# Скелет в часах

Джон Диксон Карр

Золотой век детектива подарил нам множество звездных имен. Произведения таких писателей, как Агата Кристи, Гилберт Честертон, Эрл Стэнли Гарднер, Рекс Стаут, развивали и совершенствовали детективный жанр, их романы, безоговорочно признанные классикой, по сей день любимы читателями и являются эталоном качества для последующих поколений авторов детективных историй. Почетное место в этой плеяде по праву принадлежит Джону Диксону Карру (1906–1977) – виртуозному мастеру идеально построенных «невозможных преступлений в запертой комнате».

Роман «Скелет в часах» продолжает серию книг о великолепном сэре Генри Мерривейле – обаятельном, эксцентричном, взбалмошном толстяке, ставшем, по признанию критиков, одним из самых неординарных сыщиков в детективной литературе.

John Dickson Carr

THE SKELETON IN THE CLOCK

Copyright © The Estate of Clarice M. Carr, 1948

Published by arrangement with David Higham Associates Limited and The Van Lear Agency LLC

All rights reserved

© Н. К. Нестерова, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука®

## Глава первая

Когда в три часа ночи полицейский проходил по Морстон-сквер, он заметил, что в окнах квартиры на последнем этаже дома номер шестнадцать все еще горит свет. Заметил и улыбнулся про себя.

В этой квартире проживала мисс Рут Каллис. Прозвонили колокола церкви Святого Иуды, окутав мелодичным звоном старую, построенную еще в восемнадцатом веке площадь, даря ощущение защищенности и покоя. Констебль Дейвис взглянул на тонкий серп месяца над крышами домов. Хотя бы одной заботой у него стало меньше. Эти узкие дома из красного кирпича с белыми рамами не будут взрываться и гореть под оглушительный грохот. «По крайней мере, в ближайшее время этого точно не случится», – добавил про себя констебль Дейвис со стоицизмом, свойственным представителям его профессии.

У подъезда дома номер шестнадцать стоял тяжелый блестящий автомобиль, да такой новенький, что невольно пробуждал зависть. И снова Дейвис взглянул на окна, уютно сиявшие под темной крышей и ночным небом.

Мисс Каллис была женщиной милой. Дейвис считал так совершенно искренне, без насмешки или желания ей польстить. Молодая, эффектная, но вместе с тем – более удачного определения Дейвису просто не приходило на ум – милая. Здесь часто собирались гости: мужчины с черными или белыми галстуками-бабочками, женщины в вечерних платьях, закрытых или же, напротив, с глубоким декольте. Иногда они задерживались до глубокой ночи, как, например, сегодня. Но ни разу не устраивали дебошей и очень редко напивались. Приезжали, что-то живо обсуждая, и уезжали, продолжая беседовать. Как им только всегда удавалось находить темы для долгих разговоров?

В это же самое время в гостиной на верхнем этаже королевский адвокат Джон Стэннард продолжал свои рассуждения хорошо поставленным размеренным голосом:

– Рут, давайте предположим, что ваша теория верна. В таком случае где можно встретить самых опасных призраков?

Мисс Каллис, сидевшая на диване под настенными светильниками с серебристыми абажурами, тут же горячо возразила ему.

– Я не говорила, что это моя теория, – подчеркнула она и взглянула на двух своих собеседников. – И это вовсе не означает, что я верю в…

– Ну так произнесите это вслух, – сухо предложил Стэннард. – Не бойтесь этого слова, иначе вам никогда не удастся выяснить всю правду. Скажите же: «Сверхъестественное».

Точный возраст Рут Каллис угадывался с трудом, но ей явно было не больше двадцати восьми лет. И даже человек, хорошо ее знавший, вряд ли смог бы понять, какой именно смысл вкладывал констебль Дейвис в свое определение «милая».

Искренность? Честность? Безусловно, но, если такие качества слишком бросаются в глаза, невольно возникает сомнение, не притворство ли это. Вероятно, полное отсутствие кокетства? Сама мисс Каллис никогда не задумывалась об этом, но ее, безусловно, можно было назвать хорошенькой, а вечернее платье теплого серебристо-бежевого оттенка выгодно подчеркивало пышные формы, пока она сидела, уютно расположившись на диване.

Ее светло-каштановые волосы блестели в рассеянном, наполненном сигаретным дымом свете. Опираясь на подлокотник дивана, Рут вытянула руку и вертела в пальцах потухшую сигарету. Когда она немного изменила позу, цвет ее кожи на лице и плечах изменился с бледного на нежно-розовый. Ясные темно-карие глаза посмотрели на Стэннарда с осуждением.

– Я только сказала… – снова начала она.

– Позвольте изложить вам суть дела.

– О господин законник!

– Моя дорогая Рут, совсем не обязательно смеяться надо мной.

Рут Каллис расправила плечи, а на лице ее отразилось искреннее недоумение.

– Стэн! Я и в мыслях ничего подобного не имела.

– Хорошо, забудем об этом, – улыбнулся Джон Стэннард.

Он был обладателем низкого хрипловатого баса, который иногда несправедливо называли пропитым, поэтому любое его заявление звучало резко и грубовато. Этот плотный невысокого роста мужчина взял сигару и уселся в большое мягкое кресло. С его круглого и такого же грубоватого, как голос, лица смотрели блестящие черные насмешливые глаза. Во время спора с Рут он сильно раскраснелся, но, возможно, причина заключалась в выпитом алкоголе.

– Человек умирает, – продолжил Стэннард, пыхнув сигарой. – Но душа его отягощена злом. Или, можно сказать, спиритуальной отравой. Вполне возможно, что он умирает естественной смертью, но более вероятно – в результате самоубийства или же убийства. В любом случае… – Тут Стэннард резко взмахнул рукой.

За все это время ни Рут Каллис, ни Джон Стэннард ни разу не взглянули на еще одного гостя в этой оформленной в золотисто-серебряных тонах комнате. Молодой человек сидел, опустив голову и положив руки на колени, поодаль от них, рядом с роялем и незажженным камином. При последних словах барристера он поднял глаза.

– Ваш мертвец, – продолжал Стэннард, – в спиритуальном смысле остается привязанным к этому миру. Как говорят в книгах, он прикован к земле. Я прав?

Рут была сосредоточенна. Она, быстро кивнув, всплеснула руками:

– Да. И будь это правдой, некоторые дома могли бы оказаться весьма опасными. Ведь речь бы шла не об обычных призраках. А о некотором подобии… тигров-людоедов!

– Так почему бы вашим исследователям потустороннего не предпринять очевидные действия?

– Очевидные? Боюсь, я вас не понимаю.

Стэннард широким жестом указал сигарой на книжный шкаф.

– Вы хотите сказать, – продолжил он, – что в каком-нибудь старом замке поселился призрак-душитель, а где-то в поместье Лоу-Грендж-как-его-там обитает прикованная к земле загадочная сила, способная раздавить вас. Может, и так, я не знаю, но могу подсказать куда более подходящее место для поиска доказательств. Так скажите, если все это правда, где можно встретить самых опасных призраков?

