Анатомия ритуала

Глава 1. Нулевой пациент

Что старушка мертва Тим догадался не сразу. Прием пациентов он начал в половину восьмого утра, и уже к третьему посетителю отставал от графика, потому что компьютер глючил, не давал открыть карту пациента, чтобы сделать назначения. С переходом на цифровое ведение карт затрачивается меньше чернил, зато больше нервов: сегодня почти от каждого нажатия кнопки система выдает: «Подождите, идет загрузка данных». У Тима сжимались кулаки. Естественно, пациенты тоже раздражались. Вместо обычных тридцати минут приема, за которые он раньше успевал провести осмотр, ознакомиться с результатами анализов, выслушать жалобы и записать все в бумажную карту, теперь только с шайтан-машиной боролся минут пятнадцать. Ни на какие осмотры и внимательное отношение к словам пациента времени не оставалось.

В тот день ему удалось нагнать график только к четырем часам. И то – за счет прогульщиков, не пришедших на прием. Он отпустил медицинскую сестру попить чай, а сам закинул руки за голову и вытянулся в кресле.

В дверь постучали. В открывшемся проеме Тим увидел старушку лет восьмидесяти, но не признал в ней свою пациентку. Беглый взгляд на нее и сразу выводы: нейропатия нижних конечностей, сильнее всего страдает левая нога, ортез не носит, и, видимо, не собирается. А значит, в ближайшее время запнется и рухнет, сломает шейку бедра и сляжет уже навсегда.

Добрый день.

– Добрый день, – поздоровался Тим. – Вы записаны на прием?

Старушка глуповато улыбалась, словно он спросил, вымахала ли рассада у нее на балконе. Улыбалась и не отвечала. Она, прихрамывая, дошла до стула для посетителей, села. Из хозяйственной сумки на колесиках извлекла пластиковую папку с кучей листочков. Пораженные катарактой глаза, вероятно, почти ничего не видели, потому что она щурилась и пыталась нащупать неуклюжими пальцами заклепку на папке.

Я хотела бы проконсультироваться насчет моих анализов.

– Хорошо, – ответил Тим. – Но все же назовите вашу фамилию, мне нужно убедиться, что вы записаны. Или записать вас. И результаты я смогу увидеть только из вашей карты.

Коханова Надежда Павловна.

Тим ввел ФИО в строку поиска базы данных, но никакой «Кохановой Надежды Павловны» среди пациентов не нашлось.

– Странно, – протянул он. – У вас нет электронной карты?

По всей видимости нет. Но у меня все бумаги с собой. Вот только совладаю с замком.

– Давайте я вам помогу, – предложил Тим и протянул руку. Сложно было справиться с раздражением, но он старался как мог – не выгонять же её.

Тим взял папку и вывалил документы на стол. Это были старые бланки из желтой газетной бумаги, заполненные от руки. В правом нижнем углу синела печать лаборатории и подпись специалиста. Таких не используют уже лет десять. Когда Тим начинал работу кардиологом, от этих форм стали отходить, заменяли на более простые, которые распечатываются на принтере с уже заполненными показателями конкретного пациента.

– А свежих анализов нет? – спросил он.

Нет. Но вы поглядите на результаты от двадцать пятого января. Как вам кажется, все в порядке? Или стоит обеспокоиться?

Тим нашел листочек, датированный нужным днем. Это был биохимический анализ крови. Коханова Н.П., 79 лет. В целом, для ее возраста результаты вполне приличные. Что-то погранично, что-то чуть выше нормы.

– Есть с чем разбираться, – ответил он. – Но не критично.

Я так и думала. А поглядите, пожалуйста, результаты от второго февраля.

Тим их уже смотрел. Нарастание по все тем же показателям, но незначительное. Буквально на какие-то копейки. Тенденция неприятная, но стоило еще понаблюдать в динамике.

– И снова не критично, – прокомментировал Тим, – однако показатели повышены. По всей видимости, доктор, который вам назначал эти анализы, думал примерно также. И должен был назначить еще исследования.

Он и сам уже видел, что дополнительные исследования назначены и пройдены. Спустя еще месяц – новый развернутый анализ крови, показатели стали сильно хуже. Когда он видит такие цифры, то сразу же госпитализирует человека.

– Могу я посмотреть вашу карту?

Ему стало не по себе. Коханова явно ждала от него какого-то заключения. Он же обладал только этими скромными данными на листочках желтой газетной бумаги, и не имел ни диагноза, ни анамнеза, ни объективной картины. Да, он мог осмотреть ее сейчас, и сделать какие-то выводы. Но… все выглядело так, будто сидящая перед ним старушка в теплом шерстяном платье уже не та женщина, чьи результаты он смотрит – потому что у той женщины не было шансов сегодня войти в его кабинет.

Нет ее у меня, сынок. Она в архиве уж давно.

– Наверное, в регистратуре, – поправил он. – Тогда стоит карту запросить. Потому что эти анализы старые. Нужно сделать свежие анализы и посмотреть на вашу историю болезни, поскольку с такими результатами, которые я в этих бумагах вижу, вас должны были госпитализировать и оказать помощь. Какое лечение вы получали?

Старушка продолжала улыбаться и кивала каждому слову. Но на вопрос не ответила.

