# Мятежница

Марго Харт

Отец разрушил мою жизнь, отправив гнить в психиатрическую лечебницу и отравив мысли единственным, в чем я видела смысл жаждой возмездия. Криминальный мир всегда был мне чужд, и я знала, что рано или поздно он погубит меня. Невозможно уверенно плавать среди акул, не познав вкус крови.

Пока однажды, по року жестокой судьбы, я не встретила человека, чьи глаза были такого цвета, какого была именно моя ослепляющая месть.

Клеменс Беккер, старший брат моего фиктивного мужа, вечно хладный мафиози, стал моей новой одержимостью, запретным утешением и грязным лучом света в непроглядной тьме. В его руках я сгорала.

И в его же руках чувствовала себя чертовски живой.

## Предупреждения

Дорогой читатель!

Если ты знаком с моими предыдущими книгами, то будь готов к тому, что эта история иная. Пропитанная болью и грязью, она о том, как криминальный мир не возносит, а ломает; не дает надежду, а отнимает ее. Надеюсь, ты меня не возненавидишь. Но реальность порой бывает слишком жестока.

Горячая, динамичная, полная страданий и переломов,

эта книга разобьет тебе сердце,но сделает это быстро.

Мне жаль.

## Посвящение

Одно решение,

одно слово,

единственное чувство, что сродни шторму,

способны как разрушить,

так и исцелить вашу жизнь.

## Пролог

Слышали когда-нибудь о золотой клетке?

Моя клетка никогда не была золотой. Она была смесью ржавчины и багры. Такой грязной смесью, от которой с каждым годом становилось тошнотворней. В этой клетке у меня было все, кроме того, чего я бы сама хотела.

Быть собой.

Мой отец – Говард Далтон – не был святым человеком ни в моем детстве, ни сейчас. Наоборот, казалось, с каждым годом становился только хуже. Он вел грязный бизнес, что, само собой, оставляло черные пятна и накладывало ограничения на всю нашу неполноценную семью.

Ведь моя мать погибла.

Обширный инфаркт, слабое сердце. Когда это произошло, я защищала диплом в Рединге, в одном из лучших и старейших учебных заведений города. Получила заветные «отлично» в квалификации медсестринского дела, но быструю практику отрабатывала чаще на людях отца, начиная простыми огнестрельными и заканчивая размозженными ранениями.

Мне не сказали ни слова о произошедшем, пока я не вернулась домой, в Солсбери. На тот момент уже прошло три дня, как мамы не было в живых. И я все еще не верю в то, что это был инфаркт. Больше верилось в то, что она погибла от рук отца, попавшись под горячую руку.

Он просто был на это способен – не секрет ни для кого. Уважение Говарда строилось на кровопролитном страхе, что заполонил и все мое существо, но сильнее я сгорала от другого.

От ненависти и всепоглощающей ярости к своему родному отцу, что и привело меня в место, где я находилась после того, как направила на него дуло пистолета.

В психологическую лечебницу «Крейген».

## Глава 1

Белизна стен ослепляет. Яркий солнечный свет, льющийся из окон, не мягко режет глаза. В помещении тепло, но я его не чувствую и натягиваю рукава кардигана, пряча озябшие костяшки пальцев. Вокруг размеренно мелькают фигуры приветливо улыбающихся медсестер, склоняющихся к пациентам с пластиковыми стаканчиками – в каждом ровно по три таблетки. На столе передо мной такой же, с неизменившимся содержимым.

Нейролептики. Кроверазжижающие. Строго по протоколу.

Я сижу в самом центре просторного зала и изредка бросаю короткие взгляды на присутствующих. Правее, на диване, глотает слезы в истеричном приступе молодой парень и размазывает сопли по лицу, пока медсестра пытается его успокоить. Левее, за столом у окна, в самом углу сидит пожилая женщина и играет в шахматы, где ее оппонентом выступает она сама, и на первый взгляд она в полном порядке – просто умиротворена. Но вот ее «противник» ставит мат, и женщина резко переворачивает шахматную доску, заходясь яростным криком и вскакивая с места. К ней тут же подскакивают медработники.

Черные и белые фигуры катятся по мраморным плитам. Какие-то медленно, какие-то быстро. Я лениво перевожу взгляд на ту, что оказывается у моих ног, и горькая ассоциация почти вызывает тошноту.

Черный ферзь. Павшая королева, не сумевшая одержать победу.

– Адель.

Бархатистый голос выдергивает меня из размышлений, и я поднимаю взгляд на подошедшего пожилого мужчину в очках и идеально выглаженном, искрящимся той же отвратной белизной больничном халате. Доктор Штайнер.

Он мягко приземляется на стул напротив и снимает очки, цепляя их за нагрудный карман. Обращает внимание на нетронутый мной стакан с медикаментами и едва заметно улыбается.

– Вижу, ты снова пытаешься пропустить прием лекарств.

Я не сдерживаю усмешки и скрещиваю руки на груди, склонив голову набок.

– А вы бы стали их принимать?

– Ты задаешь мне этот вопрос уже в который раз, Адель. Будь на то необходимость – разумеется, я бы принимал их.

– Я буду задавать этот вопрос до тех пор, пока вы не дадите правдивый ответ, доктор Штайнер.

– Я предельно искренен в своих ответах.

– И вы все еще считаете, что есть необходимость пичкать меня этим дерьмом и делать из меня овоща?

Доктор напрягается, на морщинистом лице проступают скулы, но он тяжело вздыхает и возвращает себе непоколебимый вид.

Этот разговор уже как ритуал. Затяжная колея, цикл одной и той же сцены, в которую я продолжаю пытаться вклинить сокрушительную часть пазла, лишнюю шестеренку, чтобы механизм пошел ко дну.

И каждый раз проваливаюсь.

– Это для твоего же блага, и ты это прекрасно знаешь.

– Хватит, – морщусь я, чувствуя, как у меня подрагивают губы от злости. – Мы прекрасно знаем, что это не для моего блага.

В его взгляде на мгновение проскальзывает подтверждение тому, что я права. Что я здорова и мое сознание чисто. Но спустя столько времени даже я уже согласна с тем, что это далеко не так.

Я ломаюсь.Я схожу с ума.

– Ты ошибаешься, – по-доброму ухмыляется доктор. – Все, что здесь делается – во благо пациентов, и никак иначе.

– Как поживает мистер Далтон?

Секунда, жалкая секунда, и на лице мужчины отображается неподдельный страх.

Я знаю, что за этим следует. Все по той же отработанной, очевидной схеме.

Доктору Штайнеру не нравится, когда я упоминаю своего отца. Возможно, потому что из-за моего кровного родственника ему пришлось пойти на настоящую бесчеловечность – буквально вводить день за днем абсолютно здорового человека в почти вегетативное состояние. Возможно, доктор Штайнер хороший специалист в своей области, но то, что он делает – аморально. А мой отец с вероятностью в двести процентов пригрозил ему и заплатил за завязанный язык хорошие деньги, и у него не осталось никакого выбора.

Все боятся за свою жизнь. Даже психи. Особенно они.

Я же просто хочу сохранить свою, чтобы отобрать чужую.

Штайнер дергает головой, рассеянно мотает ею, а затем встает и кивает стоящим у ресепшена медбратьям, и те сразу же направляются в мою сторону.

– Поговорим завтра, – говорит напоследок доктор и уходит.

Я не сопротивляюсь, когда меня вздергивают со стула за локти, но как только одна из женщин с колпаком на голове поднимает с пола того самого черного ферзя, ноги отказывают на автомате. Я застываю, наблюдая за шахматной фигурой, что летит ко всем остальным в деревянный короб.

Снова? Опять? Как долго это еще будет продолжаться?

Сколько мне еще предстоит находиться в этом гниющем коробе?

– Пошли, – раздраженно подталкивают меня.

Мы минуем вибрирующий от ламп, пустой коридор со множеством дверей. Я привыкла – сердце же предательски заходится от дикого ужаса, как в первый раз. Все еще не понимаю, что во мне перевешивает.

Страх или ненависть? Жажда возмездия или желание сохранить неподвластную мне жизнь?

Меня грубо тормозят и разворачивают лицом к одной из дверей, в чем сейчас нет никакой необходимости. Я не оказываю сопротивления, однако, двум амбалам по бокам мое безвыходное положение и регулярные перепалки с главврачом только на потеху.

– Знаешь, Далтон, я бы даже хотел, чтобы ты препиралась со Штайнером как можно дольше, – криво усмехается один, распахивая дверь, в то время как второй уже заталкивает меня в пропитанный стерильностью кабинет. – Без тебя здесь будет скучно.

Щелкает дверной замок, меня усаживают на жесткую кушетку.

– Не разговаривай с ней, Майк, – рявкает медбрат своему острому на язык коллеге.

– Да расслабься ты, Дэнни. Она хотя бы что-то соображает, а это куда интереснее, чем ежедневно выслушивать бредни престарелой шизофренички. Вы согласны со мной, ваше величество?

Я поднимаю пустой взгляд на Майка, смотрящего на меня сверху вниз с гадкой улыбкой. Крепкое телосложение и привлекательное лицо не сглаживают желания вонзить в глаз ублюдку иглу той капельницы, которую Дэнни за моей спиной методично заправляет розоватым раствором.

Те самые лекарства, что мне подсовывают в виде таблеток и что я отказываюсь принимать, потому приходится вводить их иным путем. И на этом этапе мои стычки с уязвленным доктором Штайнером дают о себе знать во всей красе – дозировка препаратов намеренно увеличивается.

Специально для меня.

– Готово, – заявляет Дэнни.

К горлу подступает ком, и я чувствую, как подскакивает давление.

– Прекрасно, – приторно нежно отвечает Майк и скрещивает руки на груди, продолжая буравить меня мерзким взглядом. – Ну что, молчунья, сегодня играем в твои любимые игры со связыванием? Или сегодня не желаешь баловать нас шоу?

Бум. Бум. Бум.

Стук сердца звучит набатом, заглушая колкие слова тупого в своей дерзости медбрата.

– Эй! – раздражается он и хватает меня за волосы, оттягивая их так, чтобы я подняла лицо. – Я с тобой разговариваю, сука высокомерная! Не прикидывайся, что тебе плевать!