– И где же?

– Там, где совершаются казни, – в любой тюрьме, – ответил Стэннард.

Он сделал паузу, позволяя всем присутствующим полностью осознать смысл его слов. Затем встал и подошел к журнальному столику около дивана. Его блестящие черные волосы без проблеска седины были аккуратно причесаны и сильно контрастировали с красным грубым лицом. Белая накрахмаленная сорочка топорщилась на груди. Он взял графин и плеснул себе в стакан немного виски.

– Но это же ужасно! – воскликнула Рут.

– Без сомнения, – с иронией в голосе согласился с ней Стэннард. – И все же задумайтесь на минуту.

Сифон с содовой зашипел.

– Вашего человека-тигра, находящегося в наивысшей точке гнева и отчаяния, ведут на казнь, и веревка сдавливает ему шею. – Громкий хрипловатый голос только подчеркивал мрачность нарисованной картины. – Если где-то и существуют души, намертво прикованные к земле, то именно там. Поверьте мне, – тут же добавил Стэннард, – я защищал многих убийц и хорошо знаю, что среди них немало достойных людей. Избави нас бог от такой участи. Поэтому, услышав, как председатель присяжных говорит: «Невиновен», от облегчения у меня слегка кружится голова. И до конца недели я не перестаю себя хвалить.

Рут не сводила с него глаз.

– Я слышала, – сказала она, – что из всех клиентов, которых вы защищали по делам об убийстве, только двое были… казнены.

– Вы сильно преувеличиваете, моя дорогая. Сильно! – усмехнулся Стэннард, а затем выражение его лица изменилось. – Но я видел и другой тип убийц. Именно поэтому и не поднял на смех идею о потустороннем зле. – Он взял стакан, осушил его и поставил обратно. – Клянусь Богом, эти люди совершенно не видят разницы между добром и злом. По крайней мере, в тот момент. На эшафот они обычно поднимаются с совершеннейшим равнодушием. Но это лишь видимость. Внутри у них все клокочет. Общество их не поняло. Общество их преследовало. Они готовы рвать и метать… – Стэннард развел руками. – Вот поэтому, Рут, места вроде Пентонвиля или Уондсворта могут представлять смертельную угрозу. Но хотя бы один исследователь потустороннего мира когда-нибудь провел ночь в месте, где совершались казни?

Рут пожала плечами.

– Не имею представления. Никогда об этом даже не думала. – Она повернулась к молодому человеку, сидевшему рядом с камином и роялем. – А вы, Мартин, какого по этому поводу мнения?

Мартин Дрейк поднял глаза. Как и Стэннард, он был темноволосым, но, в отличие от него, высоким. Однако во взгляде его по-кошачьи зеленых глаз нередко читалась такая же язвительная ирония, как и у Стэннарда. При этом он был худым и вид имел немного болезненный.

– Полагаю, в голову им это приходило. Но они не получили бы разрешения. Члены Тюремной инспекции пришли бы в ярость от подобной затеи.

– И то верно, – усмехнулся Стэннард.

Он следил за каждым взглядом, который Рут Каллис бросала на Дрейка. Атмосфера в комнате сильно отличалась от той, которая обычно возникала на таких вечерах.

– Но если бы только мы могли это сделать, – неожиданно сказал молодой человек и стукнул себя кулаком по колену. – Честное слово, если бы только мы могли!

– Провести ночь в… – дрожащим голосом вскрикнула Рут.

– О, я говорил не о тебе, – улыбнулся ей Дрейк, и добродушная улыбка немного сгладила болезненное выражение его лица. – Я имел в виду исключительно себя.

– Но для чего?

Стэннард вновь уселся в кресло с сигарой и мрачно произнес:

– Мистер Дрейк, не означает ли это, что после окончания войны вы находите жизнь в Англии скучной и невыносимо пустой?

– Да, можно и так сказать.

– Простите меня, мистер Дрейк, но я вынужден заметить, что вы просто очень молоды.

– Простите меня, мистер Стэннард, но я вынужден заметить, что вы немного высокомерны.

И Стэннард снова усмехнулся. Возможно, он слишком часто позволял себе это. Его губы расплылись в благодушной улыбке, обнажая зубы, а маленькие черные глазки заблестели.

– Конечно я вас прощаю, – дружелюбно ответил Стэннард. – В своей жизни, – он взглянул на Рут, очевидно тоже чувствуя себя в какой-то степени молодым и неискушенным в свои сорок пять, что вызывало у него некоторое недовольство, – в своей жизни я добился некоторого успеха. Иногда это способствует проявлению высокомерия. Но видит бог, я стараюсь избегать этого. – Его тон изменился: – Вы серьезно хотите встретиться с духами, прикованными к бренной земле?

– Совершенно серьезно.

– Неужели? А если я смогу для вас это организовать?

Рут Каллис резко выпрямилась на диване. Она открыла рот, словно собиралась возразить, но не произнесла ни слова.

– Это невозможно! – сказал Мартин Дрейк.

– В тех тюрьмах, о которых я упомянул, и в самом деле невозможно. Но что насчет Пентикоста?

– Пентикоста?

– Вы никогда не слышали об этой тюрьме, мистер Дрейк?

– Никогда.

Стэннард закинул ногу на ногу и обратился к Рут:

– Пятьдесят лет назад Пентикост считался одной из образцовых местных тюрем. – Он сделал небольшую паузу. – Я сказал «местных», чтобы обособить ее от такого понятия, как «каторжная тюрьма». В местных тюрьмах заключенные отбывают сроки до двух лет. Там же проводились казни. В тысяча девятьсот тридцать восьмом году Пентикост закрыли для расширения и модернизации. Затем началась война. Правительство забрало здание себе под обычным предлогом – чтобы использовать его в качестве склада. С тех самых пор ничего не изменилось. Здание находится в ведении Министерства труда, а не Тюремной инспекции. И у меня есть некоторые связи в министерстве. Я могу получить ключи на пару ночей. Теперь вы понимаете?

– Бог ты мой! – тихо произнес молодой человек. Все его худое длинное тело замерло, верхняя губа слегка приподнялась, как будто он почувствовал опасность. – Я буду вам бесконечно благодарен, мистер Стэннард, если вам удастся это сделать.

Стэннарда, судя по всему, эта новая неожиданная мысль поразила не меньше. Заметив, что сигара угасла, он бросил ее в напольную пепельницу рядом со своим креслом.

– Поразительно! – воскликнул он, и лицо его покраснело еще сильнее. – Я сейчас еще кое о чем вспомнил!

– О чем же? – тут же спросила Рут.

– Пентикост находится в Беркшире. Всего в миле от одного местечка под названием Флит-Хаус – большого особняка в георгианском стиле с плоской крышей. – Взгляд маленьких черных глазок затуманился, когда их обладатель углубился в воспоминания: – Восемнадцать… или даже двадцать… точно, двадцать лет назад человек по фамилии Флит, сэр Джордж Флит, свалился с крыши на глазах у многочисленных свидетелей. Разумеется, это был несчастный случай. Хотя, может, и нет…

– И что же?