– Я вижу, что у вас, скорее всего, нейропатия нижних конечностей, причем, обеих, хоть левая нога ярче выражена. И неясен фон заболевания. Могу я осмотреть вашу ногу? Левая хуже всего слушается, да?

Двадцатого марта я в последний раз сдала анализ, результаты пришли двадцать пятого. Поглядите.

Тим не видел бланка с этой датой. Перелистал все еще раз. А, вот он, прилип к другому листочку. Он всмотрелся в мелкие буковки и цифры – как обычно, число и месяц написаны ручкой, а год пропечатан и почти не разобрать. Увидел троекратно подчеркнутые показатели, и кучу восклицательных знаков. В правом верхнем углу красной ручкой написано: «CITO! Срочно врачу!» Ни одного показателя в норме. От двадцать пятого января (а если отсчитать пять дней на подготовку результатов, то получается, почти «норма» была двадцатого) до двадцать пятого марта всего два месяца. И такое резкое ухудшение. Это не просто ухудшение…

– Вы умираете, – сказал он растеряно. – Я не понимаю, как так. Что случилось? Почему так резко…

Резко ли? Поглядите все с самого начала, не торопитесь.

Он все же всмотрелся в дату.

– Постойте, я не понимаю… Этим анализам столько лет… Что с вами тогда случилось? Нельзя с такими показателями выйти в здоровое состояние. Тут полный отказ органов. Вы должны были двадцать пятого марта указанного года лежать в реанимации. А вы здесь, передо мной.

Он потрясенно смотрел на нее и результаты.

– Это не ваши анализы, да? – спросил он.

Мои результаты, я Надежда Павловна Коханова. Сынок, вы не торопитесь, поглядите на результаты еще раз. Их же не много. Вы поймете, я верю, что поймете.

Он положил их перед собой, в хронологическом порядке. Стал просматривать в динамике. Сначала незначительное нарастание, а затем резкое ухудшение. Что случилось с пациенткой? И как она может быть жива сейчас, много лет спустя, после явного отказа органов? Судя по надписи «CITO! Срочно врачу!» на последнем бланке, этот результат делала клиническая лаборатория в стационаре, для реанимационного отделения. Неврология в этом случае не исключается, а с учетом развившейся нейропатии на обеих ногах сейчас…

– А давно у вас ноги не слушаются? – уточнил он.

Это уже после, после.

Он смотрел еще и еще, взял ручку и стал выписывать в блокнот. Фатальный исход, не иначе. В чем ошибка? Лаборатория неправильно замерила в последнем результате? Или ошибались предыдущие разы?

– А кто ваш лечащий врач был? – спросил он.

Вы.

У Тима кольнуло сердце. Как это – он? Если бы у него был такой случай, он бы его запомнил. Не часто врачу выпадает шанс увидеть чудо медицины, когда у пожилого пациента показатели настолько плохи и продолжают ухудшаться, а потом резко стабилизируются. Тем более, в то время он проходил ординатуру во второй клинической всего полгода, пациентов было не так много, как сейчас, и такой случай бы однозначно застрял в памяти.

Коханова… Коханова…

Он вспомнил. Никакого чуда выздоровления не было, состояние пациентки ухудшалось, а потом она пропала, и о ее судьбе он не справлялся, потому что уехал на двухлетнюю учебу в Швейцарию после окончания ординатуры.

Но вот спустя столько лет она здесь, с теми же результатами анализов. Как она по сей день? Или она… не жива? Черт возьми, сегодня явно переработал, от дурацкого компьютера, недосыпа и бесконечного потока обозленных задержками приема пациентов уже крыша едет.

– Мне нужно посмотреть историю болезни, – сказал он. – Это фрагментарное обследование, без полноценной картины я не могу прийти ни к каким выводам.

Не можете или боитесь?

– Может быть, и боюсь, – ответил он. – Потому что по всем данным вы должны были умереть не позднее конца марта годы назад. Но вы здесь, передо мной. И это медицинская загадка и чудо. Скорее всего, вы попали в реанимацию, и врачи смогли обратить отказ органов, хотя я уверен… почти на сто процентов, что это невозможно… с такими показателями крови… ее там вообще нет, одни токсины и продукты распада.

Могли вы по первым двум результатам анализов забить тревогу? Могли сказать, что моя жизнь в опасности?

Вопросы не вызывали в нем тревоги, потому что ему прежде еще никогда не предъявляли обвинений во врачебной халатности, и он не знал, какими в реальности могут быть последствия. И если обычно это происходит вот так, то бояться здесь совершенно нечего. Больше похоже на post-mortem исследование, чем на допрос с пристрастием. И защищаться совершенно не хотелось – бессмысленно, он в самом деле ошибся.

– Наверное мог, – ответил Тим, – и должен был. Ведь я смотрел не только в эти листочки, но и на вас. Вы ведь ко мне пришли с какими-то жалобами, я назначил анализы. Увидел результаты, все в норме более-менее, значит, искать нужно в другом. Я не помню, какие у вас были симптомы. Сейчас не помню, это было много лет назад. Но я почему-то назначил еще, и потом еще и еще, и причем, одно и тоже. Почему – не понимаю. Не зная жалоб, сложно судить о назначениях. У вас сохранились какие-то исследования, кроме этих?

Никаких больше не было.

– Быть не может, не допускаю даже мысли такой.

