# Теория Бога

Виктор Юрьевич Гультяев

«Теория Бога» – роман о взрослении, утрате веры и мучительном поиске смысла в мире, где нет готовых ответов. Герой проходит путь от детской наивности провинциальной жизни к цинизму мегаполиса, где работа, болезни, разочарования в любви и творчестве разрушают юношеские мечты.

Отказ от религии приводит его не к свободе, а к новому кризису: герой пробует заполнить внутреннюю пустоту поэзией и астрологией, но каждый раз сталкивается с самообманом. Разрушение веры в Бога, предназначение и авторитеты становится центральным конфликтом романа, отражающим опыт поколения, выросшего на обещаниях смысла, которые так и не сбылись.

«Теория Бога» – это честное размышление о природе веры и неверия, о человеческой потребности в опоре и страхе перед бессмысленностью. Отказавшись от иллюзий, герой находит единственный возможный вариант жизни – писать книги. Это произведение о человеке, который больше не ищет Бога, но пытается понять, почему без него так трудно жить.

И, значит, не будет толка

от веры в себя да в Бога.

…И, значит, остались только

иллюзия и дорога.

(с) Иосиф Бродский


1

Я родился в самый ясный и теплый день октября в маленьком городке с численностью населения четыре тысячи человек. Городок был примечателен своим названием: Пустошка. С ударением на “о”. Но иногородние непременно ставили ударение на “у”, что невероятно раздражало местных.

– Но ведь от слова пусто! – восклицали приезжие, убедившись, что название города вполне ему соответствует. И действительно, в самом центре города можно было не встретить ни одного человека, особенно по вечерам.

Молодежь из города уезжала, ведь работать было негде. Некогда живой и развивающийся городок, возведенный на болоте, в стратегически важном месте – на пересечении международных трасс – угасал. Все стало разваливаться в девяностые года, когда люди массово теряли свои деньги. Пустошка постепенно лишалась градообразующих предприятий: химпромышленность, зернозаготовка, хлебокомбинат, молокозавод, сельхозтехника – все это ушло в небытие. И если бы я родился не в 1995-ом году, а в нынешнее время, то мой город рождения был бы иным, потому что даже пустошкинский роддом приказал долго жить. Женщины ездили рожать в соседний город – Великие Луки, и нередко становились матерями прямо в автомобиле. Однако, несмотря на все это, жизнь в Пустошке продолжалась…

Есть несколько версий происхождения такого пророческого названия. Официальной версией является местность – пустошь. До двадцатого века тут располагались болота и малопригодные для возделывания земли. Но с приходом советской власти топи осушили, а на их территории воздвигли железнодорожную станцию, с которой и началось развитие городка.

Вторая версия уходит корнями к почтовой станции “Старая Пустошь”, что соседствовала с болотами. Ее уже давно не существует, однако расположившаяся под боком деревня “Старая Пустошка” напоминает о сем славном заведении и намекает на жизнеспособность данной версии.

Третья версия происходит от названия птицы-пустошки, иначе именуемой как удод. Эти птицы гнездятся на болотах, а потому и данный вариант не лишен оснований. Я допускаю, что все три версии правдивы. Таким образом, сложив факты, я заключаю, что название Пустошка самое логичное и закономерное из всех возможных.

В двадцати минутах ходьбы от Старой Пустошки, на другом конце города, стоит церковь Преподобного Сергия Радонежского, построенная настоятелем храма и, по совместительству, отцом моей одноклассницы. По воскресеньям звон колоколов доносился до моего дома, и мы с мамой выходили на балкон его слушать. Звон был едва слышен, однако казалось удивительным, что он достигал нашего слуха из такой дали. Мы жили не так далеко от Старой Пустошки, вблизи железной дороги, и гораздо чаще колоколов слышали грохот товарных поездов. Нередко при прохождении состава все в квартире тряслось и, казалось, что дом вот-вот рухнет. Дверцы на высоком темном шкафу ходили ходуном, а стекла в старом серванте, который мама то и дело порывалась выбросить на помойку, раздражительно дребезжали. Мне было жалко и этот сервант, и шкаф, и старый палас, уже давно распадающийся на нитки. Но мать была полна решительности избавиться от опротивевшей старой мебели, доставшейся нам от родственников. И только отсутствие денег мешало ей купить замену старью.

В те времена, то бишь в начале нулевых, многие люди жили бедно, хотя жизнь и приходила в себя после катаклизма перестройки. Бедность уравнивала пустошан, а потому не ощущалась. Впрочем, голодать почти никому не приходилось. У многих горожан имелись свои огороды, на которых они выращивали картошку, капусту, морковь и другие овощи. Также держали скотину: гусей, свиней, кур. Кто-то даже держал коров, и нередко я наблюдал, как громадное стадо проходило по центральной улице, оставляя за собой пахучие следы жизнедеятельности. Славное было время!

Лучшего места для детства, чем Пустошка, вряд ли отыщешь на карте. На ее улицах царило спокойствие. Мелкое хулиганье, конечно, порой наводило шороху, но это было редкостью. Пустошка утопала в зелени и своим уютом привлекала городских. Летом сюда стекались москвичи и петербуржцы, чтобы отдохнуть душой, порыбачить на озере, сходить в лес по ягоды. В такие времена в городке становилось людно.

Население Пустошки было меньше, чем во многих поселках в округе, и год от году оно сокращалось за счет переезда выросших детей. Большинство стремилось в столицы. Такая ситуация приводила к тому, что все друг друга знали. Сплетни расходились моментально. Кто с кем поцеловался, кто родил, кто развелся, кто кому дал в рожу – все это активно обсуждалось местными жителями за неимением грандиозных событий.

Но пусть немногочисленность населения Пустошки не смущает вас. Если ты где-то напакостил, это непременно становилось известно. Так, однажды в темное время суток я забрался по пожарной лестнице на школу, но, несмотря на всю мою осторожность и скрытность, я был разоблачен. Местные тети и бабушки работали оперативнее Первого канала, и весть о заблудшем сыне мигом оскорбила слух моей матери.

В школе я учился плохо, но не из благородного протеста системе – из-за лени. Мы с моим дружком одинаково забивали на уроки, отправляясь гулять и высматривать девчонок. В итоге, когда на следующий день нас спрашивали материал прошлого занятия, друг каким-то образом выкручивался, а я получал двойки. Видимо, сообразительность и память приятеля позволяли ему относиться к учебе безалаберно. Я же имел более скромные данные, и расплачивался за свою глупость красными росчерками учительского пера.

Однако не могу сказать, что меня это огорчало. Глупым я себя не считал. Мне просто требовалось больше стараться, вникать в предмет. А я совсем этого не любил. Мне больше нравилось шляться по заброшкам, исследовать неизвестные места и прокладывать новые пути. Но это требовалось много времени. Поэтому я сильно огорчался, когда мать позволяла мне гулять только час или два, после которых мне предстояло выполнение домашней поденщины: пропылесосить квартиру или принести воды из колонки. Я не хотел располагать только двумя свободными часами, мне требовалась полная свобода, даже если на гулянку я потрачу не более часа. Но мне везло: мама часто работала во вторую смену, и я умело пользовался ее отсутствием, предаваясь безделью с неистовым усердием.

Мама старалась меня контролировать: проверяла уроки, интересовалась успехами чада у классного руководителя, требовала отчета сделанного за день. Я был часто предоставлен сам себе и, конечно, нуждался в контроле. Однако регулярное мамино отсутствие сделало меня автономным: я научился себя занимать. Чтобы классно провести время, мне не требовалось чье-либо общество. Возможно, даже наоборот.

Иногда родительница принуждала меня к чтению. Я не любил школьную литературу, но что-то все-таки читал, однако книга не оставляла во мне следа, потому что изначально была неинтересна. Также я полностью игнорировал классное чтение. На уроках я играл в телефон, рисовал рожицы или докучал соседу по парте несмешными шутками. Разговоры о том, что хотел сказать автор, меня заставляли скучать. В литературных терминах я также путался, стараясь их скорее забыть, если уж запомнил. Но нельзя сказать, что литература оставляла меня равнодушным. Так, в седьмом классе я плотно взялся за серию книг “СТАЛКЕР”. Мой компьютер был слаб, и я решил, что раз не могу играть в “Сталкера”, то буду его читать. А еще говорят, что компьютерные игры негативно влияют на молодежь! Как бы ни так!

Думаю, что своей любовью к литературе отчасти я обязан бабушке Нелле – матери моей мамы. Без книжки в руке я видел ее только за плитой либо на огороде. Она прочитала множество книг, но в старости перешла на легкие однодневные романчики, потому что от серьезной литературы ее голова начинала раскалываться. Однако она помнила сюжеты многих прочитанных фолиантов, и нередко мы с ней обсуждали книги, которые я прочел только что, а она – тридцать лет назад. И, как правило, помнила их она лучше.

Бабушка жила в квартире на втором этаже через дом от нас, и с раннего детства я наведывался к ней как к себе домой. Иногда, чтобы перекусить чем-нибудь вкусненьким, а иногда чтобы проиграть деду в шашки. Там же смотрел мультики. У нас дома стоял плохой телевизор, и я прибегал к бабушке в семь утра в воскресенье, чтобы насладиться просмотром смешной истории. Это было единственное время за всю неделю, когда мультики были мне доступны. Они шли по одному из двух каналов, доступных пустошанам – по Первому. Чтобы насладиться просмотром, непременно следовало переждать ненавистное “Слово пастыря”. Нет для ребенка ничего хуже, чем заунывные речи старика, отнимавшие пять драгоценных минут, принадлежащих мультфильму! Но, как говорится, сначала было слово…

У бабушки Нины я бывал реже. Во-первых, потому, что она жила на другом краю Пустошки. Во-вторых, потому что в ее обществе я не ощущал большого комфорта, хотя условия проживания в ее доме выгодно отличались от квартиры Нелли – добротный дом с закрытым двором, свой огород, рядом озеро… Бабушка Нина меня очень любила, я это знал, но между нами нередко возникало недопонимание. Она несколько ограничивала мою свободу, зная о легкомысленности молодежи, и могла прочитать наставления, так как хотела научить жизни. Также она ругала японские мультики, которые я смотрел. Дескать, те негативно влияли на детскую психику. Все это сказывалось на наших отношениях. В конце концов, к посещению ее дома я стал относиться как к удовольствию, а как к долгу.

Бабушка Нина была набожной, ежедневно молилась на образа, носила крестик с иконкой. Однажды я остался у нее с ночевкой, но перед самым сном ей вздумалось окропить меня святой водой. Я пришел в возмущение.

– Бабушка! Зачем?! – вопил я, размазывая руками воду по лицу.

– Так боженька тебя защитит… – раздавалось в ответ.

Я отвернулся, вытерся простыней и обиженно засопел в подушку. Подумать только! Без моего согласия! Тогда мне было только семь лет, но я уже не понимал, как обычная вода, над которой священник провел ряд манипуляций, оберегала от злых сил?

– Боженька тебя любит, – нередко говорила Нина, взяв меня за ладошки. Потом она крепко сжимала их и объявил во всеуслышание, глядя мне в глаза: – Работящие руки!