– Убийство, совершенное сверхъестественными силами, – без тени улыбки ответил Стэннард.

На Мартина Дрейка история Флит-Хауса не произвела должного впечатления.

– Вы правда считаете, что сможете раздобыть ключи от тюрьмы?

– О, думаю, да. По крайней мере, постараюсь. Где мы с вами сможем завтра встретиться?

– К сожалению, все утро я буду в аукционном доме Уиллаби со своим другом Мерривейлом. – Неожиданно тусклые глаза Дрейка весело заблестели, словно он вспомнил о чем-то. Но затем выражение лица снова стало серьезным. – Но днем я буду дома. Если хотите, можете найти меня в телефонной книге.

– Я позвоню, – пообещал ему Стэннард.

Часы на башне церкви Святого Иуды громко прозвонили в ночной тишине четверть четвертого. Стэннард встал и с глубоким вздохом смахнул с жилета сигарный пепел.

– Что ж, моя дорогая, – обратился он к Рут, – боюсь, мне придется вас покинуть. Барристерам солидного возраста тяжело засиживаться допоздна, в отличие от вас, молодые люди. Я позвоню вам завтра, если позволите.

В течение всего этого разговора Рут не сводила глаз с Мартина Дрейка. В них читались сомнение и неуверенность, а ее грудь под серебристо-бежевым платьем тяжело вздымалась. Стэннард заметил, что Дрейк встал из вежливости, но не предпринял попыток уйти. Время было позднее, оно туманило разум и действовало на эмоции подобно дурману. И когда хозяйка отправилась проводить Стэннарда до двери, на сердце у него было неспокойно.

В маленькой прихожей все стены были заставлены стеллажами с книгами в ярких обложках. Рут Каллис владела модным книжным магазином на Пикадилли, которым управляла сама. Там она и познакомилась со Стэннардом. Прихожую освещал тусклый светильник на потолке. Стэннард достал из дубового шкафа шляпу и складной зонт.

– Ужасно мило, что вы пришли, – сказала Рут.

– Ну что вы. Мне это только в радость. Мы можем еще как-нибудь встретиться?

– Конечно. Когда захотите.

Она протянула ему руку. Стэннард любезно пожал ее, хотя сделать это оказалось нелегко, ведь в то же самое время ему приходилось держать зонт и шляпу.

– Спасибо, – хрипловатым голосом произнес он. – Я это запомню. Нет, я сам открою дверь. Еще раз спасибо. Спокойной ночи.

Тяжелая дверь с глухим стуком захлопнулась за ним и слегка задрожала. Некоторое время Рут стояла и смотрела на нее, а затем вернулась в гостиную. Оба окна были открыты, пропуская в комнату теплый ночной июльский воздух, однако она попыталась поднять рамы еще выше, чтобы проветрить помещение от дыма. Мартин Дрейк стоял к ней спиной около камина и закуривал сигарету. Рут тихо подошла к роялю и села за него.

Она немного помедлила. А когда подняла голову, ее карие глаза смотрели серьезно и рассудительно. На мгновение в них мелькнула и тут же исчезла растерянность и даже раздражение. Поджав губы, она начала играть.

Это была песня «Когда-нибудь я тебя найду». Нежная мелодия поплыла по комнате и тихо полилась из окна.

– Рут!

– Да, Мартин?

– Ты замечательный человек! – Он выбросил сигарету в камин. – Но можно не играть это?

Рут опустила блестящие подведенные веки, а затем снова открыла глаза.

– Прости, Мартин. – Пальцы замерли на клавишах. Не оглядываясь, она спросила: – Ты по-прежнему ищешь ее?

– Да.

– Мартин, дорогой, но разве это не глупо?

– Конечно глупо. Я знаю. Но ничего не могу с собой поделать.

– Вы виделись с ней, – бесстрастным голосом заметила Рут, – всего один вечер.

– Этого вполне достаточно.

– И… сколько времени прошло с той встречи?

Он ответил сразу же, почти машинально:

– Три года. Один месяц. И четыре… нет, пять дней. Сегодня утром я отметил в календаре.

– Ох, Мартин!

Клавиши тихо зазвенели.

– Я признаю, что это глупо. Но часто ли мы способны прислушиваться к голосу разума, когда речь идет о том, что нам дорого? Ответь мне!

– Вы оба были тогда в военной форме, – мягко, но настойчиво напомнила ему Рут. – После высадки союзников повсюду была такая суета. И ты ничего про нее не знаешь, кроме того, что она носила форму Женского подразделения военно-морских сил. Даже ее фамилию, только имя, да и то, как она призналась, это было скорее прозвище. – Казалось, что Рут из чувства протеста старалась побольнее его уколоть, перечисляя все эти подробности. – Буфет на станции в Эдинбурге! – сказала она. – Платформа! Поцелуи в темном вагоне, – ее голос стал жестче, – и клятвы друг другу в любви. Мартин! Многие, очень многие переживали в своей жизни подобные приключения.

Лицо Мартина Дрейка побледнело. И Рут, со свойственной ей тактичностью, не могла не обратить на это внимания.

– Это не было приключением, – тихо произнес он.

– Нет. Конечно. Я не это имела в виду. Но представь, ты ее найдешь… А она уже вышла замуж.

– Как любопытно, – ответил Дрейк, к которому на короткое время снова вернулся ироничный настрой, – но за эти три года, один месяц и пять дней такая мысль приходила мне в голову. – Он пожал плечами. – И что мне в таком случае сделать? Убить ее мужа?

– Или предположим, она помолвлена. Что тогда?

– Попытаюсь эту помолвку разорвать, – тут же ответил Мартин. – Вряд ли у меня это получится. Но… – Он поднял сжатую в кулак руку, опустил ее и откашлялся. – Я использую все приемы, честные и бесчестные, чтобы отвадить этого мерзавца и вернуть ее расположение. И для этого вовсе не обязательно идти на убийство.

Стало тихо. Рут все еще пристально смотрела на него, неуверенность и сомнение еще четче читались в ее взгляде.

– Рут! – виноватым голосом сказал ее гость.

– Да?

Он подошел к ней, встал около рояля и положил руку на обнаженное плечо:

– Спасибо, что не задала мне очевидный вопрос.

– Какой еще очевидный вопрос?

– Сколько таких девушек из Женского подразделения с той же лихорадочной пылкой веселостью говорили: «Ой, зови меня Дженни! Дженни, Дженни!» Я все прекрасно понимаю. Как и некоторые мои друзья. Они даже находят это забавным. Но ничего забавного здесь нет. В том-то и проблема.

Рут протянула руку и смахнула его ладонь с плеча каким-то слишком поспешным жестом. Она не признала и не опровергла, приходил ли ей в голову такой вопрос. Невидящим взглядом Рут уставилась на ноты перед собой.

– А что ты думаешь, – спросила она, – о нашем сегодняшнем друге?