Бум. Бум. Бум.

Черный ферзь катается по плитке из стороны в сторону.

Туда.

Сюда.

Убить?

Покалечить?

– Майк, – предупреждающе взывает напарник. – Достаточно.

– Разве она тебя не раздражает? Только посмотри на нее, – я жмурюсь от боли, когда меня повторно дергают за волосы. – Дочурка мафиозника, который сам же и засадил ее сюда. Вся такая из себя неприкосновенная. Я бы на месте твоего папаши не в психушку тебя упрек, а приложился бы пару раз хорошенько, чтобы на всю жизнь запомнила. Как тебе такой расклад? Что молчишь?

– Штайнер с тебя три шкуры спустит.

Бум. Бум. Бум.

– Он ничего не узнает. Если только ты, Дэнни, не решишь заложить меня. А ты делать этого не станешь. Лучше присоединяйся.

Щелчок. Тишина.

Плечи начинают подрагивать. Щекотливая боль на затылке раззадоривает. Я замечаю, как глаза Майка недоуменно расширяются по мере того, как мой смех от тихого перерастает в громкий, маниакальный, а взгляд застилает только презрение – и никакого намека на страх.

– Боже, Майк, – сквозь наигранный приступ произношу я. – Что же ты сразу не сказал, что у тебя ломка началась? То-то ты такой раздраженный. Прости, сладкий. Я думала, вы с Дэнни во время каждого обеденного перерыва развлекаете друг друга. Ошиблась, получается.

За считанные секунды лицо Майка краснеет от злости. Он разжимает кулак, в котором зажимал мои волосы, но лишь для того, чтобы занести руку. Через мгновение гулкая пощечина заставляет меня отлететь на кушетку. Разбитая губа мгновенно начинает пульсировать.

– Стерва самонадеянная! – выплевывает медбрат и вздергивает голову к Дэнни. – Меняй капельницу, ставь снотворное! Сегодня ее величество лишится своей короны и на всю жизнь усвоит урок, раз папочка не удосужился ее воспитать.

Я вновь тихо смеюсь, подушечками пальцев дотрагиваясь до тонкой струйки крови на подбородке.

Как можно лишить человека того, чего у него никогда и не было, кроме надежды на это?

Будь у меня корона, как у моего треклятого отца, этот ублюдок Майк уже лишился бы руки, которую поднял на меня, а после и члена. Так, для профилактики и для успокоения души.

– Удачи, – хмыкаю я, на что парень еще больше раздражается.

Он дышит через широко раскрытые ноздри, как запыхавшийся бык, и раздраженно обращает взгляд снова к Дэнни.

– Какого черта ты там стоишь?!

Но Дэнни по-прежнему не реагирует, заложив руки за спину.

– Кретин… – бросает себе под нос Майк и срывается с места к металлической стойке с коробками, начиненными различными ампулами. – Пошел отсюда!

Я мимолетно касаюсь Дэнни спокойным взглядом, который тот замечает и которого ему достаточно, чтобы резко схватить Майка со спины за шею и воткнуть в нее шприц. От неожиданности он делает несколько шагов назад, тем самым припечатав Дэнни к стене, но это уже ничего не изменит.

– Какого… хрена… – с придыханием выдавливает Майк, пытаясь оставаться в ускользающем от него сознании.

После нескольких трепыханий он наконец теряет силы. Во избежание шума Дэнни аккуратно укладывает тело медбрата на пол. Затем выпрямляется и покорно смотрит на меня в ожидании.

– Дозировка та? – встав с кушетки, я подхожу к процедурному столу.

– Да, – коротко отвечает Дэнни.

– Хорошо.

Порывисто смачиваю кусочек ваты перекисью и прикладываю его к губе. Щиплет.

Я тяжело вздыхаю, прикрыв глаза.

– Что дальше?

С минуту молчу, взвешивая все возможные варианты развития событий. Но чем дольше думаю, выжидаю чего-то, тем только глубже загоняю себя в это непроглядное дерьмо, которое все равно продолжит меня преследовать. Поэтому медлить больше нет смысла.

При любом раскладе будет тяжело.

– Пора возвращаться, – я швыряю вату прямиком в мусорное ведро. – Наверняка отецбезумно соскучился по своей единственной и обожаемой дочери. Не будем больше заставлять его ждать.

## Глава 2

Дэнни Хьюз никогда не задает много вопросов, чем мог бы понравиться любому человеку со столько же серьезными, сколько и опасными намерениями. Как у меня, например. Бледный, с грубоватыми чертами лица и огромными руками, Дэнни выглядит угрожающе и вместе с тем убедительно ровно в той мере, в которой мне как раз необходимо, чтобы обойти все нежелательные помехи в виде особо любопытных личностей. С Майком проблем также не возникло – от лошадиной дозировки, порекомендованной мной лично, у кретина отшибло память, а очнулся он уже у себя дома. Для подстраховки Дэнни еще раз переговорил с ним, но как и о чем конкретно мне неизвестно. Впрочем, это и самое последнее, что может интересовать.

Сегодня доктор Штайнер не радует меня своим присутствием – это хорошо.

Стакан с таблетками в последний раз мозолит глаза. В последний раз вижу сопли на лице того парня и последнюю шахматную партию с единственным игроком в лице несчастной старушки с параноидной шизофренией. В последний раз щуру глаза от неестественной белизны и таких же искуственно-дружелюбных улыбок медсестер.

В последний раз…

Как не закричать от счастья?

– Адель, – ровно зовет Дэнни из-за спины. – Пора на прогулку.

Я молча встаю. Внутри же все переворачивается от предвкушения. Хьюз ведет меня во двор, засаженный клумбами с ярко-алыми цветами, скорее расшатывающими нервную систему, чем успокаивающими ее своей красотой. Мы идем по извилистой каменной дорожке не торопясь, дабы не привлечь невзначай никакого внимания.

Этого и не происходит – Дэнни подготовил все идеально. Убеждаюсь я в этом, стоит нам выйти к охраняемой парковке, и ни один из людей в касках и с бронежилетами даже не дергается. Кажется, они делают вид, что нас вовсе нет.

Хьюз, придержав за плечи, подводит меня к черному «Доджу». Быстро осматривается вокруг прежде, чем открыть дверь пассажирского, и я без промедлений юркаю в авто. Дэнни следом садится за руль и выруливает к проволочным воротам, что беспрепятственно разъезжаются перед нами, и мы также неспешно покидаем это отвратительное место.

– Боже… – я откидываю голову на спинку и закусываю нижнюю губу, стараясь сдержать чрезмерно широкую, кажущуюся поистине ненормальной улыбку. – Это реально происходит.

Дэнни ничего не отвечает, сосредоточенно ведя машину. Либо же понимает, что мне надо немного времени, чтобы свыкнуться с мыслью, что я, нахрен,сбежала из дурдома и собираюсь заявиться на порог к своему папаше-тирану!

Но не сразу. Нет.

– Знаешь, я ведь еще ни разу не поблагодарила тебя, – виновато усмехаюсь я. – Так что спасибо, Дэниэл. Даже не знаю, какие слова подобрать.

– Твоя благодарность – деньги, которые ты мне платишь, – разряжает обстановку подставной медбрат с ухмылкой. – Я полностью в твоем распоряжении до последнего.

Не знаю, как Хьюз смог внедриться в персонал психиатрической лечебницы и добраться до меня через несколько месяцев моего заключения, но то было одно из самых кошмарных времен в моей жизни. Меня обкалывали транквилизаторами, нейролептиками, а для абсолютно здорового человека это прямой путь к потере дееспособности и ясности ума. Я чудом продержалась до появления Дэнни, который после вместо этих препаратов ставил мне капельницы с витаминами.

До этого Хьюз работал на отца, и до определенного момента я была уверена, что продолжает это делать, но какой моему деспотичному родственнику смысл посылать человека, который будет помогать мне вынашивать план побега и кровавой мести? Разве что затем, чтобы втереться ко мне в доверие, залезть в голову и доложить отцу, чтобы тот был готов к моим будущим выпадам.

Однако, даже Дэнни не в курсе всех моих планов.

Он довозит меня до гостиницы, где заранее снял номер.

– Лифт прямо по коридору. Четвертый этаж, двадцать девятый номер. Машина на парковке, деньги, телефон с моим контактом в сумке в шкафу, – Хьюз протягивает ключ. – Вещи раздобыл на свой вкус и цвет, поэтому не ручаюсь. Итак, когда ты планируешь заявиться к Далтону?

– Буду смотреть по обстоятельствам, – я пожимаю плечами и коварно улыбаюсь. – Но в самое ближайшее время.

– И что ты ему скажешь?

– По обстоятельствам.

И снова Хьюз больше не задает лишних вопросов. Кивает мне напоследок, и я вылезаю из машины. Дэнни сразу уезжает.

Администратора на ресепшене не оказалось. Я спокойно добираюсь до своего номера. Запираю дверь на все замки. В темноте различаю на стене выключатель и клацаю по нему.

Кровать, заправленная коричневым покрывалом, торшер, небольшой круглый стол с двумя стульями у зашторенного окна и шкаф. Не дешево, не богато. Просто. Самое главное – никакого омерзительного белого цвета и тишина.

Тишина.

Но свободно выдохнуть я почему-то все еще не могу. Ликование в грудной клетке сменяется надутым тревожным комом.

В ванной, сняв всю одежду, долго разглядываю свое отражение в зеркале. Не знаю, сколько я сбросила на гребаном диетическом питании и постоянном стрессе в том дурдоме. Кожа с нездоровым бледным оттенком, ключицы слишком острые, под глазами синяки, и сами глаза…

Тусклые.Безжизненные. Не изумрудные самоцветы с медовыми вкраплениями, а блеклые, грязные, треснувшие подделки. И волосы отросли так сильно, что теперь неопрятно свисают какими-то соплями.

Согревает меня почти кипяток. Впервые за долгое время наконец-то чувствую тепло. Через минут двадцать я обматываю голову и тело полотенцами и выхожу из душа, направившись прямиком к шкафу.