Я смотрел на свои нежные ручонки, и молчал. Мне не хотелось говорить бабушке, что я не испытываю тяги к труду. Меня к нему не приучили, потакая детской лени. Возможно, бабушка думала, что ее внук вырастет трудолюбивым. Однако и к работе, и к учебе, я всегда относился с большим пренебрежением. Как и ко всему, связанному с богом. Меня интересовали другие вещи.

А вот бабушка Нелля таких слов мне не говорила и дома икон не держала. Она не носила крестик, не молилась, не причитала. Но, несмотря на это, я видел, что она гораздо счастливее Нины. Она чаще смеялась, шутила, и ко всему в этой жизни относилась как будто бы проще. Хотя по логике должно быть наоборот. Но я еще не знал, что счастливые не нуждаются в боге.

Бабушка Нелля обладала жизнелюбивым нравом и прекрасной памятью, хранившей сотни присказок, которые она переняла от своей бабушки. Так, я мог приходить к ней обиженный или злой после размолвки с другом или негодующий на маму, я ворчал и бубнил. А бабушка тогда говорила:

– Ну! Ну! Шире грязь – говно припыло! – она насмешливо смотрела на меня поверх своих очков и своеобразно поджимала губы в ехидной улыбке.

Иногда бабушке становилось плохо. От сильных магнитных бурь и резкой смены погоды она чувствовала себя неважно. Я приходил к ней и спрашивал, как ее дела, а она отвечала:

– Наше дело телячье – обосрался и стой…

Бабушка Нелля обладала громадным запасом народной мудрости. Через ее присказки я лучше понимал жизнь. Они были куда привлекательнее нравоучений, а главное – полезней. Я уверен, у бабушки нашлась бы присказка, характеризующая и развод моих родителей, которая б смягчила общее впечатление.

Мама с отцом развелись незадолго перед поступлением в школу. Большого согласия между ними никогда не было и, полагаю, развод стал закономерным исходом их отношений. Отец постоянно находился в разъездах по работе, и все тяготы быта сваливались на маму. Он не приносил домой столько денег, сколько его коллеги, с женами которых общалась мама. Соответственно, у нее появлялись вопросы.

Денег не было, и первое время мы жили в весьма спартанских условиях. Я помню, как мыл руки: мама мне поливала их из ковшика над ведром. И конечно, она всей душой желала приобрести умывальник и новую мебель, вынести палас и вышвырнуть громоздкий телевизор. И она это сделала, когда заработала более-менее сносную сумму. Помню, как я не хотел избавляться от хлама, ибо привык к нему. Мама моим мольбам не вняла. И слава богу.

Я не замечал проблем родителей и весь трепетал от счастья, когда отец возвращался из мучительно долгих рейсов. Я показывал ему свои игрушки, катался у него на плечах и во всем хотел быть похожим на него. Он был для меня идеалом и образцом. Когда он собирался в дорогу, я ревел горькими слезами, обнимая его и вдыхая полной грудью смесь ароматов солярки, кабины и табака. Мы выходили с мамой на балкон и смотрели, как он садится в свою огромную фуру, как долго он буксует и не может тронуться с места. Я вжимался в маму и ревел во всю мощь, надеясь, что он никуда не уедет. Но он уезжал…

Отец принимал активное участие в моей жизни. Он звонил раз в неделю, интересовался успехами в учебе, делал подарки, которые бы не могла сделать мама. Он подарил мне велосипед и игровые приставки, а в пятом классе привез компьютер. Однако же не всегда отец сдерживал обещания: диван, на который он собирался прислать денег, в конце концов, мать приобрела сама. После развода наши отношения не изменились, за исключением того, что теперь я виделся с папой не дома, а у бабушки Нины.

Однако дома произошли некоторые перемены. Я стал замечать, как перед сном мама молилась иконке при свечах, чего раньше за ней не наблюдалось. Она всегда это делала в поздние часы, когда думала, что сын крепко спит… Мне казалось это чем-то очень странным и неестественным. Никогда ни мама, ни бабушка Нелля не проводили религиозных ритуалов.

Летом, после того, как я окончил первый класс, мама повела меня в церковь, где мы крестились. Моим крестным отцом выступил двоюродный брат, а крестной матерью – мамина подруга детства. Причиной этого шага стало плохое самочувствие матери после развода. Беспричинную апатию и бессилие медицина вылечить не смогла, ведь все анализы показывали норму. Привороты бабки-колдуньи тоже не сделали жизнь лучше. Тогда мать обратилась к единственному оставшемуся средству – к богу. Она решила крестить меня вместе с собой. Я не придавал этому никакого значения, а потому согласился.

Обряд проходил в том самом храме, звон колоколов которого мы слушали по воскресеньям. Помню, как я боялся сделать лишнее движение, и постоянно озирался на брата и маму в попытках понять, что на данный момент нужно сделать. Однако все прошло хорошо. Мы получили свидетельства о крещении и покинули церковь. Это был первый раз, когда я ее посетил.

– А ты крещеная? – спросил я у бабушки Нелли по возвращении домой.

– Не-а, – отвечала она, перелистывая книгу и не открывая взгляда от страниц.

– Почему? Это же помогает, – сказал я тогда.

– Детка, а кто его знает, помогает или нет? – бабушка на меня многозначительно взглянула. – Бывшая соседка родила девочку и почти сразу крестила ее. А в пять лет девочка упала с качелей и – насмерть. Ну, и помог ей тот крест?

Я не знал, что возразить на это. Судя по всему, крещение не давало никаких гарантий. Хотя его необходимость объяснялась именно усиленной защитой от невзгод. Зачем же тогда креститься?

– А ты веришь в бога?

– Не сказала бы. Я думаю, что есть какая-то сила над нами, руководящая процессом. А существует она в самом деле или нет, кто его знает? – сказав это, бабушка углубилась в дальнейшее чтение романа.

Бабушка Нелля имела широкие взгляды. Именно этим определялось ее отношение к жизни. Она никогда не судила ни о чем радикально. Я ей мог рассказать что угодно и не бояться наказания. Поэтому я и обратился к ней с таким деликатным вопросом. Однако и ее терпение имело границы. Как-то я к ней заявился с большим порезом от бутылки, которую сам же и разбил.

– Етиш твою так, – с укоризной в голосе приговаривала бабушка, обрабатывая рану. – Голова умна, да дураку дана.

Она относилась лояльно к чужим порокам и слабостям и всегда делилась тем, что имела. Но согласно церковному учению, моя бабушка Нелля должна была попасть в ад только потому, что священник не проделал над ней ритуал. И это меня возмущало. Человек неизбежно попадает в ад, если не пройдет таинство крещения – я содрогался при этой мысли. Кроме того, во избежание ада необходимо было молиться и посещать церковь, чего ни я, ни бабушка с дедом, никогда не делали.

За всю свою долгую жизнь в церкви бабушка Неля была лишь однажды – в детстве, по случаю похорон девочки из села, где она тогда проживала. Девочка очень неудачно поранила палец на ноге, у нее началась гангрена, но ее набожная мать воспротивилась ампутации пальца. После жизнь девочки можно было бы сохранить, отрезав ногу, но мать воспрепятствовала и этому. Она твердила, что это божье испытание…

Вот по такому скорбному поводу бабушка и посетила церковь. Она воспринимала храм не как дом божий, а только как музей. Родители ее были людьми, далекими от религии, как и многие в послевоенные годы, а потому не привили ей религиозного чувства. А если бы оно и зародилось, то вид пьяного настоятеля храма, валяющегося у них в огороде, развеял бы это чувство в одно мгновение.

2

Состояние матери пришло в норму. Вскоре она встретила своего будущего супруга, и через год ухаживаний мы стали жить все вместе. Мне не очень-то нравилось видеть в доме постороннего человека, но со временем я привык. С его появлением качество нашей жизни возросло. Теперь я ездил в школу на машине, а мультики смотрел на новеньком DVD. Павел был старше меня только на пятнадцать лет, и я воспринимал его не как отчима, а как приятеля. В свою очередь, мамин друг не стремился заменить отца, за что я ему очень благодарен. Он во всем поддерживал маму и не скупился на подарки для, хотя зарабатывал немного. Однако в трудолюбии равных ему найти было сложно.

Однажды Павел подарил мне трезубцы, как у Рафаэля из “Черепашек-ниндзя”, а в другой раз – крутую рогатку. Также по моей просьбе он сделал курительную трубку. Тайком от всех я высыпал в нее табак из маминой сигареты и попытался закурить, но только закашлялся. Позже мама обнаружила, что от трубки воняет табаком. Недельное проветривание на балконе не помогло! Мать не стала меня отчитывать, а только засмеялась во весь голос, отчего мне стало только хуже. Лучше бы отругала!

Вскоре после того, как мне стукнуло двенадцать лет, мы переехали в новую квартиру близ храма. Мама всегда хотела, чтоб я имел свою комнату. Личное помещение у меня появилось, да, а вот нужник находился на улице, на всеобщем обозрении, и был общим на для двух дворов! Ходить туда в тридцатиградусный мороз было незабываемым удовольствием… Деревянный сортир также служил творческой комнатой. Моя новая подружка нарисовала у дырки места для ног, несколько цветочков вокруг, а на дверце написала крупными буквами: “ТУВАЛЕТ”.

В тувалете была шикарная слышимость. И нередко процесс очищения от скверны свершался под божественную музыку… И если на прежнем месте колокольный звон мне казался чуть ли не чудом, то теперь он изрядно нервировал. В колокола били усердно и долго, особенно по церковным праздникам. Даже тряска при проходе железнодорожного состава так меня не раздражала. Никакого благоговения перед церковью я не испытывал, хоть и был воцерковлен. Для меня храм оставался просто красивым зданием, и я не понимал, зачем его посещать. А людей в церковь ходило много. На Пасху или в Троицу у территории храма не оставалось свободного места – все пространство занимали машины. Люди приезжали из соседних сел и деревень, чтобы присутствовать на службе.

В это же время я начал задаваться вопросами, о которых не рассуждал доселе. Я уже давно знал, что существуют ад и рай, но серьезно не раздумывал над этими понятиями. Теперь же, несмотря на отсутствие четкой веры, я начал бояться ада, ведь попасть туда было так легко! Достаточно просто не соблюдать церковных обрядов. Однажды я спросил маму:

– Мам, а ты не боишься попасть в ад?

– Нет, – отвечала она, вытирая тарелки у раковины.

– Почему? Ведь он нас всех ждет… А там вечные мучения, страдания до конца дней и кипящие котлы! – когда я представлял все это, мне хотелось плакать.

– Вить, живи, как живешь, сегодняшним днем. А там… что будет – то будет, – ответила мама. Вероятно, ей было не до вечных вопросов. Хозяйство, работа, мое воспитание – это отнимало время. Она больше не молилась иконам и не посещала церковь.

Мамино беспечное отношение к аду я не понимал. Если избежать вечных мук было в моих силах, отчего бы не подстелить соломку заранее? Но обезопасить себя от ада оказалось гораздо сложнее, чем я предполагал.

Церковь говорит, что в ад люди попадают за грехи. Следовательно, чтобы не попасть в ад, достаточно просто не грешить. Но понятие греха оказалось столь обширным, что оставаться безгрешным было попросту невозможно, и это приводило меня в отчаяние. Грехом было обжорство, а обжираться я любил. Грехом являлось неверие в бога. Грехами были зависть, непослушание, гордыня, тщеславие, ложь, гнев, сквернословие и так далее.

