой адсорбент, – сказал я.

– Посмотри там, в белом навесном шкафчике, на второй полке. Возьми, сколько надо. Уголь есть, – сказала она и добавила: – Даже не знаю, как тебя и благодарить, Сережа. Ты же меня сейчас, по сути, спас.

– Совет мне еще ваш нужен, – решил воспользоваться ситуацией я. – Понимаете, мой халат совсем не белый. И я обнаружил это буквально только что. А завтра комиссия. Скажите, чем его за ночь отстирать можно? «Белизна» же не пойдет? Он же пожелтеет от «Белизны», да? Или лучше в порошке замочить? Но я боюсь, что не отстирается.

– Не отстираешь, – задумчиво покачала головой Алла Викторовна, – что же ты так, в последний момент? Да и не высохнет он за ночь. А еще же выгладить нужно…

Она умолкла, прикрыла глаза. Я сходил на кухню, нашел там активированный уголь, взял один блистер. Когда вернулся обратно – глаза соседки блеснули:

– Сережа. Посмотри там, на антресоли, должен пакет быть… такой… синий… Поищи.

Я полез на антресоль, и действительно, среди барахла был синий пакет.

– Нашел!

– Открой его. Там должен быть белый халат. Я, когда в больнице работала, у меня пятьдесят шестой размер был. Это сейчас разнесло. Тебе должен подойти.

– Спасибо большое! – обрадовался я, вытаскивая белоснежный халат.

Примерил. Со скрипом, но сошелся. Пусть он был старого образца, но зато отстиранный и даже выглаженный – небольшие заломы не в счет. Все равно это гораздо лучше, чем то безобразие, в котором был сегодня Сергей.

Алла Викторовна просияла.

– Я завтра на работу схожу, потом выстираю, поглажу и верну, – пообещал я.

– Да не надо! – улыбнулась соседка. – Мне он больше ни к чему, на пенсии-то. Так что дарю! На счастливую профессиональную судьбу!

Я искренне поблагодарил. Мы немного поболтали. Я еще раз измерил ей уровень сахара в крови и, убедившись, что все уже нормально, взял честное слово, что она через полчаса съест что-то из быстрых углеводов, например, кусок хлеба с вареньем, а завтра обязательно сходит в поликлинику.

– Если опять станет плохо, Алла Викторовна, звоните мне, – сказал я, – даже ночью. Положите мобильник возле подушки. У вас же есть мой номер?

Она кивнула.

– Вот и замечательно. Звоните, если надо будет, – сказал я и вышел из ее квартиры.

На площадку как раз поднялась, тяжело отдуваясь, какая-то расфуфыренная тетка. Волосы она красила в вульгарный ярко-рыжий цвет – тот самый, который в народе называют морковным. Отросшие темные корни выдавали, что последний поход в салон был месяца три назад, а может, и больше. Наращенные кукольные ресницы торчали пучками, придавая взгляду одновременно удивленное и хищное выражение.

Тетка была в обтягивающих черных лосинах в крупный горох, которые немилосердно подчеркивали все лишнее, и в розовом худи с принтом в виде котика с короной. На ногах красовались стоптанные кроссовки – явно не первой свежести. Все это безобразие венчала дешевая бижутерия: массивные серьги-кольца и несколько цепочек на шее, путающихся друг с другом.

Она остановилась на площадке, придерживаясь за перила и переводя дыхание. Видимо, подъем без лифта давался нелегко, хотя она всего-то на второй поднялась.

Заметив меня у двери Аллы Викторовны, она прищурилась, и на лице проступило выражение злорадного любопытства.

– Смотрю, к Драчихе заглядываешь? – усмехнувшись, протянула она неприятным визгливым голосом. – Типа надеешься, что она на тебя квартирку перепишет?

Женщина поправила выбившийся локон жирных волос, и я невольно отметил огромные искусственные ногти – длинные, острые, ядовито-синего цвета с какими-то блестками. Почти как у Росомахи из комиксов, только вульгарнее. Как она вообще с такими когтями в быту обходится? Как ту же картошку чистит? Даже не представляю. У Росомахи они, помнится, въезжали внутрь, а вот как у нее – вообще непонятно.

– Так у нее типа племянник есть, – продолжала она, явно наслаждаясь возможностью посплетничать. – В Москве живет, большой человек. Так что зря бегаешь, Епиходов!

Она едко хихикнула, и этот звук прошелся по нервам, как ногтем по стеклу. В ее голосе читалось торжество – мол, вот я тебя раскусила, голубчик, знаю я таких!

Меня вдруг накрыло раздражение. Весь этот день: смерть, перерождение, тело на грани, долги, – а тут еще и эта особа с ее нелепыми домыслами.

– Так она уже на меня переписала, – невозмутимо сказал я, решив потроллить неприятную соседку.

– Да ладно?! – Глаза у Росомахи округлились и чуть не вылезли из орбит. Рот приоткрылся, обнажив неровные зубы с золотой коронкой спереди. Она даже на шаг вперед качнулась, забыв про одышку. – Серьезно?!

– Уметь надо, – бросил я подчеркнуто гордым голосом, разворачиваясь к своей двери.

Ключ в замке провернулся со знакомым щелчком.

– Да погоди ты! Кому говорю, постой! – заголосила тетка, но я уже переступил порог.

– Спокойной ночи, – вежливо пожелал я и захлопнул дверь прямо перед ее любопытным носом.

За дверью еще секунд десять слышалось возмущенное сопение и топот, а потом звук удаляющихся шагов.

Я прислонился спиной к двери и усмехнулся. Завтра весь подъезд будет обсуждать, как Драчиха квартиру на Епиходова переписала.

Ну и пусть. Может, хоть злопыхателей немного поубавится.

## Глава 4

Дома выпил сразу шесть таблеток активированного угля и продолжил искать документы, которые могли бы прояснить хоть что-то из жизни Сергея.

Поиски в квартире существенных результатов не дали. Никаких дневников или подробных записей о жизни прежнего Сергея. Только разбросанные медицинские заметки, несколько учебников и куча неоплаченных счетов.

Счета я откладывал в отдельную кучку. С ними тоже еще предстояло разбираться.

Завибрировал телефон. На этот раз звонил кто-то, обозначенный в контактах как Михаил Петрович. Я вспомнил, что это имя упоминалось в разговоре с Харитоновым. Похоже, это единственный человек в больнице, который еще не списал прежнего Сергея со счетов.

– Алло? – осторожно ответил я.

– Сергей, это Михаил Петрович. – Голос звучал устало, но доброжелательно. – Как ты?

– Нормально, – неуверенно ответил я.

– Ростислав совсем озверел сегодня, – вздохнул Михаил Петрович. – Но, честно говоря, я его понимаю. Три летальных исхода за месяц – это перебор даже для нашей больницы.

Я молчал, не зная, что ответить.

– Сергей, я обещал твоему отцу приглядывать за тобой, но ты не оставляешь мне выбора. Если комиссия министерства обнаружит все твои… скажем так, несоответствия в диагностике, тебя не просто уволят. Под суд пойдешь. И однозначно сядешь.

Отец? У прежнего Сергея, конечно же, должны быть родители. И, судя по всему, Михаил Петрович имел с ними какие-то связи.

– Понимаю, – наконец выдавил я.