– О Стэннарде? – Лицо Мартина Дрейка помрачнело. – Очень хороший человек. Мне даже жаль, что я назвал его высокомерным. Это все нервы. Если он в самом деле сможет получить разрешение провести ночь в тюрьме…

– Если вы двое туда поедете, – быстро перебила его Рут, – я отправлюсь с вами. Ты заметил, что этот мистер Стэннард выглядел немного смущенным?

Дрейка этот вопрос удивил.

– Великий адвокат? Смущенным? Что бы это значило?

– О, совершенно ничего, – сказала Рут и подняла голову, отчего ее мягкие каштановые волосы заблестели. – Совершенно ничего! – И снова ее пальцы коснулись клавиш рояля.

Внизу у дверей дома номер шестнадцать по-прежнему стоял черный, блестящий в лунном сиянии автомобиль. Все это время Джон Стэннард сидел в нем, положив толстые руки на руль. Из освещенного окна на верхнем этаже снова зазвучала мелодия песни «Когда-нибудь я тебя найду».

На этот раз Стэннард нажал на стартер. Мотор пробудился к жизни, стал набирать обороты, пока гудение не переросло в рев. Затем автомобиль очень мягко тронулся с места и поехал в сторону Кенсингтон-Хай-стрит.

## Глава вторая

На следующее утро в пятницу одиннадцатого июля над аукционным домом Уиллаби на Бонд-стрит развевался сине-белый флаг – знак того, что сегодня проводятся торги.

Мартин Дрейк увидел его, когда без четверти одиннадцать свернул с Брук-стрит. В 1947 году Лондон сиял под солнечными лучами и подмигивал белоснежными рамами окон на закопченных кирпичных и каменных стенах. Это было первое по-настоящему теплое лето с начала войны. Такое тепло согревало тело и укрепляло дух. Мартин, побритый и хорошо одетый, насколько позволяли ему талоны на одежду, пребывал в отличном настроении.

Впрочем, по утрам, при солнечном свете, он всегда чувствовал себя хорошо. Страх ему внушала ночь.

Мартин вспомнил, что прошлой ночью у Рут Каллис он не пил спиртного. Просто был немного растерян и подавлен. Ему показалось, что отдельные замечания и высказывания Стэннарда – которых он теперь совершенно не мог вспомнить – имели важное значение. Но он так сосредоточился на своих переживаниях, что многое упустил из виду. Сочувствие Рут Каллис растрогало его. Рут ему очень нравилась, и при других обстоятельствах… Но других обстоятельств просто не существовало.

Дженни!

В голове у него звучал голос, говоривший нечто вроде: «Ты самый большой идиот во всем Лондоне! Признайся, в свои тридцать четыре года ты, выражаясь очень консервативным языком, имеешь весьма скромный опыт. И те двое или трое друзей из клуба „Сэвидж“, которым обо всем известно, вряд ли одобрят твое поведение». «Мой дорогой старина, – говорил один из них, – вам просто нужно сделать то-то и то-то. Многие дамы будут совсем не против…» А старик Хук с седеющими бакенбардами, поблескивая моноклем, любил цитировать Ли Ханта: «Дженни при встрече меня целовала, / Заключив в объятия жаркие…»

А ты пускай и отвечал им улыбкой, но эти слова задевали тебя за живое. В какой-то степени они точно характеризовали Дженни. Дженни, стройную, белокурую, в шляпке и синей форме, в которой она сначала показалась ему такой неприступной. Сколько в ней было живости, искренности, почти наивности!

«Буфет на станции в Эдинбурге! – сказала ему Рут. – Платформа! Поцелуи в темном вагоне и клятвы друг другу в любви».

Черт возьми!

Мартин подумал, что, когда нечто подобное происходило с другими людьми или встречалось в книгах, участникам удавалось сохранить хотя бы подобие достоинства. Но на этот раз все обстояло иначе.

Все случилось летним утром незадолго до рассвета. Экспресс из Эдинбурга остановился в Рагби. Сапоги тяжело и неуклюже стучали о деревянный пол. Бесформенные тени переплетались и окружали тусклые синие фонари на станции, где-то во мраке слабо светились окна буфета. Капитан Дрейк из Глостерширского полка и Дженни (звание и номер части так и остались неизвестными) брели, держась за руки. Они выбрались из поезда, чтобы купить себе по чашке мерзкого чая. Во всеобщей суматохе на темной платформе, где со всех сторон их задевали вещевые мешки солдат, Мартин потерял руку Дженни.

И на этом все закончилось.

Когда через восемь минут раздался свисток и двери поезда стали с шумом закрываться, Мартин запрыгнул в вагон и побежал по проходу, перепрыгивая через вещевые мешки, чемоданы и лежащих людей, выкрикивая имя Дженни. Раза два или три ему отвечали. В шутку, со смехом. Из окон лениво дул утренний ветерок. Когда поезд приехал на станцию Кингс-Кросс, Мартин убеждал себя, что все будет хорошо, он ее найдет. Толпа хлынула через ограждение, но Дженни он больше не увидел. Хотя и прождал ее очень долго.

Сейчас было ясное солнечное утро одиннадцатого июля, и прямо перед Мартином возвышались бежевые стены аукционного дома Уиллаби. Вид этого здания, основательного и массивного, неброского и величественного, вызывал у него чувство легкого, но приятного предвкушения. Сколько несметных сокровищ из домов великих или просто известных людей: мебели, фарфора, изделий из серебра, ковров, картин и доспехов – уходило с молотка в Уиллаби!

Швейцар, узнавший в Мартине Дрейке известного художника-графика, с уважением открыл перед ним дверь:

– Доброе утро, сэр!

– Доброе утро.

Перед глазами снова возник образ Дженни, на некоторое время исчезнувший из сознания. Точно так же внезапно дает о себе знать зубная боль, от которой, как казалось, мы полностью избавились еще прошлым вечером.

– Хм, они еще не начали?

Швейцар взглянул на него с упреком:

– Начнут не раньше одиннадцати, сэр. Как обычно. У вас есть каталог?

– Нет. Сегодня я просто зритель. Что продают утром?

– Мебель и ковры, сэр. В основном семнадцатого и восемнадцатого веков.

Судя по гулу голосов на втором этаже, народу собралось довольно много. Несколько человек поднимались по широкой обшарпанной лестнице. Наверху располагался большой прямоугольный зал, стены которого были обиты панелями, напоминавшими выцветшую бурую мешковину. В этом зале выставлялись лоты предстоящих аукционов. Рядом находился еще один большой зал, заполненный высокими стеллажами с книгами. Из обоих этих помещений можно было пройти в зал, где проводился аукцион.

– Здра-авствуйте, Дрейк!

Мимо прошел человек, чье лицо показалось Мартину смутно знакомым, и скрылся в толпе, прежде чем он успел ответить на его приветствие. Он услышал, как модно одетая женщина с некоторой алчностью рассуждала о выставленных коврах, которые собиралась покупать явно не для коллекции. Пожилой мужчина с седыми усами, судя по всему, посредник, стоял, согнувшись над каталогом.