На полке аккуратной стопкой лежит добытая Хьюзом одежда, внизу – черная спортивная сумка. Я достаю ее и, сев прямо на ковер, расстегиваю карманы по очереди. В основном отделении банкноты, в крайнем внутреннем телефон, в крайнем наружном ключи от машины. Но внезапно коленом я задеваю что-то твердое в еще одном.

Это оказывается крохотная бутылка виски, буквально на пару глотков.

Вот же… Дэнни.

Я усмехаюсь и мотаю головой, крутя в руках зеленое стекло. Эдакий жест поддержки даже немного трогает сердце.

Всю ночь я не смыкаю глаз. Перекатываюсь с бока на бок, со спины на живот. Под одеялом жарко, без него холодно. В голове настоящая каша, и не покидает паршивое чувство,будто я – не я.

Меня уже давно не существует. Окончательный крест на мне поставил родной отец, запихнув в психушку, лишь бы я не лишила его драгоценной, слепленной из крови и грязных денег жизни, лишь бы я не мешалась. Что ж…

Настает время разочарований, отец.

▿▿▿▿▿▿▿▿▿▿▿▿▿▿▿

Я употребляю градусный презент Хьюза прямо перед походом в парикмахерскую, но не чтобы заглушить страх, а чтобы напомнить себе, каково на вкус спиртное. С непривычки и на голодный желудок эффект не заставляет ждать, пусть и совершенно безобидный.

Щелчки ножниц у головы странно ласкают слух. Отстриженные пряди волос мягко летят под ноги. Я отстраненно слежу за движениями худощавых рук парикмахера, превращающего меня в нового человека прямо на глазах.

– Как вам? – закончив, улыбается женщина в овальное зеркало перед нами, приглаживая мою новую прическу.

Я медленно кручу головой, разглядывая себя с разных сторон.

– Стало посвежее, да и волосам будет полегче, – добавляет она.

Полегче…

Недостаточно.

Рука тянется к ножницам на передвижном столе, и, оттянув прядь, я смыкаю лезвия, завороженно наблюдая за собой через зеркало.

– Подравняйте по этой длине, – я невозмутимо передаю инструмент обратно несколько шокированному мастеру. – Хочу, чтобы было еще легче.

Еще через какое-то время в отражении так точно предстает кто-то другой. Теперь волосы цвета смолы представляют из себя идеально ровное каре.

Смена образа словно открывает новое дыхание. Я заезжаю в несколько магазинов одежды, обуви и кожгалантереи, что усугубляет чувство голода, и после всех необходимых женскому сердцу покупок останавливаюсь в кафетерии.

Картофель фри обжигает десна, шоколадный пудинг сладко охлаждает. Два яйца по-манчестерски вот-вот количеством масла отправят мой отвыкший от нормальной еды желудок в нокаут, а я никак не могу остановиться, жадно, почти зверски поглощая еду и запивая все «Лонг-Айлендом». За ним следует еще один, и его я пью уже не так быстро, разглядывая в окне улицу и проходящих мимо людей.

Как сильно изменился Солсбери? Здешние жители? Это все тот же уютный британский городок со своими грехами в туманности ночей или пороков стало меньше?

Как сильно изменилась я?

Я оставляю несколько купюр за счет и не дожидаюсь сдачи, выходя к припаркованной «Киа» окраса темной металлики. Сажусь за руль и блокирую двери, но мотор завожу не сразу, сверяя маршрут по навигатору.

От этой поездки я могу встрять в настоящую задницу, если вообще смогу преодолеть дорогу обратно живой.

Из разговоров отца я помню, что Чарли Флетчер, оружейный контрабандист лет пятидесяти, к ироничной дикости посещающий католическую церковь Святого Григория раз в неделю, живет в Нижнем Бемертоне. Они сотрудничают уже много лет, и я могу только молиться на то, что мой визит останется не оглашенным.

Дорога занимает два с половиной часа, но усталости не ощущается. Окрестные лесистые пейзажи вдоль трасс и слепящее даже через солнцезащитные очки солнце заставляют меня улыбаться. Я нежусь в тепле лучей и гладкой, безоблачной небесной лазури так, будто это самое дорогое, что может вообще существовать для человека.

Ценим, лишившись. Вкусив горечь отсутствия и необратимого разочарования. А ведь это такая сущая мелочь.

У дома Флетчера нет видимой охраны, зато невидимой наверняка хоть отбавляй. Он старается не привлекать внимания, изображая видимость мирной жизни простого трудяги, и ему это прекрасно удается.

Либо же все негласно в курсе, чем Чарли промышляет, и просто не решаются потревожить его «житейский» покой.

На звонок дверь открывается почти сразу, что я даже на мгновение впадаю в ступор, опешив.

– Адель! – по-отечески восклицает Флетчер. – Вот уж неожиданный визит.

– Да, – неловко улыбаюсь я в ответ, когда мы обмениваемся некрепким объятием. – Надеюсь, я вас не потревожила.

– Ну что ты, вовсе нет.Семейству Далтон я всегда рад. Проходи.

Я стараюсь не выдавать мелкого волнения, когда мужчина проводит меня в гостиную и предлагает сесть на кожаный диван напротив затушенного камина. Сам Чарли подходит к высокой дубовой тумбе, откупоривает графин с янтарной жидкостью и наполняет ею только один стакан, после чего возвращается ко мне и приземляется в кресло напротив.

– Так бы сразу и не признал, – Флетчер легким жестом указывает на мою голову. – Как твоя стажировка? Говард как-то обмолвился, что тебе предложили хорошее место в частной клинике в Рединге.

Меня обдает жаром злости вперемешку с обидой от осознания, что мое отсутствие отец выдал за стажировку.Какую, нахрен, стажировку? Просто… Да, мой папаша редкостный говнюк, но навязать людям такую подлую ложь, зная, что твоя дочь не то, что не применяет, – из-за тебя же была лишена возможности по-человечески подтвердить звание врача, потому что сидела в лечебнице, куда ты сам ее и засунул!

Или… Стоп.Я ведь не обязана подыгрывать.

Интересно, как отреагируют его так называемые друзья, с которыми они вместе проворачивают грязные дела, если узнают, что дочь Говарда Далтона проходила лечение в психиатрической клинике?

– А отец не говорил вам, мистер Флетчер? – изображаю неловкое замешательство я, сложив на колене руки в замок.

Чарли уже хочет сделать глоток, поднеся ко рту стакан, как вдруг застывает и переводит взгляд на меня.

– О чем же он должен был мне сказать?

– Я не прошла стажировку, мистер Флетчер. К великому сожалению, нервы сдали из-за экзаменов, у меня произошел срыв, и отец отправил меня на лечение в психиатрическую клинику.

Своим заявлением я определенно нарушаю расслабленную идиллию Чарли. Он напрягается и смеряет меня каким-то потемневшим, почти враждебным взглядом, после чего залпом выпивает виски.

– Зачем ты пришла, Адель? – Флетчер переводит взгляд на пустой стакан, что крутит в руке. – Отец не посылал тебя с каким-то поручением, иначе я был бы в курсе.

– Мне нужен пистолет.

Мужчина вдруг заливается смехом и начинает аплодировать.

– В дочурке взыграла отцовская кровь, надо же! Я думал ты хорошая девочка. На что тебе такие игрушки?

– Отцу вы тоже задаете такие вопросы?

Смех стихает, аплодисменты заканчиваются на последнем, самом громком хлопке, отчего я машинально вздрагиваю. Флетчер наклоняется вперед, уперев локти в колени, и поворачивает ко мне голову. Его губы растянуты в оскалистой ухмылке.

– Ты ходишь по лезвию, прелестная леди. Не будь ты дочерью Говарда, я бы уже запустил тебя в комнату к своей охране, это бы знатно подняло им настроение.

Я приподнимаю подбородок и убираю с лица выпавшие из-за уха пряди, проглатывая мерзкую угрозу Флетчера.

Все постоянно пытаются таким образом показать мое место. Стоит ли заняться этими ублюдками после главной цели?

Тормози, Адель. Никаких истерик. Никаких эмоций.

Тебе просто нужен этот гребаный пистолет.

– Мистер Флетчер, я пришла не за конфликтом. Мне нужно оружие, которое, я знаю, у вас есть. Сколько вы за него хотите?

– И все же мне безумно интересно, зачем дочь самого Говарда Далтона желает приобрести у меня оружие, да еще и после такого непростого лечения. Вдруг у тебя поехала очаровательная головушка, м? Это может быть довольно опасно.

– Вы правда боитесь молодую девушку или просто продолжаете смеяться надо мной?

Неожиданно Чарли заметно смягчается.

– Молодых девушек нужно безмерно любить и почитать, но молодых девушек с пистолетом в руках и вдобавок слетевших с катушек любить достаточно… сложно. Не пойми неправильно.

Я смеюсь. Градус нашего разговора снижается. Прекрасно.

– Почему бы тебе просто не попросить пистолет у отца?

– Вы знаете его характер не хуже меня.

В комнате повисает тишина, во время которой Флетчер не сводит с меня изучающего взгляда и о чем-то размышляет. Затем глубоко вздыхает и коротко машет рукой.

– Ну хорошо.

И уже хочу облегченно выдохнуть, когда Чарли добавляет:

– Но не сегодня. Сейчас у меня нет того, что тебе нужно. Приезжай завтра ближе к вечеру.

Я сдержанно киваю.

Хотя бы так. Спешить здесь тоже нельзя.

– У меня к вам будет еще одна просьба, – вновь обращаю внимание Флетчера на себя.

На удивление, он не раздражается.

– Слушаю.

– Ни о чем не говорите моему отцу. Я заплачу вам столько, сколько нужно. И за пистолет, и за молчание. Меня здесь не было.

Чарли вытягивает губы и в который раз кивает, мол, недурно.

– Любой каприз, прелестная леди. Надеюсь, ты не затеяла ничего дурного. В особенности чего-то, что касалось бы дел твоей семьи.

Семьи. Семьи. Семьи.

Глубоко вздыхаю и беззастенчиво улыбаюсь, медленно моргнув.

– Ни в коем случае.

– Хорошо. Поверю тебе на слово.