– Ничего ты не понимаешь, – проворчал он. – Слушай, завтра я перевожу тебя в отделение неотложной помощи. Будешь под моим непосредственным надзором. Может, так удастся избежать новых… инцидентов.

– Спасибо, – искренне ответил я. Работа в неотложке под руководством человека, который, похоже, единственный еще верит в меня, – это звучало неплохо.

– Считай это последним шансом. И, Сергей… завязывай с выпивкой. Я чувствую запах перегара даже в твоих диагнозах, понимаешь?

– Понимаю. Я уже решил бросить.

– Да ну? – В его голосе звучало явное недоверие. – Что ж, будет приятно увидеть тебя трезвым на работе. До завтра, Сергей. И постарайся не опаздывать. Ты сейчас «под колпаком», сам же понимаешь.

Он повесил трубку, а я остался сидеть, обдумывая услышанное. Итак, у казанского Сергея есть отец, который, судя по всему, знаком с Михаилом Петровичем. Это может быть полезно.

Телефон завибрировал снова. На этот раз пришло сообщение с неизвестного номера: «Твоя машина на штрафстоянке. Не благодари».

Я отложил телефон, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Видимо, кто-то позаботился о том, чтобы усложнить мне жизнь. Кто бы это мог быть? Рамиль, который звонил после консилиума? Или кто-то еще?

Происходящее все больше напоминало кошмарный сон. Я, успешный московский нейрохирург, внезапно оказался в теле неудачника из Казани. Неудачника, погрязшего в долгах, профессиональных ошибках, с репутацией алкоголика и, судя по всему, со множеством врагов. Как будто после смерти попал в свой личный ад.

Я подошел к окну и посмотрел на вечернюю улицу. Снаружи готовился ко сну город, враждебный и незнакомый. Как и вся эта новая жизнь.

В отражении стекла я снова увидел чужое лицо. Жирное, лоснящееся, с отвисшими щеками, нездоровым цветом кожи, воспаленными глазами. И все же это было теперь мое лицо. Не лицо, а жопа бегемота, мать его! Моя новая реальность. Второй шанс, каким бы сомнительным он ни казался.

– Хорошо, – прошептал я, глядя в отражение, и дернул себя за ухо. – Давай попробуем исправить то, что ты натворил, Серега.

Сразу после этого интерфейс Системы снова мигнул перед глазами:

Текущий статус носителя: истощение адаптационных резервов.

Рекомендуется: сон не менее 8 часов, отказ от психоактивных веществ.

Эта штука начинала меня раздражать своими очевидными рекомендациями и в то же время поражала точностью диагностики. Никакого МРТ, никаких анализов крови – просто мгновенная оценка состояния организма.

Я отошел от окна, застелил кровать найденным в шкафу более-менее чистым пододеяльником и лег, закинув руки за голову. Необходимо было выработать план действий. За неделю мне предстояло найти триста двадцать тысяч, чтобы расплатиться с Михалычем. И двадцать – мой долг в продуктовом. И на жизнь, конечно, на коммуналку.

Одновременно надо восстановить профессиональную репутацию и подготовиться к комиссии в министерстве. И при этом начать приводить в порядок разваливающееся тело, которое мне досталось непонятно за какие грехи.

Я не смогу в таком виде появиться перед Иринкой, моей женой в той жизни. А ведь мне надо ее увидеть!

Слишком много задач. Но самое главное – разобраться с этой загадочной Системой. Если она действительно способна видеть то, что недоступно обычному врачебному взгляду, это могло бы стать моим тайным преимуществом.

Я закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться. Как именно работает эта Система? Запускается ли она по моему желанию или активируется автоматически?

– Диагностика, – тихо произнес я, обращаясь в пустоту.

Ничего не произошло.

– Активировать, – попробовал я другую команду.

Снова ничего.

Я вздохнул. Похоже, управление голосом не работает. Может, мысленные команды? Я сосредоточился, визуализируя активацию Системы.

Тишина. Только где-то надо мной соседи включили музыку.

Ладно, разберемся с этим позже. Я поднялся с кровати, аккуратно повесил подаренный соседкой халат на плечики (единственные во всей квартире, между прочим). Остро встал вопрос – а в чем я завтра пойду на работу? Да, там я надену этот халат. Но до работы же еще дойти в чем-то нужно.

То, в чем был Сергей в момент моего переноса в его тело, вызывало много вопросов. Я бы такое не надел даже в молодости. Узкие штаны, которые обтягивали толстую задницу, какой-то куцый пиджак, такое впечатление, что Епиходов в нем еще в детском саду на выпускном утреннике зайчика изображал. О футболке я даже говорить не хочу. Да, Серега носил футболку немаркого серого цвета. Но даже темная одежда должна быть чистой.

Я открыл шкаф. Да уж… Особым модником мужик явно не считался.

Хотя одеться ему было во что. Но в каком все виде! Похоже, мой предшественник даже не подозревал, что грязную одежду не нужно вешать рядом с чистой.

Тщетно порывшись, я с печалью констатировал, что надеть мне завтра на работу нечего.

И что же теперь делать?

Оставались антресоли. Пришлось лезть туда. И, к моей радости, я обнаружил там старые коричневые брюки со стрелками, явно от костюма, и голубую рубашку в клеточку (такие, помнится, носили еще при Советском Союзе).

Теперь лишь бы влезть в этот антиквариат.

Влез. В принципе, даже ничего, могу и присесть, и согнуться.

Я пару раз присел, покрутил корпусом, с удовольствием констатировав, что хотя это жирное тело приседает с трудом, но колени не хрустят и не болят так, как у меня настоящего. Вот что значит молодость!

С трудом, но я таки нашел утюг – на холодильнике! И тот даже работал. Гладильной доски у Сергея не имелось, пришлось расположиться на столе. Но я преодолел и этот квест.

Последний штрих – обувь. Сергей носил кроссовки невнятного цвета, чья подошва, когда-то белая, теперь была затертого сероватого цвета. Я, как смог, отмыл их, порадовавшись современной моде. Если бы это было во времена моей молодости, когда ходили в туфлях, пришлось бы искать ваксу или гуталин. И вряд ли я нашел бы тут подобные изыски.

А так под краном помыл, щеточкой поелозил – и красота!

Точнее, относительная красота.

Пока занимался одеждой, немного пришел в себя. Спасительная рутина. Обычные, простые действия помогали обрести контроль над ситуацией, сделать хоть что-то понятным и управляемым в этом хаосе.

Зазвонил телефон. На экране высветилось: «Папа». Я замер. Что сказать человеку, которого никогда не встречал, но который считает меня своим сыном?

Звонок прекратился. Затем телефон пиликнул, сообщая о новом голосовом сообщении. Я нажал на воспроизведение.

«Сережа, сынок, как ты? Михаил Петрович звонил… – Голос был старческим, немного дребезжащим. – Говорит, у тебя снова проблемы на работе. Может, заедешь к нам на выходных? Мама пирогов напечет. Поговорим. – Он помолчал, вздохнул и добавил чуть заискивающим голосом: – Мы скучаем, сынок».

Я ощутил странное чувство вины, прям захлестнуло. Хотя это был не мой отец и не я игнорировал его звонки все это время.

Решив отложить этот вопрос до завтра, я продолжил уборку. За кроватью обнаружил початую бутылку дешевого коньяка. Рука непроизвольно потянулась к ней, аж задрожала – тело требовало привычного расслабления. Но я преодолел импульс и вылил содержимое в опустевшую раковину.