За один день в школе я совершал грехов на несколько вечностей копчения в доменных печах ада. Не грешить получалось только в состоянии сна, да и в этом я не был уверен. Бог гневался за любую провинность, то есть грешил сам. И это звучало тем более парадоксально, ведь все верующие говорили, что господь – всемилостив. Как милосердный бог мог обречь меня на вечные муки только потому, что я разозлился или обожрался? Вопросов было больше, чем ответов.

Но все стало еще хуже, когда мужчина внутри меня начал заявлять о своих правах, и я открыл для себя новое препятствие на пути в рай – похоть. Этому греху я не мог сопротивляться, хотя честно старался. Фильмы и журналы эротического характера меня никогда не оставляли равнодушным, но теперь они вызывали особенный, жгучий интерес. Раньше, когда в мои руки попадалась порнография, я изучал ее с интересом, но как что-то запретное и далекое от реальной жизни. А теперь я желал быть участником событий, происходящих на экране.

Мое увлечение материалами до взрослых приняло пугающие обороты. Так, я купил сборник анекдотов Романа Трахтенберга только из-за фамилии комика… Но меня ожидало разочарование: под многообещающей обложкой я нашел только охотничьи хохмы…

Я стал замечать, что не могу оторвать взгляда от оформляющихся ягодиц своих одноклассниц и девушек постарше. Я очень стыдился своей новой страсти и всячески ее скрывал, но все равно неоднократно попадался. Надо мной насмехались друзья, но и они были подвержены новому пороку.

Тот тут, то там, я узнавал, что кто-то уединялся со своей рукой. Уличенный в этом парень не мог не стыдиться скверного поступка, и обычно поднимался на смех. Но все больше и больше ребят совершали это. Мне стало интересно, почему. Проверить это можно было только сделав то же самое. И ощущения настолько меня поразили, что в дальнейшем я, как ни боролся с собой, уже не мог отказаться от столь яркого и доступного удовольствия.

По моим представлениям, акт рукоблудия приближал меня к аду, буквально гарантировал его. К тому же, уединение с собой порицалось не только богом, но и обществом. И я давал себе обещание прекратить совершать греховное действо, но не выдерживал даже трех дней без него.

Христианство установило такие правила, которые просто невозможно соблюдать. Поэтому я начал сомневаться в боге. Однако вслед за сомнением приходил страх, что я буду расплачиваться за свое неверие в аду. А перестать верить в ад я был не в состоянии. За разрешением данного вопроса я отправился к бабушке Нелле.

– Бабушка, как ты думаешь, ад и рай существуют? – я практически плакал, произнося эти слова.

– Да кто ж его знает, детка? – отвечала она, чистя картошку. Овощи после очистки у нее были идеально гладкими и округлыми. Она мастерски снимала тончайший верхний слой. Ей пришлось научиться этому в детстве, чтобы ни грамма еды не пропало впустую.

– Но все говорят, что есть…

– Ха! А ты больше верь тому, что говорят, – после этого бросила картофелину в таз с водой и принялась за новую.

Я удивился. Моя бабушка намекала на то, что люди, говорящие про адские мучения и райское блаженство, врут. Но она одна, а их много! Не могут же все люди заблуждаться?

Через несколько дней произошла занимательная история. В бабушкину дверь постучались свидетели Иеговы. Они частенько расхаживали по домам, стараясь обратить людей в истинную веру. Ведь без нее люди едва ли соглашались жертвовать всем своим имуществом ради господа.

– Вы знаете, что Вас ждет после смерти? – спросил бабушку сухонький мужичок в запыленном пиджачке, когда она открыла дверь.

– А разве кто-то знает? – спросила его бабушка. – Оттуда пока живым никто не возвращался, – сказав это, она хлопнула дверью перед его носом.

Кроме меня, казалось, никто не боялся вечных страданий. Мы с друзьями обсуждали религию, но весьма поверхностно. Кто-то верил в бога, кто-то считал христианство всеобщим обманом. Но большинство из нас носило крестики, в том числе и я. Близкий друг мне как-то похвастался, что снял крест, потому что цепочка его душила по ночам. Мне показалось, что он хвалился этим, видя в себе мощную силу, противостоящую православной вере. Мне тоже захотелось почувствовать удушение от крестика, чтобы снять его, и быть в оппозиции к богу. Но ничего подобного со мной не происходило. Я носил крестик и маленькую иконку с Георгием Победоносцем, подаренную отцом. Он, как и его мать, был верующим человеком. Однако в церковь не ходил, но всегда крестился, проезжая мимо.

А вот за Павлом я никогда набожности не наблюдал. Однако близость церкви к нашему дому каким-то образом повлияла на его отношение к высшей силе. Вероятно, ключевую роль сыграло рождение дочери. Полагаю, став отцом, он под иным углом посмотрел на свою жизнь. Может, он понял, что рождение ребенка это воля всевышнего, а может, осознал, что без божьей помощи ему не обойтись. Как бы то ни было, он начал посещать церковь, простаивать службы, и даже приобрел маленькую Библию. Иногда мама ходила на службу вместе с Павлом.

Мы с ним не разговаривали о боге, возможно, потому, что наши отношения не отличались особенной теплотой. К тому же, поведение маминого избранника назвать христианским язык не поворачивался. Он был достаточно вспыльчив и ворчлив, недостаточно эмпатичен и несдержан. Да, он обладал добрым нравом и трудолюбием, однако его недостатки мне мозолили глаза. По моему представлению, если христианин имеет склочный характер, он должен стремиться побеждать своих демонов, но в случае с Павлом этого как будто не наблюдалось. Мне казалось, он считает, что стараться быть лучше не обязательно. Достаточно просто исповедоваться время от времени, и грехи будут прощены. Такое потребительское отношение к религии не имело ничего общего с истинной верой. Хотя откуда мне было знать, что происходило в его душе? Мои представления это мои представления. Но так как он не читал, не интересовался искусством, и в целом, на мой взгляд, был не самым осознанным человеком, я сомневался в том, что его вера не слепая. Впрочем, я и сам не знал, какие они, истинные христиане?

3

Время шло. Мама была по уши в заботах о ребенке, а я получил свободу, о которой даже не мечтал, за исключением одного: меня иногда припрягали сидеть с сестрой, чего я не любил. Но теперь никто не проверял домашнего задания, не заглядывал в дневник. Я прилагал ровно столько усилий, сколько их хватало, чтоб не скатиться до двоек. К тому же в этот период меня захватила настоящая чума – я начал писать стихи. Они стали замечательным средством преодолевать душевные терзания, коих у пятнадцатилетнего подростка, впервые столкнувшегося с настоящей любовью, находилось выше крыши. Я писал стихи дома, строчил их на уроках: о любви и жизни, о весне и разбитом сердце. Я начал читать классику: Пушкин, Тургенев, Маяковский, Есенин. Книги я находил в маленькой библиотеке бабушки Нелли. Сергей Есенин мне особенно полюбился. Я видел себя в его творчестве и даже отождествлял себя с поэтом, стараясь ему подражать. Через подражание чужому стилю я постепенно проторял путь к собственному.

С поэзией у меня завязались замечательные отношения. Она меня выручала не только в любовных баталиях, но и в школе. Когда я не знал, что написать в листок, где должны быть решения логарифмов или предложения на английском языке, я сочинял стихи. Несмотря на то, что задание оставалось невыполненным, рука учителя не поднималась поставить двойку. Мне рассказывали, как однажды в учительскую ворвалась Раиса Николаевна вся красная с листком с нерешенными производными, и воскликнула:

– Вот что мне с ним делать?!

На листке красовался стих следующего содержания:


Сердцу становится больно,

Волком хочется выть,

Когда я сижу на контрольной,

Пытаясь что-то решить.


Я – безнадежный мечтатель

И иногда не хожу на урок.

Сейчас не найти мне занятий,

Кроме как писнуть Вам стишок.


И смешно, и грустно до боли,

По глупости здесь я равен стене.

Каждая цифра как иероглиф,

Непонятна до невозможности мне.


Вам стихи мои надоели, уверен,

Но алгебры не пойму ни потом, ни теперь.

“Ах, какая смешная потеря!

Много в жизни смешных потерь”.


Еще один забавный случай произошел на уроке литературы. Валентина Федоровна проводила так называемый семинар. Суть семинара заключалась в поочередных ответах на вопросы по пройденному произведению. Если ответил один раз – ничего не будет. Если ответил два раза – пятерка, еще раз – еще пятерка. Если же ты не ответил вовсе – получай двойку. Я “Тихий Дон” читать даже не планировал, поэтому участь моя была предрешена. Но меня спасла скабрезность, сказанная мною же во время ответа соседки по парте. Она засмеялась, заржал и я. Валентина Федоровна разгневалась и выгнала меня в лаборантскую. Я написал ей стих с извинениями и оставил на столе.

Когда мы вернулись из столовой, на глазах у всех сияющая Валентина Федоровна пожала мне руку и похвалила за старания. Все одноклассники были удивлены переменам, произошедшим в ней. А как я был удивлен! Мне удалось выйти сухим из воды, не читая романа. Хотя спустя три года “Тихий Дон” стал моей любимой книгой.

Поэзия существенно способствовала общему развитию. Полагаю, что она сделала для меня больше, чем все школьное образование. Я читал много книг и начал задумываться о вечных вопросах. Мне стало интереснее думать о предназначении человека, а не о доказательстве теоремы. Я углублялся в судьбы великих людей мира сего и сравнивать себя с ними. Они прогремели на весь мир благодаря вкладу в историю. Кто-то завоевывал земли, а кто-то, к примеру, Есенин, писал стихи.

И мне закралась в голову мысль, отныне не дающая покоя ни на день – воздвигнуть себе памятник нерукотворный. Я захотел стать великим поэтом и твердо уверовал, что у меня это непременно получится. А раз я стану великим поэтом, зачем мне учиться? К тому же в школе не преподавали того, что меня занимало. В школе не учили писать стихи, не объясняли смысл жизни, не рассказывали о тонкостях религии.

О ее несостоятельности я начал задумываться в старших классах. Я стал особенно остро ощущать противоречия христианства. И если раньше я просто смирялся с ними, то теперь заключил: раз жить по божественной конституции – Библии – невозможно, раз не грешить невозможно, значит религия – ложь. К тому же, мне казалось парадоксальным то обстоятельство, что церковь называла грехами вещи, без которых человек просто не выжил бы. Допустим, гнев. Если б не он, как бы человек защищался? Если б не похоть, как бы человек размножался? Церковь вступала в прямую конфронтацию с природой. Но природа есть природа, ты сам – ее часть, а церковь и религия, и даже бог – продукт ума человеческого. Только если бог – плод воображения человеческого, значит, человек сам себе выдумал правила, которые невозможно соблюдать?

Однако каким бы умным я себе ни казался, какими бы логичными ни представлялись мне собственные умозаключения о религии, в классе находился человек с более грамотной и обоснованной позицией. И этим человеком была дочь настоятеля храма Уля.

