# Последний Бал

Роджер

В осаждённой столице Вердении последний король Альдо стоит перед неминуемым крахом своей династии. Вражеская империя Кадрак уже у ворот, её армия готова стереть с лица земли не только королевство, но и саму память о нём. Вместо отчаянной битвы или унизительной капитуляции Альдо выбирает третий путь – безумие как высшую форму сопротивления.

Он приказывает устроить последний бал. Под звуки народной музыки, в свете последних свечей, обречённый народ надевает свои лучшие, хоть и поблёкшие наряды, и танцует на краю пропасти. Когда же захватчики врываются в тронный зал, готовые к ярости и страху, их встречает не тишина поражения, а безумный карнавал – улыбки, вино и вальс под сводами древнего дворца.

«Последний бал» – это притча о цене власти, тяжести короны и о том, что иногда единственный способ сохранить себя – это научиться улыбаться в лицо тьме.

## Часть первая.

Свеча горит, её пламя – одинокий, желтый язык в огромной каменной глотке зала. Оно не просто дрожит; оно трепещет, колышется на конце свечного стержня с мелкой, почти истерической частотой, как сердце загнанного зверя. Кажется, оно не боится сквозняка – сквозняков в зале нет, окна запечатаны, а тяжелые портьеры не шелохнутся. Нет, оно будто боится собственной хрупкости, своей обязанности быть единственным светом в этой поглощающей тьме. Каждое колебание – это испуг перед тенью, которую оно же и рождает, огромной и уродливой, пляшущей на стене за троном, словно пародия на былую мощь.

Этот неровный свет не освещает – он обличает. Свет скользит по отполированному до зеркального блеска мрамору пола, и в этих пляшущих бликах проступают невидимые днем следы – призрачные отпечатки сотен ног, ступавших здесь за века: торопливых шагов пажей, размеренной поступи советников, гордой поступи королей. Теперь пол пуст и отражает лишь холодное, пепельное сияние зари за высокими окнами. Луч света цепляется за золотые инкрустации трона – листья, геральдические львы, символы власти. Но при таком дрожащем освещении они не сияют, а лишь мерцают тускло и болезненно, как позолота на гробу. Свет скользит выше, по белым мраморным лицам статуй предков, выстроившихся вдоль стен в вечном, немом совете. Холодные глаза, высеченные из камня, под мигающим светом обретают странную живость: вот этот, казалось, смотрит с молчаливым укором, а вот тот – с бесконечной усталостью, и все они, кажется, наблюдают.

Зал, этот гигантский сосуд, высеченный для гула голосов, шелеста шелков, звона бокалов, для дыхания и жизни сотен придворных, сегодня мертв и пуст. Воздух в нем не движется, он густой и спертый, пахнет старым воском, холодным камнем и пылью забвения. Гул толпы сменился звонкой, давящей тишиной, в которой слышен лишь тихий, предательский треск горящего фитиля да собственное дыхание – неглубокое, размеренное, слишком громкое в этой гробнице величия.

Свеча и тишина. И этот дуэт – слабого, живого огня и неподвижной, каменной пустоты – говорит громче любых речей о конце эпохи. Король сидит в центре этого безмолвия, и пляшущая тень от его короны колеблется на стене за ним, то растягиваясь в безобразного исполина, то сжимаясь до ничего, повторяя в причудливой пантомиме агонию его власти.

Альдо Первый, сорок третий по счету хранитель Древа и Камня, законный повелитель Вердении, восседал на Троне Предков, но это был не трон правящего государя. Это был постамент для изваяния поражения, холодное каменное седло для всадника, чей путь оборвался на краю пропасти.

Он не царствовал – царствовать было не над чем. Он не правил – правила теперь тяжелая, неумолимая поступь чужой армии за стенами дворца. Он просто находился здесь, в этом золоченом зале, занимая пространство между двумя реальностями: той, где он был королем, и той, где королем уже не будет. Он завис в липком, безвоздушном промежутке – между сокрушительным поражением, которое уже случилось вчера, и физическим концом, который наступит завтра. Этот миг был хуже любого боя, ибо в нем не было ни действия, ни надежды, только ожидание.