Кухонные часы показывали почти полночь. Пора было ложиться – завтра предстоял первый рабочий день в отделении неотложной помощи.

Я уже почти заснул, когда через приоткрытое на проветриватель окно уловил странный звук с улицы. Открыв глаза, прислушался. Звук повторился – отчетливый скрип тормозов.

Подошел к окну и осторожно отодвинул штору. Внизу у подъезда остановился черный внедорожник с тонированными стеклами. Из него вышли двое мужчин, один из которых показался мне знакомым – вроде тот самый, со шрамом над бровью, что приходил за долгом. Они остановились, осматривая окна дома.

Один посмотрел наверх, и я инстинктивно отпрянул от окна.

– Да куда он свалит? – донеслось снизу. – У него ж даже на автобус ща бабла нет, голяк!

– Пусть только попробует… – угрожающе хмыкнул второй. – В этот раз Михалыч ему ноги переломает, если попытается соскочить.

– Да хорош трындеть, просто проверь – и погнали, – огрызнулся первый. – Через неделю вернемся за баблом. Или за его почками.

Они обошли дом и скрылись из виду. Я прислонился к стене, чувствуя, как по спине стекает холодный пот. Хоть они и дали мне неделю, но явно не доверяли… Черт, машина-то моя на штрафстоянке!

Через минут пять в дверь постучали. Ногами.

Открыв, я увидел обоих коллекторов Михалыча, делая вид, что они меня разбудили.

– Тут он, тля! – облегченно вздохнул тот, что со шрамом на брови, и угрожающе спросил: – Где тачка?

Мопсоподобный взял меня за ворот майки и рыкнул:

– Отвечай!

– На штрафстоянке…

– Че она там делает? – усилил нажим тот.

Внезапно интерфейс Системы вспыхнул перед глазами:

Внимание! Стрессовая ситуация!

Зафиксировано критическое повышение уровня адреналина и кортизола.

Негативное влияние на сердечно-сосудистую систему!

Прогноз продолжительности жизни уточнен: 9 дней 23 часа 58 минут 17 секунд.

Ну мать вашу так, на ровном месте стресс!

– С ментами поговорите, – огрызнулся я. – Мне-то почем знать? Может, нарушал я, не помню.

Мопс отпустил ворот, недоверчиво прищурившись.

– Совсем охренел? – не поверил он. – Ты зачем нарушал?

Шрамобровый положил ему руку на плечо, усмехнулся:

– Ну, ты это, не нагнетай, Рама. И так, видишь, побеспокоили Серого.

– Да, – кивнул я, снова зевая. – Вообще, ребят, вы чего ночью-то явились? Завтра мне людей оперировать, а вы тут…

– Че? – переспросил шрамобровый, словно услышал что-то на китайском.

– Говорю, завтра с утра в больницу, в отделение неотложки. Первый день выхожу. – Я потер переносицу. – А вы меня среди ночи будите. Как я завтра нормально работать буду, если не высплюсь?

Коллекторы переглянулись.

– Ты хирург, что ли? – с подозрением спросил мопсоподобный Рама.

Шрамобровый почесал бровь над шрамом.

– Нифига себе… Хирург. А лох лохом же. Че, прям людей режешь?

– Угу. Так что дайте мне выспаться, завтра я выйду на смену, начну зарабатывать. Неделю вы мне дали. Постараюсь хоть часть собрать.

Явно не ожидавший такого поворота Мопс шумно выдохнул.

– Ладно, хирург. Спи. – Он ткнул меня пальцем в грудь. – Только учти: если попробуешь смыться, Михалыч тебе ноги так переломает, что никакой хирург не соберет. Понял?

– Понял, – кивнул я.

– И тачку со штрафстоянки забери, – добавил шрам. – Продал бы лучше, тля!

– Да куда я продам? – устало усмехнулся я. – Кому сдался этот хлам.

– И то верно, – заржали оба.

И ушли, громко топая по лестнице. Я закрыл дверь, прислонился к ней спиной и выдохнул, уставившись на цифры, медленно отсчитывающие секунды остатка моей жизни.

Похоже, выжить в этой новой реальности будет сложнее, чем я думал.

С этой вдохновляющей мыслью я завалился спать.

***

Утро принесло две новости, и обе, как ни странно, не были однозначно плохими. Первая – в мессенджере ждало голосовое сообщение от Михаила Петровича, начальника отделения неотложной помощи, где мне теперь предстояло работать. Сухо и по-деловому он известил о необходимости явиться к Ростиславу Ивановичу для официального перевода.

Вторая – никотиновая ломка обрушилась на меня всей мощью похмельного синдрома.

Голова раскалывалась, руки подрагивали, а во рту стоял отвратительный привкус. Каково это – отказаться от привычки, которой даже не помнишь? Сказать странно – это не сказать ничего. Я смотрел на свои руки, тело, отражение в зеркале, но все это казалось чужим, позаимствованным ненадолго. Вот только здесь и сейчас другого тела у меня не было. Да и этому осталось девять с половиной дней.

Я встал над раковиной и облил голову и шею холодной водой. Это помогло прояснить голову, но не уняло дрожь в руках. Организм требовал никотина, как наркоман – дозы. Я налил себе чашку крепкого чая без сахара – хоть какая-то замена. Мысль о том, что первую рабочую смену в новом отделении придется проводить с такими руками, вызывала профессиональную тревогу. Хирург с тремором – это как пьяный сапер. Второго шанса никому не дается.

Система никак не реагировала на мои попытки ее вызвать. Это тоже напрягало. Выходит, она активировалась только в определенных ситуациях? Или имела собственную волю? Глупо зависеть от инструмента, которым не умеешь управлять и который управляет тобой.

Я резко почувствовал себя марионеткой.

Точнее, жирной марионеткой-неудачницей.

За окном было пасмурно – плотные серые облака обещали дождь. Такая же хмурая погода царила и в моей душе. Я медленно выпил терпкий чай, обойдясь без завтрака, и собрался на работу. Любой другой, скорее всего, сделал бы бутерброды, но этому телу пока лучше обойтись без хлеба, а то до диабета всего шаг.

На работу пошел пешком. И денег не нашел, и машина на штрафстоянке, и, что самое главное, каждый шаг будет реально продлевать мне жизнь.

Доказательство этому я получил примерно через полчаса быстрой (для Сереги) ходьбы. Система проснулась и вывела:

+1 час 12 минут к продолжительности жизни.

Буквально с каждым шагом к моему существованию прибавлялись секунды, и к моменту, когда я добрался до места работы, обновленный прогноз почти откатился к вчерашним значениям:

Прогноз продолжительности жизни уточнен: 9 дней 21 час…

Девятая городская больница Казани производила приятное впечатление даже на мой искушенный взгляд. Светлое, оранжевое, как апельсин, ухоженное здание с современной пристройкой, обновленной, но сохранившей черты старой архитектуры, а внутри – аккуратные коридоры с ровным, покрытым непритязательно-серой плиткой полом, свежая покраска стен, мягкие, теплые тона. В воздухе ощущался легкий запах чистоты и антисептика – спокойный, внушающий доверие и уверенность в порядке.

В коридоре меня перехватила медсестра – полная женщина лет пятидесяти с чересчур короткой стрижкой и выражением вселенской усталости на лице.

– Епиходов, тебя уже Ростислав Иванович обыскался. – Она окинула меня неодобрительным взглядом. – Ждет у себя.