Флетчер провожает меня до самой машины. Мы обмениваемся прощальными объятиями, и я стараюсь оставаться спокойной. Но, отъехав, в боковом зеркале замечаю, как Чарли достает из кармана холщовых брюк телефон и кому-то звонит.

В лучшем случае это звонок по поводу моей просьбы, в худшем – отцу. Мне остается только гадать, на чью сторону встала фортуна и кому решила подпортить жизнь.

Тревога и учащенный пульс не покидают меня весь обратный путь. Смеркается. Дыхание время от времени становится тяжелым. Кажется, за время принудительного лечения я умудрилась приобрести склонность к паническим атакам, или то обыкновенный человеческий страх. Но как там говорят? Если чего-то желаешь – надо идти в него?

Я не иду.

Я ныряю с головой и задыхаюсь.

Пока на въезде в город капот не сталкивается с внезапно возникшим препятствием.

## Глава 3

Я резко даю по тормозам уже после жесткого столкновения. Первая мысль – олень, вторая – меня уже перехватывают люди отца, но все варианты отметаются, стоит мне поднять голову. Дар речи пропадает.

Человек.Парень.

Опустив голову, он упирается окровавленной ладонью в покоцаный капот, а через мгновение уже одергивает ее и с шипением хватается за плечо. Тогда мне открывается вид на взмокшее от пота, бледное, однако, оттого не менее красивое, точеное лицо.

И ледяные глаза.В прямом смысле. Серые, с бледно-голубым оттенком. Они смотрят прямо на меня.

Я дергаюсь, открываю дверь и выскакиваю из машины на помощь, как парень молниеносным движением достает из-за пояса пистолет и без колебаний направляет его на меня. Ступни тут же срастаются с асфальтом.

Ни одной машины вокруг. Ни единой души, кроме нас двоих.

– Обратно, – сухо приказывает он. – Повезешь меня.

Я молча возвращаюсь за руль. Парень буквально падает на задние сиденья и, нахмурившись, вновь хватается за плечо в попытке остановить кровотечение. Перекошенная белая рубашка на подтянутой мужской фигуре пестрит алыми мазками.

– Пулевое? – решаюсь спросить я.

Страдальческая гримаса за долю секунды сменяется сдержанной, ровной угрозой – дуло возвращается в мою сторону, только под таким ракурсом, что в случае чего снаружи оружие будет тяжело заметить.

Ну и дерьмо.

– Без вопросов. Едь. Я буду говорить.

И он говорил, каждый раз прямо перед поворотом, улицу за улицей. Вынуждал превышать скорость и идти на множественные обгоны. Не помни руки так хорошо, как нужно водить машину – мы бы уже были грудой скомканного металла.

Несколько светофоров нам все же не удалось объехать. Тогда я позволяла себе поглядывать на парня через зеркало заднего вида. Он ехал с закрытыми глазами, откинувшись на спинку, а проступающий на крепкой шее кадык с трудом приходил в движение время от времени.

Слаб, внимание рассеяно, дыхание тяжелое. Вот-вот потеряет сознание. Быть может, это самый подходящий момент, чтобы…

Я бросаю на зеркало последний беглый взгляд и, убедившись, что глаза парня все еще закрыты, предельно осторожно тянусь к ручке двери.

– Да. Пулевое.

От внезапно раздавшегося голоса я едва не прощаюсь с сердцем и аккуратно, чтобы возней не привлечь внимания, возвращаюсь в прежнее положение. Вместе с тем загорается зеленый сигнал светофора – я плавно жму на педаль газа.

– Откуда? – интересуюсь я, но больше назад не смотрю, следя за дорогой.

– Что может нанести пулевое, кроме пистолета? – голос ленивый, сиплый.

Я не в том положении, чтобы возмущаться. И все же наличие оружия у этого человека могло бы пойти мне на руку в случае, если Флетчер захочет кинуть меня и сдать отцу с потрохами. Такая вероятность все же имеется.

– А пистолет откуда? – продолжаю сыпать вопросами.

В салоне повисает тишина. Даже напряженное дыхание за спиной сходит на нет. Мне впору уже начать жалеть о том, что я не держу язык за зубами.

– Интересуюсь из собственной необходимости, а не чтобы сдать тебя и твоих посредников, – спокойно добавляю я.

Слышится шорох, затем что-то твердое и холодное касается моей шеи.

Ствол.

– Ты слишком много говоришь для того, кто находится в заложниках у незнакомого, вдобавок вооруженного человека, – на этот раз уже с елейной угрозой говорит парень.

Я буквально ощущаю кожей, как от чужого взгляда в затылке прожигается дыра.

Однако инстинкт самосохранения работает каким-то иным образом. Видимо, страх расстаться с жизнью уже не так высок, как было когда-то.

– Выстрелишь – попадем в аварию и умрем оба, – наши взгляды пересекаются в зеркале, подобно двум японским клинкам, кричащим своими серебристыми переливами о смертельной остроте.

Проходит несколько секунд, как я перевожу внимание обратно на дорогу. Оружие удаляется от шеи, а его владелец вновь устало откидывается на сиденье.

– Сворачивай на съезде.

Через пару затяжных поворотов мы выезжаем на усыпанную щебнем дорогу, конец которой ведет к какой-то стройке.

– Глуши, – доносится из-за спины, и я торможу у высокого бетонного забора.

Теперь же, когда снова оказываюсь поблизости с чем-то даже отдаленно говорящем о заточении, мне становится не по себе. Я сглатываю тяжелый ком в горле, чувствуя, как от возникшего волнения потеют ладони.

– Рану обработать сможешь?

– Да, – коротко отвечаю я.

– Тогда выходи из машины.

Только сбежала из одного дурдома, как уже оказалась в другом. Просто невероятная сказка, Адель.

Я иду впереди, подпираемая пистолетом, упершимся мне меж лопаток, пока мы не доходим до какого-то ржавого корабельного контейнера. Лишь тогда я освобождаюсь от прицела. Парень обходит меня и, превозмогая наверняка нереальную, но уже притупившуюся от прошедшего времени боль, заправляет оружие за пояс брюк и сначала вздергивает, затем разводит в стороны металлические штыри, со скрежетом открывая массивный бокс. От неприятного звука я морщусь и втягиваю голову в плечи.

Появляется новый шанс на побег – незнакомец скрывается во тьме контейнера. Я уже делаю крохотный шаг назад, будто пробую почву на стойкость, затем еще один, подтверждая свое намерение, когда появляется тусклый намек на свет, но сам парень больше не объявляется.

Дает возможность улизнуть? Или иссякли силы на возню со мной?

Да плевать! Какое тебе дело? Ты точно сходишь с ума, Адель Далтон, если допускаешь мысль о помощи человеку, который мог и все еще может тебя пристрелить!

Не делай этого. Просто развернись и беги со всех ног. Просто. Сделай. Это.

Я делаю.

Захожу в бокс следом.

Передо мной открывается картина, как в углу, на другом конце, привалившись спиной к стене, с почти белыми губами и еще более бледным лицом сидит этот парень. Он больше не зажимает плечо и не держит пистолет – тот лежит на небольшом столе рядом.

Заметив мое появление, незнакомец разлепляет глаза. Фокусируется на мне, совсем тихо усмехается.

– Жизнь совсем не дорога? – попытавшись смочить слюной горло, сипит парень. – Я дал тебе фору.

– Сомневаюсь, – вздыхаю я и подхожу к шаткому стеллажу, взяв в руки первую коробку, мало-мальски напоминавшую аптечку. – Максимум, что ты сейчас можешь мне сделать – задавить угрозами. Но в этом я тоже сомневаюсь.

– Ты точно ненормальная.

– Не по своей воле.

Попадаю в точку – в коробке обнаруживаются шприцы, бинты и кое-какие медикаменты. Этого набора достаточно для оказания первой помощи при ранении.

Я бесстрастно надламываю ампулу с обезволивающим и наполняю им шприц, после чего разворачиваюсь к парню, сидящему с закрытыми глазами и откинутой головой. Видно, что старается дышать глубоко и ровно, чтобы оставаться в сознании.

– Я сделаю тебе укол, – тихо объясняю я, задирая рукав испачканной бордовыми каплями белой рубашки. – Будет легче и снимет спазм.

Венозная сетка на крепкой руке облегчает поиски места, куда без колебаний погружается игла. Незнакомец даже не морщится. Закончив, я заклеиваю место укола пластырем и обхожу парня, остановившись у поврежденного плеча. Месиво из ткани и разорванной плоти не вызывает и капли омерзения. Меня скорее откидывает в те времена, когда приходилось латать отцовских головорезов.

– Тебе повезло, рана не глубокая. Просто зацепило, – заключаю я и отхожу, чтобы натянуть на руки латексные перчатки.

– Так уверенно говоришь об этом. Откуда познания? – глухо отзывается парень.

Я не отвечаю, сосредоточившись на процессе отделения материи от покалеченной кожи, но убедившись, что это не даст полного доступа к ране, шумно вздыхаю.

– Надо снять рубашку.

Он отлипает от стены и без вопросов тянется к пуговицам, медленно расстегивая одну за другой. Не отворачиваюсь, скользнув взглядом по взмокшему от пота торсу и напряженным мышцам, перекатывающимся при каждом скованном движении.

Не подлежащая восстановлению рубашка летит под ноги.

Первоначальная обработка раны занимает около пяти минут. Очень долгих пяти минут, во время которых я размышляла, стоит ли отвечать на вопрос о наличии медицинских познаний. По итогу, отбросив последний кровавый кусочек ваты на стол, я даю красноречивый ответ:

– Я медсестра.

Чувствую, как на мне застывает внимательный взгляд, и пытаюсь выкрутить пробку из флакона с обеззараживающим раствором.

– Тогда понятно, почему твои руки не дрожат при виде крови. Но теперь меня еще больше интересует вопрос, – незнакомец чуть склоняется ко мне. – Что же у медсестры за личная необходимость в пистолете?

Внезапно возникшее напряжение из-за острого вопроса придает мне сил – или раздражения? – и я наконец выдергиваю затычку из бутылька. Однако вместо того, чтобы смочить лекарством вату, я подношу его к кровоточащей ране и опрокидываю горлышко с каменным выражением лица. Последовавшие шипение и короткая ругань растягивают мои губы в тонкой улыбке.