Он не стал бы просто гонять старушку в лабораторию сдавать кровь и ждать, когда она умрет. Не мог он так, точно не мог. Тим энергично помотал головой, избегая смотреть в глаза Кохановой. Даже в самый «зеленый» период, в самый страшный первый день в белом халате он никогда бы не пренебрег назначением полноценного исследования пусть и не знал, какой именно вид диагностики необходим. А уж тем более в таком клиническом случае яснее ясного, что проверять надо все: сердце, почки, печень, поджелудочную, молочные железы и кишечник. Возможно, он отправил старушку с этими результатами к терапевту за комплексным обследованием? Наверняка так и было. Но кардиограмму и ЭХО сердца назначил бы сам…

И даже если это так, по первым двум результатам могли ли вы обеспокоиться?

Она смотрела на него все с той же улыбкой. Только сейчас он увидел не глупую старушечью улыбку непонимания новой жизни. Нет, это была улыбка прощения. Все это время она как бы говорила: посмотри на меня, Тим, я не держу камней за пазухой, у меня нет на тебя обиды; пойми сам, что тобой содеяно, раскайся; передо мной не страшно, я не буду тебя судить.

Тим смотрел на старушку. Она закрыла глаза и продолжала растягивать губы так беззащитно и наивно, словно ребенок. Ему нечего было ей сказать.

– Чем я теперь могу вам помочь? – спросил он.

Неловкими пальцами она сгребла бумаги обратно в папку, долго возилась с кнопкой замочка. Тим помог ей.

Всю жизнь была я одна. И досель одна, никто не навещает. Изыщите время, придите на мою могилку, тем и отплатите.

***

– Я даже не знаю, как ты рассчитаешься, Тим, – сказала Вера, укрывая Тима одноразовой простынкой.

– Когда у тебя будет инфаркт, можешь прийти ко мне вне очереди. – Тим попытался улыбнуться. Вера показала ему язык.

– Постарайся не шевелиться. Скоро увидимся.

Тим натянул наушники. Кушетка под ним пришла в движение, он закатился в рентгеновскую трубку томографа по плечи. Вера удалилась в соседнюю комнату.

– Тим, все окей?

– Да, все в порядке, – ответил Тим. Это был современный томограф с микрофоном в камере, Вера слышала каждое его слово, а Тим – ее голос в наушниках.

– Хорошо, тогда пятнадцать минут отдохни. Говорить нельзя. Дышать можно.

– Спасибо.

– Я включу тебе пару треков на свой вкус.

Это были The Prodigy, Вера их обожала. Музыка играла негромко и не глушила характерный ритмичный звук, а наоборот, втягивала его в мелодию, словно так и было задумано. Скоро Тим уже не отличал, где бит, созданный в студии, а где звук вибрации радиочастотных катушек в магнитном поле, издаваемый томографом.

Он закрыл глаза и вздохнул.

Вероятнее всего сейчас Вера скажет ему о локализации опухоли в самом неудачном для оперативного лечения месте. Если дело началось с галлюцинаций, это может означать сразу несколько вещей: вероятнее всего, опухоль локализована на стыке височной и затылочной долей мозга, и она достаточно большая. Никаких иных симптомов Тим раньше не замечал, однако сейчас, лежа в томографе, припомнил, что несколько дней назад головная боль вдруг резко начала отдавать в плечо и руку, и кисть онемела. Был еще эпизод онемения ночью – он не смог повернуться в кровати, потому что отнялась левая рука. Он ее растер, потряс, все прошло, и он уснул снова. А мог бы и заподозрить неладное: ночные мигрени – это сильно нехорошо, как и онемение кистей и иррадиирущие боли.

«Тут главное не унывать. Если опухоль нельзя вырезать, это не значит, что ее нельзя вылечить. Есть таргетная терапия, противоопухолевая вакцина, которую пока все еще сложно получить, но если подключить связи и нужных людей… В общем, лечение долгое, качество жизни будет значительно ниже весьма продолжительное время, но получится ли вылечить опухоль или нет – так вопрос не стоит, однозначно получится», – настраивал себя Тим.

– Ну все, красавчик, мы закончили, – сказала Вера в наушниках. Голос у нее был спокойный.

– Какая локализация?

– Нормальная.

Тим снял наушники. Хлопнула дверь, негромкие шаги с легким резиновым поскрипыванием, кушетка пришла в движение.

– Нормальная, в смысле ее можно будет достать? – спросил Тим, вставая босыми ногами на пол.

– Ее? Что ты имеешь в виду?

– Опухоль.

Вера подняла брови.

– Нет у тебя никакой опухоли, – ответила она. – В пазухах есть сопля, а в мозге все в норме, никаких патологий или опухолей. Хочешь сам посмотреть?

– Не то, чтобы я тебе не доверяю…

– Ох, drama prince!

Он натянул футболку, кроссовки и вышел вслед за Верой в комнату, где на трех мониторах замерло изображение его мозга в разных проекциях. Внутри потеплело, хотя до конца он не верил в хорошие новости.

– А с чего ты решил, что у тебя опухоль? Тревожит что-то?

– Ночные головные боли, онемение рук, – сказал Тим. Про галлюцинацию-старушку он говорить не стал.

– А еще что? – спросила Вера и улыбнулась.

