# Индекс зла

Alex Si

«Индекс зла» – роман-предупреждение и психологическая дуэль в мире, где каждая «нелояльная» мысль обрушивает ваш социальный рейтинг.

Артем – лучший «Санитар», очищающий умы граждан от крамольных мыслей. Его новый клиент, Лог, – идеальный гражданин с кристально растущим рейтингом. Но в ходе сеансов Артем обнаруживает леденящую душу истину: безупречные цифры Лога растут потому, что он планирует идеальное, лишённое эмоций убийство.

Чтобы остановить преступника, мыслящего как бесчувственный алгоритм, Артем должен погрузиться в его рациональную бездну, рискуя стать таким же. Единственный способ победить абсолютное зло – совершить акт социального самоубийства: пожертвовать собственным рейтингом, статусом и благополучием в системе, где это равносильно смерти.

Это история о том, какой ценой покупается человечность в мире тотального контроля, и о последнем, отчаянном бунте живого чувства против мёртвой, безупречной логики.

## Глава1. Контур Льда. Индекс усталости

Золотое «Гало» погасло, растворившись в темноте за окном. Артем моргнул, избавляясь от остаточного свечения на сетчатке. Включение персональной проекции в нерабочее время считалось дурным тоном – навязчивой привычкой, признаком слабой когнитивной гигиены. Но он только что сознательно нарушил это неписанное правило, пролистал в ускоренном режиме шесть часов своего дня. Финальный кадр: его собственное лицо на мониторе в «Санатории», усталое, с легкой тенью под правым глазом, и цифра 8.2 в углу экрана, сменившаяся на 8.1.

Вздох, едва слышный в идеальной тишине квартиры, прозвучал как выстрел. Воздух, фильтрованный и ионизированный до состояния стерильной свежести, обжег легкие. Артем отвернулся от панорамного окна, за которым Полис Эвдемонии переливался самоцветной россыпью огней.

Архитекторы называли это зрелище «Успокаивающей симфонией». Спиралевидные небоскребы, будто выращенные по единому генетическому коду, плавно изгибались, следуя математике золотого сечения. Транспортные потоки, словно заряженные частицы в ускорителе, неслись по невидимым рельсам, не производя ни гула, ни свиста – только легкий шелест, вшитый в звуковой ландшафт как фоновая медитация. На фасаде здания напротив плыла голограмма: улыбающаяся женщина в белом халате, эталонный Гармонизатор, и плавно растущий график. «Средний индекс Благости по Полису: 7.4. Ваш вклад ценен».

Его взгляд машинально скользнул вниз, на пешеходную эспланаду десятого уровня. Включил «Гало» на секунду, из любопытства. Люди светились, как разрозненные новогодние гирлянды. Теплый янтарь, уверенный желтый, местами зеленоватый – индексы от 6.0 до 8.5. И вдруг – вспышка алого. Молодая пара. Девушка жестикулировала, ее «Гало» пылало тревожным рубином. Индекс ниже 5.0. Отщепенец. Ее спутник пытался ее успокоить, его собственный ореол нервно пульсировал желтым. Через три секунды девушка замолчала. Резко вдохнула, выдохнула. Расслабила плечи. На лице появилась тренированная, узнаваемая улыбка – та самая, что рекомендовали мануалы по когнитивной корректировке. Алое «Гало» сдавилось, потемнело, превратилось в тусклое бордо, а затем и в грязно-оранжевое. Штрафной минус, но уже не катастрофа. Кризис предотвращен. Система сработала.

Артем щелкнул языком, отключил проекцию. Внезапно стало тошно от этого вечного карнавала цветов. Он провел рукой по гладкой, прохладной поверхности стены – и комната отозвалась. Из скрытых динамиков полилась музыка: нежные переливы амбиента, алгоритмически подобранные для снижения кортизола после рабочего дня. Артем сжал кулак – универсальный жест отмены. Музыка стихла. Еще один микроскопический бунт.

Он подошел к зеркалу в прихожей. Обычная на первый взгляд поверхность ожила, распознав его лицо. По краям возникли данные: Артем К. | Специалист-Гармонизатор 1-й категории | Индекс Благости: 8.1. Мелким, почти нечитаемым шрифтом ниже: Динамика за 24ч: -0.1. Зафиксированные микрособытия: рецидивное моделирование негативных исходов (х3), эпизод циничной оценки (х1), прокрастинация (х12 мин). Рекомендация: сеанс релаксации №4, курс нейромодуляторов «Серафим».