Хмыкнув (не по субординации обращается!), я кивнул и направился к кабинету заведующего хирургическим отделением. Внутри уже вовсю разворачивался спектакль. Ростислав Иванович Харитонов, грузный мужчина с одутловатым лицом и властными манерами, расхаживал по кабинету, как беспокойный и встревоженный боров в овраге. Напротив него сидел Михаил Петрович – худощавый, подтянутый, с сединой на висках и умными глазами за стеклами очков.

– А, явился! – Ростислав Иванович резко повернулся в мою сторону. – Для особо одаренных: рабочий день в нашей больнице начинается в восемь, а не когда вздумается. Хотя… – он сделал паузу и криво усмехнулся, – тебе это скоро не понадобится.

Михаил Петрович слегка покачал головой, давая понять, чтобы я не ввязывался в конфликт.

– Извините за опоздание, – ровно ответил я и, хоть опоздал всего на пять минут, решил не нагнетать обстановку. – Больше не повторится.

– Много чего у тебя не повторится, Епиходов. – Заведующий скривился, словно проглотил лимон. – Приказ о переводе подписан. С сегодняшнего дня ты в распоряжении отделения неотложной помощи. Будешь все время, пока идет служебное расследование. Там тебе самое место – где решения принимают быстро, а ошибки… впрочем, о твоем таланте к ошибкам нам всем хорошо известно. Надеюсь, недолго тебе осталось в медицине. Да и вообще на воле.

Я промолчал, хотя в голове крутилась пара весьма язвительных ответов. Московский хирург, Сергей Николаевич Епиходов, мог позволить себе поставить на место зарвавшегося начальника. Но казанский Серега Епиходов с его историей и репутацией…

– Ростислав Иванович, – спокойно вмешался Михаил Петрович, – мы договорились о временном переводе. Да, в отделении неотложной помощи сейчас кадровый голод, но давайте рассматривать это как возможность для Сергея… э-э… реабилитироваться.

Харитонов фыркнул.

– Реабилитироваться? После трех летальных исходов за месяц? – Он покачал головой, глядя в мою сторону. – Я бы на твоем месте, Епиходов, уже писал чистосердечное признание и заявление об уходе. Но твое счастье, Мельник питает странную привязанность к твоей семье. – Он повернулся к Михаилу. – Ты же понимаешь, Петрович, что берешь на себя всю ответственность?

– Понимаю, – кивнул тот. – Но… ты ж понимаешь. Не могу иначе.

Харитонов скептически хмыкнул.

– Ну, твоя шея. Документы я подписал. – Он махнул рукой в сторону двери. – Забирай своего… протеже. Век бы его не видеть!

Мы вышли в коридор, и я почувствовал, как напряжение постепенно отпускает. Михаил Петрович вздохнул и покачал головой.

– Ты выбрал не лучшее время для опоздания, Сергей. Харитонов только и ждет повода, чтобы окончательно тебя уничтожить.

– Спасибо за поддержку, – искренне поблагодарил я. – Но почему он так настроен против меня?

Михаил Петрович окинул меня странным взглядом.

– Ты действительно не помнишь? Или это такой способ делать вид, что ничего не произошло?

Я пожал плечами, решив не уточнять. Пока у меня слишком мало информации о прошлом этого тела.

– Ладно, – Мельник потер переносицу, – идем в отделение. Познакомлю тебя с командой.

– Михаил Петрович… – Я качнул головой на душевую. – Мне бы помыться сначала, а? А то дома воды горячей нет.

Принюхавшись, он поморщился и кивнул:

– Давай мойся. И это… Не торопись, тщательнее…

## Глава 5

Отделение неотложной помощи встретило меня привычным хаосом: медсестры сновали с капельницами, санитары перевозили пациентов на каталках, где-то вдалеке кричал ребенок, а возле поста дежурной медсестры толпились родственники больных, наперебой требующие информации.

– Добро пожаловать в сердце нашей больницы, – с тонкой улыбкой произнес Михаил Петрович. – Здесь ты либо научишься думать и действовать вдвое быстрее, либо… впрочем, других вариантов у тебя больше нет.

Мы прошли мимо смотровых боксов, где за занавесками врачи осматривали пациентов. Попасть в неотложку для многих докторов понижение. Для хирурга особенно. Но не в моей ситуации было возмущаться. К тому же… чем черт не шутит, может, за счет прежних навыков удастся восстановить репутацию Сереги… если раньше тело не откажет.

– Коллеги! – Михаил Петрович хлопнул в ладоши, привлекая внимание персонала, окучивавшего пост. – Представляю нового члена команды – доктора Сергея Николаевича Епиходова. Временно переведен из хирургии, но, надеюсь, задержится у нас надолго. А может, и насовсем.

Я окинул взглядом новых коллег. Высокий мужчина с залысинами и легкой щетиной – лет сорока, с усталыми глазами и слегка циничной улыбкой. Рядом с ним две девушки, настолько похожие друг на друга, что я не сразу сообразил, что это близнецы. Чуть поодаль – эффектная брюнетка с ярко-красной помадой на раздутых от гиалуронки губах, осматривающая меня с нескрываемым любопытством. И, наконец, невысокая полная женщина постарше со сжатым в куриную гузку ртом и самым скептическим выражением лица, какое я когда-либо видел.

– Олег Бойко, – представился высокий, коротко кивнув. – Мы, кажется, уже пересекались… в курилке.

Он явно оставил при себе подробности нашей встречи, за что я был благодарен.

– Сестры Ольшанские, Кира и Мира. – Михаил Петрович указал на близнецов. – Наши анестезиологи. Тандем, который спасет вас даже от самой сложной интубации.

– Я Кира! – одновременно сказали девушки, засмеявшись.

– Не обращайте внимания, – продолжил Михаил Петрович, – они постоянно так шутят. Полгода работаем вместе, а я до сих пор не могу их различить.

– Эльвира, – представилась симпатичная молодая брюнетка с бейджем «Гизатуллина Э. М.», протягивая руку. – Медсестра экстренного приема. Наслышана, Сергей Николаевич. – Она улыбнулась, но резиновая улыбка не достигла ярко накрашенных глаз.

– Галина Сергеевна, – кивнула полная женщина, не предлагая руки. – Старшая медсестра. Надеюсь, у тебя не будет проблем с заполнением документации? У нас с этим строго.

– Постараюсь не разочаровать, – вежливо ответил я.

– Ну что ж, знакомство состоялось. – Михаил Петрович потер руки. – Олег, введи коллегу в курс дела. А я пока займусь бумагами.

Он ушел, оставив меня с новой командой. Олег махнул рукой, подзывая к себе.

– Пойдем, покажу территорию. У нас тут своя тюрьма, но с вертухаями можно договориться. – Он невесело усмехнулся.

Мы прошли вдоль смотровых боксов, мини-операционной, процедурной и комнаты отдыха персонала.

– Бывал тут раньше? – спросил Олег.

– Мимоходом, – уклончиво ответил я, не желая выдавать полное незнание устройства местной больницы.

– Ну, тогда знаешь, что график у нас сутки через трое… как бы. На самом деле приходится и в день после суток оставаться, а с утра… Ладно, сам поймешь. Сегодня тебе повезло – короткая смена, ознакомительная, до восьми вечера. А с завтрашнего дня на полные сутки. – Олег остановился и внимательно посмотрел на меня. – Слушай, без обид, но о тебе тут легенды ходят. Три летальных за месяц – это надо постараться.