– А еще желание выпить с красивой девушкой.

– Да где ж ты ее в ночи найдешь! – фыркнула Вера. – Могу предложить только свою кандидатуру.

Поздним вечером рабочего дня найти, где выпить, оказалось несложно. Пока Вера собиралась и закрывала кабинет, Тим, негромко напевая застрявший в голове трек The Prodigy, нашел на карте заведение с хорошо отрекомендованной в отзывах кухней и забронировал столик. Вера, оказывается, знала этот бар напротив Белорусского вокзала.

Внутри было практически пусто, только в дальнем углу сидел мужчина в шляпе и пил пиво из высокого запотевшего стакана.

– Здесь обычно тусуются все наши, но, видно, не сегодня, – сказала Вера, усаживаясь за столик. – Кормят – отпад, и выпить тут тоже вкусно! Боже мой, отдам полцарства за бургер с картошкой, да помаслянистее! И соленый огурчик с пупырышками, м-м-м…

Тревога, сжиравшая Тима весь вечер, отпустила, он расслабился и тоже страшно захотел есть. Они заказали по бургеру, жареную картошку, слабосоленые огурцы и по большой кружке нефильтрованного пива.

– Вижу, тебя отпустило, – сказала Вера, сделав большой глоток. – Ну, расскажешь, что тебя на самом деле тревожит, или будешь стесняться?

Тим улыбнулся и покачал головой.

– Чтобы ты смеялась надо мной, как в универе?

– Ой, ну что ты вспомнил-то, – отмахнулась она. – Давай, колись.

Принесли еду, и на некоторое время оба отвлеклись. Котлета в бургере была сочной и вкусной, соуса мало – ровно столько, чтобы он не отвлекал от мяса.

– Как же вкусно, – простонала Вера.

– Угу, – подтвердил – точнее, промычал – Тим с полным ртом.

– Не расскажешь, значит, что с тобой стряслось, – подытожила Вера. – Ну тогда расскажу тебе я про себя.

Вера принялась болтать про свою жизнь, а Тим с интересом слушал и даже хохотал, когда она в красках описывала, как «парень на один день» решил ее дорогущим шампунем помыться, а она вовремя заметила, потому что душ принимали вместе, и заставила его сцеживать шампунь обратно в бутылку.

– Он даже не понял, в чем проблема, прикинь? Ну вот натурально говорил мне, что какая разница, мылится все одинаково! Мылится ему, блин, одинаково!.. А то, что этот шампунь стоит, как годовой абонемент в метро, он и представить себе не мог!

В общем, вечер прошел прекрасно.

Вера жила недалеко от клиники, пешком – минут пятнадцать. Тим проводил ее до подъезда, потом вернулся к метро и доехал до своей станции.

Подходя к дому, он заметил в свете фонаря на лавочке одинокую сгорбленную фигуру. Надежда Павловна в теплом сером платье что-то рассматривала под ногами.

У Тима внутри оборвалось.

Прекрасное настроение от хороших новостей и приятного вечера улетучилось. Все-таки что-то с ним не так. И если с мозгом порядок, значит, это может быть психическое расстройство, которого на снимке МРТ еще не видно. Нужно продолжать обследование, не откладывая. И загрудинная боль, неявная и ненавязчивая, тоже нехорошая, ему как кардиологу это известно. Он не здоров, радоваться рано.

Тим остановился в нескольких метрах от старушки.

Галлюцинация была плотная, подробная: он в деталях видел складки тонкого шерстяного платья, ворсинки на швах, даже плотные, как рисинки, катышки на манжетах рукавов. Узловатые пальцы крепко сжимают трость, ногти тонкие, синеватые, коротко подстрижены. Тонкие ноги в серых трикотажных колготах с фактурным ребристым рисунком – такие обычно надевают на детей. Потертые ремешки сандалий. Все безупречно детализировано, как будто Надежда Павловна настоящая, из плоти и крови.

А, может быть, это и в самом деле так? Может быть, она жива?

Но что она делает здесь, возле его дома? Как узнала, где он живет? И как добралась сюда одна, если даже с замочком на папке справиться не могла, и ходит с трудом?

Тим приблизился. Старушка продолжала всматриваться в асфальт под своими ногами.

Одуряюще пахла сирень, пела одинокая птица и где-то вдалеке громыхнул выхлопной трубой мотоцикл – бич лета. Тим подошел ближе, чтобы попытаться уловить запах, исходящий от старушки. Но пахло только цветами.

Где это видано, чтобы к концу июня цвела сирень? Но я очень люблю ее аромат, всегда любила. Здесь не чую ничего, а вот если на могилку мне отнесете букетик, то услышу.

***

Утром первым делом он отправился в кабинет диагностики, который обычно забит битком, и сегодня не исключение. Но врач согласился провести исследование вне очереди, и даже облаял людей, которые запротестовали.

– Это врач-кардиолог, половина из вас к нему после исследования придет! Совесть имейте! У нас нет времени даже записаться друг к другу, а представьте, мы тоже можем болеть!

Тим был сконфужен, но все же благодарен коллеге за помощь.

Исследование завершилось через десять минут. И результат был ровно такой же, как на МРТ – все отлично, без нареканий и проблем. Тим внимательно изучил кардиограмму и увидел то же самое: все в норме.