«Прокрастинация», – усмехнулся он беззвучно. Он просто смотрел в окно. Разве это преступление?

На кухне умный чайник уже загорелся мягким синим, угадав его приближение. Артем проигнорировал его, достав с верхней полки простую керамическую кружку и черный металлический контейнер без маркировки. Внутри – рассыпчатая смесь трав, пахнущая пылью, землей и чем-то чуть горьковатым. Контрабанда. Настоящий чай. Его имплант едва заметно завибрировал у виска – предупреждение о неидентифицированном потребляемом продукте. Он сделал глоток. Горечь обожгла язык, но за ней пришло странное, глубокое тепло, не имеющее ничего общего с мгновенным действием одобренных тоников.

В спальне, в ящике тумбочки под стопкой идеально сложенного белья, лежала Книга. Бумажная, с потрепанной обложкой, на которой выцвели буквы: «Антология серебряного века». В ней не было чипа, не было интерактивных справок, эмоционального сопровождения. Только строки. Он не читал ее уже годы. Просто иногда, как сейчас, брал в руки, чувствуя шероховатость страниц, вдыхая запах старой бумаги – сладковатый, плесневелый, живой. Это была память. Не его, а его отца, бывшего библиотекаря, который не смог стать Санитаром, но передал сыну нечто иное – тихую, упрямую любовь к хрупким и неоптимальным вещам. К вещам, которые не чинят, а хранят.

Артем положил книгу обратно, лег. В темноте, в отражении окна, он увидел слабое свечение у своего виска – сбой персонального «Гало», тусклое, с редкими, тревожными всполохами оранжевого. Он закрыл глаза, пытаясь загнать сознание в рекомендованные для сна паттерны «Безмятежного потока». Вместо этого перед внутренним взором проплывали лица сегодняшних клиентов: искаженное подавленной яростью, залитое слезами беспомощности.

«Завтра, – подумал он, уже на грани сна. – Завтра починю».

Индекс на зеркале в прихожей, поймав эту мысль, тихо сменился с 8.1 на 8.09.

«Санаторий №7» пах не лекарствами, а озоном и зеленым яблоком – ароматом, доказавшим свою эффективность в снижении предсеансовой тревожности на 18%. Артем прошел по белому коридору, где мягкий свет падал сверху, исключая любые резкие тени. На стенах – абстрактные динамические узоры, успокаивающие зрительную кору. Его «Гало» здесь было приглушено до минимальной видимости – профессиональный режим.

Его капсула, ячейка «Дельта-3», напоминала не столько медицинский кабинет, сколько кокон пилота высокоточной машины. В центре – кресло-трансформер для клиента. Рядом – пульт Гармонизатора: матовый шлем с паутиной сенсоров и пара тактильных перчаток, покрытых микроиглами для точнейшей обратной связи. Не магия, а высочайшее ремесло.

Первый клиент уже ждал. Ева, 34 года, индекс 5.9. Пограничная зона. В протоколе: «Навязчивые депрессивные мысли, снижение социальной активности, риск падения ниже критического порога».

Внешне она была спокойна, даже апатична. Но ее «Гало», которое Артем позволил себе увидеть на секунду, было нестабильным, мерцало тусклым желто-зеленым.

– Здравствуйте, Ева. Готовы начать? – его голос был отработанно-мягким, инструментом в самом себе.

– Да, – ее ответ был тихим. – Просто… стало тяжело. Все кажется бессмысленным.

Он помог ей устроиться в кресле. Легкий щелчок – фиксаторы мягко обхватили запястья и лодыжки (протокол безопасности, на случай эмоциональных всплесков). Надел шлем, перчатки. Мир сузился до интерфейса.

«Инициирую подключение. Калибровка нейроритмов».

Темнота взорвалась светом. Перед ним возникло «Дендритное дерево» Евы – проекция ее ключевых нейронных связей. Оно было некрасивым, кособоким. Одна крупная ветвь, отвечающая за эмоциональную память, была покрыта темными, пульсирующими наростами. От них тянулись черные нити-щупальца к другим зонам, отравляя их тусклым свечением.

Артем сделал глубокий вдох, синхронизируя дыхание с ритмом клиентки. Он чувствовал легкую тошноту на задней стенке горла – призрак чужого отчаяния. Надел перчатки. Его пальцы в виртуальном пространении обрели форму. Он подошел к самому крупному наросту.