Наши отношения изначально складывались отвратительно. Я сидел с ней за одной партой два года и возненавидел ее. Она меня постоянно оскорбляла, притесняла, гнобила. Возможно, мои поступки по отношению к ней являлись причиной этого. В общем, на мою ненависть она отвечала взаимностью. Потом долгое время мы просто терпели друг друга. И вот, в старших классах, мы каким-то чудом сблизились. Я вступал с ней в прения о боге, но она значительно превосходила меня и в знаниях, и в зрелости. Мои рассуждения в сравнении с ее были детским лепетом. На все мои претензии к богу она отвечала развернуто и мягко, тогда как я нередко начинал злиться, говоря, что вся религия – чушь собачья. Она, впитавшая православие с грудным молоком, спокойно реагировала на мои выходки, не ругалась со мной и не осуждала. Думаю, она понимала, что я ни черта не смыслю в религии. Так оно и было.

Она говорила, что верит в бога всей душой, что любит бога больше, чем отца и мать, и так и должно быть. Мне такие утверждения казались кощунственными. Ведь родили тебя – родители! Воспитали тебя, накормили, одели и выучили – тоже они. Но она отвечала, что не будь на то божьей воли, я бы у родителей не появился. Меня такой ответ просто выводил из себя!

В другой раз у нас заходил спор об истинности православия. Она утверждала, что православие – единственно верная религия. Я возмущался.

– Да какого черта? В мире существуют ислам, буддизм, иудаизм и бог знает что еще, а истинная религия только православие!? Да откуда ты знаешь?

– И странно, что эти религии вообще существуют, когда очевидно, что православие – истинная вера, – самоуверенно заявляла она. – Ведь только в православии есть чудеса, каких не найдешь ни в одной религии. И потому мне кажется странным, как можно верить во что-то еще.

Я поражался такому ответу. Ведь моя одноклассница была верующей только по одной единственной причине – она выросла в семье священника. С детства человек впитывает любую услышанную информацию без фильтра и принимает ее на веру. И, конечно же, этот человек будет верить в православие, если его детство прошло в соответствующей обстановке. Но родись он в протестантской семье, был бы он православным? Очевидно, что нет. И никакие чудеса, никакие мощи святых его б не убедили в истинности чуждой конфессии.

Как и я умом понимаю, что черная кошка, перебежавшая дорогу – не к беде, что не спасет от сглаза стук по дереву, что баба с пустыми ведрами тоже ничего не значит, но все равно не могу перестать в это верить глубоко в душе. А не сказали бы мне эту чушь в детстве, я бы знать не знал о ней!

На удивление, моя одноклассница, масштабно мыслящая, имеющая одни пятерки по учебе, зрело рассуждающая о таких вещах, в которых я терялся, твердо считала православие единственной верной религией. Иного она не допускала. И при ее уме такая твердолобость только вызывала удивление. После общения с ней я начал задумываться о силе веры. Если человек убежден, что его нос – зеленый, его не переубедит и тысяча человек, заявляющих, что нос все-так желтый. Вы покажете ему фотографию носа, и он скажет, что это фотошоп. Он найдет тысячу причин, чтобы не верить тому, во что верить не хочет, и две тысячи причин, чтобы верить в то, что считает истиной.

Поэтому когда я сказал Уле, что она верующая только из-за воспитания, она ответила, что ее появление в религиозной семье – воля бога. С этим можно было поспорить, подняв вопрос о существовании последнего. Но для нее бог существовал, и в своей жизни она неоднократно получала доказательства этого. Я просил ее предоставить мне эти доказательства, но она справедливо заметила, что если я не верю, то они меня не убедят. Я согласился. Ведь наличие бога никак нельзя доказать. В него можно только поверить. Однако верить в него было б проще, не будь в религии столько противоречий.

Что меня еще смущало в христианстве, так это не только его противостояние природе, но и науке. Церковь требовала верить на слово учению религии. А это означало отрицание научных достижений. Если я примерный христианин, то должен верить, что Земле пять тысяч лет, тогда как учеными доказано, что ей четыре с половиной миллиарда лет. Я был обязан верить в Адама и Еву, тогда как Дарвин открыл эволюцию. Я должен был игнорировать обнаруженные останки неандертальцев, динозавров, трилобитов, потому что в Библии о них не сказано ни слова. Истинные христиане заявляли:

– Эти ученые вам чего угодно расскажут!

Но при этом претензий к Библии, написанной через несколько веков после распятия Христа, имеющей огромное количество неточностей и искажений из-за переводов, христиане не имели. Наука искала и находила, предъявляла доказательства, и это их не убеждало. Религия показывала им священный текст, и те его безусловно принимали, словно мать нерадивое дитя.

Наука ограничивалась неприятной правдой. К примеру, мне ужасно не хотелось умирать, но она говорила, что после смерти ничего не будет. Я не понимал: как это? Даже ад мне казался привлекательнее ужасающего “ничего”. Ибо ад это какая-никакая известность. Однажды у нас с Улей завязался разговор на эту тему.

– Конечно, в рай попасть можно, но это очень трудно… – говорила она так, словно уже побывала там.

– Еще бы! – иронично отвечал я. – Нужно не злиться, не завидовать, не сквернословить, молиться и черт знает что еще. Короче говоря – не жить нормальной жизнью.

– Церковь не требует от тебя беспрекословного исполнения предписаний. Но ты должен стремиться их исполнять. Не грешить невозможно, поэтому важно исповедоваться, ибо грех отягощает душу, – к нам подошли несколько одноклассников, чтобы послушать диалог. Уля продолжала: – Боюсь, без искреннего раскаяния в своих грехах дорога в рай закрыта.

– Ну, хорошо, – согласился я. – Допустим, я старался не грешить, молился и исповедовался. И что меня ждет в раю? Вечное блаженство?

– Ты будешь в раю трудиться, – убедительно сказала одноклассница.

– Трудиться?! – этот факт меня ввергал в невыносимое уныние. Я ненавидел трудиться. Труд от слова “трудно”, а я избегал трудностей. – То есть я при жизни учусь, батрачу как осел, так еще и после смерти придется? Целую вечность?

– Тебе это будет приносить удовольствие, – мягко сообщила собеседница.

Но меня не успокаивали ее слова. Это же самая настоящая подлость! На земле трудишься, чтобы как-то прожить, мечтаешь выйти на пенсию, чтобы, наконец, отдохнуть от труда, потом умираешь. И даже если ты был примерным христианином, ты попадаешь в рай, где тебя ждет вечный труд! Черт возьми! После смерти меня ожидали либо вечные муки, либо вечный труд, что было, собственно, одно и то же. Уж лучше пусть меня ожидает ничто, пустота, небытие, но не труд.

– Но какой процент людей может попасть в рай? – спросил я настороженно.

– Очень небольшой, – отвечала Уля, глядя в окно. Солнце освещало ее лицо, и казалось, что ангелы проливают на умную головку божественное сияние. – Люди все больше отдаляются от бога, все меньше живут духовной жизнью. Думаю, человечеству скоро придется расплатиться за свои грехи.

– И что же будет? – спросил один из слушающих нас.

– Будет второе пришествие Иисуса Христа. Он придет, чтобы покончить со всем злом мира. Он будет судить всех и каждого по отдельности. Мне кажется, это произойдет очень скоро – на нашем веку.

Мы все молчали. Полагаю, каждому из нас было немного страшно слышать эти слова, потому что одноклассница говорила их спокойно и уверенно, как нечто само собой разумеющееся.

– Но с чего ты взяла, что на нашем? – спросил я ее после долгой паузы. – По-моему, второго пришествия ждали и сто, и тысячу лет назад, но Иисус так к нам и не пожаловал.

– Я вижу некоторые предзнаменования этому.

Что это были за предзнаменования – она не сказала.

У меня долго не могли выйти из головы ее слова. Я думал об этом постоянно, но продолжал жить так, как жил. В конце концов, даже если она сказала правду, и всех нас ждет Страшный Суд, я не мог поверить в бога так, как верит в него она. Я не чувствовал в себе нужды молиться, не ощущал тяжести грехов. Я даже начал жалеть, что мама меня крестила, потому что выходила парадоксальная ситуация: я носил крестик, но не верил в то, что он символизировал.

Мне нравилась Пасха за возможность объедаться куличом и биться куриными яйцами. Мне нравилась Троица, потому что в нее мы ездили на кладбище к почившим родственникам и поминали их сладкой кутьей. В Крещение я нырнул в прорубь, но не для очищения грехов, а из одного только интереса. Глубинного смысла в церковных праздниках я не видел, да и, возможно, не мог увидеть.

Я постепенно удалился от веры в бога еще и потому, что понял: господь нужен для объяснения непонятных людям явлений, таких как неурожай, гроза или происхождение мира. Последнего люди так и не смогли объяснить четко. Ведь даже если Большой Взрыв и был – кто являлся тому причиной? Но я знал, что однажды человечество решит и этот ребус. Но отсутствие бога вряд ли удастся доказать, и поэтому его невозможно исключить из нашей жизни.

В моем окружении находились самые разные люди, но верующие среди них преобладали. Они не ходили в церковь, не молились, но жили по совести и никому не делали зла. И глядя на них, я понял, что бог и религия – разные вещи. Религия догматична и беспощадна. Бог же – велик и всемилостив. Верить в бога просто, а соблюдать все правила религии – невыносимо. Вера в творца не спорила с наукой, как это делало христианство. Я мог спокойно верить во всевышнего и эволюцию одновременно, и не видел в этом противоречия. Я мог считать эволюцию делом рук божьих, как и Большой Взрыв. Но такую веру оспаривала моя одноклассница. Она считала, что верить в бога – трудно. Что необходимо не только верить всем сердцем, но и безукоризненно разделять постулаты христианства. Что путь к вере очень тернист. И какой вес имеет твоя вера, если ты веришь потому, что это – легко?

Мне же казалось, если ты верующий, то главное – иметь бога в душе. А если его там не было, то строить из себя христианина и делать вид, будто религиозные праздники что-то для тебя значат, молиться на образа, креститься, означало быть отъявленным лицемером. Таким образом, я стал человеком неверующим, но трепетно относящимся к истинной вере. Я не верил, что рукоблудие или зависть – грех, но считал грехом молитву без искренней веры в бога.

4

Когда прозвенел последний звонок, наш класс отправился в церковь. Никогда прежде подобной процедуре выпускники не подвергались, но здесь сыграло родство батюшки и Ули.

Третий раз в жизни я посетил храм. Второй раз случился на крещение сестры в деревне Зародищи. Я протестовал против ее крещения, полагая, что к богу нужно приходить в осознанном возрасте, и креститься следует только испытывая к тому желание. Уж не знаю, почему я так рассуждал, ведь никаких неудобств от своего крещения не испытывал. Но маме и Павлу, разумеется, было виднее.

В общем, встали мы в три ряда внутри красивого пустошкинского храма. Стояла ясная погода, и свет через окна освещал внутреннее убранство церкви, отчего воздух казался прозрачно-золотистым. Я поглядывал на своих одноклассников, и не видел в их лицах того же умиротворенного выражения, которое читалось на лицах священника и его дочери, стоящей подле.

Одноклассники молчали, боясь нарушить солнечную тишину. Я видел, что они не понимали, зачем их сюда привели. Вряд ли в их сердцах царила глубокая вера в бога, а потому они с легкостью проделывали то, что показывала им Уля. Правила были простыми: после определенных слов в молитве нужно креститься. И когда мои одноклассники, как стадо баранов, проделывали требуемое, не вникая в значение данной процедуры, не имея веры в бога, я стоял, опустив руки. Мне казалось омерзительным машинальное следование обряду, смысл которого не понимаешь. А я не понимал.