Даже Флетчер не задал такого каверзного вопроса, что равносилен удару поддых. Да,я обязалась спасать человеческие жизни, чем сейчас и занималась, а мысленно раз за разом прокручивала в голове момент кончины своего отца после того, что он сделал с матерью и со мной. Да, это оксюморон и самое настоящее безумие.

Если бы все было иначе, если бы отец не был тем, кем является…

В будущем на мне не значилось бы клеймо убийцы и близко.

Я не успеваю уловить момент обрыва своей маленькой поучительной шалости – на затылок резко опускается широкая ладонь и надавливает так, что я оказываюсь лицом к лицу со своим «пациентом». Почти обесцвеченные глаза смотрят на меня в упор с нескрываемой угрозой.

– Это было забавно, но пора прекращать, – низко предупреждает парень и показательно чуть оттягивает мои волосы, приблизившись настолько близко, что наши носы едва не касаются друг друга. – Ты действительно не понимаешь, в каком положении находишься?

– В моей руке все еще флакон со спиртовым раствором, – шепчу я в ответ, не пытаясь отвернуться и не реагируя на щекотливый импульс боли. – Кажется, это ты не понимаешь, в каком положении находишься. Я могу плеснуть тебе это в глаза. Не ослепнешь, но ожог слизистой на ближайшую неделю обеспечен.

Зрачки напротив сужаются в сигнал на угрозу, челюсти сжимаются, очерчивая линию скул. Я не понимаю, почему так спокойно реагирую на происходящее. Знаю ведь, насколько уязвленный мужчина может выйти из себя. Не понимаю, почему мне плевать, даже если он сейчас изобьет меня до полусмерти. Не понимаю, почему сердце бьется в груди размерено, просто немного медленней, чем обычно.

А затем зрачки увеличиваются. Лицо незнакомца обретает прежнюю хладность, но во взгляде интерес плещется с большим огнем.

Парень отпускает меня. Я поправляю волосы и возвращаюсь к обработке раны.

– Ненормальная, – мягко повторяет он. – Я мог где-то тебя видеть?

– Не думаю.

– Уверена?

– Да.

– Как тебя зовут?

Я застываю с послеоперационным пластырем в руках.

Сказать? Соврать? Умолчать?

– Тебе ничего не даст мое имя, – прихожу в движение и аккуратно накладываю повязку поверх смазанной заживляющей мазью раны. – Придется делать перевязки. Будет кровоточить какое-то время. Обратись в больницу.

– Раз ты медсестра, то я могу делать их у тебя.

– Нет, не можешь, – отрезаю и я выпрямляюсь, нервно стягиваю с рук латекс.

– Правда?

– Правда.

– Не думаю.

– Что тебе, мать твою, надо? – резко поворачиваюсь, швыряя перчатки на пол.

– Назови свое имя, если тебе нужно оружие, – ласково улыбается парень.

Кажется, зря я вколола ему обезбол. Назойливый ублюдок чувствует себя слишком хорошо.

– Мне ничего не нужно. Я просто пыталась отвлечь тебя, чтобы не оказаться на обочине с дырой во лбу.

Незнакомец прищуривается.

– Ты не работаешь в больнице.

– Тебя это удивляет?

– По правде говоря, да. Меня удивляет девушка, спокойно реагирующая на пулевое ранение и не трясущая коленями от страха, когда ей угрожают, – он медленно встает, обнаженный по пояс, в некоторых местах сильно заляпанный кровью, и подходит ко мне, теперь со всей серьезностью глядя сверху вниз. – Поэтому я спрошу еще раз: кто ты такая?

Я не двигаюсь пару мгновений, а затем дергаюсь в попытке схватиться за самое уязвимое сейчас место на натренированном теле парня – плечо, – чтобы выиграть провокацией боли время и сбежать наконец, но он перехватывает мою ладонь и толкает к шаткому столу. Краем глаза успеваю заприметить на забросанной использованной ватой поверхности ножницы и на адреналине хватаю их свободной рукой, тут же приставляя лезвие к животу незнакомца.

Он замирает, наклоняет голову набок, то ли потешаясь надо мной, то ли не веря в то, что я на такое способна.

– Напоминаешь зараженного бешенством волчонка. Ты точно медсестра? Судя по твоему мятежному выражению с самообладанием у тебя явные проблемы.

– Что ты несешь, кретин? Ты первый в меня прицелился и взял в заложники, – шиплю я. – Уже начинаю жалеть, что помогла тебе.

– А ведь я давал возможность сбежать. Почему передумала?

– Пошла на поводу у человечности.

– Фатальная ошибка, – хищный оскал искажает тонкие мужские губы, и парень прижимается ближе, усиливая давление сложенных лезвий на область натянутого пресса.

Меня бьет дрожь. Не от страха – от ярости. В последний раз подобное переполняло меня, когда я хотела прикончить отца. Этот жар, этот сбой контроля, заклинившие тормоза –я не узнаю себя настолько, что становится тяжело дышать. Буквально.

– Отпусти меня, – жмурюсь и мотаю головой. – Или прикончи уже, только без этих игр.

Неожиданно щеки едва весомо касаются подушечки чужих пальцев, скользнув чуть выше, чтобы поддеть короткую прядь волос и заправить ее мне за ухо. Я ошарашенно распахиваю глаза, но поднять голову отчего-то не решаюсь. Аффект выбивает как по щелчку.

– Я весьма признателен, – сдержанный голос касается слуха. – Ты не оставила меня истекать кровью или помирать от заражения. Полагаю, раз ты так бойко себя вела, то также не знаешь, кто я такой. В противном случае не сдвинулась бы и с места. Для нас обоих это и хорошо. Оставим произошедшее в секрете. Было приятно иметь дело,некто, протянувшая мне руку помощи, хоть и могла бы этого не делать.

И, блеснув многозначительным взглядом, незнакомец отходит от меня к узкому деревянному шкафу, выудив из него и накинув на плечи темно-синюю рубашку.

Оказывается, все время, пока парень говорил, я не дышала.

Тут на меня грозовым раскатом падает жуткое озарение, вопрос, которым стоило задаться с самого начала.

В Солсбери ведь не каждый день встретишь вооруженного и раненного человека. Так откуда конкретно у этого оружие и ранение? Он также связан с криминалом? Спрошу – будет ли от этого смысл? Ответит ли? Не повлечет ли это за собой паршивые последствия?Или это можно было бы использовать в своих целях?

Не спрашиваю. Почти бегом покидаю бокс, но, оказавшись в машине, не сразу завожу ее, до скрипа сжав в руках кожаную обивку руля от накатившей с опозданием тревоги.

Что это было?

## Глава 4

Снова бессонница.

Душ не помог, еда из круглосуточной доставки не полезла в горло. Плохое предчувствие все грызло и грызло голову, а утром постучали в дверь.

С ватной от недосыпа и нервотрепки головой я даже не сразу поняла, кто стоит на пороге.

– Ты что тут делаешь? – тру лицо и отступаю в сторону, чтобы впустить незваного гостя. – Без предупреждения.

Улавливаю, что Дэнни как-то вяло усмехается, заходя в номер. Я закрываю дверь на замок и возвращаюсь к кровати, чтобы сесть. Хьюз же останавливается посреди комнаты с засунутыми в карманы джинсов руками.

– Мы договаривались не отсвечивать лишний раз в ближайшее время, – напоминаю я ему. – В чем дело? Ты хочешь еще денег?

Дэнни продолжает сохранять молчание, пялясь куда-то себе под ноги. Скулы на осунувшемся – даже больше, чем у меня – лице то проступают, то скрываются под немного заросшей щетиной кожей.

– Мне жаль, Адель, – наконец тяжело выдыхает Хьюз, на секунду прикрыв глаза.

Грубые невидимые путы мгновенно сковывают все тело. Я смотрю на Дэнни в упор, пока взгляд не проседает сквозь, куда-то в пустоту от догадки, за что конкретно Хьюз пытается извиниться. И почему-то голос чуть ли не пропадает, когда хочу озвучить это вслух.

– На тебя вышел мой отец.

Молчит. Не соглашается, но и не отрицает. Значит так оно и есть.

Руки снова леденеют. Я поджимаю губы, стараясь дышать ровно и глубоко.

– Он тебе угрожал?

– Ты ведь знаешь, как это работает! – раздраженно отвечает Дэнни, проведя ладонью по лицу, после всплеснув руками. – Думаешь, я бы пришел к тебе, не будь ситуация дерьмом?

– Когда это произошло?

– После того, как вывез тебя из лечебницы. Люди Говарда разворотили мою машину в хлам, но меня не тронули в качестве предупреждения. Твой отец хочет, чтобы я привез тебя домой.

– И что? – не успеваю сконтролировать резко взлетевший на эмоциях голос. – Ты собираешься это сделать? Прямо сейчас?

– Да.

Раскрываю рот, не зная, что сказать. Ожидание другого ответа крошится в одно несчастное, паршивое «да».

– Нет, – отрезаю я, закипая от злости.

– У тебя нет выбора, Адель, как и у меня. Мне правда жаль.

– Я заплатила тебе деньги, мать твою! У нас была договоренность! – я резко вскакиваю с кровати и подлетаю к Хьюзу, пригрозив указательным пальцем. – Мне плевать, чего хочет отец. Даже не думай меня вот так кидать!

– Прости.

– Да засунь ты свое прости себе в задницу, Дэнни! – кричу и толкаю его в грудь. – Пошел нахрен из моего номера! Вон! Я не собираюсь никуда с тобой идти!

– Успокойся! – взывает он и хватает меня за руки. – Адель!

Я со всей силы дергаюсь, сопротивляюсь, в конце концов бью Хьюза ногой по колену. Тот выругивается и отскакивает, согнувшись к месту удара. Воспользовавшись моментом, я хватаю со стола стакан и замахиваюсь, чтобы разбить его об голову парня, как он вдруг примирительно вскидывает руки.

– Выслушай меня!Адель! Блять, Адель!