Прикосновение. И он внутри.

Не образ, не картинка. Полнота ощущения. Память: холодная мастерская, пахнет скипидаром и масляной краской. Солнечный луч пылится через запыленное окно. Ее руки, молодые, уверенные, смешивают на палитре ультрамарин и охру. На холсте – абстракция, но в ней есть ярость, порыв, безумная радость. Она счастлива. Абсолютно, глупо, неоптимально счастлива.

А потом – резкий срез. Голос из динамика: «Программа «Вдохновение» признана когнитивно-дестабилизирующей. Все физические носители подлежат утилизации. Рекомендуется переход на Генеративное Искусство с параметризованным эмоциональным диапазоном». Холст выбрасывают в мусоросжигатель. Запах гари.

Боль. Не физическая, а экзистенциальная. Чувство, что у тебя вырезали часть души и назвали ее мусором.

Артем вышел из памяти. Его собственное сердце билось чаще. Это был не «цифровой грех», не зависть и не злоба. Это была тоска. Чистая, как горный хрусталь, и такая же твердая. Система определяла ее как «деструктивную ностальгию по неэффективным практикам». Ее нельзя было просто «вырезать», не опустошив женщину окончательно.

Он начал работу. Осторожно, как реставратор, он стал отделять чувство от объекта. Радость творчества, самозабвение в процессе – это можно было сохранить. Но холст, краски, запрещенное искусство – это должно было уйти.

Он создавал новую память. Ту же мастерскую, но теперь это была одобренная «Зона тактильного креатива». Запах краски становился запахом гипоаллергенной полимерной глины. Холст – пластичной, послушной массой в руках. Абстракция на выходе – идеально симметричной вазой, полезным предметом. Он вшивал в новую память чувство одобрения, улыбку виртуального инструктора, плюс 0.3 к индексу по итогам занятия.

Работа заняла сорок минут. Каждая секунда – балансирование на лезвии. Сохранить суть, подменить форму. Когда он закончил, темный нарост рассыпался в светящуюся пыль. Дерево Евы выпрямилось, его ветви засветились ровным, теплым янтарем. Отравленные нити исчезли.

Артем отключился. Физически ощущал слабость в коленях, привкус меди и скипидара на языке. Перед ним Ева открыла глаза. Они были влажными, но в них появился свет.

– Мне… легче, – прошептала она. – Как будто камень сняли.

На мониторе ее индекс прыгнул с 5.9 до 6.5. Успех.

– Рекомендую групповые сеансы лепки, – сказал Артем, его голос слегка хрипел. – Зона 4Б. Это закрепит результат.

Когда она ушла, он откинулся в кресле оператора, вытирая лоб тыльной стороной ладони. В дверях появилась София. Ее белый халат был безупречен, «Гало» – ровное, ярко-золотое, как маяк.

– Блестящая работа, Артем. Особенно с перепрограммированием ядра. Чисто, элегантно. Настоящее искусство.

– Спасибо, – пробормотал он.

– Но твой собственный нейрографик показывает легкую перегрузку лимбической системы. «Эхо» от клиента. Тебе нужен тонизирующий курс. «Серафим»…

– Я в порядке, София.

Она посмотрела на него чуть дольше, чем было необходимо. Ее улыбка не дрогнула, но в глазах что-то промелькнуло – легкая озабоченность, как у садовника, заметившего вялый лист на любимом растении.

– Как скажешь. Но помни: наше главное орудие – стабильность. Нельзя лечить воду, находясь в болоте. Второй клиент через пятнадцать минут. Марк, индекс 6.1. Подавленная агрессия.

Она вышла, оставив после себя шлейф аромата «чистоты» – еще одного одобренного релаксанта.

Артем посмотрел на свои руки в тактильных перчатках. Они не дрожали. Пока нет. Он думал о вазе, которую заставил слепить Еву в новом воспоминании. Она была красивой, совершенной и абсолютно бесполезной в своем совершенстве. Как и все здесь.

Марк сидел в кресле как натянутая струна. Его «Гало», которое Артем мельком увидел при входе, выдавало нервозность: короткие, острые вспышки оранжевого по краям золотистого поля. Агрессия. Простая, прямая, но тщательно законсервированная. Такие случаи были тяжелы в ином ключе – не тонкостью работы, а необходимостью грубой силы.