Кроме того, я почувствовал, что не верю ни батюшке с его дочерью, ни одноклассникам, ни церкви, ни богу. Прямо во время молитвы я развернулся и вышел вон из церкви. Я ужасно огорчился тем, что не могу безоглядно следовать указаниям священника, и тем, что не нахожу в своей душе веры в магию молитвы. Я сел на скамейку вблизи храма и заплакал.

Стояла чудесная майская погода, а я ревел у подножия храма, спрятав багровое лицо в ладони. Слезы капали с отяжелевшего лица на асфальт, грудная клетка выдавливала рев, и я затыкал руками рот, чтобы погасить вопль. Надо же! Я горевал потому, что не мог уверовать в то, против чего восставал.

Через несколько минут вышли одноклассники с маленькими иконками в руках. Подошла Уля.

– Что случилось? – спросила она участливо.

Я вытер слезы и подобрался. Нужно было прийти в себя.

– Знаешь, я не могу во всем этом участвовать, не веруя. Мне противно от того, что они ничего не понимают, а просто слепо следуют указаниям. Как так можно? – я старался говорить сухо, но нотки плача то и дело прорывались в охрипшем голосе.

– Следуя обрядам, даже при отсутствии веры, ты скорее уверуешь, если будешь того желать, – ласково-наставительно сказала Уля.

– Слабо в это верится.

– А ты не пробовал, – сказала она с улыбкой. – Возможно, ты просто еще не готов. Но я думаю, каким бы атеистом ты ни был, однажды ты придешь к богу.

– Очень сильно в этом сомневаюсь, – проговорил я слабым голосом.

– Сомнения это нормально, – заметила дочь священника со знанием дела. А потом, немного помолчав, она сказала мне слова, которые я запомнил на всю жизнь: – Мне кажется, в будущем люди будут целовать тебе руки.

Я удивленно на нее взглянул. Ни тени лукавства, ни насмешки, ни злобы. Ее округлое лицо выражало какую-то материнскую заботу, а крупные синие глаза светились мягкой мудростью. Я никак не ожидал услышать в свой адрес подобных слов, а тем более, от нее, значительно превосходящей меня в умственном развитии и зрелости. Тут из храма вышел батюшка и, проходя мимо нас, спросил с улыбкой:

– Ну, как дела, молодежь?

Я ответил, что хорошо, пытаясь спрятать взгляд. Думаю, мой уход не остался незамеченным, как и красное от слез лицо.

Вскоре мы разбрелись по домам, а я так и не понял, что заставило Улю сказать мне эти туманные слова. Мне! Руки целовать! Да кто я такой? Полудвоечник и лентяй, недопоэт и простофиля. Как мне кто-то руки будет целовать? Чем я заслужу такую благодарность людей, что такого сделаю? Я ни на что ведь не способен, ни на что! Все, что я могу, это писать корявые стихи и мечтать. Но ни строить, ни пахать, ни мастерить, ни руководить, я ничего не умею!

Почему-то я поверил словам Ули, несмотря на то, что не верил многому из того, что она говорила. Вероятно, ее слова мне льстили. И они льстили вдвойне, потому что были адресованы недостойному человеку человеком не по годам мудрым.

Я шел домой в глубоком замешательстве. Я не знал еще, какою причудливой бывает жизнь, какими она может вести неведомыми и загадочными путями, значение которых ты осознаешь только спустя много лет, когда пройдешь их.

5

В течение следующих пяти лет после выпуска из школы я попадал в такие обстоятельства, в которых удостоверялся в свой абсолютной непригодности для жизни. Я поступил учиться в железнодорожный техникум, где изучал все то, что меня не интересовало. Впрочем, едва ли я это понимал. Я полагал, что стоит мне получить диплом о среднем специальном образовании, как я стану хорошим специалистом в области железных дорог. Ведь все ими становятся! К нам на пары иногда приходили недавние выпускники, заявлявшие, что уже работают бригадирами. И я смотрел на них и желал себе той же участи. Намерение стать великим поэтом отошло в сторону. Я понял, что стихами не вдруг получится заработать, а вот на хорошей должности, имея образование и знания – легко.

В техникуме я столкнулся с более жестокой стороной жизни. В школьные времена я и не представлял, в каком тепличном мире живу. Здесь же чуть ли не в первые дни нашлись желающие меня прессануть. Не так посмотрел, не то сказал, и так далее. Но все обходилось. Когда же с практики вернулись старшекурсники – пришлось хуже. Я не находил в себе сил сопротивляться, как мой новый друг Миха, но старался быть гибким, и это у меня получалось.

Меня пытались запугать в общажном коридоре, в умывалке, в моей собственной комнате. Ко мне приставали с претензиями, высосанными из пальца: кто я по жизни, че тут хожу, и прочее. Однажды за игнорирование требования подчиниться, меня пригласили отойти в туалет. Я подумал, что лучше получить по роже, чем показать свой страх. Я пообщался с ребятами, и больше меня не трогали.

Если я не мог быть смелым, как Миха, то нужно хотя бы не быть трусом. Такого же мнения придерживался и наш с Михой сосед, регулярно устраивая бой с тенью. Внезапно, средь улицы или на физре, он вдруг начинал боксировать. Казалось, что этот парень даст негодяя отпор. Но когда к нам заявились господа старшекурсники, он отчего-то забывал свое мастерство.

Мне казалось странным, что только за присутствие, за косой взгляд, за неосторожно оброненные слова кто-то тебе может предъявить. Впрочем, если устанавливалось, что ты нормальный пацан, тебя не трогали. Я, к своему удивлению, удостоился такой чести, хотя был далек от пацанского мира. Миха тоже не причислялся к нему, но чувствовал себя в понятийном вареве как дома. Однако то, что происходило в техникуме – еще цветочки.

После года в технаре, летом 2014 года, меня призвали в армию, зачислив в ряды военно-воздушных сил. Сначала я служил в Белгороде в учебке, а потом в Приморском крае, в селе Черниговка. И если в Белгороде приходилось туго, но спасало товарищество во взводе, то в боевой части в моем батальоне почти все приходились друг другу врагами. Здесь царили тюремные порядки, в казарме имелся смотрящий. Запрещалось поднимать вещи в умывалке, туалете и в курилке. Даже если ты уронил смартфон и поднял его в запрещенных местах, ты будешь считаться макнутым. А если ты обмакнулся, то дорога на очки тебе заказана. А чистить очки – не пацанское дело, зашквар, стыд, мерзость.

В учебке мы с пацанами смеялись, чистя очки красным кирпичом. Нас отправил в ссылку на золотые прииски старшина, когда спалил за поеданием печенья со сгущенкой, спрятанных в умывальной комнате.

– Вы посмотрите на них! – орал он перед строем на нас. – Нет, чтобы в столовой, как люди, есть сладости. Нет, как крысы, шкерятся у сортира! Нургалин! Выдай им по кирпичу! Чтоб очки к ужину блестели! – его громовой голос до сих пор стоит в моих ушах. Однако же это был добрый и справедливый человек.

Тогда это было веселое приключение. Но в воинской части очкотеров презирали.

Однажды я спросил у сослуживца, поднял бы он свой телефон в туалете, если бы в расположении батальона не было ни души?

– Нет, принципы дороже, – отвечал он невозмутимо.

Я посмеялся над ним про себя. Он либо лжец, либо тупица.

Нормальные пацаны очки не моют. Но как узнать, кто ненормальный? Ненормальные это те, кого сломили на очках. Те, кто не хотел их мыть, но под угрозами и моральным давлением пошли на это. Мне повезло, и я избежал прессинга. В день ПХД, когда прогибали новоприбывших, меня поставили в наряд.

Попав в это забытое богом место, я впал в глубочайшее уныние. Я находился почти в десяти тысячах километрах от дома, вдали от друзей и родителей, наедине с жестокими порядками нормальных пацанов. Мне предстояло полгода каждый божий день общаться с ограниченными и меркантильными людьми. Однажды я “потерял” свой ремень, оставив его на подоконнике. Когда я не обнаружил пояс на прежнем месте, ко мне подошел бравый воин с моим ремнем, и сказал, что с меня “пехота”, то есть пятьсот рублей. Это дань за возвращение вещи.

На гражданке я рассуждал о том, что справедливости нет и никогда не существовало, поэтому глупо обижаться на несправедливость. Вся история человечества осуществляется ею. Однако в казарменных застенках мне не становилось легче от своей философии. Я не умел общаться с пацанами, и потому мне приходилось нелегко. Однажды я зацепился с одним казахом, и он предложил мне пойти в сушилку, чтобы выяснить, кто прав. Я решил его переиграть и сообщил, что никуда не пойду. Это была глубочайшая ошибка. Мне следовало согласиться на его предложение и отстоять себя, даже получив по роже.

– Слышь, ты совсем страх потерял, –  говорил он мне злобным высоким голоском, – пошли в сушилку, я тебя разнесу!

– И поедешь в дисбат! – сказал я в сердцах. С побоями все было строго, драться запрещалось. За драку солдата могли отправить в дисциплинарный батальон, по сравнению с которым тюрьма – райские кущи. Я не собирался сдавать казаха, мне только хотелось его припугнуть.

Казах и компания рассмеялись. Эффект оказался вовсе не таким, какого я ожидал. Больше меня не трогали, но теперь так называемые авторитетные пацаны думали, что я “красный”, то есть стукач. А я ни разу ни на кого не стучал. В том числе и на тех, кто поступал по отношению ко мне, мягко говоря, несправедливо.

Когда весной в часть нагрянуло ФСБ с целью усмирить зарвавшихся подонков, подозрение в доносе пало на меня. Но я в тот момент находился в санчасти и не мог настучать. Оказалось, что мой приятель в слезах рассказал матери, как ему туго приходится, а мать позвонила куда нужно. Ко мне подошел тогда взводный – ограниченного ума индивид – и вполголоса поведал, что прощает все долги. Но я у него не одалживал.

В сложных жизненных обстоятельствах люди ищут опору. Когда человек вырастает, он не может более опереться ни на друзей, ни на родителей. И если человек слаб и не может найти опору в себе, он начинает уповать на бога. Мой случай был иным. Я не отличался силой, но тяготы армейской жизни не склонили меня к вере, и вот почему.

Как-то на выходных нам выдали телефоны, я залез в интернет и наткнулся на статью о расширении Вселенной. В моем понимании она была безгранична и столь велика, что это не поддавалось объяснению. Однако ученые утверждали, что Вселенная расширяется. А раз она расширяется, значит, ей есть куда расширяться, стало быть, она все-таки имеет пределы.

И вот это дерзкое открытие заставило меня уверовать в силу науки, которая постоянно боролась с демоном религии. Наука стала моим непоколебимым авторитетом. А она утверждала, что никаких доказательств существования бога нет. Да и сам я укреплялся в этой мысли, глядя, как кучка оскотинившихся дармоедов угнетает слабовольное большинство. Армия была антихристианским местом, если к ней вообще применимо такое понятие, как “христианский”.