Дыша, подобно загнанной лошади, я замираю с поднятой рукой. Будтоздравая часть меня отвешивает мне затрещину, чтобы я пришла в себя и успокоилась.

Я дергаю головой и опускаю руку. Возвращаю стакан на стол и наполняю его минеральной водой в ожидании речи Хьюза.

– Тебе нужно поехать к отцу. Без сюрпризов. Послушаешь, что он скажет. Я по-прежнему на твоей стороне.

– Был бы ты на моей стороне, то не нес бы сейчас этот бред и не приехал бы за мной, чтобы преподнести моему папаше как трофей.

– Он спрашивал про Пейдж, – быстро произносит Дэнни и отворачивается с перекошенной от недовольства гримасой.

Пейдж – младшая сестра Дэнни. Проблемная оторва с пагубными зависимостями, на которых Хьюз ее не раз ее ловил и вытаскивал изо всякого дерьма. Но, помимо этого, он любил ее с почти отеческим трепетом, о котором только можно мечтать, был ее единственной опорой, которую девушка не собиралась признавать или хотя бы немного ценить. Их родители погибли от алкогольной интоксикации, а Пейдж, по всей вероятности, унаследовала ярую тягу к вредным привычкам.

Дэнни злился на сестру за легкомыслие, однако неизменно помогал ей и старался оберегать, насколько это было возможно. Когда он пришел на «собеседование» на роль очередного вышибалы к моему отцу, то рассказал ему о возникающих время от времени проблемах с Пейдж и о ее наклонностях. Это правило нельзя обходить – босс должен знать все о твоей семье от тебя самого, потому что если внезапно вскрывались неприятные подробности личной жизни и это могло поставить под удар других людей в команде или даже целый бизнес…

Отец всегда знал, на что давить.И это самое существенное его преимущество передо мной.

Заставлять Хьюза выбирать между мной и сестрой будет просто бессердечно. Я ведь не мой отец.

Правда?…

Но и если не поступлю так, как он хочет – с высокой вероятностью пострадает Пейдж, как самое уязвимое, что есть у Дэнни. Иначе бы отец про нее не спросил.

– Хорошо, – обреченно выдыхаю я и берусь за полы футболки, потянув ее через голову прежде, чем до Хьюза доходит, что я собираюсь переодеться.

Придется действовать по ситуации и менять изначальный, возможно и так заведомо гиблый план. А пока…

Едемдомой.

▿▿▿▿▿▿▿▿▿▿▿▿▿▿▿

Дэнни не становится спокойней от того, что я пошла на встречу и не стала сопротивляться, молча села в машину, перед этим пихнув в багажник единственную спортивную сумку с вещами. Наоборот, кажется, будто Хьюз напрягается только больше, стоит нам подъехать ко владениям нашего семейства.

Высокие ворота. Идеально выстриженный газон. Просторный двухэтажный дом с бежевой кирпичной кладкой. Кусты раскидистой гортензии – белой, нежно-розовой, лиловой и глубоко фиолетовой.

Сейчас эти цвета не кажутся такимияркими. Как и сами растения не выглядят живыми.

Их выращивала мама.

Сердце сжимается, затем начинает биться слишком остервенело, как только в поле зрения попадается мой отец. Не понимаю, то страх или чистейшая ярость, однако я не отрываю взгляда даже тогда, когда Хьюз останавливает машину.

– Адель, – зовет он.

– Что? – глухо отзываюсь я, испепеляя своего кровного родственника взглядом за затонированным стеклом машины.

Отец сидит на крыльце в плетеном кресле и курит сигару. В руках какие-то бумаги. Хмурится. Тянется за чашкой кофе. Спокойный, сосредоточенный.

Полный бред. Выведенная маска умиротворения, которая легко может пошатнуться.

– Если он попытается причинить тебе вред – я вступлюсь. Клянусь своей жизнью.

Наконец отворачиваюсь от окна и иронично усмехаюсь.

– Ты не смог-то обойти его, Дэнни, а еще говоришь о том, что вступишься за меня, если он захочет что-то мне сделать. Давай впредь без несбыточных обещаний. Что есть, то есть.

Понимаю, что он не виноват. Понимаю, что бессилен перед моим отцом. И все же все равно больно, неприятно,отвратительно.Мы явились сюда как сраные подростки после какого-то позора!

Хьюз смотрит на меня дольше необходимого. Зрачки бегают, пытаясь зацепиться за что-то одно. Стыд, волнение, разочарование, злость на резкость моих слов – не знаю, что конкретно сейчас одолевает Дэнни. Это и не имеет значения.

– Хватит отсиживаться. Пойдем, – заключаю я и вылезаю из автомобиля.

Отец не подает и виду, что замечает мое появление. Его помощник, стоявший все это время позади, – Феликс – также не сдвигается с места, молча следя за каждым моим движением.

Когда мне остается всего пара шагов до невысокой лестницы, я останавливаюсь. Феликс моментально реагирует и в прикрепленный к пиджаку микрофон что-то коротко произносит. Тогда и отец снисходит до того, чтобы поднять голову и посмотреть на меня.

Надменно.Презрительно.Будто я – ошметок лошадиного дерьма.

Делаю несколько шагов назад. Отец приподнимает голову, выдохнув столб сигарного дыма, и через плечо передает документы Феликсу. Тогда же к крыльцу с заднего двора подходят еще два верных бешеных пса в обличии верзил с мерзкими физиономиями.

– Что ты делаешь? – доносится из-за спины голос Дэнни.

Что я делаю?Я всего лишь хочу поздороваться и напомнить себе, ради чего вынуждена очернить душу и ступить на тропу, где не место нормальным людям.

Пальцы невесомо касаются маленьких лепестков одного из пышных бутонов гортензии. Нежных, хрупких, напоминающих о маме. Не улавливаю момент, когда щеку окропляет первая горячая слеза, а за ней еще несколько.

– Привет, мама, – дрогнувшим голосом шепчу я.

Не даю себе расплакаться окончательно – быстро стираю с лица влагу. Шмыгаю носом, поднимаю глаза к небу в попытке прийти в себя, заправляю волосы за уши и наконец поднимаюсь на крыльцо, где сталкиваюсь с насмешливым отцовским взглядом.

– Что, с отцом не будешь с такой же нежностью здороваться?

Я сжимаю челюсти и вновь задаюсь вопросом:как. Этот. Ублюдок. Может. Быть. Моим. Отцом?

## Глава 5

Меня пробирает на смех от осознания, что мой папаша – жестокий и алчный криминальный авторитет – теперь боится оставаться со мной наедине в одной комнате. Я всего-то чуть его не застрелила. Можно подумать ему впервой. Какое убожество.

Ни о каком радушном приеме нет и речи. Каждый вздох, каждый жест, каждая гребаная косая ухмылка отца так и кричит о том, что он ждет не дождется, когда сможет преподать мнебесценный воспитательный урок.

– Спрашивать тебя о самочувствии смысла нет, – отец откидывается на спинку кожаного кресла в своем кабинете, куда мы перебрались с улицы, и безнапряжно делает глоток, принявшись после рассматривать стакан с деланным интересом. – Раз ты все же решилась на эту авантюру, то со здоровьем у тебя все более, чем в порядке. Довольна?

– Я и до своего увлекательного путешествия в белые стены чувствовала себя прекрасно, – язвлю, скрестив руки на груди. – Не делай вид, что не знал об этом.

– Конечно не знал. Я искренне переживал за свою дочь, которая неблагодарным образом решила воткнуть нож в спину собственному отцу после всего, что он для нее сделал. Представляешь, как сильно я был шокирован?

– Хватит! – морщусь и отворачиваюсь, вскинув руки. – Хватит с меня этого бреда. Сыта по горло.

– Хьюз, а ты что скажешь? – отец делает вид, что не замечает моей раздраженности, и поворачивает голову к Дэнни, стоящему в окружении людей отца. – Адель в порядке?

Я стыну.

– Да, – сдержанно отвечает Хьюз. – В полном.

Ложь.

С каждой секундой я все больше убеждаюсь, что нихрена не в порядке. То, как меня периодически колотит от нервного перенапряжения, как глаза застилает белая пелена ярости, почти переходящая в агонию, а мозг отключается…

Я не в порядке.

– Ну вот и прекрасно! – вдруг разряжается позитивом отец. – Я не держу на тебя зла, Адель, не беспокойся об этом. Ведь есть и большая доля моей вины в произошедшем – упущение воспитания. Но не будем ворошить мелкие неурядицы в преддверии твоейпомолвки.

– Какое воспитание? О каком воспитании ты, черт возьми, говоришь?! – я срываюсь с места и больно бью ладонями по лакированному дубовому столу. – Ты убил маму, засадил меня к психам, а теперь говоришь, что просто просчитался в воспитании? Тебе самому лечиться надо, а еще лучше – гнить в тюрьме! Ты – убийца и деспот, не строй из себя святого! Я ненавижу тебя и буду делать это столько, сколько потребуется, пока карма тебя не настигнет!

Брызжу слюной, скалюсь, как зараженная бешенством лисица. Кислород то и дело заканчивается после каждого вылетевшего в отчаянии предложения. Вот только отец не реагирует, даже не пряча мерзкой ухмылки и дав отмашку своим псам, чтобы оставались на месте.

Что я не представляю сейчас никакой угрозы, и это выбешивает меня еще больше.

Мысли остужает новый, врезавшийся неожиданно и беспощадно винтик, который я упустила на эмоциях.

– Что? – одергиваю руки от стола как ошпаренная и делаю неровный шаг назад. – О какой помолвке ты говоришь?

– Разумеется о твоей, – нарочито спокойно отвечает отец и медленно встает на ноги.

Он обходит стол и останавливается напротив меня. Оценивающе рассматривает, вытягивает руки, чтобы обхватить мое лицо, чего я не позволяю, отдернув голову.

– Давай-ка я тебе объясню, дочка, – в голосе звучит знакомая, сквозящая недовольством напористость. – Ты можешь меня ненавидеть. Ты можешь желать мне самой жестокой смерти. Можешь пытаться подсыпать мне яд в чашку кофе. Ноты – моя кровь, и настал твой черед принести пользу нашей семье.