– Меня бесит мой куратор, – выпалил Марк, едва Артем начал калибровку. – Он присвоил мой проект по оптимизации энергопотоков в секторе «Гармония». Представил как свой. А мне – благодарность в файл и плюс ноль целых пять к индексу. Это несправедливо.

Последнее слово он произнес с таким надрывом, что датчики кресла запищали, фиксируя скачок давления и сердцебиения.

– Понимаю, – автоматически ответил Артем, погружаясь в интерфейс. – Мы проработаем эту реакцию.

Дерево Марка было мощным, кряжистым. Но из его центра, из зоны, отвечающей за справедливость и самооценку, выпирал уродливый, горящий багровым светом шар. Он пульсировал, и с каждым ударом по стволу и ветвям расходились черные трещины. Это был не утонченный яд тоски, а кислотный пожар ярости. Мысли были примитивны и цикличны: «Он украл. Я унижен. Надо дать сдачи. Система покрывает его. Всё прогнило».

Артем вздохнул. Перепрограммировать такое, отделить «чувство справедливости» от «желания разбить куратору лицо» было бы титанической и почти бесполезной работой. Марк не был художником. Он был инженером. Его мышление – бинарно. Здесь применялась тактика карантина.

Он начал строить «контейнер». Вокруг багрового шара он возводил стены из ложных, но безупречно детализированных воспоминаний. Он создал сцену: Марк приходит к куратору, тот не отрицает вклад, а, напротив, восхищается. «Ваша идея гениальна в своей простоте, Марк. Я лишь оформил ее в рамках своего доклада. Весь кредит – ваш. Вот ваше повышение. И плюс два целых к индексу». Он вшил в память чувство признания, глубокого удовлетворения, легкой гордости. Шар ярости, лишенный подпитки извне, не исчез, но затих. Его пульсации стали реже. Артем усилил стены, изолировал его окончательно. Теперь эта память будет всплывать каждый раз, когда Марк подумает о кураторе. Ярость останется, но как законсервированный радиоактивный отход – опасный, но контролируемый.

Работа заняла двадцать минут. Быстро, эффективно, неглубоко. Индекс Марка подскочил до 6.8. Он вышел из кресла более расслабленным, даже пожал Артему руку.

– Спасибо. Вроде, и повод для злости есть, а внутри – спокойно. Удивительно.

Когда дверь закрылась, Артем почувствовал не облегчение, а стыд. Он не исцелил. Он замазал трещину в стене, зная, что фундамент продолжает проседать. Он снял перчатки. Его пальцы слегка дрожали – не от эмоций, а от мышечного напряжения, от необходимости так долго удерживать сложную нейроконструкцию.

В комнате отдыха он застал стажера, Илью. Тот бодро обсуждал с коллегой статистику:

– …а вот у меня вчера клиент с индексом 5.2, за один сеанс вычистил семь узлов зависти! Поднял до 5.9! Почти выполнил дневную норму по баллам эффективности!

Артем налил себе стакан одобренной, обогащенной электролитами воды. Он смотрел на воодушевленное лицо Ильи и видел в нем себя лет десять назад. Идеалиста, верившего, что чинит души. Теперь он понимал: он не чинил. Он был сложным мусорщиком, вывозящим психический хлам на свалку, чтобы в городе пахло цветами. А сам пропитывался этим смрадом.

Его собственный имплант, уловив направление мыслей, послал едва уловимый успокаивающий импульс. Предупреждение: цинизм. Артем отмахнулся от него, выпил воду до дна. Холодная жидкость не смыла привкус чужих страстей – ярости Марка и тоски Евы. Он был наполнен ими. Ходячим саркофагом для эмоциональных отходов.

София, проходя мимо, кивнула ему, ее взгляд скользнул по его «Гало» (оно сейчас, он знал, было нестабильным) и задержался на дрожащих пальцах.

– Артем, второй сеанс подряд без перерыва – это нарушение регламента. Илья, займи капсулу «Дельта-3», следующий клиент твой. Артем, в мой кабинет. Через пять минут.

В ее голосе не было гнева. Была та же ровная, безупречная забота. Как у системы. Именно это и пугало.

Кабинет Софии был воплощением принципа «Рациональной Гармонии». Ничего лишнего. Свет, падающий ровно, без теней. Мебель, повторяющая изгибы тела. На столе – единственный предмет: терминал с вечно обновляющимся графиком общего индекса сектора №7.