Его корона – не символ власти, а ее окаменевшая тяжесть. Золотой обруч старого сплава, холодный, как плаха, усыпанный сапфирами глубокого, сумрачного оттенка, того самого, что бывает на небе в мгновение между последним лучом солнца и полной тьмой. Каждый камень, казалось, вобрал в себя сумерки его династии. Она не лежала на голове – она давила. Узкий бортик впивался в виски с тупой, настойчивой болью, пульсируя в такт тикающим в его сознании часам. Это был не венец, а ошейник обязательств. Каждый грамм ее веса напоминал о невыполненном обете: о клятве защищать, которую он дал у алтаря; об обещании процветания, которое он нашептывал испуганным подданным после неурожая; о тихом договоре с тенью отца, чей взгляд с портрета казался теперь не гордым, а вопрошающим. Корона сжимала его череп, словно пытаясь вдавить внутрь все эти разбитые слова, всю рассыпавшуюся в прах веру.

Он был разбит. Не как армия, отступившая в беспорядке – это был иной, тотальный разгром. Разбита была внутренняя крепость, цитадель его «я». Стены самоуверенности, башни планов, мосты иллюзий – все лежало в руинах, и сквозь бреши дул ледяной ветер конечности. В этой внутренней тишине, после грохота падения, не осталось даже эха. Не было ни ярости, ни слез, только огромная, всепоглощающая трещина, прошедшая через самое сердце его существа.

Потому он молчал. Это молчание было гуще любой тишины в зале. Оно не было пустым – оно было наполнено до краев всеми несказанными приказами, непроизнесенными речами, неозвученными мольбами. Оно было монолитом, сковавшим его губы, гортань, душу. Он молчал с врагом у ворот. Он молчал с призраками прошлого в этом зале. Он молчал с самим собой. И в этом немом диалоге между сломанным королем и его тяжелой короной заключалась вся трагедия конца.

Его взгляд, тяжелый и неподвижный, прилип к свече. Она была не просто источником света – она была картой его мира в миниатюре. Маленький, хрупкий островок из теплого воска и живого пламени, затерянный в холодном, безбрежном море мрака, что сгущалась в углах зала и уже переливалась через порог королевства. Он видел, как тьма, словная прилив, медленно, неотвратимо наступала на золотистый круг спасения, сжимая его. Этот островок был Верденией. Этот огонь – его династией. А он, сидящий в самом его центре, был тем, кто должен был защитить это пламя от всепоглощающего океана.

Взгляд его был не просто созерцанием – это было узнавание. Точное, до мурашек, повторение прошлого. Так же, тридцать лет назад, почти день в день, он, мальчик со слишком прямой спиной, стоял в полутьме кабинета отца. В огромном камине тогда плясали настоящие языки пламени, а не этот дрожащий огонек.

Король Эдгар, его отец, сидел не в кресле, а на простом резном табурете, лицо его было освещено снизу, делая черты одновременно мудрыми и пугающими. Он не указывал на трон, нет. Он протянул руку к огню, позволив теплу омыть ладонь, а потом резко сунул пальцы в самый язык пламени, едва не коснувшись полена. Альдо вскрикнул. Отец медленно отвел руку.

«Власть, Альдо, – сказал он тихо, и его голос смешивался с треском углей, – это огонь. Посмотри. Он греет. Без него – холод и смерть. Он дает свет, чтобы видеть путь. Он собирает вокруг себя людей, и они тянутся к его теплу, как путники к костру в степи». Он снова поднес ладонь к теплу, и свет мягко лег на его кожу. «Но помни всегда…» Голос отца стал твердым, как сталь. Он не сжимал кулак, а лишь повернул руку, подставив огню самую нежную, уязвимую часть – внутреннюю сторону запястья. «…но он может и сжечь того, кто держит его в руках. До тла. Оставив один пепел и боль. Управлять огнем – значит знать этот риск в каждое мгновение. Знать, что ты всегда между теплом для других и сожжением себя».

Теперь, три десятилетия спустя, тот урок вернулся к нему не памятью, а плотью. Альдо почувствовал, как в углу его рта, сухого и потрескавшегося, дрогнула мышца. Он не усмехнулся – это был скорее тихий, внутренний спазм, гримаса, которую тело выдало вместо крика. Горькая усмешка, лишенная даже тени веселья, лишь бездонной, едкой иронии, изогнула его губы.