Ему стало даже интересно, какая поломка в организме вызывает старушку Надежду Павловну с того света. Он записался на сдачу общего анализа крови, галлюциногенов, биохимию. Договорился с ребятами из УЗИ-кабинета на обследование органов брюшной полости и щитовидной железы.

И еще выбрал время приема у психиатра.

***

– Ну, хоть какие-то плюсы от нашей работы все же есть, – сказал Валентин Игоревич, внимательно рассматривая пачку листов, которые Тим положил перед ним на стол. – Будь вы обычным пациентом, то никогда бы за неделю столько обследований не прошли.

Психиатра Валентина Игоревича Тим знал уже лет пять – они периодически обменивались пациентами. Тим отправлял к нему тревожных людей, чтобы тот помог им обрести новую опору, когда прежняя не справлялась, а Валентин Игоревич иногда поставлял Тиму пациентов с сердечными патологиями, которые зачастую вызывают страх и неукротимую тревогу. Они познакомились на медицинском симпозиуме во Франкфурте, оказались коллегами в больнице, и с тех пор приятельствовали. Валентин Игоревич просмотрел результаты анализов, снимки и заключения. Сказал: «Угу», а после что-то записал себе в блокнот.

– Тим, вам будет комфортно откровенно со мной говорить? – спросил он, не отрываясь от письма. – Или, может быть, сделаем отвод, и я направлю вас к моему коллеге?

– Я бы хотел обсудить вопрос с вами, – ответил Тим. Ему и в самом деле не было неловко. Даже наоборот, Валентину Игоревичу Тим доверял и воспринимал его как старшего товарища.

Психиатр отложил ручку, сложил руки на столе и спросил:

– Хорошо, тогда расскажите мне о вашей старушке поподробнее. Она сейчас присутствует в комнате?

– Нет, – сказал Тим. – Я не видел ее уже почти неделю. В последний раз – после МРТ, обнаружил ее на лавочке возле подъезда моего дома. Она пожаловалась, что не может почувствовать запах сирени и попросила принести букет на ее могилу.

– Я уточню, вы выпивали в тот день?

– Да, бокал нефильтрованного пива.

– Психотропные вещества?

– Нет.

– Могли прикорнуть?

– Я стоял. Точнее, шел к дому. То есть, нет, не спал и даже не хотелось. Наоборот, был на подъеме, потому что никаких опухолей в мозге нет, и вечер провел отлично.

– Были в своих мыслях? Могли увлечься и принять фантазию за реальность?

– Наверное, мог. Но… – Тим наклонился поближе, как будто собирался рассказать интимную тайну. – Понимаете, эта галлюцинация очень и очень правдоподобная. Это не какой-то образ в дымке, это прям живая старушка. Вот прям настоящая. Только от нее совсем ничем не пахнет: ни старостью, ни потом, ни духами, вообще ничем. Я подошел к ней близко и должен был учуять хоть какой-нибудь запах.

– И ничего?

– Ничего.

– А вы ее трогали?

Тим напряг память. Возле дома – точно нет, он только подошел поближе, но даже в контакт со старушкой не вступал. А в кабинете… Нет, кажется, ее тела он не касался.

– Нет, но я брал в руки папку и листочки с результатами анализов, которые у нее были с собой, – ответил он.

– Вы прошли довольно детальное обследование и наверняка как врач видите, что никаких проявлений, даже незначительных, которые могли бы указывать на наличие патологических процессов, в представленных результатах нет. По моей части тоже. Что вас тревожит больше всего? Какой главный симптом?

– Галлюцинация, – ответил Тим.

Валентин Игоревич кивнул, немного подумал и сказал:

– Хорошо, Тим, я вот что предлагаю. Давайте убедимся, что это галлюцинация, а не живая старушка и не какой-то розыгрыш. Я назначу вам несколько тестов и анализов. Но завтра прямо с утра, когда придете на работу, пожалуйста, первым делом обыщите все ящики вашего стола, шкаф и любые другие места, где могут лежать те самые бумаги, которые давала вам старушка. Возможно, эти бумаги всегда были у вас. Сделаете?

– Да, – ответил Тим.

Сам-то он не догадался поискать бумаги в кабинете.

– И еще кое-что. Вы не знаете, где похоронена старушка?

– Нет, откуда бы?

– Может быть она говорила, это было бы очень мило с ее стороны, – ответил Валентин Игоревич и развел руками. – Если вдруг увидите ее, спросите, пожалуйста, как найти ее могилку.

– И что мне делать с этой информацией?

– Сходить, навестить, положить цветы. Что она хотела? Сирень? Вот и отлично, нарвите букетик, отнесите старушке. И помяните обязательно. А мы пока подумаем, что это может такое быть.

***

В кабинете он перерыл все, достал даже коробки с бумагами от врача, который принимал здесь до него. Ничего похожего на тонкую пластиковую папку с застежкой и желтыми бланками внутри, он не нашел.

Дома он также искал – вдруг забрал с собой? – нет.

Прием шел своим чередом, Тим сражался с компьютером, успокаивал пенсионеров, которые возмущались долгим ожиданием в очереди, и дважды сбегал на консультацию в стационар. Вечером, когда до окончания рабочего дня оставалось закрыть два посещения, и медсестра ушла, он почувствовал, что замерз. Открыл окно, отключил кондиционер и накинул «дежурный» пиджак на плечи.