– Поверь, я и сам не в восторге, – честно ответил я. – Думаешь, специально?

– Да я ничего. – Олег поднял руки в защитном жесте. – Знаешь, как говорят: от ошибки никто не застрахован. Но у нас тут, знаешь ли, своя атмосфера. Если облажаешься – твоя проблема, но не тащи за собой других. Понимаешь, о чем я?

– Вполне.

– Вот и славно. – Он хлопнул меня по плечу. – Ладно, к делу. Сегодня у нас обычный понедельник: бытовые травмы, желудочные колики, ну и алкаши, куда же без них. Распределение пациентов смотри на доске. Тебе сейчас достанутся все хирургические случаи. Ну а если будет большой наплыв, может, и парочку других подкинем. Так что не обессудь.

За его плечом я заметил приближающуюся Галину Сергеевну с папкой в руках.

– Доктор Епиходов, к вам первый пациент. – Она протянула мне историю болезни. – Палата номер четыре. Мужчина, сорок два года, жалуется на острую боль в животе. Предварительный диагноз – обострение язвенной болезни. Ждет полчаса, уже весь извелся.

Я взял карту и направился в указанную палату. На пороге меня догнала Эльвира.

– Я с вами, – улыбнулась она, но взглядом холодно сканировала меня с точностью рентгена. – Помогу с осмотром.

В палате на кушетке, согнувшись в три погибели, лежал бледный мужчина средних лет. Его лицо покрывал пот, а руки были прижаты к животу.

– Здравствуйте. – Я представился, надевая медицинские перчатки. – Что вас беспокоит?

– Живот… с утра крутит… но терпимо было… а час назад как схватило… – с трудом выдавил пациент.

– Когда последний раз ели? Пили?

– Утром чай… бутерброд с колбасой… яишенка… обычный завтрак.

– Где именно болит? – Я подошел ближе. – Покажите.

Он указал на эпигастральную область.

– Здесь… и отдает под ребра… и в спину.

Я начал пальпацию и в этот момент уловил легкое мерцание перед глазами. В правом верхнем углу поля зрения возник знакомый интерфейс Системы.

Попытка активировать диагностический модуль…

Успешно!

Информация начала появляться строка за строкой:

Диагностика завершена.

Основные показатели: температура 37,8 °C, ЧСС 112, АД 149/99, ЧДД 22.

Обнаружены аномалии:

– Острый панкреатит.

– Панкреонекроз (начальная стадия).

– Холецистит.

– Камни желчного пузыря (до 0,8 см).

Я почувствовал резкую слабость, голова закружилась, в глазах потемнело.

Диагностический модуль отключен: исчерпаны ресурсы организма!

В следующее мгновение мне стало легче, а в голове уже завертелись конкретные мысли по поводу пациента: нужна немедленная госпитализация! Требуется хирургическое вмешательство в течение следующих часов!

Я моргнул, сохраняя внешнее спокойствие. Тут не язва. Совсем не язва. Острый панкреатит с начинающимся панкреонекрозом – это намного серьезнее. Поджелудочная железа буквально переваривает сама себя, выбрасывая агрессивные ферменты прямо в ткани. Начинается омертвение, некроз, а дальше – сепсис, полиорганная недостаточность, смерть. И, если система не ошибается, счет идет на часы.

– Больно здесь? – Я слегка надавил в точке проекции поджелудочной железы.

Мужчина вскрикнул и изогнулся от боли.

– А здесь? – перешел я к желчному пузырю.

Еще один стон.

– Поворачивайтесь на левый бок, – скомандовал я.

Затем проверил на наличие симптома Мейо-Робсона – надавил на реберно-позвоночный угол слева, там, где ребра встречаются с позвоночником, прямо в проекции хвоста поджелудочной. Пациент снова застонал.

– У вас была раньше язва? – спросил я, уже зная ответ.

– Н-нет… первый раз такое…

Я повернулся к Эльвире, взял ее под локоток, отвел к двери и тихо сказал, так, чтобы больной не слышал:

– Нужно срочно делать УЗИ брюшной полости и анализы: амилаза, липаза, общий анализ крови, биохимия. И подготовьте операционную – это не язва, а острый панкреатит. Возможно, с панкреонекрозом.

Эльвира удивленно приподняла брови:

– Вы уверены? По протоколу сначала нужно…

– Уверен, – твердо ответил я и надавил голосом: – Здесь все классические признаки. Если будем ждать, пока пройдет весь протокол, у пациента может развиться полномасштабный некроз поджелудочной. При таком раскладе летальность до сорока процентов.

Она секунду колебалась, смерила меня нечитаемым взглядом, затем, что-то решив для себя, кивнула и быстро вышла из палаты.

Я повернулся к пациенту и успокаивающе проговорил:

– Не волнуйтесь, мы вам поможем. Сейчас вам сделают обезболивающее, и подготовим к дополнительным исследованиям.

Мужчина слабо кивнул, его лицо исказила гримаса боли.

Через пять минут в палату вошел Михаил Петрович, а за ним – Эльвира.

– Что у тебя тут? – недовольно спросил он, просматривая карту.

Я кивнул на дверь. Михаил Петрович недовольно поморщился, но вышел вслед за мной.

– Острый панкреатит, подозрение на панкреонекроз, – тихо ответил я. – Нужна срочная операция.

Он внимательно посмотрел на меня, нахмурился и спросил:

– На основании чего такое заключение? В карте предварительный диагноз – язвенная болезнь.

– Локализация боли, симптом Мейо-Робсона положительный, тахикардия, повышение температуры. – Я перечислял симптомы как по учебнику. – И нет истории язвенной болезни.

Михаил Петрович задумчиво кивнул, затем вернулся в палату, подошел к пациенту и сам провел быстрый осмотр. После нескольких минут пальпации он выпрямился и кивнул:

– Похоже, ты прав. – Он повернулся к Эльвире. – Готовьте пациента к УЗИ, берите анализы, как сказал доктор Епиходов. И вызовите на консультацию хирурга из профильного отделения.

– Доктор, что со мной? – тревожно простонал мужик. – Я умру? Это рак, да?

– Все нормально. Обычные диагностические процедуры, – строго заверил его Михаил Петрович. – Не выдумывайте!

Когда мы вышли из палаты, Михаил Петрович остановил меня в коридоре:

– Если подтвердится панкреонекроз – ты только что спас человеку жизнь. – Он внимательно посмотрел мне в глаза. – Но, даже если так, будем считать, тебе повезло. Ты уж извини, но не верю, что ты, отправивший домой пациента с аппендицитом, приняв его за отравление, сейчас безошибочно обнаружил панкреатит на ранней стадии.

Я пожал плечами.

– Может, и угадал. Тогда давайте считать, что профессиональная чуйка сработала.

Михаил Петрович покачал головой.

– Чуйка. Ну-ну. Ты свои картежные замашки забудь здесь, понял? Тьфу…

К обеду УЗИ и анализы подтвердили мой диагноз. Амилаза была повышена в пять раз, на УЗИ четко визуализировались отечность поджелудочной железы и камни в желчном пузыре. Об этом сообщила Эльвира, задержавшись у меня за спиной чуть дольше, чем требовала рабочая необходимость.

– Странно, – неожиданно сказала она, изучающе глядя на меня. – О вас совсем другие вещи рассказывали.