Как же точно, пронеслось в его остывающем сознании, как же чудовищно, буквально точен был отец.

Он не просто держал этот огонь. Он горел. Он был тем самым поленом, брошенным в костер долга и обстоятельств. Он чувствовал, как пламя поражения лижет его изнутри, выжигая дотла былую уверенность, амбиции, надежду. Чувствовал, как жар стыда и ответственности обугливает кожу, оставляя лишь нервы, обнаженные до самой боли. Он горел медленно, неярко, как тлеющая головня, не давая уже ни тепла, ни ясного света, но все еще испуская едкий дым отчаяния. Весь он стал воплощением того последнего предупреждения – не правитель у огня, а жертва в его центре. И тишина вокруг была не благоговейной – она была тишиной после взрыва, когда от костра, гревшего целое королевство, осталась лишь эта одна, догорающая свеча. И он сам – пепел, который вот-вот развеет утренний ветер с востока, несущий запах вражеских костров.

Три месяца назад. Военный совет.

Маршал Лорен стоял перед дубовым столом совета, и его фигура, некогда воплощавшая несгибаемую твердыню королевства, казалась сейчас изможденной скалой, подточенной прибоем поражений. Его лицо было не просто изрезано шрамами – оно было картой былых триумфов и нынешней катастрофы. Старые шрамы, белесые и впалые, тянулись через лоб и щеку, отметина клинка кадракского наемника у реки Серая Вода. Но теперь их дополняла новая, куда более глубокая география: морщины беспокойства, прорезавшие лоб глубокими, вертикальными бороздами, будто плугом отчаяния. Тени под его глазами были фиолетовыми и тяжелыми, как синяки, а в уголках гроздьями собрались тонкие, паутинные линии, расходившиеся каждый раз, когда он сжимал челюсть, чтобы не выдать дрожь в голосе.

«Мы всё поставили на кон, Ваше Величество,» – произнес он, и его голос, привыкший греметь на плацу, звучал хриплым шепотом, вынужденным пробиваться сквозь ком усталости в горле. Он сделал паузу, и его взгляд, лишенный былого огня, скользнул по поверхности стола. «Последние резервы мобилизованы. Из глухих деревень, из горных форпостов, даже из монастырских мастерских… Все, кто может держать вилы или древко. Все полки…» – он сглотнул, – «все оставшиеся полки отправлены к границам. К тем границам, что… что уже, возможно, и не существуют.»

Его грубая, покрытая шрамами рука с растопыренными пальцами медленно, почти с нежностью, нависла над картой, раскинувшейся на столе, но не коснулась ее, будто боялась смахнуть последнюю иллюзию.

Карта, прекрасная, вычерченная лучшими картографами Вердении на дубленой коже, с золочеными буквами и лазурью рек теперь больше напоминала тело, пораженное чумной язвой. Её изуродовали десятки, сотни маленьких, остроконечных черных флажков. Они были воткнуты с методичной, хирургической жестокостью. Они облепили восточные горные перевалы – «Неприступные Врата». Они густой щетиной покрыли плодородные долины реки Андра. Они, словно клещи, впились в бока торговых городов на юге. И самое страшное – два угрожающих черных клина уже глубоко врезались с севера и юга, оставляя между собой лишь тонкий перешеек, на котором алым, беззащитным пятнышком маячила столица – Верденхольм.

Империя Кадрак, не просто извечный соперник, не сосед, с которым можно было вести дипломатический танец, она стала явлением природы, неодолимой силой. Она была не армией – она была ураганом, черной тучей со стальными молниями, которая неслась по равнинам, не считаясь с договорами, не признавая крепостей, не оставляя после себя ничего, кроме пепла и нового порядка.

Тридцать лет хрупкого, натянутого как струна мира, купленного династическим браком его сестры и ежегодной данью в золоте и лесе… Все эти годы казались сейчас миражом, глупой сказкой, которую рассказывали детям. Все это великолепие дипломатии, все эти тонкие интриги и балансирование на грани – всё разлетелось в прах за шесть коротких, окровавленных месяцев. Шесть месяцев, за которые мир в его сознании треснул и рухнул, как фаянсовая чаша, брошенная на каменный пол. От былого величия остались лишь осколки, вонзающиеся теперь в ладонь при каждой попытке что-либо схватить, что-либо спасти.