На последнем произнесенном им предложении в жилах точно коченеет кровь.

– Твой будущий муж –один из сыновей Беккеров. Твои ушки не раз слышали то, что не нужно было слышать, но, раз уж на то пошло, ты обязана помнить, почему такой тесный союз с ними важен.

Беккер. Беккер.Беккер…

Ну конечно.

Игорный бизнес. Связи с политиками, помощь в шпионаже заграницей. Проституция. Если наше семейство знаменито в криминальных кругах одной первоклассной работой – рэкет и контрабанда, – то те известны немного более серьезными масштабами.

Объединение мафиозных семей путем скрепления узами брака. Эдакий доверительный пакт.

– Да ты совсем сошел с ума… – неверяще шепчу я и отпускаю истеричный смешок. – Я не стану этого делать. Нет.

Взгляд отца сгущается, черты лица черствеют.

Все происходит слишком быстро.

Я вскрикиваю и чуть оседаю от стянувшей затылок жгучей боли. Мужская рука грубо тянет меня за волосы, чтобы поставить обратно ровно на ноги, и я хватаюсь за отцовское запястье в попытке отцепить от себя.

– Ты, маленькая зазнайка, испытываешь мое терпение, – рявкает он. – Вся в свою упрямую мамашу!

– Не смей говорить о ней! – с новым порывом кричу я, попытавшись ударить отца. – Как ты можешь так поступать, как!

Все присутствующие в комнате равнодушно наблюдают за почти показательной «поркой». Никто не смеет и шелохнуться. Кроме одного.

Дэнни.

Он срывается с места в нашу сторону, но не успевает сделать и пары шагов. Его скручивают и без промедлений бьют в живот, припечатав коленями к полу.

Замираю. Слышу смешок отца. Он отпускает меня с толчком, и я не удерживаю равновесие – падаю.

– Хах, Дэниэл-Дэниэл, – качает головой, подходя к плюющемуся кровью Хьюзу. – Ты что это делаешь? Забыл, сколько я сделал для тебя и твоей сестренки? Быть может, стоит напомнить?

Дэнни рычит и дергается, на что ему прилетает новый удар – по лицу. Я вздрагиваю и зажимаю от шока рот ладонью, не в силах встать на ноги.

– Не переживай, Дэнни, – отец хлопает Хьюза по окровавленной щеке. – Наши будущие партнеры найдут ей применение.

После чего кивает удерживающим парня головорезам и принимает протянутый Феликсом платок, чтобы вытереть руку.

Мир перед глазами сужается до одной точки. Той, где Дэнни что-то булькает из-за развороченной челюсти и трепыхается, хватаясь за малейший шанс на жизнь, что вот-вот может обрубиться.

Что я могу? Что я, блять, могу?!

Один из людей достает нож и встает перед Хьюзом. Сердце пропускает удар.

– Нет! Нет, нет! – с мольбой взываю я и на панике вскакиваю на ноги. – Хватит!Не надо! Нет!

Кинуться на спину человеку с ножом не позволяет Феликс, поймавший и заломивший мне руки за пояс.

Один миг.Один треклятый миг, в который наши взгляды с Дэнни пересекаются, и теперь я отчетливо распознаю эмоцию.

Сожаление.

Обезображенные губы парня еле-еле складываются в пронзающее копьем грудную клетку слово.

«Прости».

Лезвие протыкает его живот несколько раз. Быстро, нещадно, безжалостно. Слезы тотчас замыливают глаза.

– Нет!Пожалуйста! – отчаянно воплю я. – Остановись! Хватит!

Тело безвольно раскидывается на полу. Я снова падаю, когда Феликс отпускает меня, но подползти к распластавшемуся в багровой луже, испустившему последний сжатый вздох Дэнни не решаюсь.

Дрожь. Холод. Щеки щиплет от соленых потеков.

Зачем я тогда в машине так сказала? Зачем…

На корточки передо мной опускается отец. Обхватывает пальцами мой подбородок, вздергивает вверх. Я же не сопротивляюсь, сталкиваясь с его черствым взглядом.

– Вот тебе первый урок, Адель. Если хочешь от кого-то избавиться –затачивай клыки, а не отрезай волосы. Я не первый год живу на этом свете, чтобы позволить соплячке, тем более в виде родной дочери отнять у меня эту чертову жизнь. Каждый, кто посмеет встать на твою сторону, последует за добряком Дэнни Хьюзом. Ты поняла меня?

Смотрю сквозь. Слышу через призму.

Мою голову встряхивают.

– Даю тебе несколько дней. Приведи себя в порядок перед встречей с Беккерами.

Безвольная… Тряпичная кукла. Зазнавшаяся идиотка.

Ты мерзкое, не заслуживающее даже подобия жалостиничтожество, Адель Далтон.

## Глава 6

Отец приставил ко мне человека, чтобы я не совершила что-нибудь… Неожиданное. Мысли были, но смешанные чувства пересиливали желание наложить на себя руки. После нескольких попыток устроить голодовку, чтобы хотя бы немного оказать давление, параноидальные затеи окончательно покинули голову. Дэвид – мой новоиспеченный телохранитель – буквально скручивал меня, привязывал к стулу и запихивал мне в рот то ложку томатного крем-супа, то вилку салата из курицы со шпинатом.

В конечно счете, депрессивный эпизод длиной в несколько дней закончился. Да и нормальной еды тоже хотелось после лечебницы. Дикость факта, что отец собирается отправить меня в фиктивный брак порой все же продолжает провоцировать тошноту время от времени, но пока что я не могу ровным счетом ничего.

Глупая, никчемная,слабая девчонка.

Знакомство с будущим мужем по неизвестным для меня причинам отложили вместо пары дней на неделю. Вряд ли дело в том, что отец решил сжалиться надо мной и дать большую отсрочку. Что-то пошло не по плану? Боже, да будь так, я была бы самым счастливым человеком, ликующим из-за чужих неприятностей!

Однако долго мое злорадство не продлилось.

Дэвид открывает передо мной дверь отцовского кабинета и пропускает вперед. Свежие воспоминания тут же бьют по ногам, отчего я чуть не спотыкаюсь. Давление подскакивает от образа Дэнни,глазами вымаливающего у меня прощение.

– Ну что, Дэвид, – выдергивает из омута мрачных мыслей голос отца. – Как моя прелестная дочь себя ведет? Не доставляет тебе сильных хлопот?

Я усмехаюсь.

– В туалет пока не водил, и на том спасибо, – не отказываю себе в колкости. – Зачем позвал? Хочешь удостовериться, что товар не протух?

Отец застывает, до этого момента листавший в очередной раз какие-то документы, и поднимает голову. Вытаскивает изо рта сигару, стряхивает пепел на один из листов и подает Феликсу знак, чтобы тот все собрал.

– Теперь пошли вон отсюда, – от услышанного у меня невольно поднимается одна бровь.

Феликс и Дэвид покидают кабинет.

– Садись, – указывает мне рукой отец. – Хочу с тобой спокойно поговорить.

Язвительные слова лезут и лезут, но я вовремя прикусываю язык и усаживаюсь в кожаное кресло неподалеку от стола.

– В твоих глазах я ужасный человек.

Дыши. Спокойно.

– Но оправданий ты не услышишь. Пока не встанешь на мое место и не узнаешь, из чего на самом деле состоит жизнь.

– Не надо вбивать мне в голову этот бред про жизнь, – резко прерываю его я. – Это и звучит как то самое оправдание.

– Думаешь, все деньги, которыми вы с матерью были обеспечены, этот дом, машина, твое обучение в престижном вузе – все это может позволить себе каждый? Наивностью ты пошла явно не в меня.

Спокойно.

– Я не наивная.

– Так докажи это, – пожимает плечами отец, сделав короткую тяжку. – Вступишь в брак с Беккером – и у тебя будет даже больше возможностей, чем у меня. Ты ведь хочешь утереть мне нос, так что это твой шанс.

– Не пытайся создать видимость того, что видишь во мне кого-то равного себе. Потенциал. Я сделаю то, что ты хочешь. Мне уже плевать, на самом деле, что со мной будет дальше. И всеблагодаря тебе, папа.Гордись.

Буравит меня твердым взглядом, разглядывает лицо, пытаясь понять, в чем подвох столь внезапной покорности. Однако, по правде, утихнуть и делать так, как он хочет – лучшее решение, которое я могу принять, пока не обставлю все заново. В чем-то ведь мой гнусный папаша и прав.

Нарастить броню. Запастись возможностями.Запятнать себя.

Я уже не гожусь на роль милостивого врача, ангела-спасителя.

Зато роль мафиозной шлюхи близка как никогда.

▿▿▿▿▿▿▿▿▿▿▿▿▿▿▿

Рука дергается – идеальный контур губ прерывается. Я чертыхаюсь, подтираю ватным диском ненужный мазок и одним быстрым движением заканчиваю макияж. Отхожу от высокого зеркала на несколько шагов и оглядываю свое отражение: короткие волосы густо уложены; мочки уха переливаются мелкими драгоценными камнями; черное платье по колено, с длинными рукавами и торчащими из них перьями, сидящее в обтяг по исхудавшей фигуре, что сильно бросается в глаза, если посмотреть на глубокий треугольный вырез на груди – кожа бледноватая, вены просвечиваются. Но могло быть и хуже.

Я бросаю на саму себя пустой взгляд в последний раз, распахиваю шкаф и достаю с нижней полки одну из залежавшихся обувных коробок. Классические лакированные туфли цветом под платье, с длинным острым каблуком, которым можно было бы проткнуть кому-нибудь в случае чего глаз…

С первого этажа слышится смесь мужского смеха.

Приехали.

Пора играть роль дочери подстать ее отцу.

Первые шаги на таких высоких каблуках, да еще и с непривычки даются нелегко. Дискомфорт раздражает и расшатывает нервы, находящиеся до этого момента в состоянии безразличия, но стоит произойти чему-то мелкому и незначительному –равновесию конец.

Нет выбора. Нет выхода.

По мере того, как я спускаюсь по лестнице, голоса становятся все громче. Дом залит теплым светом люстр как никогда прежде. Аромат готовящихся профессиональным поваром блюд пробуждает аппетит.