– Какие же? – осторожно поинтересовался я.

– Нелицеприятные… – ответила она, подыскав слово. – Да, пожалуй, так. Слышала, что вы алкоголик, лентяй, лудоман и недалекий скандалист. – Она улыбнулась, словно вспомнив что-то забавное. – А сегодня вас как будто подменили. Собранный, сосредоточенный… и эта диагностика… Без ничего, просто по внешним признакам. Поразительно.

Я решил не комментировать ее наблюдения.

– Работа есть работа, – уклончиво ответил я. – Кстати, а кто консультировал пациента из четвертой палаты? Я хотел бы с ним поговорить о тактике лечения.

– Доктор Зарипов, – ответила Эльвира. – Но он уже ушел. Сказал, что полностью согласен с вашим диагнозом и назначениями. Пациента перевели в хирургию, будут готовить к операции.

– Зарипов? – переспросил я, вспомнив разговор в кабинете Харитонова.

– Да, Рамиль Фаритович. – Она понизила голос. – Между нами, сильно удивился, что диагноз поставили вы. Даже пошутил, что вы, наверное, проглотили медицинский справочник.

Значит, тот самый Рамиль. Ирония судьбы – именно он подтверждает мой диагноз. Тот, кто, по словам Харитонова, должен был занять мое место.

– А где он сейчас? – спросил я.

– Уехал по вызову. У него сегодня дежурство по санавиации. – Эльвира пристально посмотрела на меня. – Вы хотели с ним что-то обсудить?

– Да так, – я махнул рукой, – профессиональные вопросы.

В этот момент из-за угла коридора появилась миниатюрная молодая женщина в зеленой хирургической форме. Ее каштановые волосы были собраны в тугой пучок, а уверенный взгляд выдавал стальной характер. Она целенаправленно двигалась в нашу сторону.

– Опять вызвали? – спросила она Эльвиру, даже не взглянув в мою сторону. – Что на этот раз? Если еще один невнятный диагноз из неотложки…

– На этот раз все корректно, Диана Равильевна, – с легкой улыбкой перебила ее Эльвира. – Более того, у нас тут маленькое чудо – представляете, Сергей Николаевич диагностировал панкреонекроз на ранней стадии. Ваш пациент уже в хирургии, готовится к операции.

Женщина наконец посмотрела на меня. В ее карих глазах читалось плохо скрываемое удивление.

– Это же Епиходов? Тот самый Епиходов, который…

– Да-да, он самый. – Эльвира улыбнулась еще шире. – Поверьте, мы тоже удивлены не меньше вашего.

– Сергей Николаевич Епиходов. – Я протянул руку, решив перехватить инициативу. – Временно переведен в неотложку.

– Диана Шарипова, операционная сестра. – Она осторожно пожала мою руку, все еще с недоверием глядя в глаза. – Надеюсь, диагноз верный, – скептически приподняла она бровь. – А то операционную уже готовят.

– Диагноз подтвержден УЗИ и анализами, – ответил я спокойно. – А еще доктором Зариповым лично.

Она кивнула, но в ее взгляде явно читалось «поживем – увидим».

– В таком случае не смею вас задерживать. – Она развернулась к Эльвире. – Идем, нужно еще кое-что уточнить по оборудованию.

Они удалились, о чем-то тихо переговариваясь, а я остался стоять в коридоре, размышляя о том, как много еще людей в этой больнице считают меня – вернее, прежнего владельца этого тела – некомпетентным врачом.

Мои размышления прервала пожилая женщина в темно-синем халате и шапочке. Она активно орудовала шваброй, с усилием подтаскивая за собой увесистое ведро с водой. И уже через какую-то секунду оказалась рядом со мной:

– Мешаешь, – неприязненно проворчала она. – Уйди отседова!

– Извините, – искренне сказал я и предложил, кивнув на ведро: – Давайте помогу вынести воду? Куда нести?

– Туды! – Она недоверчиво ткнула пальцем по направлению к санузлу, но от внезапной помощи отказываться не стала.

Я легко подхватил немаленькое ведро с грязной водой и понес выливать. Сердце застучало быстрее, я задышал чаще, но виду не подал. Суровая женщина посеменила следом.

– Спасибо, – свирепо буркнула она, когда я поставил пустое ведро на пол, и тотчас же схватила его в руки, словно опасаясь, что я могу на него покуситься и забрать себе.

Но у меня и в мыслях подобного не было. Чтобы развенчать ее подозрения, растянул губы в доброй улыбке и сказал:

– Меня Сергей зовут. Епиходов Сергей Николаевич. Буду тут у вас работать.

– А я – тетя Нина, – буркнула она в ответ.

– А по отчеству?

– Просто тетя Нина. – Слабая усмешка скользнула по морщинистым губам, и лицо стало еще больше похоже на печеное яблочко. – Молодая я еще, чтобы меня по отчеству мужики называли…

Я тихо засмеялся.

– А ты, значится, и есть тот самый Епиходов? – вдруг спросила она и прищурилась.

– Тот самый? – прищурился я.

– Агась, – проворчала она. – Все только о тебе и говорят.

– Видимо, знаменитость, – вздохнул я.

– Агась, – кивнула тетя Нина и вдруг хихикнула. – Как этот… который Джимми, Джимми, ача, ача…

Я засмеялся.

А когда вернулся в смотровую, меня ожидала новая пациентка – тощая женщина лет шестидесяти, с тревожным взглядом и мелкими локонами, завитыми, как у барашка. Руки ее нервно теребили ручку потертой сумочки, а губы были сжаты в тонкую линию.

– Я доктор Епиходов. Что вас беспокоит? – спросил я, приготовившись записывать в карточку.

Женщина наклонилась ко мне через стол и заговорила горячим шепотом, беспокойно зыркая на входную дверь:

– Доктор, я вам сейчас скажу одну ужасную вещь! Я сошла с ума! У меня появились навязчивые мысли! – Она судорожно выдохнула, прижимая сумочку к груди, и продолжила еще тише: – Понимаете, я везде вижу жуков! Они везде, доктор! В углах, на стенах, в постели! Я уже не могу спать!

Пальцы ее побелели от напряжения на ручке сумки. Классическая тревожная пациентка – скорее всего, живет одна, слишком много времени на размышления.

В этот момент я опять, как и в прошлый раз, ощутил перед глазами блики, после чего из ниоткуда возник знакомый интерфейс Системы.

Попытка активировать диагностический модуль…

Успешно!

Диагностика завершена.

Основные показатели: температура 36,8 °C, ЧСС 74, АД 138/87, ЧДД 16.

Обнаружены аномалии:

– Легкие психогенные зрительные феномены.

– Артериальная гипертензия (I степень, мягкая).

– Гематома правого колена (следствие ушиба).

Так и есть. Никаких серьезных патологий. Давление слегка повышено – 138 на 87, по новым нормам уже считается гипертензией первой степени, хотя еще лет десять назад такие цифры на тонометре были вполне рабочими. Особенно с учетом возраста женщины. Одиночество, тревожность, возможно, начальные проявления старческих изменений психики.

Меня опять тряхнуло, в глазах замельтешили круги.

Диагностический модуль отключен.

Тошнота и головокружение резко прекратились.

Фух!

Итак, эта пациентка «из других», как и предупреждал Олег утром. Она почти здорова и от скуки придумывает себе всякую ерунду. Даже вот в приемное пришла.