Голос Лорена был похож на скрип ржавых петель в опустевшем зале.

«Они обошли нас с юга, через высохшее русло Терновки, – продолжил он, и каждый звук давался ему с усилием, будто он перекатывал по языку камни. – Гарнизон в Кремневом ущелье… не ответил на последний вызов. Прорвали оборону на севере у Дозорных скал. Говорят, они использовали каких-то… альпинистов. Спускались по канатам, как пауки. За ночь.» Он закрыл глаза на мгновение, и веки его дрогнули. «Это как будто ожил тот самый страшный сон, Ваше Величество. Тот, что снился нам всем, но о котором мы боялись говорить вслух. Они не просто наступают. Они зажали нас. В тиски.»

Он сжал кулаки на столе, и костяшки побелели. В наступившей тяжелой паузе в комнату вполз новый звук. Сквозь толстые витражные стекла, через каменные стены, пробивался низкий, непрерывный гул. Он был далеким, но от этого не менее весомым. Это не был раскат грома – у грома есть начало и конец, он рождается и умирает. Этот гул был живым, пульсирующим, как дыхание спящего гиганта. Он не гремел – он наполнял собою тишину, становился её новой, угрожающей основой. Это была армия. Не та, что где-то там, на границах, отмеченная флажками. А та, что уже здесь. Упругая, металлическая песнь тысяч кольчуг, лязг орудийных колес, глухой топот конских копыт, сливавшийся в один однотонный, неумолимый гудящий фон. Вражеская армия. Подошедшая к самым стенам столицы. Теперь она была не на карте. Она была в воздухе, который они вдыхали.

После доклада Лорена в Зале Совета повисла не тишина, а густое, тягучее молчание, наполненное невысказанными мыслями. Оно было нарушено негромким, шипящим шепотом, будто змеиным клубком, завязавшимся в углах за троном. Советники – старые лисы дипломатии, их лица, отполированные годами придворных интриг до матовой бледности, – перешептывались, наклоняясь друг к другу так близко, что их седые бакенбарды почти соприкасались.


«…капитуляция на условиях, мы же цивилизованные люди…»«…нужно выбросить белый флаг, пока еще есть что обсуждать…» «…можно договориться о сохранении династии в обмен на вассалитет…» «…Герцог Эльрик, ваша дочь… брачный союз, может, смягчит…»

Слова «переговоры» и «условия» звучали как заклинания, которые они пытались наложить на неумолимую реальность. Это были последние, отчаянные попытки разума найти лазейку в стене, которая уже рухнула, но Альдо не слушал эти шепоты, он слышал за ними иное: грохот, доносившийся с равнин, и голос своего последнего лазутчика.

Разведданные. Не сводки с фронта, а листок пергамента, принесенный ночью человеком без лица – только с глазами, полными такого ужаса, что даже королевское вино не могло его смыть. Там не было стратегий или численности. Там была доктрина. Проповедь верховного жреца Кадрака, зачитанная перед легионами: «Очищение через Пламя. Не оставлять корней ереси. Земля должна быть выжжена, чтобы взрастила новое, чистое семя.» И подробности. О судьбе гарнизона форта «Серый Страж». Не пленные. Не рабы. Груды на берегу реки, которые три дня горели, отравляя воду. Их идеология не оставляла места не то, что для милосердия – для самого понятия «побежденный». Были только «очищенные» и «подлежащие очищению». Их культура, их история, их песни – всё это было «заразой» в глазах завоевателей. А лечить заразу можно только каленым железом и костром.

И вот тогда, в самом пекле этого шепота, вскочил молодой герцог Эльрик. Его лицо, еще не тронутое морщинами, но уже закаленное в пограничных стычках, пылало благородным, яростным неверием.

«Не пощадят нас – это чушь!» – его голос, звонкий и чистый, как удар меча о щит, расколол затхлую атмосферу совета. – «Они не варвары! У них есть законы войны! Мы можем… Мы можем обратиться к…»

Он не закончил. Альдо поднял руку. Не резко, не гневно. Медленно, устало, как будто движение давалось ему невероятной тяжестью. Этот простой жест обладал силой приказа. Эльрик захлебнулся на полуслове.