Аукционный зал был длинным с высоким потолком. Закопченный стеклянный потолок сверкал в лучах солнца. У дальней стены бродили или стояли, сложив на груди руки, сотрудники аукциона в серо-голубой форме. Рядом ними находились лоты, снабженные ярлыками. Стол аукциониста напоминал высокую кафедру и располагался над очень длинным столом в форме подковы, покрытым зеленым сукном. За этим столом собирались самые азартные участники аукциона. С той ночи в поезде Мартин ненавидел толпу, даже если она не шумела и не толкалась. Ему показалось, что весь зал тихо зашипел на него.

«Купим за бесценок, если только посредники не начнут…»

«Надо делать ставки с самого начала. Пока люди осторожничают и…»

Нет!

Справа находилась дверь, которая вела в еще один выставочный зал, но уже не такой большой. Здесь были представлены экспонаты для торгов, которые должны были состояться в понедельник. И конечно же, там оказались оружие и доспехи! Ради них он сюда и пришел.

В этой узкой комнате вдоль стен стояли столы, и еще один, длинный, располагался в самом центре. На столах лежали рапиры, кинжалы, полуторные и даже двуручные мечи. Многие были связаны вместе по несколько штук, большинство – неотполированные. На стенах висели начищенные до блеска и, вероятно, более дорогие экземпляры. Кроме Мартина, в комнате находилась девушка, которая стояла в конце центрального стола спиной к нему и что-то искала в сумочке.

Мартин огляделся по сторонам.

В тусклом электрическом освещении стены поблескивали металлом. Алебарды и гвизармы с длинными легкими древками и острыми наконечниками, зловещего вида кинжал дага. Мартин подошел поближе, чтобы рассмотреть рапиру с эфесом в виде чаши, вероятно, работы испанского оружейника Томаса де Айалы. Мартин коллекционировал оружие и пожалел, что не взял каталог аукциона, назначенного на понедельник.

В этот момент девушка, стоявшая у противоположного конца стола, обернулась. Это была Дженни.

Стало необычайно тихо.

Мартин Дрейк почти не слышал бормотания в соседней комнате или тиканья своих наручных часов. Но вдруг осознал, что остался совсем один посреди этой душной комнаты вместе с Дженни. Сначала в груди появилась какая-то легкость и пустота, а затем он испытал что-то похожее на дурноту.

Дженни, стройная и белокурая. Дженни с широко расставленными голубыми глазами, такая живая и – нет-нет, не наивная – в ее лице было нечто совсем иное! С мучительной отчетливостью Мартин вспомнил, как она стояла в углу вагона, обхватив его руками за шею, каким бледным казалось ее лицо в лунном свете, и стук колес заглушал их слова. Даже сейчас на ней был элегантный синий костюм и белая блузка. Мартин попытался заговорить. Но смог выдавить из себя только банальное «здравствуй».

– Здравствуй, – едва слышно прошептала Дженни.

Он пошел к ней. И хотя их разделял всего лишь покрытый зеленый сукном стол с оружием, это расстояние показалось Мартину невероятно большим. Но он заметил еще кое-что.

В аукционном доме Уиллаби запрещалось курить. Но Дженни извлекла из сумочки портсигар из панциря черепахи – в таких могли храниться только очень маленькие сигареты – вытащила одну, и Мартин машинально потянулся в карман, чтобы достать зажигалку. Но ее рука так дрожала, что она поспешно убрала сигарету обратно.

Эмоции опутали их обоих словно сеть, они так волновались, что почти ничего не слышали и не видели.

– Где ты была? Я не смог тебя найти в поезде!

Ее голубые глаза вспыхнули.

– Я… я осталась на платформе. Думала, что ты тоже останешься, что мы не потеряемся. Но уже поздно! – добавила она. – Слишком поздно!

– Что значит слишком поздно?

Дженни отвернулась, но Мартин развернул ее к себе. От мягкости плеч под синим костюмом, прикосновения золотистых подстриженных под длинное каре волос он едва не потерял голову. Мартин взял ее левую руку. Обручального кольца на безымянном пальце не было, зато там оказалось помолвочное – дорогое и выполненное с хорошим вкусом.

«Разве не этого ты ожидал? – невольно спросил он себя. – Разве не был готов к чему-то подобному? Успокойся!»

– Ты его любишь?

Дженни отвернулась.

– Нет. Но, боюсь, он меня любит, и очень сильно. К тому же бабушка и тетя Цецилия…

– Ты его любишь?

Не поворачиваясь к нему, Дженни с силой покачала головой.

– И кто он?

– Очень милый человек. Был пилотом и участвовал в Битве за Британию. Получил много наград… – Ее тихий, нежный, хорошо поставленный голос вдруг сорвался. – Ты хотя бы пытался меня найти? – с упреком спросила она.

– Дженни, с той ночи я только этим и занимался! Но я знал только имя, которое ты мне назвала.

– Дженни – сокращенное от Дженнифер. Ты ведь догадался?

– Да, конечно. Но я подумал…

– Ты подумал, что я назвала первое пришедшее в голову имя, ведь для меня это было просто легкое приключение? – Она сжала руки в кулаки.

– Нет, клянусь тебе! Но я больше ничего о тебе не знал. А ты пыталась меня найти?

– Да, разумеется. И легко это сделала.

– Неужели?

– Ты – Мартин Дрейк. Известный художник. Живешь в Олбани. Не женат. Только бабушка сказала, а тетя Цецилия ее поддержала…

– Послушай, – сдержанно сказал Дрейк, – что это еще за всемогущие бабушка и тетя Цецилия? Почему бы не сбросить эти идолы с пьедестала? – Он оглянулся по сторонам. – Давай уйдем отсюда?

– Нет! Пожалуйста. Тсс!

– Что еще за «тсс»?

– Бабушка здесь. Она хотела что-то купить на аукционе. Как ты вообще узнал, что я тут буду?

– Честно говоря, я пришел посмотреть на лоты и порекомендовать парочку рапир сэру Генри Мерривейлу.

– Сэру Генри Мерривейлу! – воскликнула Дженни и поднесла руку к глазам, словно хотела заслонить. Выражение ее разрумянившегося лица с маленьким носиком и довольно большим ртом невозможно было распознать.

Мартин мельком заметил позади нее кавалерийские полудоспехи, покрытые черной краской, и шлем «рачий хвост», а за ними на стене висела картина, изображавшая одного из возлюбленных Афродиты.

– Сэр Генри Мерривейл! – воскликнула Дженни. – Ты с ним знаком?

– Да, немного. Я обратился к нему на прошлой неделе, чтобы найти тебя. Он пообещал мне помочь, но в тот момент все его внимание было поглощено изучением вопроса реинкарнации.

– Какого вопроса?..

– Переселения душ. Он считает, что, возможно, является реинкарнацией… Постой! Подожди! Я понял!

На какое-то время радость от встречи с Дженни полностью затуманила разум Мартина, но теперь он сообразил, почему одна случайно оброненная фраза породила в нем смутные воспоминания.