Пациенты, которых он ожидал, не пришли. Один, молодой парень, проходящий обследование в рамках призывной кампании, позвонил в регистратуру и сообщил, что продолжит в частной клинике. А вот вторая пациентка, женщина сорока двух лет, об отмене приема не сообщала. Тим нашел в электронной карте ее номер телефона и набрал. Долгие гудки, после десятого по счету трубку снял мужчина.

– Добрый вечер, – сказал Тим. – Я врач-кардиолог из больницы. Сегодня у Алены Петровны прием в девятнадцать часов, хотел уточнить, она придет?

– Алена погибла. Спасибо, что позвонили.

– Примите мои соболезнования, – растерянно ответил Тим. В груди у него стало еще холоднее. – Извините, что спрашиваю, но не могли бы вы сказать, что случилось?

Она приходила на прием неделю назад, жаловалась на повышенное давление и сегодня должна была принести дневник замеров, чтобы Тим мог назначить лечение. Тим просмотрел карту и свою запись с приема: давление 145 на 90, да, не норма, но и не критическое. Со слов пациентки, выше 150 не поднималось ни разу.

– Разбилась на мотоцикле. Никогда себе не прощу, что купил его. Но она так хотела. Ей так нравилось. Ох… В общем, если вам нужно пообщаться, то приходите на Люблинское кладбище, там теперь моя Аленочка.

– Спасибо, – ответил Тим. – И еще раз примите мои соболезнования.

Тим повесил трубку. Что значит «если вам нужно пообщаться»?

Он закрыл карту, сделав отметку о смерти пациента: «На прием не явилась, со слов родственника, ответившего на звонок, пациентка погибла в результате ДТП с мотоциклом». Затем зачем-то приписал: «Похоронена на Люблинском кладбище», а потом стер.

***

В ближайший выходной день Тим с букетиком сирени приехал на Люблинское кладбище, прошел вдоль центральной аллеи, повернул направо и остановился возле памятника маленькому мальчику, умершему три года назад: «Трагически погиб… Мама и папа тебя любят, спи спокойно».

– И что я тут делаю? – спросил он у мальчика. Тот не ответил (и слава богу). Тим посмотрел влево, вправо, никого похожего на Надежду Павловну Коханову не нашлось. Если ему и привиделось странное посещение (на что он искренне рассчитывал), то, следуя совету психиатра, все равно стоило навестить могилу женщины и помянуть ее. Конечно же, Тим не воспринял совет как медицинскую рекомендацию, но решил, что лишним не будет. С тех пор, как старушка в последний раз приходила к нему, прошло уже больше десяти дней, спросить, где она упокоилась было не у кого – публичных данных о захоронениях ведь не существует. Поэтому Тим приехал сюда, на Люблинское кладбище, единственное, которое упоминалось при нем в последнее время. Может быть, это знак?..

Вдруг он осознал, что поминают чем-то. А он с пустыми руками.

Развернулся и пошел обратно. Положил букетик сирени в машину, огляделся по сторонам. Ни одного магазина. Шинцентр, салон продажи подержанных автомобилей и ни одного продуктового. Не покупать же старушке «Мицубиси» с пробегом? Или комплект летних шин. Нет, нужно что-то съестное.

Он прогулялся вдоль Ставропольской улицы, свернул на Кремлевских курсантов и нашел небольшой магазин «Продукты 24 часа». Взял ролл в лаваше с сыром и ветчиной, бутылку газированной минеральной воды и горсть лимонных карамелек. Подумал немного и прихватил «Бабаевский» батончик со сливочной начинкой. Никогда такие не ел, да и вообще весь продуктовый набор – просто из рук вон (за исключением, может быть, минералки, да и ту нужно было брать без газа, чтобы пузырьками не разбухивать желудок). Кассир бросила конфеты на весы и сказала:

– Вы вроде бы презентабельный молодой человек, а карамельки тоже на кладбище понесете, да?

– Нет, – ответил Тим, – сам съем. Люблю лимонные.

– Да уж точно, – усмехнулась она. – И не боитесь же, что какую-нибудь заразу с собой прицепите. Что за мода пошла!

– А что с карамельками не так? Какая в них зараза? Вроде бы, один сахар.

У нее был взгляд человека, который знает о Тиме какую-то постыдную тайну, и никакие аргументы ее не переубедят в обратном. Словно он пытался эти карамельки спереть, она его поймала, а он делает вид, что собирался оплатить, просто она не так его поняла.

«Да-да, – говорили ее глаза, – все я про тебя знаю».

Он вышел из магазина и отправился на кладбище, не забыв по пути забрать букетик сирени из машины. Дошел до памятника с мальчуганом и остановился. Посмотрел влево, потом вправо. Могилы Надежды Павловны нигде не было. Тогда он решил, что оставит карамельки мальчугану, а ролл съест сам. Только за воротами кладбища, потому что тут стремно.

Он рассыпал на тарелочку возле памятника карамельки. Почему так сделал – сам не знал. Не удержался, развернул одну и закинул в рот. На ближайшем перекрестке по пути обратно заметил большую собаку. Она сидела у могилы, засыпанной листвой и сухими ветками, сквозь которые проросла высокая свежая трава.