Я рассуждал, что раз есть армии и воинские части, где готовят убивать и обороняться, раз люди воюют и завоевывают, значит, это все зачем-то нужно. Я видел, что молитва не способна сделать того, что может сделать одна пуля, выпущенная из автомата Калашникова. И что сколько б людей не молилось богу за мир во всем мире, войны продолжаются. Я видел, что удача военной кампании зависит не от орошения священником баллистической ракеты, а от ее начинки. И молитва попа будет тем действенней, чем совершеннее боеголовка.

Я не был никогда по-настоящему верующим. Но и полной убежденности в своей правоте мне не хватало. Поэтому я нередко колебался между верой и атеизмом. В конце службы я уверился в отсутствии бога. Это стало следствием моих рассуждений о войне. В конце концов, если бог создал все сущее, как говорят верующие, почему бы ему не избавить этот мир от войны?

Общаясь по телефону с отцом и жалуясь ему на бессмыслицу казарменной жизни, я заявлял, что мне после армии уже ничего не страшно. Что может быть хуже прапора, швыряющего по пьяни стулья? Или хуже граждан из ближнего зарубежья, пытающихся тебя всячески прогнуть? Я поведал случай, как один из гордых детей гор захотел меня унизить. Он бросил передо мной стакан на пол и сказал приказным тоном:

– Поднимай.

Его черные глаза сверлили меня гипнотическим взглядом, и я уже захотел было поднять стакан, чтобы… выкинуть его из окна. Но в последний момент передумал и спросил угодливо:

– А ничего больше не желаете, сударь?

Он услышал издевку в голосе, резко схватил меня за грудки и попытался повалить. Однако одолеть меня ему не удалось, несмотря на крупную комплекцию. Прапор, увидев борьбу, заорал на нас и навалял горцу по шапке.

– А на гражданке ничего такого нет, – говорил я отцу. – Тебе не нужно ежедневно бороться за себя. Не нужно никому ничего доказывать. Ты сам себе хозяин. Не захотел работать – послал начальника к черту и ушел! И никто не вправе тебя остановить.

Отец терпеливо меня слушал. С момента его дембеля прошло двадцать пять лет. В Советском Союзе армия была гораздо жестче, и хлебнул он не меньше моего точно.

– Сын, все только начинается… – сказал он тогда.  А я не верил, что все только начинается. Казалось, жизнь должна обернуться одним большим карнавалом после демобилизации. Стоит ли говорить, что я заблуждался?

Мне было стыдно перед отцом. При отправлении в армию он подарил мне подвеску-ангелочка на шнурке. У меня уже имелась иконка с крестиком, и ангелок казался лишним грузом. Во время бесконечных переездов из казармы в казарму в первые же дни службы ангелок куда-то потерялся. Я горько жалел об утрате, потому что эта вещь связывала нас с отцом. Потеряв ангелочка, я как будто плюнул в душу родителю. Отцу об утрате я так не осмелился рассказать.

А спустя несколько месяцев протерся шнурок на шее, и мне пришлось отложить в тумбу крестик с иконкой. И все бы ничего, если б какому-то болвану майору не вздумалось запретить держать в тумбе любые вещи, кроме мыльно-рыльных принадлежностей. А у меня хранились в ней и литература, и письма из дома, которые я ощупывал пальцами и прислонял к лицу, не веря, что именно этого куска бумаги касалась материнская рука. Также у меня хранились две тетради с заметками о службе, из которых я планировал в будущем сделать книгу, и конверты, в одном из которых хранились мои обереги. И вот, в один прекрасный день все самое ценное оказалось на помойке без моего ведома. Ибо нельзя.

А нахрена эта тумба вообще нужна, если не для личных вещей, черт возьми? Держать книги – не положено, читать их – тем более. Положено, видимо, только деградировать. Нередко я видел, как на меня, читающего “Портрет Дориана Грея” или “Поющих в терновнике” смотрели снисходительно. Моя потребность в чтении воспринималась как странность. Зато не странностью были унижения, принуждения, оплеухи и беспросветная брань. Казался странным отказ принижать слабого. Неестественным было нежелание властвовать над ущербным и унижать его. Я знал, что в каждом из нас, даже в последнем ублюдке, теплилась жажда добра. Но в месте, где все решается силой, добро становилось постыдным качеством, архаизмом, отброшенным суровой эволюцией за ненадобностью. Добрые люди, не имея сил и желания отвечать на обиды насилием, подвергались унижениям за саму невозможность ответить силой.

Потеря личных вещей меня не воодушевила. Я горько каялся в том, что не смог хорошенько их спрятать. Утратив свои драгоценные письмена наряду с иконкой и крестиком, я решил, что не буду обзаводиться новыми. Я не верил в бога и считал лицемерием ношение креста. И раз уж шнур протерся, раз все потерялось, значит, так тому и быть. Я оставил бога, а бог оставил меня.

Утешением в этом скотном дворе мне служила мысль, что все эти так называемые пацаны будут никем в жизни. Гонор и злоба полезны только в тех местах, где все вопросы решаются раз на раз. И я предвидел, как они всю жизнь будут свою неуемную силу растрачивать в неблагодарном физическом труде, потому что на умственный не были способны.

Физическая сила хороша в моменте. Сила же мысли, мощь искусства и ценности гуманизма являются неотъемлемым фактором нравственного и культурного развития. И особенно страшно, когда люди, лишенные понимания ценности культуры, добираются до высоких чинов и получают всеобъемлющую власть. Им ничего не стоит нанести удар по древнему храму или обстрелять памятник архитектуры, если того требует военная наука. Но история неоднократно показала, к чему приводит уничтожение культурных ценностей и сжигание книг. Но бравые командоры не изучают истории. Они мало думают над смыслом своих деяний, а потому не знают, что любая война – бессмысленна. Но если бы в ней и был смысл, на кой черт он нужен, если оправдывает войну?

6

Я вернулся из армии возмужавшим и невозмутимым, как и мой друг Миха. Его служба оказалась значительнее и достойнее моей. Он был сержантом и руководил личным составом. Он орал и раздавал лещей. Принуждал и заставлял, если нормальных слов солдаты не понимали. Но на гражданке он откатился к заводским настройкам, то есть стал более тихим и спокойным человеком, чем был на службе, которая подстрекает человека быть не тем, кто он есть.

Хотя как посмотреть. В каком-то смысле армия – концентрат жизни. За один год службы ты получаешь десятилетнюю дозу стресса. И шквал неприятностей обнажает сущность человека. Один противостоит системе, а другой – раболепствует перед ней. Но и это показывает не столько суть человека, сколько его способ адаптироваться.

При схожем взгляде на многие вещи и склонности философствовать, наша сила духа имела громадную разницу. И армия показала, кто есть кто. Миха в бога никогда не верил и громко заявлял, что его нет, тогда как я предполагал то же самое, но как будто бы боялся озвучивать свое кощунственное знание. Друг знал себе цену, понимал свою силу и потому рассчитывал только на себя. Я же лишний раз убедился, что не подхожу этому миру, а потому рассчитывать на себя не мог. Все, что мне оставалось, это учиться дальше и писать стихи. Первое было необходимо моему будущему, второе – моей душе.

Служба показала, что я собой мало представляю, что не умею сопротивляться среде, и в целом достаточно робок. Это открытие меня огорчило, но утешением была мысль, что армия позади. Однако же впереди меня ждал другой сюрприз – работа на железной дороге.

Изначально я думал, что мне понравится тяжелый труд. Мне казалось, что работа под открытым небом меня закалит, и я сделаюсь настоящим мужчиной, буду сильным и смелым, а также научусь работать руками. Поэтому, при поступлении я и выбрал между направлениями вагонного дела и строительства железных дорог второй вариант. Но учиться мне не нравилось. Большую часть времени мы делали практические работы. То есть просто писали под диктовку на листах бумаги А4. Потом пересказывали.

Мы изучали самые разные дисциплины, но я чувствовал, что не испытываю тяги ни к железнодорожному полотну, ни к гайковертам, ни к системе сигнализации. Однако учиться было не так уж и сложно. Я так же, как и в школе, прикладывал ровно столько усилий, чтобы оставаться на плаву. Нередко прогуливал. Нам позволялось не появляться на парах не более десяти часов в месяц. Однажды я использовал эту возможность, чтобы не пойти на правила технической эксплуатации, ибо ничего не учил. Я остался в общаге и смотрел крутой сериал. В итоге ни один студент не вернулся без двойки, а я и время с пользой провел, и от пересдачи себя защитил!

Куда больше учебы мне нравилась жизнь в общаге. Я любил общажное веселье, любил подтягиваться на турниках напротив женского корпуса. Однажды я узнал, что многие девчонки специально приходили обедать на кухню к пяти часам, чтобы посмотреть на мои потуги. Меня это удивляло.

Но среди всех была одна девушка, совершенно не обращавшая внимания на мои усилия. Или делающая вид. При ее приближении я весь терялся и потел. Однако за все время пребывания в технаре я так и не подошел к ней познакомиться.

Год после армии пролетел незаметно. Мы жили с Михой вдвоем в комнате, к нам никто не лез. Нередко мы брали пиво и задушевно беседовали вечера напролет. Бывало, что одногруппники приглашали нас распить ящик дешевого портвейна, и тогда мы так наклюкивались, что еле передвигались по коридору, оперевшись о стену.

Миха любил спорить, и как-то раз предложил выхлебать по стакану водки. Я согласился. Спустя час друг изрыгал проклятия и не только близ общажного двора. Тогда комендантша, любившая нас за порядок в комнате, разочарованно сказала:

– Я такого от вас не ожидала…

В другой раз мы замыслили украсть кресло у вахтерши. Разработав план похищения, в час ночи мы на цыпочках пробрались в холл, но седалищная мебель оказалась громоздкой и тяжелой. Украсть ее беззвучно не представлялось возможным. Но воровство нам удалось через пару дней, когда, возвращаясь с пар, мы не обнаружили вахтерши на привычном месте. Стащив кресло и промучившись с ним минут двадцать, мы расположили-таки его в комнате. Тут же поднялся вой и суматоха. Стали искать злоумышленников. Подозрение пало на местного любителя травы. Он к нам явился с пришибленным видом, прося вернуть кресло. Когда мы это сделали, комендантша повторила свое разочарование. А наш руководитель только спросил:

– Вы пьяные были что ль?

Он заставил нас шпаклевать стены в коридоре в качестве наказания.

Учебе мы уделяли мало времени, однако же учились лучше многих одногруппников. Именно поэтому нас двоих решили отправить работать в самое сладкое место – в Зеленогорск, что под Петербургом.

На практику мы с другом отправились по окончании третьего курса. Жить нам пришлось в модульных домиках на территории мастерских, откуда в свободное время мы ходили на пляж к Финскому заливу. Работать же ездили в Белоостров.

Миха быстро сошелся с мужиками, тогда как я перед ними робел. Робость мне мешала общаться с ними на равных. Друга быстро начали отмечать, он делал успехи и схватывал все на лету. А я в железной дороге смыслил немного. Новая информация относительно того, какой болт крутить, как забивать костыль и как правильно косить траву плохо усваивалась в моей голове. Я возненавидел себя за свой медленный ум, за свои кривые руки, потому что они заставляли чувствовать себя совершенно паршиво. Особенно на фоне друга.