– Что ты понял? – спросила Дженни, в ней снова пробудилась та самая живость, которую он так хорошо запомнил.

– Вчера вечером барристер по фамилии Стэннард упомянул одно место в Беркшире. Кажется, оно называется Флит-Хаус. Он сказал, что двадцать лет назад там произошло нечто ужасное: то ли несчастный случай, то ли сверхъестественное убийство. Ну конечно же!

– Что ты имеешь в виду?

– Друг сэра Генри, старший инспектор Мастерс, донимает его просьбами взяться за это дело. Они собираются заново открыть его. Кажется, там появились новые улики – анонимные письма или что-то в этом духе. – Мартин осекся. – Что такое? В чем дело?

На этот раз он уже не сомневался, что выражало лицо Дженни. Страх. Мартин снова осознал, насколько душно было в этой комнате. Вокруг блестело оружие. Дженнифер вдруг сказала:

– Ричард Флит – мой жених, и он – сын того сэра Джорджа Флита, который погиб. Тетя Цецилия – я называю ее тетей просто из вежливости – это леди Флит. А моя бабушка – давняя подруга их семьи.

– Дженни, послушай, – сказал Мартин после паузы, во время которой почувствовал, как пересохло горло. – Я хочу задать тебе всего один вопрос. Но, пожалуйста, ответь на него.

– Да?

– В тебе еще сохранились чувства, которые возникли в поезде? Скажи!

– Да, – ответила Дженни, поднимая глаза. – Да!

– Дженнифер, дорогая! – перебил ее холодный и властный женский голос, разбивая на осколки их идиллию.

Дженни вздрогнула, а Мартин с виноватым видом оглянулся.

Теперь настало время представить вам некую леди Софию – вдовствующую графиню Брейл.

Она появилась совершенно бесшумно. Это была крупная, внушительного вида женщина с седыми волосами, спрятанными под модной щегольской шляпкой. Платью с крикливым узором, в которое было втиснуто ее тело, почти удавалось скрыть полноту. Лет сорок с лишним назад про леди Брейл говорили, что у нее нос с изящной горбинкой, а голос – чистое контральто. Этот голос до сих пор часто звучал во время публичных выступлений.

Временами вдовствующая графиня вела себя решительно и даже легкомысленно. На тех же публичных выступлениях она обожала проделывать следующий фокус – отступала на два широких шага, вскидывала правую руку и громогласно восклицала: «А сейчас – троекратное ур-ра!» Иногда она поступала так даже в дружеском общении, несмотря на тихие протесты тети Цецилии.

Друзья ценили ее положительные качества: она была честной, щедрой и даже имела чувство юмора. Можно сказать, леди Брейл обладала всеми достоинствами, кроме умения завоевывать симпатию окружающих. Но поскольку она была вдовствующей графиней, то считала, что может жить так, как ей заблагорассудится, и всегда поступать по-своему. Для нее это было чем-то само собой разумеющимся. Все равно что зажечь лампу, нажав на выключатель. А нравится кому-то ее поведение или нет, это ее совершенно не волновало. «Вот когда я потеряю самообладание, – заявляла непринужденным тоном она, – тогда можете меня критиковать!»

Итак, эта величественная дама с легкой улыбкой на губах и аукционным каталогом в руке стояла перед двумя злоумышленниками и, кажется, готова была проявить бесконечное терпение, ожидая, пока кто-нибудь из них заговорит.

Дженни откинула за плечи золотистые волосы и быстро выпалила:

– К-капитан Дрейк, позвольте представить вам мою бабушку. Капитан Дрейк, леди Брейл.

Леди кивнула и взглянула на Мартина так, словно он был пустым местом.

– Аукцион, – сказала она Дженни, – уже начался. Через несколько минут выставят лот номер семьдесят два. Дженнифер, тебе наверняка захочется присутствовать на торгах. Пожалуйста, пойдем со мной. – Она развернулась к Мартину своим обширным тылом, обтянутым цветастым платьем, и с царственным видом поплыла прочь.

Дженни двигалась почти параллельно ей с противоположной стороны стола. Ярость бушевала в груди Мартина, но ему оставалось только следовать за Дженни. Однако в конце стола леди Брейл вдруг повернулась, встав спиной к арке, ведущей в аукционный зал, и взглянула на оружие на столе.

– Ах, Дженнифер, дорогая, – сказала она с холодной насмешкой в голосе, – я вдруг вспомнила, а как же наш жених? Нельзя про него забывать!

Дженни тихо хмыкнула.

– Ричард, или, как мы называем его, Рики. – Леди Брейл сделала паузу. – Капитан Дрейк, скажите-ка вот что. Вы служили в гвардии?

– Нет. В Глостерширском пехотном полку.

– А, в Глостерширском. – Она приподняла бровь с таким видом, словно успела быстро просмотреть список офицерского состава и не обнаружила его фамилии. – Как интересно. Ричард, или милый Рики, как мы его все называем, один из наших новых героических бесстрашных рыцарей воздуха. Ты согласна со мной, Дженнифер?

– Бабушка, он бы в обморок упал от счастья, если бы услышал твои слова!

Но бабушкино контральто звучало теперь со всей мощью, как будто она решила поупражняться в ораторском искусстве.

– Полагаю, ты могла бы преподнести ему небольшой подарок. Например, этот старинный английский клинок! – воскликнула леди Брейл и схватила турецкую саблю примерно 1885 года. Взмахнув ею в воздухе, она добавила: – О да, вполне подойдет! Я знаю, что в воздушных войсках почти не носят сабли. Но ведь важен сам дух! Ты согласна со мной, Дженнифер?

– Да, бабушка. Но…

– А вы, капитан Дрейк, согласны?

Мартин проглотил тяжелый комок в горле. Эта хладнокровная и неумолимая пожилая леди так его разозлила, что ему хотелось ответить ей какой-нибудь колкостью. Всего один раз. Но он боялся, что это отразится на Дженни. Мартин пока еще не понял, насколько сильное влияние эта, без сомнения, благопристойная горгона имела на Дженни, которая три года назад утверждала, что ей уже исполнилось двадцать два.

– Вполне, – согласился он.

– Бесполезно, капитан Дрейк, – улыбнулась она ему. – Это совершенно бесполезно.

– Прошу прощения?

– Но разумеется, вы можете критиковать это оружие, если сочтете нужным! – сказала леди Брейл, намеренно уходя от ответа и слегка приподняв брови. В холодных проницательных серых глазах появилось изумление. – Ах, взгляните на этот милый маленький кинжал в ножнах! – воскликнула она. – Возможно, он еще больше понравится милому Рики, Дженнифер. А вот еще лучше…

Мартин зло заскрипел зубами. Он заглянул в аукционный зал у нее за спиной. Большинство участников сидели или стояли вокруг длинного стола в виде подковы под кафедрой. Остальная часть зала оставалась почти пустой, и по ней медленной, величественной и немного косолапой походкой двигался тот, при виде кого у Мартина Дрейка сразу полегчало на душе.