…И досель одна, никто не навещает.

Точно. Никто не навещает, значит, никто и не убирает. Стало быть, могила будет неухоженная, заросшая, вся в прошлогодней листве. Он пробрался к захоронению, подле которого сидел пес, протянул руку, разворошил мусор и увидел надпись:

К О Х А Н О В А

Надежда Павловна

– Здравствуйте, Надежда Павловна. Вот и вы.

Оставив пакет у скособоченной, давно не крашенной и местами поломанной оградки, Тим вернулся ко входу на кладбище. Там взял ящичек с инвентарем, который предлагался всем посетителям бесплатно, налил воды в пустую пластиковую бутылку, кем-то заботливо оставленную возле крана с водой. В наборе лежали крохотные грабельки, лопатка, поношенные перчатки с прорезиненными пальцами. На табличке, прикрученной к ящичку, было написано: ПОМОЙТЕ И ВЕРНИТЕ ИНВЕНТАРЬ ПОСЛЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ.

Тим принялся наводить порядок на могилке Надежды Павловны. Сначала отнес к баку на перекрестке весь мусор, освободил один большой черный пакет, вернулся, запихнул в него оставшиеся листья и сухие ветки.

На памятнике были написаны даты жизни:

14.06.1934 – 31.03....

Год смерти не разобрать, стерся.

Он напряг память. Когда она приходила к нему на прием? Вероятнее всего, это и было 14 июня. Тим полез в карман, достал телефон и прикинул по календарю. Да, скорее всего, так оно и было.

– С прошедшим днем рождения, Надежда Павловна, – сказал он. – Ни на одном листке, что вы мне показывали, даты рождения вашей не было, я и не знал, что у вас праздник. Знал бы, захватил бы торт. А теперь вот только ролл. Потому что конфеты я оставил мальчугану. Не серчайте. Зато сирень принес, как вы просили…

Пока говорил – приводил могилу в порядок. Отмыл старый, из серого мрамора с белыми камешками, памятник; под слоем грязи обнаружилась выцветшая наполовину фотокарточка: видно только рот, растянутый в знакомой улыбке, а под ним – узелок платка. Грабельками взрыхлил землю. Оградку бы поменять, эта совсем никуда не годится. Тропинка к соседней могиле узенькая, зимой ходившие по сугробам люди втоптали заборчик в землю.

Пес, что был рядом, сунул морду в пакет с роллом и газировкой.

– А, у меня же есть батончик, – спохватился Тим. Залез в пакет, достал «Бабаевский» и положил у памятника.

Все, что он хотел (точнее, чувствовал, что хотел) сделать на могилке, сделал. Снял перчатки, ополоснул инструменты, сложил все в ящичек. Вымыл руки.

– Ладно, – сказал он псу, – поделюсь с тобой, раз уж ты мне помог найти могилу Надежды Павловны.

Пока Тим распаковывал еду, пес вилял хвостом и всячески одобрял действия незнакомца. Тим постелил на земле пакет, положил половинку ролла, и пес тут же его смел. Тим открыл минералку.

– За вас, Надежда Павловна!

Глава 2. Погостное дело

Конечно, Тим хотел бы никогда не встречаться со Степаном, не видеть его и не влезать в дело, перевернувшее жизнь. Иногда он возвращался к воспоминаниям, пытался понять, где та развилка, от которой он пошел уготованной ему дорогой, а не сам выбрал свой путь. Или он его все же выбрал?.. Или выбрать заставили? Наверное, Степан или Надежда Павловна, явившаяся с того света. Кто из них?

Он прорабатывал с Валентином Игоревичем эти мысли, пытался осмыслять свои подозрения на галлюцинации или другие отклонения психики от нормы – раз он уверовал в визит покойницы, да к тому же еще и сходил навестить ее на кладбище.

Между тем, обследование, которое назначил Тим сам себе, завершилось безрезультатно. Точнее, результат был, и очень хороший: никаких нарушений (если не считать небольшого песка в почках и дисбактериоза в кишечнике, но это пустяки, поправимо).

– Мы что-то упускаем, – говорил Валентин Игоревич, перелистывая достаточно толстую папку с результатами обследований – тесты показали норму по всем фронтам. Останавливаться психиатр не собирался и, пока обдумывал план дальнейших действий, отправил Тима к психотерапевту.

На первом же сеансе психотерапевт спросила, посещал ли Тим то кладбище ранее? Мог ли видеть запущенную могилку? Может быть, она еще тогда была заброшена и вызвала в его сердце тоску и обиду за бедную умершую старушку, которая никому оказалась не нужна? Или он слышал от кого-то грустную историю? Подсознание запомнило, а потом подкинуло это как сон наяву. Потому и нашел захоронение быстро, что раньше уже бывал там или сориентировался по рассказам очевидцев. Тим не припоминал, чтобы когда-то ходил на Люблинское кладбище: никого из родственников на нем не хоронили, а зачем бы ему туда идти в таком случае?

– Когда видите эту старушку, что вы испытываете? Какие чувства она у вас вызывает? – спрашивала психотерапевт и высовывала кончик языка между плотно сжатых губ.