Как жаль, что такое торжество и такой отвратительный повод. Случка двух породистых псов – единственная ассоциация в голове.

– Видишь, Оуэн, стоит упомянуть что-то, что касается здоровья, сразу является Адель. Так что будь с этим осторожен!

Отец смеется и размашисто хлопает по плечу собеседника, так, будто они уже родня.

Телосложением напоминающий пловца, с небрежно ссутуленной спиной, парень подхватывает слишком бодрый настрой отца, обнажая в кривоватой улыбке белые зубы. Затем поворачивается ко мне и первое, что делает, – оценивающе оглядывает с ног до головы. Будет даже правильно сказать не просто оценивающе, а с профессиональными задержками на определенных деталях.

У отца звонит телефон.

– Поговорите пока без меня. Оуэн, твой брат надолго задержится?

– Не могу сказать. Он редко ставит меня в известность. Я ведь младший, в дела взрослых не лезу, – отшучивается парень и разводит руками.

– Младший не значит худший, – отец подмигивает ему и уходит, попутно ответив на звонок.

Хмыкаю на несусветную детскую лесть и слегка мотаю головой.

От сегодняшнего фарса меня и правда может стошнить.

– Может и со мной поделишься шуткой? – спрашивает вдруг Оуэн, подойдя ко мне ближе.

– Мысли о своем. Адель, – перевожу тему и протягиваю ладонь для личного приветствия.

Беккер младший скашивает взгляд из-под узких квадратных очков на руку, затем снова на мое лицо, и внезапно начинает смеяться. Я хмурюсь и убираю ладонь.

Что же меня сейчас раздражает больше всего? Гадкий белый костюм? Дешевое высокомерие? Острый нос, по которому хочется заехать за проявленное невежество?

Оуэн, успокоившись, делает быстрый шаг ко мне.

– Что за…

Мужская рука обвивает мою талию и дергает. Я оказываюсь грубо прижатой к чужому телу, но успеваю выставить ладони и отвести голову назад, чтобы сохранить дистанцию.

– Моя будущая женушка имеет королевские повадки, – с оскалом подмечает парень. – Занятно. Придется отучать.

– Повадки у животных, – шиплю я и дергаюсь. – Базовый этикет для тебя что-то слишком сложное?

– Ну-ну-ну, мисс Далтон, ведите себя покладисто, как и подобает приличной даме.

– Отпусти меня.

– Зачем? – чувствую, как хватка на талии усиливается. – Твой отец отдает тебя мне, а значит я волен делать все, что захочу со своим товаром.

Кривлюсь и выворачиваюсь, пока в итоге меня не отпускают. Отравляющий разум жар охватывает все тело, отчего становится душно. Я раздраженно одергиваю платье и поправляю чуть съехавшее декольте, пытаясь не реагировать на то, как с нахальной ухмылкой, со взглядом свысока за мной наблюдает Оуэн.

– Запомни, – его голос понижается до язвительной бархатистости. – Даже если этот сраный брак фиктивный, я имею полное право распоряжаться тобой по своему усмотрению. Как только ты подпишешь заявление, твое слово потеряет значение. Ты – моя вещь. Все поняла?

Дыши.

Слышу шаги в нашу сторону – возвращается отец. Заметив, что Оуэн уже цепляет на себя маску более или менее добродушного зятя и поправляет пиджак, я ретируюсь в уборную.

– Куда ты пошла? – звучит вдогонку неестественно переживающий голос отца. – Ты уж прости ей это…

– Никаких проблем. Кажется, она просто переволновалась. За стол?

▿▿▿▿▿▿▿▿▿▿▿▿▿▿▿

Мне чудом дается унять тремор без таблеток.

Ни о какой врачебной карьере даже в параллельной вселенной, где вся эта дерьмовая ситуация в целом разрешена, не может быть и речи.

У врача не могут дрожать руки.

Господи, да какой я, к черту, врач? Самозванка несчастная. Еще и сбежавшая из психушки.

К тому моменту, как я возвращаюсь в гостиную, папенька с моим гнусным-будущим-мужем уже успевают опрокинуть стопку, возможно две виски.

– Садись давай, – машет мне отец.

Оуэн, сняв пиджак и развалившись на резном деревянном стуле, прослеживает за мной плотоядным взглядом, пока я сажусь за стол.

Уже думаю, что можно было и не стараться так над своим внешним видом – для такого куска дерьма уж точно.

– У тебя график такой же плотный, как и у твоего брата? – продолжает говорить с Оуэном отец, по новой заполняя две стопки алкоголем – только для них.

Кривлюсь.

Неудивительно, что у них завязалась такая «теплая» беседа. Что для одного, что для другого женщина – ничто.

Замечаю, что Оуэн прибыл не один, а с телохранителем, стоящим поодаль и никак не дающим о себе знать.

– Ну, можно сказать, что я больше по ночной работе. Дневные вылазки мне совсем не по вкусу. Брат же мой заядлый трудоголик в любое время суток. Никогда его не понимал.

– Если говорить по секрету, – отец наклоняется чуть вперед и складывает на столе руки в замок. – С твоим братом бывает сложновато вести переговоры. Он всегда такой… не гибкий?

Не знаю, что это за человек, но он мне уже нравится. «Не гибкий» для моего папаши означает «кретин, который не делает так, как надо мне, и палит мою задницу».

– Хах, сколько себя помню, столько и он отличался упертостью, которой позавидовал бы сам баран.

– Другое дело ты, да? – на странность довольно улыбается отец. – Открытый, подвижный! То, что нужно, чтобы обзаводиться новыми друзьями во благо семейного дела.

Оуэн польщенно кивает, приложив ладонь к сердцу.

– Как долго еще будем ждать? – вздыхаю, желая, чтобы хотя бы этот вечер поскорее закончился. – Очень хочется есть.

– Хороший аппетит? – обращает ко мне внимание парень с нотками недоброго – я уверена – задора. – Мистер Далтон, ваша дочь простонаходка!

Не чудо, не очарование, как можно было бы выразиться по классике, анаходка, чтобы вновь подчеркнуть мое будущее положение, чтобы напомнить, что я буду не более, чем вещью.

Отвратительно. Не могу допустить, чтобы меня опустили до такой грязи.

В гостиную заходит Феликс и подходит к отцу, после чего склоняется к нему и о чем-то тихо информирует.

Я все же должна поговорить с ним. Попытаться воззвать о жалости к дочери.

– Твой брат здесь, – уведомляет Оуэна отец, на что первый и бровью не ведет, я бы даже сказала, что взгляд его заметно чернеет. – Клеменс!

– Прошу прощения за ожидание.

Когда за моей спиной кто-то останавливается, когда в ноздри забивается свежий морской шлейф с чем-то дымно-древесным, когда седьмое чувство провоцирует сердце пропустить удар от внезапно возникшего волнения, я поднимаю голову. Я поднимаю голову и вижуего.

Он смотрит прямо на меня. Непоколебимо настолько, что кровь стынет в жилах.

– Осторожно, брат, ты слишком долго смотришь на мою жену, – в шутку предупреждает Оуэн, на что после они же с отцом и смеются.

Человек, который тогда бросился мне под машину.

Человек, который угрожал мне.

Человек, которого я же по собственному желанию и спасла…

Старший брат моего фиктивного будущего мужа.

– Клеменс Беккер, – наконец официально представляется он и подает руку в качестве приветствия.

– Адель, – как под шоковым гипнозом тяну свою в ответ. – Адель Далтон.

Парень оставляет на тыльной стороне ладони вежливый поцелуй.

Я в полной заднице.

## Глава 7

Как такое вообще могло произойти? Это изначально был хитроумный план их семейки? Или моего отца?

Что, нахрен, вообще происходит?!

Находиться в этом зале теперь не просто тяжело, а адски невыносимо. Натиск словно ощущаю одна я – все остальные участники трапезы ведут себя как ни в чем не бывало, перекидываясь какими-то деловыми вопросами и время от времени отпуская искусственные шутки.

Дичайше хорошая ложь. Чуть отвернешься –проявится оскал.

Сглаживает ситуацию только тающая во рту индейка, фаршированная яблоками и политая ягодным соусом. Удивительно, но по мере отступления голода туман напряженных мыслей рассеивается, и на смену приходит возможность оценить ситуацию реалистично.

– Итак, Клеменс, – протирает рот тканевой салфеткой отец. – Что скажешь на мое предложение?

Я отправляю в рот дольку запеченного картофеля и поднимаю голову. Занятно, что Оуэн то ли делает вид, что поглощен вкусной едой до такой степени, что рот при пережевывании не закрывается, то ли ему действительно плевать.

Чего не скажешь о его старшем брате.

Классическая черная двойка с рубашкой того же цвета и коричнево-бежевый галстук. Непринужденная, твердая манерность, морозный взгляд по природе и по ощущению, когда он на кого-то смотрит. Порой тонкие губы образуют легкую улыбку, и действительно сложно понять, что за ней стоит – насмешка, дружелюбие илиничего хорошего вовсе.

– Сначала решим вопрос со свадьбой, – спокойно поясняет Клеменс. – Когда союз наших семей будет официально подтвержден, тогда можно будет переходить к остальному.

– Мы могли бы заранее обсудить детали.

– С какой целью?

– Не стану скрывать, что у меня закрадываются сомнения касаемо…

– Мистер Далтон, – обрывает вдруг старший Беккер. – Давайте не будем грузиться сомнениями насчет рабочих вопросов. Я думал, это неформальная встреча?

Отец смолкает и, оскорбленный тем, что его перебили, напрягается. Клеменс преспокойно наливает себе виски.

Отчего-то мне так и хочется улыбнуться, что-то во мне даже немного ликует.

– Мы только говорили с твоим братом о том, что к тебе тяжело подступиться. Ты довольно занятой человек. Что мне остается?

– Вам остается помнить, что всему свое время. Вы мне еще никто, чтобы я делал для вас исключение в своем графике. И что это все, – легким жестом обводит застолье. – Больше в ваших интересах. Как и брак в целом.

– Ты перегибаешь, Клеменс, – встревает Оуэн, раздраженно фыркнув.