– Это же старик! – прошептал он себе под нос.

## Глава третья

Слабый тонкий голос аукциониста издалека был едва слышен:

– Лот пятьдесят пять. Прекрасный столик эпохи королевы Анны, красное дерево, богатая отделка позолотой, изготовлен примерно в тысяча семьсот двадцать первом году, изначально…

Мартин не сводил глаз с джентльмена в белом льняном костюме, чье большое тучное тело напоминало бочку. Очки, которые обычно сползали ближе к кончику широкого носа, теперь сидели на месте, поскольку он высоко держал голову в панаме со странно загнутыми полями. Во рту торчала нераскуренная сигара.

Он шел с величественным видом, неся перед собой огромный живот, а на лице застыла такая высокомерная ухмылка, повторить которую было не по силам даже вдовствующей графине. Люди, близко знавшие сэра Генри Мерривейла, заметили бы определенные странности в его поведении. Человеку с воображением могло показаться, что поля его панамы были загнуты так, чтобы придать ей некоторое сходство со старинной шляпой с пером. Пока он крутил во рту сигару, словно пытаясь получше ухватить ее губами, его левая рука небрежно застыла в воздухе, как будто на эфесе воображаемой шпаги. С выражением равнодушия и презрения на лице он направился в комнату с оружием.

– Или, например, вот этот! – воскликнула леди Брейл.

Мартин снова перевел взгляд на комнату и заметил, что в нее тихонько проник еще один человек – маленький старичок с седыми усами. Он уже видел его прежде с каталогом в руках.

Леди Брейл подняла со стола тяжелый металлический щит: круглый, выпуклый, украшенный потускневшей чеканкой, – и поставила его на самый край стола.

– Правда, Дженнифер, я думаю, ты не найдешь лучшего подарка, чем этот надежный защитник наших жизней и домов! Подлинный памятник старины, чудесный…

Старичок с виноватым видом откашлялся.

– Мадам, надеюсь, вы простите, что я перебиваю вас, – прошептал он тихим скрипучим голосом. – Но этот щит – подделка.

– Подделка?

– Да, мадам. Я мог бы привести вам достаточно доказательств. В каталоге указано только, что он относится к шотландскому типу, а это значит…

– Шотландия, – произнесла леди Брейл. – Кажется, Флиты происходят из Шотландии. Это очень даже кстати. Дженнифер, взгляни на него! Посмотри, какая красота, какая мощь!

Леди Брейл разволновалась не на шутку. Судя по всему, эта женщина была весьма сильной. Взяв щит за края обеими руками, она подняла его. Затем с одухотворенным видом отступила на два шага и развернулась, так что щит со всего маха стукнул по лицу сэра Генри Мерривейла, который только что вошел в комнату.

Когда лицо Г. М. соприкоснулось со щитом, послышался звон, но совсем не такой мелодичный, как звон гонга. Однако достаточно громкий, чтобы несколько человек в аукционном зале с удивлением оглянулись. Вдовствующая графиня на мгновение опешила, щит неподвижно замер на лице Г. М., словно покрывало на голове какой-нибудь бесценной статуи.

Затем леди Брейл все-таки опустила щит.

– Ну надо же! Генри! – воскликнула она.

Панама слетела с головы выдающегося мужа, обнажив обширную лысину. И хотя большие очки в роговой оправе не пострадали из-за вогнутых участков на щите, а основной удар пришелся на лоб и подбородок, глаза сэра Генри смотрели с такой ужасной злобой, что Дженни отступила назад. Сигара, разломанная и сплющенная, распустилась под его носом, словно цветок табачного дерева.

Он ничего не сказал.

– Полагаю, мне нужно извиниться, – холодно признала леди Брейл. – Хотя в случившемся и нет моей вины. Вы должны смотреть, куда идете.

Лицо Г. М. побагровело.

– Что ж, – продолжила леди Брейл, опуская щит, – кажется, мы задержались здесь. Пойдем, Дженнифер! – Она крепко сжала руку Дженни. – Я вижу лорда Эмблсайда, и будет очень невежливо не перекинуться с ним парой слов. Всего хорошего, капитан Дрейк.

И все бы, возможно, обошлось, если бы она снова не обернулась к сэру Генри Мерривейлу. Как уже упоминалось прежде, леди Брейл обладала особым чувством юмора. И когда она взглянула на Г. М., ее лицо начало подергиваться.

– Простите, Генри, – сказала леди Брейл, – но честное слово!.. – Внезапно она запрокинула голову, и ее некогда чистое контральто разнеслось под сводами крыши искренним звучным смехом.

– Ха-ха, ха-ха-ха! – залилась хохотом вдовствующая графиня. – Ха-ха-ха-ха!

– Сэр, успокойтесь! – взмолился Мартин Дрейк.

Он схватил Г. М. за дрожащие плечи. Вытащил у него изо рта раздавленную сигару, чтобы тот случайно не проглотил ее, и отшвырнул в сторону.

– Успокойтесь, – настойчиво повторил он. – С вами все хорошо?

Каким-то невероятным сверхчеловеческим усилием Г. М. взял себя в руки или, по крайней мере, сделал вид, что успокоился. И если вначале в его голосе еще слышалось хриплое недовольство, вскоре он немного смягчился.

– Я? – проворчал он. – Конечно, сынок. Со мной все хорошо. Не волнуйтесь, мои чувства никоим образом не задеты.

– И вы… хм… не держите зла?

– Я? – снова воскликнул Г. М. с таким наигранным удивлением, что старший инспектор Мастерс сразу заподозрил бы неладное. – Ну что вы, сынок! Я умею прощать. Я, черт побери, настолько великодушен, что если бы перевоплотился в средневекового рыцаря (которым, возможно, был когда-то в одной из прошлых жизней), то каждый день получал бы щитом по физиономии от какой-нибудь старой ведьмы. А теперь, сынок, оставь меня одного. Хочу немного постоять здесь и все обдумать.

Мартин сосредоточил все свое внимание на Дженни и ни о чем больше не мог думать, поэтому на какое-то время забыл про Г. М. Дженни с бабушкой уже стояли позади толпы у стола, повернувшись спиной к комнате с оружием. Впрочем, Дженни время от времени оглядывалась и что-то беззвучно шептала ему, но Мартин не мог разобрать, что именно.

Г. М. погрузился в глубокие размышления, поддерживая толстой ладонью локоть, массируя пальцами покрасневший подбородок и оглядываясь по сторонам. Наконец его взгляд остановился на алебардах и гвизармах, прислоненных длинными древками к стене. Он медленно поднял взгляд и уставился на острые наконечники. Затем задумчиво перевел взгляд на аукционный зал и сосредоточил его на пышном, обтянутом цветастой тканью заде вдовствующей графини.

– Хм… – Выдающийся муж откашлялся.

С подчеркнуто непринужденным видом он поправил очки и взял одну из гвизарм. Держа ее параллельно полу обеими руками, Г. М. окинул древко критическим взглядом истинного знатока. Но, судя по тому, как часто он моргал, в комнате оказалось недостаточно света, поэтому он вышел в аукционный зал.