Наш дорожный мастер Идрис, когда у меня не получалась работа, которую мы уже делали, приговаривал:

– Вон, друг твой молодец, уже самостоятельно работает, а ты все учишься, учишься, да никак не научишься…

Он относился ко мне снисходительно, и я понимал, что заслуживаю такого отношения. Я злился, но не смел ему перечить. Миха же, наоборот, не только спорил, но открыто вступал в конфронтацию и даже подкалывал мастера. Тот только улыбался.

Я был невероятно удивлен, когда мастер, мужик тридцати шести лет, высказывая мнение, подобострастно спрашивал у моего друга, двадцатилетнего парня, согласен ли тот с ним. Он заискивающе поглядывал на лицо Михи, высматривая, какую реакцию вызовут его слова. И вот тут я удивился, насколько мы с другом разные. К нему подлизываются, а ко мне относятся с пренебрежением.

Мастер был мусульманином. Но при этом вел он себя не так, как требовала его религия. Я так думал, полагая, что он должен быть ко мне добрее. И в христианстве, и в исламе, в среде религиозных людей, наблюдал я одно и то же: поверхностное исполнение обрядов, самоограничение в том, в чем ограничить себя нетрудно. Так, мастер согласно своей религии не ел свинину и не убирался. Что же касалось более ценных правил, таких как терпение, любовь к ближнему, прощение и прочее – это им игнорировалось.

Роль религии была, на мой взгляд, в достижении любви ко всем людям, в самосовершенствовании, в нравственном развитии. То есть, быть религиозным человеком – тяжкий труд. Но и у мастера, и у моих сослуживцев-мусульман понятие о праведности было искаженным. Они не знали истории своей религии, для чего она и какова ее цель. Более того, они акцентировали внимание не на постулатах ислама, а на его различии с христианством и другими религиями, и через это превозносили над ними свою веру. Они пили по ночам, потому что “Аллах не видит”, употребляли наркотическую дрянь и приставали к русским девушкам. Все это, видимо, вполне согласовалось с их истинной верой в Аллаха. Я не встречал ни в одной религии такого яркого контраста между учением религии и делами ее последователей.

Миха тоже это отмечал и рассказывал, как воевал с кавказцами в армии. Он зставлял их проводить влажную уборку помещений, тогда как они отказывались брать тряпку в руки, ибо это противоречило учению ислама. Он нагибал их через уставщину и прокачку мышц. То есть истязал однообразными приказами: “Сесть-встать”, “Лечь-встать”, “Отжаться” и так далее на протяжении многих часов. В результате горцы предпочитали мытье пола, которое освобождало от изнурительных и бестолковых нагрузок.

Один из них вызвал Миху на честный бой в сушилку. Но, зайдя в нее, отказался драться, а на следующий день написал жалобу, что был избит мягким способом, то есть палкой, обмотанной одеялом, что было сущим враньем.

– А еще у нас была тетка в бане, так она умела усмирить их, – говорил Миха, пока мы сидели на перекуре во время смены рельса. – Когда даг отказывался мыть полы под предлогом религии, она орала, что у нее муж дагестанец и моет полы, и что это все присказка для лентяев. Она резонно замечала дагам: “Вы же не любите свиней, а сами превращаетесь в них, когда не убираетесь дома!”. На этом моменте все брали тряпки в руки и педорили баню…

Михаил как никто знал, сколь хрупка и даже лицемерна вера горцев. Ведь они ею прикрывались при случае, но забывали, когда она диктовала не делать того, что им сделать очень хотелось. Поэтому Миха и подтрунивал над мастером, предлагая тому вкусить свиного шашлыка.

А я в очередной раз убедился, что бог эксплуатируется человеком любой веры тогда, когда это удобно человеку. А должно быть наоборот. Меня поражало то значение, которое придавалось религии народами, и та безответственность, с которой они следовали ее заповедям. Поражало также и рвение фанатиков отстаивать свою веру насильственным путем. Конечно, это было легче, чем жить согласно со своей религией, но я не понимал, отчего это происходит, и чувствовал, что мне необходимо найти объяснение данному явлению.

Через пару месяцев практики мое положение улучшилось. К нам на участок прислали практиканта – молодого неуверенного в себе парня девятнадцати лет. Он оказался крайне неспособным и слабым. Настолько, что я на его фоне выглядел опытным работягой. Я действительно уже знал многое, но иногда путался. Моя проблема гнездилась в том, что при совершении нового вида работ, допустим, при разборке и сборке изоляционного стыка, я не мог сообразить, в каком порядке действовать, я путался и забывал. Миха же справлялся отлично. А новый парень тупил невероятно даже при закручивании гаек. Он постоянно норовил их раскрутить, тогда как надо было закручивать. Так не тормозил даже я. Более того, работникам неоднократно прилетало от него. То он лопатой кого-то по ноге ударит, то ломом заденет, то клеммный ключ у него сорвется и отлетит в путейскую голову. В общем, бедовый был практикант.

Я ловил себя на мысли, что хотел на нем сорваться так же, как срывались на меня, но осекался, видя в практиканте собственное отражение. Это был я, только более криворукий и непутевый. Он так же читал книжки, гулял в одиночестве, сторонился сборищ и так же был не понятен работягам. А еще над ним так же шутили. Это было самым обидным из всех санкций, налагаемых беспощадным коллективом. Глядя на практиканта, я понимал, как относятся ко мне, и какое впечатление я произвожу.

Полагаю, в большинстве своем мужики относились ко мне нормально. Но все-таки задевало, когда меня с практикантом ставили в пару, как бы отождествляя нас, и давая нам общую работу вроде копания шпального ящика. Миху же мастер посылал на более легкие и ответственные задания. Разумеется, нашим тандемом мастер доволен был редко. И лучше б он орал и ругался, но он как-то укоризненно и спокойно выказывал свое разочарование, что было мучительно. Я старался подбодрить практиканта, но лучше всего это получалось у одного матерого мужика Вовы, который клал на всех и вся. Если его просили задержаться на работе, он с наступлением пяти часов дня демонстративно бросал инструмент и шел переодеваться, и никто ему не мог сказать слова поперек. Когда Идрис его раздражал своей суетливостью, Вова говорил:

– Что-то давно я чернослива на….й не посылал. Надо бы возобновить практику…

Я не понимал, отчего я терпел сплошные неудачи. В школьные годы я не находил в себе странностей, но стоило ее покинуть, как окружающий мир обнажил мое несовершенство. Учился я лучше одногруппников, но в целом плохо. Служил отвратительно, ведь меня преследовали фиаско в виде потери автомата, утраты личных вещей, притеснений со стороны отдельных особей и учинения ими разнообразных козней. На железной дороге работалось тоже худо.

Я плохо соображал, скверно работал руками, и окончательно убедился в своей непригодности для жизни. И в армии, и на железной дороге, я слышал в свой адрес обвинения в бестолковости. Мне не хватало характера отстоять себя, и не хватало ума, чтобы переубедить оскорбителей. Мне стало казаться, что какая-то темная сила, злой рок помещает меня в обстоятельства, где я терплю поражение за поражением.

Миха не высказывал мнений на этот счет. Он дружил со всеми мужиками и не боялся с ними ссориться. Я же не мог с ними завести дружбу, но боялся им не угодить. Это неумелое желание услужить я замечал и в практиканте. Оно было следствием неуверенности в себе и понимания своей негодности. Практикант, как и я, хотел нивелировать негативное впечатление трудолюбием и готовностью сделать все, что требуется. Это сильно бросалось в глаза и отталкивало.

Михаил, по своим словам, был человеком универсальным. Не на железке, так в армии, а не там, так абсолютно в любом месте он мог бы добиться успеха в силу склада своего характера. Я же оказался его антиподом. Однако и у Михи не все шло гладко. Однажды в воскресенье вечером он вернулся из Питера с новым кольцом на руке. Раньше я не замечал за ним стремления носить украшения, и на мой вопрос, зачем ему хомут, он только промолчал.

На следующий день я узнал причину. Миха переживал расставание с девушкой, которую любил, но разность характеров оказалась могущественнее самых великих чувств. Он героически подавлял навязчивые мысли о ней, но в какой-то момент понял, что больше так не может. Миха поехал в Питер, купил кольцо и заговорил его у бабки. С тех пор он его не снимал, но сомневаюсь, что побрякушка спасала. Я не показывал удивления, однако находил абсурдной ситуацию, когда нигилист прибегает к подобному методу. Однако же взгляды моего друга на мир под давлением жизненных тягот неумолимо изменялись. Он как будто бы понял, что не все в этой жизни ему подвластно, и проще воспользоваться помощью потусторонних сил, чем вывозить все самому.

7

По возвращении с практики я убедился еще крепче в том, что люди склонны верить в высшие силы только тогда, когда обстоятельства своей тяжестью выдавливают из них надежду на самих себя. И я понял, почему в армии я не уверовал в бога. Я знал, что войсковые невзгоды кончатся, и знал, когда – в последний день службы. Видимый конец несчастий облегчает несчастья.

С железной дорогой дела обстояли иначе. Я не понимал, куда мне податься кроме нее, а потому покорился судьбине, решив трудиться на путях. Но я видел, что не подхожу для этой работы. Как не подхожу ни для какой другой. Я казался себе лишним в этом мире. Я чувствовал себя пузырьком воздуха в толще воды, который неумолимое давление выталкивает вон. Однако я ничего не мог поделать с победившим меня бессилием, и уже представлял, как буду до конца своих дней обитать в чуждой мне среде.

Но неловкая надежда поселилась в мозгу: а вдруг у провидения, или у бога, или у чего-то еще на меня большие планы? Что, если все это не просто так? Что, если пребывание на железной дороге огранит камень моего таланта, и тот засияет с новой силой? От занятий неподходящим трудом я четко осознал подходящий – поэзию, и решил, что раз я не знаю, как начать зарабатывать стихами, раз не могу полагаться на себя, у меня только один выход – уповать на нечто большее, чем я. Таким образом, я вернулся к тому, от чего убегал со школьной скамьи. Это был новый виток моей веры. Вдобавок к этому и Михаил затеял разговор:

– Витя, вот как ты думаешь, есть ли бог? – друг устремил на меня упрямый взгляд следователя.

– Полагаю, что что-то есть, – отвечал я уклончиво, зная, что Миха был тем еще атеистом.

– Вот и Кира говорит, что есть…

– А ты сам что думаешь?

– Я думаю, что бога нет.

Воцарилось молчание.

– Ничего нового. Меня только удивляет, почему это для тебя столь очевидно? Это странно, отрицать одну высшую силу, веря в другую, – я указал на кольцо, украшавшее длань.

Миха взглянул на меня строго из-под нависших бровей. Глядя в его глубоко посаженные глаза, я вдруг почувствовал робость. Мне показалось, что своими словами я ему надерзил.

– Потому что наш дорогой патриарх снова выступил с речью. Говорит, если у тебя есть деньги, отдай их людям и будет у тебя много друзей! – Миха взмахнул руками.

– Так вот почему у меня мало друзей, – сыронизировал я.

Миха осклабился.

– Зато, Витя, ты попадешь в рай. А богатым ни в коем случае не становись! Верблюду проще туда попасть, чем богатому!