Альдо не смотрел на него, он смотрел сквозь него, в пустоту, где снова видел глаза того шпиона. Глаза, в которых не осталось ничего, кроме отражения чужих костров. Тот человек вернулся не только со сломанными пальцами – их перебили на второй день, пытаясь выбить несуществующие пароли. Он вернулся со сломанной надеждой. В его взгляде не было страха перед болью – была уверенность в том, что он видел самую суть врага. И эта суть не признавала понятия «жизнь» для таких, как они.

«Живые мы им не нужны,» – произнес Альдо. Его голос был тихим, почти беззвучным, но в гробовой тишине зала каждое слово падало, как капля холодного свинца, он не повышал тона, не искажал лицо, а просто констатировал факт. И повторил, чуть четче, вбивая последний гвоздь: «Живые мы им не нужны.»

Фраза не прозвучала, а словно повисла. Она вырвалась из его губ и осталась в воздухе, невидимая, но ощутимая, как внезапный мороз. Она ударилась о резные дубовые панели стен, отразилась от высокого каменного потолка и, найдя свою дорогу, проникла в уши, а затем – прямо в сердца каждого сидящего за столом. Она обожгла горячим стыдом тех, кто шептал о переговорах. Она вымораживала до костей таких, как Эльрик. Она наполняла тяжелым свинцом ветеранов вроде Лорена. Никакие доводы, никакие планы, никакая храбрость не могли бороться с этим простым, чудовищным утверждением. Это был приговор. И он был произнесен не врагом, а их собственным королем, и от этого он становился лишь неопровержимее. В этих пяти словах заключалась вся беспросветность их положения, не борьба за жизнь, а выбор способа смерти.

Позже, когда совет разошелся в тягостном, безнадежном молчании, Альдо поднялся по узкой, спиральной лестнице на вершину Дозорной Башни – самой высокой точки Верденхольма. Холодный ночной ветер, пахнущий дымом и чужими кострами, встретил его, сорвав с головы плащ. Он стоял, цепляясь пальцами за холодный зубчатый парапет, и смотрел.

Тьма за стенами не была пустой, она горела и это было море, но не воды, а огня. Тысячи, десятки тысяч точек света – костров, факелов, фонарей – растянулись до самого горизонта, сливаясь на краю зрения в сплошное, мерцающее марево. Они опоясывали город сияющим ожерельем смерти. Лагеря, растянувшиеся на мили. От этого зрелища захватывало дух не красотой, а масштабом опустошения. Каждый огонёк отмечал палатку, повозку, орудие. Каждый – был частью машины, созданной для его уничтожения.

«Сотни тысяч душ,» – прошептал он, и ветер унёс слова в ночь.

Он не видел солдат. Он видел души. За каждым из этих огней, в тени каждой палатки сидел человек. У него было имя, данное матерью. Возможно, остались дома – отец, научивший его держать меч, или жена, державшая на руках его ребёнка. У него были страхи: боязнь темноты в детстве, страх перед первым боем, страх не вернуться. Были маленькие радости: любимая еда, смех друга, память о первом поцелуе. Каждая из этих тысяч душ несла в себе целую вселенную надежд, обид, воспоминаний. И все эти вселенные теперь были здесь, собраны воедино, отшлифованы дисциплиной и ненавистью до единой, острой грани.

Все они теперь были суровы. Их лица огрубели в походах, сердца закалились в битвах. Сильны – не только мускулами, но и уверенностью победителей, сплочённостью безусловной веры в своё дело и объединены одной, кристально ясной, животной целью. Его уничтожением.

Он, Альдо, был для них не человеком, не правителем соседней страны. Он был воплощением Зла в их проповедях. Преградой на пути их судьбы. Иконой, которую нужно разбить. Целью, ради которой сомкнулись эти железные тиски. Он чувствовал тяжесть их коллективного взгляда, устремлённого сквозь темноту на эти стены, на эту башню, на него. Он был эпицентром. Точкой, в которую сходились все эти линии огней, все эти воли, вся эта стальная ярость.