– Давайте посмотрим, что у нас тут, – спокойно сказал я, отложив ручку и посмотрев на нее добрым понимающим взглядом. – Голова не болит? Двоения нет? Зрение не мутнеет?

Она покачала головой.

– Давление часто повышается?

– Иногда, – неуверенно ответила она.

Я достал тонометр, надел манжету – 139 на 88, не ошиблась Система. А колебания вполне естественны, как и давление для ее возраста, особенно учитывая, что в кабинете доктора человек волнуется. Посветил фонариком в глаза: зрачки равные, реакция живая. Проверил координацию и коленный рефлекс. Все чисто.

– Физически вы здоровы, – сказал я мягко. – Давление немного повышено, но ничего критичного. А «жуки»… Знаете, такое бывает. Иногда из-за усталости глаз или стресса мозг дорисовывает лишнее, вы, главное, не пугайтесь.

– Но жуки… я же их вижу, и они везде! – растерянно повторила женщина. – Сын и невестка говорят, что их нет. Доктор, но я же их вижу! Вы тоже думаете, что я сумасшедшая, да?

– Ну почему же? – совершенно серьезно ответил я и тут же пояснил: – Это действительно так. Жуки есть, и они везде. Но дело в том, что не все люди их видят. Вот мы с вами видим. А ваш сын с невесткой – нет. Так получается. Понимаете?

– Понимаю! – просияла женщина.

– Еще что-то беспокоит?

– Нет! Я никогда ничем не болею, – усмехнулась женщина и поморщилась: – А эти жуки? Это не опасно?

– Нет, – покачал головой я, – они абсолютно безвредны. Просто переступайте через них. Вот и все. И не пугайте больше сына с невесткой. Не говорите им об этом. Хорошо?

Женщина согласно кивнула.

– А правое колено помажьте гепариновой мазью – она рассосет гематому. Если сильно болит, можно чередовать с диклофенаком или ибупрофеном…

– Спасибо, доктор! Так и сделаю! – Довольная женщина выскочила из приемной.

В коридоре раздался ее радостный голос:

– Это лучший доктор, что здесь есть! Он сразу все понял!

Я усмехнулся. В той моей, прошлой, жизни я иногда в работе применял методы реверсивной психологии и психиатрии – примерно как в этом случае. Женщина была абсолютно безвредна, и небольшое навязчивое состояние физиологическим процессам в ее организме не мешало. Здесь следовало лишь донести все так, чтобы это не мешало жить ни ей, ни окружающим.

А так-то все мы в той или иной степени имеем ментальные проблемы.

## Глава 6

В ординаторской было тихо. Я сидел, заполняя историю болезни очередного пациента, когда услышал обрывок разговора из коридора.

– И этого к нам спихнули… Как будто мало проблем, – говорил мужчина, которого я узнал по голосу, Олег.

– Говорят, Мельник ему чем-то обязан, – ответил женский голос, кажется, одной из сестер Ольшанских.

– Он отцу Епиходова обязан, а не Епиходову, – ответил Олег. – Старик в свое время его буквально из петли вытащил, когда у Мельника сына сбили на пешеходном переходе. Ну и потом с карьерой помог.

– А что с Епиходовым? Почему он так сильно облажался? Вроде нормальный был хирург…

– Да кто его знает. – Голос Олега понизился. – Ходят слухи, что он серьезно увлекся картами. Просаживал все, что зарабатывал. Начал выпивать, потом пошли ошибки… Ты заметила, как он изменился после смерти той девочки?

– Ужасная история. Бедный ребенок…

Их голоса стали удаляться, и я уже не мог разобрать продолжения разговора. Зато теперь хоть что-то начало проясняться.

Итак, Епиходов-старший, отец этого тела, похоже, когда-то спас Мельника или его сына. Сам же младший Епиходов увлекся азартными играми и спортивными ставками, начал пить, и все покатилось под откос. Три смерти за месяц, одна из них – ребенок. Неудивительно, что в больнице на меня смотрят как на прокаженного.

Я потер виски. Голова слегка побаливала от информационной перегрузки и никотинового голодания. Нужно было как-то восстановить репутацию этого тела, расплатиться с долгами и разобраться, что вообще со мной произошло. А еще не умереть в ближайшие дни от проблем с сердечно-сосудистой системой.

И где-то хоть чем-то пообедать.

К концу дня я осмотрел еще шестерых пациентов. Система спонтанно активировалась еще дважды: у пожилой женщины с подозрением на инсульт и молодого спортсмена с травмой колена. В обоих случаях она дала точные диагнозы, которые я затем подтвердил традиционными методами. Казалось, Система не просто сканировала пациентов, но и давала приоритет жизнеугрожающим состояниям – панкреонекроз и инсульт были потенциально смертельными.

Домой вернулся, когда на улице стемнело.

Есть хотелось просто невыносимо. А еще больше – выпить. И закурить.

Меня аж трясло от усталости и голода. Пообедать в больнице не получилось. Наплыв пациентов плюс отсутствие денег. А выпрашивать и занимать я постеснялся. Да и неуместно это.

Соседи опять врубили музыку. Я скрипнул зубами: за день так вымотался, что хотелось тишины. И тут еще и в дверь позвонили.

Недоумевая, кто это может быть, неужто опять от Михалыча, я вышел в прихожую и осторожно спросил, сдерживая досаду:

– Кто там?

– Соседка! – рявкнул баском знакомый голос.

Явно женский.

Ну ладно, я открыл дверь.

За порогом стояла та самая бабища с надутыми губами и наращенными ресницами. НедоРосомаха. Только в этот раз она была уже в ярко-леопардовых лосинах, которые облегали ее бока так, что она стала похожа на сардельку из категории «телячьи с сыром». Рядом с ней стоял тощий лопоухий пацан лет шести.

– Вот, – со сдерживаемой гордостью сказала она, – это Степка.

– А я Сергей Николаевич, – представился я и протянул руку пацану.

Тот вспыхнул, отчего оттопыренные уши стали ярко-розового цвета, и торопливо спрятал руку за спину.

– Он у меня типа стеснительный, – прогудела тетка. – Весь в отца. Тот как исчез семь лет назад, так до сих пор и стесняется домой вернуться. Ка-азел!

Соседка хихикнула над собственной шуткой.

Я вежливо улыбнулся и выжидательно посмотрел.

– Я это… – замялась тетка, поняв мой сигнал правильно. – Мне Алла Викторовна сказала с тобой типа посоветоваться.

– О чем?

– Да вот, – она с горестным вздохом кивнула на Степку, – ногти грызет. Горюшко мое… Учителя ругаются. И перед людьми стыдно. Может, больной он какой-то? Посмотри, а?

– Дети в этом возрасте часто грызут ногти, – осторожно сказал я, помня, что эдакая яжемать может даже покалечить за недостаточно внимательное отношение к родному чадушку. А у этой такие ногти, что если она решит воткнуть их мне в глаз, то легко достанет до самого мозжечка.

Кстати, видимо, в этой семье к ногтям особое отношение в обоих поколениях. Не удивлюсь, если отец Степки сбежал из-за этого. Понятно, страсть и все такое, но когда тебе каждую ночь полосуют спину на кровавые ленты, ну ее на фиг.