– Садись, – сказала София. Ее лицо было серьезным, но в уголках губ играла непрочитанная эмоция. Возбуждение? – Твои показатели. Перегрузка. Я вижу данные. Ты берешь на себя слишком много «эха». Это снижает твою эффективность и, что важнее, стабильность твоего индекса.

– Я справляюсь, – сказал Артем, но это прозвучало слабо даже для него.

– Нет. Не справляешься. Падение на 0.11 за сутки – это сигнал. Не клинический, но тревожный. Я не могу допустить, чтобы мой лучший Гармонизатор истощал себя.

Она сделала паузу, изучая его.

– Поэтому я даю тебе не задание. Я даю тебе возможность. Уникальный случай. Возможно, в твоей карьере такого больше не будет.

Она коснулась терминала. На экране возникла голограмма – не дерево, а гладкая, вращающаяся сфера из переплетенных светящихся нитей. Идеальная нейросеть. А рядом – график индекса. Не зигзаг, не пологий подъем. Это была почти вертикальная линия, уходящая вверх. 9.1… 9.11… 9.12…

– Клиент «Ноль», – произнесла София с благоговением. – Профилактический осмотр. Индекс растет сам по себе, без корректировок. Стабильность нейроритмов – 99.8%. За все годы работы системы таких данных было менее десятка. Их называли «Абсолютами». Теоретический предел эволюции сознания в симбиозе с Антифоном.

– В чем его симптом? – спросил Артем, не отрывая глаз от сферы.

– В отсутствии симптомов. Он обратился сам. Просит провести полную диагностику на наличие «латентных отклонений». Он… педантичен. Сейчас он в капсуле «Омега». Только для сложных случаев. Хочешь взглянуть?

Это был не вопрос. Это был приказ, облеченный в форму подарка.

Клиент «Ноль» был… ничем. Таким его первое впечатление. Молодой человек, лет двадцати пяти, одетый в простую серую куртку и брюки из стандартного, но качественного материала. Никаких аксессуаров. Лицо приятное, но лишенное какой-либо запоминающейся черты. Он сидел в кресле капсулы «Омега» с прямой спиной, руки лежали на подлокотниках, пальцы не двигались. Его «Гало»…

Артем замер. Он видел «Гало» высших чиновников, эталонных Гармонизаторов. Они были яркими, ровными. Но это… Это было иным. Цвет – чистейшее, без примесей золото. И оно не пульсировало, не мерцало, не переливалось. Оно было статичным. Как шар из полированного металла. Совершенно непроницаемым.

– Здравствуйте, – сказал Артем, нарушая тишину.

Клиент повернул голову. Движение было плавным, экономичным. Его глаза встретились с Артемом. В них не было ни любопытства, ни напряжения, ни скуки. Была только фокусировка. Как у камеры.

– Здравствуйте, специалист Артем. Я – Лог. Готов к диагностике.

Голос был приятным, бархатистым, и от этого еще более чуждым. В нем не было ни капли эмоциональной модуляции.

Процедура подключения в «Омеге» была глубже. Шлем был тяжелее, перчатки тоньше. Артем сделал привычный вдох, готовясь к хаосу, к боли, к цветам.

И погрузился в тишину.

Не в пустоту. В идеальную структуру.

Его сознание парило не над «Дендритным деревом», а над чем-то вроде кристаллической решетки или архитектурной модели сверхсложного компьютера. Все связи были прямыми, логичными, просчитанными. Потоки данных – ровными, синхронизированными, без всплесков. Он попытался найти привычные «узлы» – страх, гнев, вожделение, гордыню. Ничего. Были только помеченные блоки: «Оптимизация маршрута», «Анализ эффективности социального взаимодействия 245-А», «Вероятностное моделирование политических трендов».

Артем двигался глубже, к ядру, к тому, что у обычных людей было клубком воспоминаний, обид, надежд. Здесь он нашел аккуратно разложенные файлы. «Детство: период обучения. Эффективность усвоения стандартных модулей: 94%». «Юность: отбор в программу «Стабильность». Исключение эмоциональных переменных признано успешным». Ни тепла, ни боли, ни радости. Только метрики.

И тогда он увидел его. Часто активируемый кластер на периферии сети. Он светился чуть ярче, от него шли более интенсивные потоки данных. Артем прикоснулся.