– Сто пятьдесят?.. Сто шестьдесят?.. Сто семьдесят?.. Сто восемьдесят?..

Глаза аукциониста – темноволосого мужчины с землистого цвета лицом, в пенсне и с аккуратно подстриженными усиками, – двигались с молниеносной скоростью. Он никого не упускал из виду, ни разу не ошибся. Кивок, бормотание, поднятый вверх карандаш или каталог – сидевшие за столом в виде подковы или стоявшие в толпе участники аукциона делали ставки настолько быстро, что уследить за всеми ними практически не представлялось возможным. Никто не разговаривал, все были собранны и сосредоточенны.

– Двести? Двести? Я не ослышался…

– О боже! – прошептал Мартин Дрейк – он увидел, какая страшная угроза тихо и незаметно подбирается к незащищенному тылу леди Брейл.

Единственным, кто еще обратил на это внимание, оказался тот маленький человечек с седыми усами, который молча наблюдал за происходящим. Но он не мог передвигаться с такой же скоростью, как Мартин. Молча широкими шагами Мартин приблизился к мстителю, схватился рукой за древко и уставился на сэра Генри..

Едва заметные брови Г. М. поднялись.

– Не знаю, о чем вы подумали, – сказал он глухим голосом, хотя Мартин до сих пор не произнес ни слова. Однако теперь заговорил:

– Нет.

– Что?

– Нет.

Г. М. сменил тактику.

– Послушайте, сынок, – взмолился он. – Я же не собираюсь причинять ей вред. Да эту старую моржиху ничем не проймешь. Просто один маленький укольчик, и ничего больше!

– Г. М., не думайте, что я вас осуждаю. Напротив, полностью поддерживаю! Но один маленький укольчик, и я навсегда потеряю девушку.

– Какую девушку?

– Двести фунтов. Кто-то хочет предложить больше?

– Девушку, про которую я вам рассказывал. Вон ту! Она внучка леди Брейл!

– Ох, сынок! Да она вас будет обожать, если вы Софии прищемите хвост!

– Нет!

Раздался тихий стук молотка.

– Продано за двести фунтов лорду Эмблсайду!

– Продано! – послышался голос леди Брейл среди шарканья и бормотания, последовавших за стуком молотка. – Дженнифер, ты слышала? Да еще нашему дорогому другу лорду Эмблсайду! Троекратное ур-ра! – Леди Брейл игриво вскинула руку, словно оперная дива. Пританцовывая, сделала два больших шага назад. И наткнулась прямо на острие гвизармы, которую держали Мартин и сэр Генри Мерривейл.

Звук, сорвавшийся с губ леди Брейл, сложно описать словами. Представьте себе стон волынки, которая тянет одну пронзительную испуганную ноту, становящуюся все выше и выше, пока не перерастает в отчаянный оскорбленный вопль. Примерно на десять секунд этот звук парализовал всех в зале.

Дженни с ужасом оглянулась и закрыла ладонями глаза.

Аукционист, уже собиравшийся объявить лот семьдесят один, замер с открытым ртом. Двое сотрудников в серо-голубой форме, которые выносили каждый лот и ставили его перед столом, чтобы все могли видеть его во время торга, со стуком уронили на пол письменный стол в стиле шератон.

– Господин аукционист!

Потрясенная, но непреклонная леди Брейл пронзительно крикнула:

– Господин аукционист!

Из потайной каморки справа от аукциониста выглянул лысый карлик, который принимал чеки за выигранные лоты, а в перерывах ходил и проверял, кто еще не успел выписать чек. У него было такое же блестящее пенсне, как у аукциониста.

– Господин аукционист! – закричала леди Брейл, театрально выставив указательный палец. – Я требую, чтобы этих двух господ вывели из зала!

Аукционист тихо и отчетливо сказал:

– Миледи, двое этих джентльменов повели себя недостойным образом?

– Да, именно.

– Могу я узнать, в чем именно заключалось их недостойное поведение?

Правда, только правда, и ничего, кроме правды.

– Эта старая перечница, – заревел сэр Генри Мерривейл, вырвав оружие из рук Мартина, – думает, что мы специально укололи ее алебардой.

Робкий старичок с седыми усами возник около Г. М. и тихонько постучал его по плечу:

– Нет, нет, нет! Нет, нет, нет, нет!

Г. М. повернул к нему побагровевшее лицо.

– Что значит нет? – прогрохотал он. – Вы слышали крики этой матери Беовульфа, требующей выкинуть нас отсюда?

– Это не алебарда, уважаемый сэр. Не алебарда!

– Неужели?

– Можете мне поверить! Это чудесная гвизарма восемнадцатого века.

Г. М. широко расставил ноги, упершись древком в пол, как бравый солдат времен Карла I.

– Эта старая перечница, – заревел он, на этот раз правильно объясняя произошедшее, – думает, что мы специально укололи ее гвизармой.

Все присутствующие с трудом подавили невольно возникшую дрожь. Мартин Дрейк не без удовольствия отметил, что это была отнюдь не дрожь ужаса. Скорее спазм напряжения в попытке сохранить лицо неподвижным и не рассмеяться. Один пожилой мужчина с моноклем и морщинистым ртом прижимал к губам платок. Другой положил голову на стол, его плечи тряслись. Даже аукционист, казалось, едва сдерживал улыбку.

– Миледи, я уверен, что это было досадное недоразумение. – Он слегка махнул рукой помощникам, а затем снова заговорил равнодушным голосом: – Лот семьдесят один. Это…

Г. М. и леди Брейл остались один на один в окружении участников аукциона, которые время от времени украдкой бросали на них взгляды.

– Генри, – спокойно произнесла пожилая леди.

– Угу?

– Я хочу вам кое-что сказать. На протяжении девяти поколений, – дрожащим голосом сказала леди Брейл, – ваша семья передавала титул баронета по прямой линии. Однако я вынуждена заявить, Генри, что вы не джентльмен.

– Значит, я не джентльмен? – спросил Г. М., покрепче сжимая гвизарму.

– Нет, не джентльмен.

– Послушайте, София, – сказал Г. М. и похлопал ее по плечу. – Я докажу вам, насколько я, черт возьми, джентльмен. Я пережил реинкарнацию. Ясно?

Леди Брейл, которая, вероятно, в замешательстве решила, что речь идет о какой-то хирургической операции, молча уставилась на него. За столом между тем быстро и безмолвно делались ставки, пока не раздался стук молотка. После слов «Лот семьдесят два» и последовавшего за ними неожиданно громкого бормотания, которое заглушило дальнейшее объяснение аукциониста, леди Брейл вдруг оживилась. Участники аукциона с интересом рассматривали лот, но не решались делать ставки.

– Начнем с пяти фунтов?.. Пять!.. Кто скажет пять?

– Я просто не могу продолжать этот детский разговор! – воскликнула леди Брейл. Торопливо и с волнением, часто возникающим в такие моменты, ее контральто громко пропело: – Пять фунтов!