– Да я и не собирался, – ухмыльнулся я. – Как видишь, я буду монтером пути, а не верблюдом! Для меня иного пути, кроме как в рай, не существует. Интересно, а он сам в рай попадет?

– Вряд ли. Ты видел, какая у него машина, хата, охрана? Какие часы он носит? – глаза Михи воспламенились.

– Видел. Вероятно, он знает, что его ждет ад, а потому устраивает рай для себя на земле!

– Меня всегда в попах поражало лицемерие, – злобно сказал Миха. – Сами жируют, воруют, но обычным людям грозят адом. А в церквях? Какого хера я должен платить за свечку? Почему на входе клянчат на пожертвование? А сколько храмов строят каждый год? Что-то я не наблюдаю такой же интенсивности в строительстве больниц и школ!

– Я согласен. Но почему ты меня спросил о боге?

– Мы с Кирой вчера весь день говорили на этот счет, – спокойным голосом сказал Миха, сложив руки у подбородка в замок. На пальце блестело заговоренное кольцо. – Она мне заявляла, что уверена в существовании бога. Но не могла сказать, почему. Просто есть он, и все, говорит.

– У верующих это обычная практика, – проговорил я, вспоминая Улю, – они всячески избегают дачи показаний.

– В общем, когда мы разошлись, в ее семье случилась беда. У матери нашли рак. И все родственники скинулись на лечение, заняли у друзей, понабрали кредиты и даже продали дом… В итоге, вчера пришла хорошая новость. Мать победила болезнь.

– И Кира поверила в бога, потому что он помог?

– Говорит, что да, – неуверенно сказал Миха. – Я не стал утверждать, что помогли врачи, деньги, друзья. Это было бы некрасиво. Один бог вряд ли бы справился.

– А что, если иногда нужно помочь богу, чтобы он помог тебе? – сказал я Михе. Он скептически ухмыльнулся.

– Получается, что всесильный господь не такой уж и могущественный? Он смог сотворить Вселенную, планеты, людей, но вот вылечить человека он способен только при помощи него самого? Это бред сивой кобылы! – сказал в сердцах Михаил.

Вера Миху не устраивала. Он находил в ней слишком много пробелов и темных мест. Начиная с вопроса, какого рожна Библия служит доказательством бога, и заканчивая разжиревшим лицемером-патриархом. А вот суеверия – дело другое.

Да я и сам не мог отделаться от них. Бог это слишком громоздкое понятие. Его трудно понять. Что значит свобода воли и наказание за неследование нужному пути? Что за подставление щеки под удар? Что он хочет вообще от тебя? И правда, раз он такой всесильный, какого черта на земле творится беспредел?

Поэтому, сколько бы ни прививалась православная вера с детства, она не закреплялась так крепко в мозгах, как простые правила поведения. Сплюнь три раза через плечо и постучи три раза – но только не по металлу, стеклу и камню, а исключительно по дереву – и никакого сглаза. Наступи три раза на ногу друга, если он наступил на твою, и вы не поругаетесь. Увидел падающую звезду – загадывай желание и будь уверен, что оно исполнится. Не иди дальше, если черная кошка дорогу перебежала, и будет тебе счастье. Ну и, конечно, не стригись перед экзаменами! Я понимал, что последнее – полнейший бред, однако ходил в парикмахерскую только после успешной сдачи предмета.

Суеверное законодательство было весьма конкретным. Оно практически гарантировало успех при четком исполнении инструкций, а главное – не требовало исполнения и не карало. Наряду с суевериями я так же, как и многие мои сверстники, верил в НЛО, привидения, духов и прочую нечисть. А также я всю жизнь интересовался астрологией. Ну как было не поверить прогнозу на неделю из утренней передачи, особенно, если он хороший? К тому же я видел, что обладаю качествами Весов, тогда как Павел  – качествами Овна, каковым он и являлся. Я знал, что эти знаки – противоположности, и находил полное подтверждение этому в жизни. Моя мать была Львом, и я не видел в ней львиных качеств, но подозревал, что они находятся в скрытом состоянии и проявляются на более глубинном уровне, чем мои. Миха же был Водолеем, и я наблюдал в нем качества Водолея – некоторая холодность, оригинальность мышления, увлечение технологиями и независимость. Я считал его своим другом, и объяснял нашу общность стихией Воздуха.

В экстрасенсов я верил тоже, так как слышал бесчисленное количество раз от разных людей о каком-нибудь шамане или знахаре, или о бабке с дурным глазом. Так, бабушка Нелля мне рассказывала, что в селе, где она жила в детстве, была такая бабка. Она боялась смотреть на людей, ибо знала свою темную силу. И бабушка не раз становилась свидетелем ее способностей. Неаккуратный взгляд мог заставить человека упасть, споткнуться, вывихнуть или сломать ногу.

Также бабуля сказывала, как у них в доме по ночам топал домовой. В комнате находилось несколько семей, и домового все слышали и даже пытались поймать. Но вскоре после очередной провальной попытки все равно продолжали слышать размеренный топот сущности.

– Я бы сама в жизнь не поверила, если б лично не столкнулась, – говорила бабушка.

Также она поведала мне, что руки ее бабушки, той самой, от которой она нахваталась присказок, обладали исцеляющей силой. Стоило только заболеть горлу, как бабушка плавными движениями начинала массировать миндалины, и через час-два боль уходила. Мне, страдающему частыми болями в горле, хотелось заполучить такой навык.

– Как у нее это получилась?

– Она рассказывала, что когда была девочкой и пасла коров, к ней подошел странного вида человек. Он начал спрашивать, как у нее дела, на что бабушка пожаловалась: братья болеют. Тогда человек ей посоветовал ловить кротов, давить их, и кровью из носа орошать руки. Делай это в течение трех месяцев, сказал он, и твои близкие никогда не будут болеть…

– Но это же кошмар, – сказал я в ужасе.

– Это неприятно наверняка, – согласилась бабушка, – но факт есть факт. Бабушкины руки исцеляли.

В школьные времена я верил в бога и разуверялся в нем, потому что много рассуждал на эту тему. Но я никогда не задумывался над иными материями. Я не мог не верить в потустороннюю силу, когда в нее верило все мое окружение. И если я неоднократно слышал от многих людей схожую информацию про сущности, то ни разу не встречал человека, который мог бы привести пример столь же красноречивого проявления бога. Всякие черти и привидения появлялись перед взором людей, а бог – никогда. И если за неугодные богу вещи, такие как похоть, чревоугодие и сквернословие мне было не только плохо, но, наоборот, лучше, чем без них, то в случае отказа посидеть на дорожку, непременно случалась какая-нибудь напасть в пути.

Итак, я наблюдал и в себе, и в окружающих меня людях веру если не в бога, то во что-то иное. Вера во всевышнего часто гармонично уживалась в людях с верой в чертей, домовых, привидения и суеверия. И, несмотря на заявлении церкви, что суеверия – ересь, они пользовались порой большим авторитетом, чем бог, подобно тому как Новый Год в России влиятельнее Рождества.

Однако прошло не так много времени, прежде чем я осознал, что суеверия – удел неграмотных. И, напротив, чем умнее, эрудированнее был человек, тем больше он сомневался в потусторонних силах или же вовсе их отвергал. Если и встречались мне слабообразованные люди, не верующие в сущности, то это были вольнодумцы. К последним относил себя и я. Но в моих глазах я не делал себе чести, ведь не мог окончательно ответить на вопрос: правда ли все то, о чем с детства говорят окружающие? Почему я не нахожу ответа? Потому ли, что есть в словах людей истина, или потому, что я недостаточно подкован? Ни школьное образование, ни техническое, не давало мне того уровня развития, к которому я стремился. И даже не потому, что я был жуткий лентяй, а в силу специфики образования. Все, что оставалось, это докапываться до истины самостоятельно.

8

После окончания обучения я переехал в Санкт-Петербург, потому что подписал направление на работу на финляндском направлении. Мытарства не заставили себя ждать. Город принимал меня болезненно и неохотно, как здоровый желудок скисшее молоко. Он то и дело норовил меня отторгнуть из организма. Мне вечно не хватало денег, я стал жертвой мошенников. Были проблемы с поиском жилья. В конце концов, кое-как устроившись в тесной конуре на Пролетарской, я стал ходить на работу, где меня ожидал “дружелюбный” коллектив Финляндского вокзала. Я чувствовал себя там хуже, чем в Белоострове. Я ужасно уставал, и нередко, придя домой в шесть вечера, тут же заваливался спать до самого утра.

Я стал мечтать о том, что однажды покину этот проклятый город, в котором чувствовал себя так неуютно. На окраинах угнетали унылые панельные дома. В центре раздражало сумасшедшее движение, узость дорог, пыль и грязь. Давка в метро просто вымораживала. Я не находил решительно ни одной причины, которая меня бы удерживала в Питере. Однако я оставался и пытался наладить свою жизнь.

В таком бешеном ритме мне не хватало времени задумываться о высоких вопросах. То, что составляло главный предмет моей жизни, ушло на последний план. Стало важным найти деньги на еду и время для сна. О времени на чтение книг я даже не заикался. И такое положение дел меня медленно, но верно, приближало к апатии. Я был не в своей тарелке ни на работе, ни в городе, и делал то, что делать не имел никакого желания. Я оказался несчастной белкой, брошенной в движущееся колесо, вынужденной бегать в нем со сломанными лапами. Я знал, что в таком положении живут миллионы людей и приходил в ужас от этой мысли. Что вынуждало их жить не свою жизнь? Почему они не хотели изменить ее? Но главное, я сам чувствовал угрозу пополнить ряды горемык, ибо не видел возможности изменить свою судьбу.

Химерические мысли не покидали меня ни на секунду. Я не мог жить дальше, и, однако же, как-то жил. Невыносимая ноша становилась терпимой, однако желание ее сбросить росло ежедневно. Я ненавидел свою работу, свой коллектив, себя, и все это за тридцать пять тысяч в месяц, двадцать из которых отдавал за жилье. Это была невыгодная сделка.

Однажды я ожидал зарплаты в пятницу, но она не пришла. До понедельника я дотянуть не мог. Не имея никаких средств, я отправился в магазин близ своего дома с крамольной мыслью украсть еды. На входе я не увидел рамок, которые бы могли запищать при выносе товара, и свернул к полкам. Я взял пачку сосисок и заодно прихватил сыр. Я знал, что буду замечен, если стану озираться, и поэтому повел себя так, словно собирался эти товары купить. Я прошел с ними вдоль стеллажей, и во время поворота за угол резким движением спрятал еду за пазухой. Потом уверенным шагом направился к выходу мимо охранника, готовясь бежать в случае раскрытия преступления. Но ничего не случилось. За мной никто не погнался. Я отправился домой счастливый праздновать свой маленький успех.

Думал ли я о том, что совершаю плохой поступок? Нет. Ожидал ли наказания за воровство? Мне было без разницы. Я хотел есть, и плевать мне было и на страшный суд, и на бога, и на ангелов, и даже на бесов, которые, может быть, соблазнили меня на это дельце. И я понял, как легко быть праведным, когда тебя не сжимают тиски обстоятельств. Я никогда раньше не думал, что преступниками становятся не в силу характера, а в результате давления жизни. А главное, как было здорово, мне не требовалось пахать как раб на путях для того, чтобы обеспечить себе пропитание. Ведь своровать еду было так просто!