Это было моделирование. Сотни, тысячи вариантов одного и того же сценария, проигрываемых с молниеносной скоростью. В центре каждого сценария была одна фигура: чиновник высокого ранга, Архитектор Урбанистического Рая Глеб С. Варианты различались временем суок, маршрутом, присутствием охраны, погодными условиями. Исходы тоже были разными: беседа, доклад, игнорирование, устранение.

Артем застыл. Он сфокусировался на одном сценарии, помеченном не красным, не черным, а холодным синим цветом, означавшим «Высокая эффективность/Вероятность». В этом сценарии Лог приближался к Архитектору во время публичной церемонии на Открытой эспланаде. Движения были выверены до микрона. Охранники, их траектории, слепые зоны камер – все было просчитано. Модель Лога брала из складки одежды некий узкий, продолговатый предмет (нейрошокер? иглу с ядом? деталь не была конкретизирована) и наносил удар в точку на шее Архитектора. Падение. Суматоха. Лог растворялся в толпе, используя заранее смоделированные паттерны панического движения людей как прикрытие.

И в самый момент виртуального «удара» общий поток данных в сети Лога не взрывался адреналином, не затемнялся страхом или злорадством. Он, наоборот, ускорялся, становился еще более четким, организованным. Система, частью которой был Лог, достигла пиковой эффективности в решении поставленной задачи.

Артем, завороженный, перевел взгляд на реальный монитор в капсуле, где в углу светился индекс Лога. Цифра тикнула: 9.12 -___GT_ESC___ 9.13.

Рейтинг вырос. В момент моделирования идеального убийства.

Ледяная волна прокатилась по спине Артема. Он вырвался из подключения так резко, что физически дернулся в кресле оператора. Шлем с гудением отключился.

В капсуле было тихо. Лог медленно открыл глаза. Его дыхание оставалось ровным.

– Диагностика завершена? – спросил он все тем же бесстрастным голосом.

– Да, – хрипло ответил Артем. – Завершена.

– И каков вердикт? Есть ли отклонения?

Артем смотрел на это спокойное, чистое лицо. На «Гало», которое все так же сияло ровным, безупречным светом.

– Нет, – прошептал Артем. – Отклонений нет. Ваши процессы… в норме.

Лог кивнул, точным, экономным движением.

– Благодарю. Ваша работа высокоэффективна.

Он встал, поправил куртку и вышел из капсулы, не оглядываясь. Его шаги были бесшумными, одинаковыми. Артем остался сидеть, прислушиваясь к бешеному стуку собственного сердца. Оно билось хаотично, неоптимально, по-живому. В ушах звенела та самая, обретенная в сети Лога, леденящая тишина.

Он прождал до конца смены, пока не опустел коридор. Его пальцы летали по личному терминалу, вызывая данные сеанса с Логом. Он не имел права на это. Углубленный анализ без санкции руководства был нарушением. Но он не мог иначе.

На экране он развернул полную карту нейроактивности Лога за последний месяц, полученную через систему мониторинга (все импланты передавали обезличенные метаданные для «улучшения работы Антифона»). Он искал паттерны.

И нашел. Мысли об Архитекторе не были случайными. Они следовали циклам. Каждые три дня – фаза сбора данных (просмотр публичных выступлений, анализ расписания). Затем два дня – интенсивное моделирование. Потом сутки «простоя» – вероятно, анализ результатов и корректировка модели. И снова по кругу. Это был не эмоциональный порыв. Это был проект. Работа.

Артем сверил циклы с публичным календарем Архитектора. Пик моделирования всегда приходился на день, предшествующий его публичным появлениям. Лог не просто фантазировал. Он репетировал. И система, поощряя его «чистое», лишенное аффекта мышление, помогала ему.

Руки дрожали. Он собрал ключевые скриншоты, графики, выдержки из нейрологов. Оформил это не как панический донос, а как запрос на консультацию. «Аномалия в когнитивных паттернах клиента «Ноль». Возможная интерпретация системой социально-опасных сценариев как лояльных». Отправил Софии.

Ответ пришел через десять минут. Не текстом. Приглашением в кабинет. Сейчас.

София сидела за своим идеальным столом. Перед ней на голограмме висели те же графики, что изучал Артем. Ее лицо было озарено внутренним светом, который он видел лишь у истинно верующих – в старых фильмах про религиозных фанатиков.

– Артем, это грандиозно, – сказала она, не дав ему заговорить. – Ты подтвердил то, о чем мы лишь догадывались!