– Я знаю, – кивнула тетка, пока что не делая попыток вцепиться мне в лицо. – Но он же все время грызет. Я ему говорю, говорю – как об стенку горох. Я уже все испробовала: и горчицей пальцы мазала, и в угол на гречку ставила, и по жопе ремнем давала – все равно, гад, грызет! Людей уже стыдно!

Она печально вздохнула.

Лопоухий Степка тоже вздохнул. И тоже печально.

Кажется, весь масштаб трагедии он осознавал, но поделать ничего не мог. Видимо, это было выше его сил.

– Зачем ногти грызешь, Степан? – строго спросил я. – С какой целью?

Степка пожал плечами и еще раз печально вздохнул. В глаза он мне при этом старался не смотреть.

– Помогите, доктор! – повторила тетка, одарив меня умоляющим взглядом.

Ну и как тут не помочь? Я же врач.

– Ждите! – велел я, оставив изумленную тетку с пацаном на площадке, закрыл дверь и вернулся в комнату. Выдрал из блокнота листочек и набросал пару строчек.

А когда вернулся и открыл дверь, тетка облегченно вздохнула. Очевидно, решила, что я сбежал, как ее без вести пропавший муж, мне же просто стыдно было приглашать ее в тот срач, что устроил в квартире мой предшественник.

– В общем, слушай сюда, Степан! – сказал я пацану строгим голосом. – Ногти продолжай грызть, но грызи не просто так, а по графику.

Пацан вытаращился на меня с таким видом, словно я ожившая мумия.

– Вот график, – протянул я листочек. – Будешь каждый день грызть ноготь на другом пальце. Я там очередность расписал. Каждый ноготь надо грызть ровно по двадцать минут. Тебе понятно?

Степан ошарашенно кивнул. Он посмотрел на свои пальцы, потом на листочек и, наконец, на меня. Глаза у него стали примерно как у Пржевальского, который отправился в экспедицию в западную Монголию и впервые встретился там со своей лошадью.

– А вы, уважаемая, проследите, чтобы он выполнял! И не отклонялся от графика ни на чуть-чуть! Это важно! Вы меня поняли?

Тетка потрясенно кивнула.

– Еще что-то беспокоит? – спросил я сурово.

– Н-нет, – нечленораздельно промычала мадам.

– Тогда всего доброго! – ответил я и захлопнул дверь прямо перед ее носом.

Мне еще предстоял незабываемый вечер по уборке квартиры. Причем на голодный желудок.

Вот только не успел я вытащить из-под кровати всю ту кучу мусора, что накопил предыдущий Серега, как в дверь позвонили опять.

Еле сдерживаясь, пошел открывать: не квартира, а проходной двор какой-то, ей-богу!

На пороге опять стояла соседка-недоРосомаха. На этот раз она была без лопоухого Степки, зато в руках у нее красовался большой ярко-фиолетовый пластиковый тазик с желтой крышкой.

– Я это… – сказала она и многозначительно кивнула на тазик, – типа спасибо хотела сказать.

– Так сказали же вроде, – пожал плечами я, мечтая поскорее вернуться к уборке, а потом упасть на кровать и уснуть.

– Да нет, не так, – поморщилась тетка и опять кивнула на тазик, – я это… оливье тут принесла… в благодарность типа… Во-о-от…

– Оливье? – не понял сначала я, но желудок при этом волшебном слове аж скрутило от голода.

– Угу, – заулыбалась она раздутыми губами и повторила, – в благодарность.

– Так мой совет ничем еще не помог, за что благодарность?

– Угу, как же не помог, – хихикнула тетка. – Степка дома такой рев поднял, что ой, и отказался грызть ногти! Представляешь?!

– Ну, это еще надо пару дней понаблюдать, – заметил я, мужественно борясь с приступом голода и желанием немедленно вырвать этот чудесный тазик из теткиных рук и моментально сожрать все оливье, причем полностью, вместе с тазиком и желтой крышечкой.

– Не-е-е… я его хорошо знаю! Не будет он больше грызть! Он у меня принципиальный… – заявила тетка, лучась довольством.

Мне хотелось добавить «весь в пропавшего без вести отца», но я благоразумно не стал комментировать. А вслух сказал решительным голосом:

– Спасибо большое, уважаемая соседка. Я оценил ваш жест. Но, увы, оливье не ем.

– А че так-то? – Теткино лицо вытянулось. – Хорошее ж оливье, я сегодня утром только делала. Типа свежачок!

– Не поэтому, – покачал головой я и печально добавил: – Я не ем продукты с майонезом.

И при виде недоумения на ее лице пояснил:

– Нельзя мне. – Для дополнительной аргументации развел руками. И печально вздохнул, чтоб уж наверняка.

– А-а-а-а… – расстроенно протянула тетка и тут же вскинулась, взмахнув веерами наращенных ресниц. – А что тебе можно? У меня гречка еще дома есть! И котлетки!

Мой желудок предательски квакнул и громко заурчал.

И я не выдержал (все-таки почти сутки без еды, не считая пачки активированного угля вчера на ужин):

– Гречку я буду. Ладно, гречку несите.

– А котлетки? – расстроенно прогудела тетка. – Они типа куриные.

– Куриные? Тогда тоже буду, – милостиво согласился я, – только немного.

– Ага, я щас, – обрадованно кивнула тетка и торопливо утопала наверх.

Не успел я вытащить из-под кровати еще две пустые бутылки из-под водки, как в дверь зазвонили, перекрывая громкую музыку от неистовых соседей-меломанов.

Я пошел открывать.

Тетка протянула мне другой тазик, теперь уже зеленый с розовой крышечкой, и озабоченно прогудела:

– Тут гречка. С подливой. И котлетки. Мыть посуду не надо. Когда съешь – скажи, я заберу и сама помою.

Тетка ушла. А я посмотрел ей вслед и еще подумал, что и ресницы у нее не такие уж страшные, и губы в принципе даже в чем-то нормальные, просто мода такая, затем вернулся в квартиру и торопливо открыл крышку. Оттуда пошел такой ароматный дух от рассыпчатой гречки с густой мясной подливой и котлетками, что я чуть сознание с голодухи не потерял.

Даже руки затряслись.

Про уборку я, конечно же, сразу забыл.

И гречка, и котлетки выглядели так аппетитно, что я готов был наяривать из тазика прямо руками. Но нет – усилием воли погасил этот неуместный порыв. Достал из буфета одноразовую тарелку (там оказалась вскрытая упаковка, видимо, мой предшественник приобрел, после того как загадил всю имеющуюся дома посуду), отложил туда немного гречки, стараясь брать, где подливы поменьше, и принялся есть. Все ложки и вилки, которые были у Сергея, я выбросил еще вчера – брезговал есть из посуды, по которой ползали опарыши, – но в тазике оказалась ложка соседки.

Чем я и воспользовался.

Поел гречки. Но немного, чтобы «запустить» пищеварение без лишнего стресса для организма. Потому что после длительного голодания начинать есть нужно постепенно. Желательно день-два осторожного питания, особенно если организм сильно истощен, как у этого тела. Лучше начинать с легкой, не слишком сладкой и не жирной еды. Резкий переход к обильным углеводам способен вызвать скачок инсулина и сдвиги электролитов – калия, магния, фосфора. В тяжелых случаях это может спровоцировать нарушения ритма сердца. Хорошо начинать с жидких овощных бульонов, но чего не было, того не было. Поэтому ограничился гречневой кашей с минимумом мясной подливы.