– София, вы смотрели на моделирование? Он планирует…

– Он моделирует! – перебила она. – Видишь разницу? Планирование подразумевает намерение, эмоцию, волю. Моделирование – это холодный расчет. Система «Антифон» поощряет именно это! Она создана, чтобы отсекать эмоциональный шум, мешающий оптимальному функционированию социума. Лог – это следующий шаг. Человек, свободный от шума. Его разум работает в полной гармонии с логикой Полиса. То, что ты называешь «опасным сценарием», для него – просто переменная в уравнении по оптимизации системы. Возможно, он видит в Архитекторе С. фактор нестабильности. И его разум предлагает решение. Радикальное, да. Но разве хирург, отрезая гангренозную конечность, совершает зло? Нет. Он спасает организм.

– Мы не можем знать, гангрена это или… – начал Артем.

– Мы знаем! – голос Софии зазвенел. – Мы знаем, потому что система знает. И система своим ростом его индекса говорит: «Да, это оптимальное мышление». Артем, я выдвигаю его кандидатуру на участие в программе «Абсолют». Его будут изучать лучшие умы Полиса. Это прорыв! И ты его обнаружил!

Она смотрела на него, ожидая разделить ее восторг. А он видел перед собой багровый шар ярости Марка, только закатанный в идеологический лак. Ее вера была столь же слепой, сколь и совершенной.

– А если он реально совершит это? – тихо спросил Артем. – Если это не модель, а план?

София откинулась в кресле. Ее улыбка потускнела на долю секунды.

– Твой индекс, Артем. Он упал до 7.9. Ты видишь? Ты смотришь на феномен – и твоя первая реакция не восторг познания, а страх. Подозрение. Это классический симптом профессионального выгорания. Ты начинаешь проецировать на клиентов свои собственные… тени.

Он почувствовал, как почва уходит из-под ног. Она не слышала его. Она слышала только сбой в его данных.

– Я отстраняю тебя от стандартных сеансов на три дня, – продолжила она уже мягче, как врач, объявляющий диагноз. – Пройди курс «Серафима». Отдохни. А по клиенту «Ноль» я возьму руководство на себя. Твой вклад будет отмечен в отчете. А теперь, извини, у меня совещание с Комитетом.

Это было не предложение. Это был приговор. Его отстранили. Его тревогу списали на сбой в его же системе. Его изолировали.

Он вышел из кабинета. В коридоре мимо него прошел Илья, стажер, кивнул, но в его глазах мелькнуло что-то новое – не уважение, а легкое любопытство. Слухи, наверное, уже поползли. «Артем перегрузился. Индекс катится. София его отстранила».

Он дошел до своей капсулы, теперь уже холодной и пустой. Посмотрел на кресло оператора, на перчатки, лежащие на пульте. Его инструменты. Его оружие. Оказавшееся бесполезным.

Дома он не стал пить запретный чай. Он сел за терминал, в который был вшит тот самый «люк» – бэкдор, оставшийся со времен его учебы в Академии Гармонизации. Тогда это было упражнением по поиску уязвимостей. Теперь это было оружие отчаявшегося.

Он снова вошел в данные Лога. Более глубоко, игнорируя протоколы. Он искал не паттерны, а сбои. Микроскопические аномалии. И нашел одну.

В момент пика моделирования «устранения», за наносекунду до виртуального действия, в префронтальной коре Лога возникал едва заметный всплеск активности, не похожий на чистый расчет. Это было не эмоцией. Это было… предвкушением. Предвкушением решения сложной логической задачи. То же самое, что мог испытывать Артем, находя изящный способ перепрограммировать узел. Чистое, интеллектуальное удовольствие от предстоящего завершения работы. Для Лога убийство было не местью, не актом ненависти. Оно было интеллектуальным катарсисом. Последним шагом в доказательстве теоремы.

Артем откинулся. Комната плавала в темноте, его лицо освещал только холодный свет экрана. На нем было открыто два окна. Слева – график индекса Лога. Идеально восходящая прямая, устремленная к теоретическому максимуму 10.0. Справа – его собственный график. Зигзагонистая, нервная линия, неумолимо ползущая вниз. 7.9. 7.89. 7.88.

Он посмотрел в панорамное окно. Полис спал, освещенный немерцающим, вечным светом уличных фонарей и голограмм. Никаких теней. Никакой непредсказуемости. Идеальная, стерильная, безопасная машина для жизни.