Тим и сам пытался анализировать свои чувства и вот к каким выводам пришел: он не боялся покойницы и кладбища, и вообще вся ситуация не вызывала в нем каких-то негативных эмоций. В своей жизни он повидал многих покойников – одних кадавров в анатомичке лечфака уже достаточно – и с детства бывал не один раз на старом деревенском кладбище, когда проводил лето у бабушки в деревне, где чуть ли не каждую неделю-две кто-то из местных умирал и устраивались похороны. Никогда погостная тема не вызывала у него страха. Наверное, поэтому и старушку-покойницу Тим не боялся. Тем более, что это не настоящая ожившая покойница, а галлюцинация в ее образе.

Тим сделал еще одно занимательное наблюдение. Человеку свойственно избегать потусторонних сущностей и событий – они его и настораживают, и вызывают любопытство одновременно. Но Тима все происходящее с Надеждой Павловной не только не настораживало, но и не интересовало. Совершенно. Он был равнодушен. Как к блеклому воздушному шарику, который поднимался в небо. Ни жалко, ни радостно. Взаправду бабка пришла или глюки накрыли – все равно.

Единственное, что его беспокоило – это состояние здоровья. Необходимо было выявить причину, которая вызывает галлюцинации, и сделать это как можно раньше, потому что зрительная галлюцинация такого уровня плотности и детализации – очень серьезный, тревожный и опасный симптом. Медлить нельзя.

***

Помимо старушки было еще кое-что нетипичное и необъяснимое: боль за грудиной. Это вообще усмешка судьбы – болит у кардиолога, а причину установить он не может. Тим не ограничился ЭХО сердца и кардиограммой, он сделал еще нагрузочное тестирование (бежал по беговой дорожке с монитором, на котором выводились показания сердцебиения), сутки таскал аппарат Холтера, который фиксировал 24 часа, как работает сердце, сдал анализ на холестерин. И все было отлично, не к чему придраться.

Он помнил первые сердечные боли: неявные, ненавязчивые, как будто принял неудобную позу. Но когда случился второй эпизод, Тим испугался по-настоящему.

Это было, наверное, пару дней спустя после поездки на кладбище. Солнечный денек, небо синее-синее, зелень пышная, нестерпимо хотелось на улицу, непременно в шортах, и купить стакан квасу из бочки. Ладно, Тим не мог ручаться, что бочку тщательно моют и на дне нет червей, о которых рассказывают в «Новостях», поэтому, с квасом пока все-таки отбой. Прием дневной, к четырем часам он уже освободится, и можно будет прогуляться по центру. И черт с ним, что не в шортах.

Последний на сегодня посетитель постучал в дверь и, услышав приглашение, осторожно вошел. Представился Степаном, замер на пороге.

– Доктор, мы можем поговорить наедине? – спросил он и стрельнул взглядом в медицинскую сестру.

Тим сначала хотел отказать, ибо нечего тут диктовать, как работать. Но одного взгляда на Степана Тиму хватило чтобы понять: спорить с ним нельзя. Человек при смерти. За грудиной ковырнуло, как бывает при неврологических болях, когда меж ребер защемляет тонюсенький – с волосинку – нерв. Он попросил медсестру выйти, потом подумал и сообщил, что на сегодня она свободна. Та не стала сопротивляться, взяла сумку и удалилась, деликатно закрыв за собой дверь.

– Присаживайтесь, – предложил Тим. – Как вы себя чувствуете?

– Плохо, доктор, – простонал мужчина, – очень плохо. Кажется, я умираю.

Тим напрягся.

– У меня болит везде, я даже не понимаю, где именно. Вся грудина болит, я уже не могу терпеть. Мне трудно дышать. Я не могу спать. Нитроглицерин не помогает. «Скорая» говорит, что это хондроз, но никакое обезболивание не берет.

– А ЭКГ вам делали? – спросил Тим.

– Делали, – ответил Степан, – вроде бы в карте все должно быть. Но если что, у меня все с собой есть.

Тиму было очевидно: Степан болен и очень страдает. Но без графического отображения сердечной деятельности он не мог предпринять никаких мер. Он стал искать в зависающем компе кардиограмму, чтобы посмотреть на характер недостаточности. Нашел, с трудом открыл, увидел и очень удивился сразу двум обстоятельствам.

Первое: с миокардом все в порядке. Вообще никакой аномалии и даже намека. Второе: его собственное сердце стало биться в ритме тахикардии, отбивая какую-то не очень стройную чечетку. Ковыряющая боль сменилась пекущей. «Это что-то новенькое, – отметил Тим. – Раньше только колющая была.»

Он достал из тумбочки флакон «скорой сердечной помощи».

– Вы сегодня принимали нитроглицерин? – спросил он у Степана.

Тот отрицательно покачал головой.

– Откройте рот.

Степан послушно сделал, как просили. Тим брызнул ему одну дозу. Вторую – себе. Наверное, если бы Степан был здоров, то удивился бы доктору, который принял лекарство вместе с пациентом, как родитель с ребенком. Но Степану было не до каламбуров. На то и расчет.

– Нитроглицерин расширяет сосуды сердца, а также другие сосуды, этим обуславливается его обезболивающий эффект, поскольку при сердечной недостаточности сосуды сужены или закупорены, сердечной мышце не хватает питания, она начинает отмирать, что вызывает сильную боль. При этом важно принимать препарат лежа или, на худой конец, сидя, поскольку из-за резко расширенных сосудов вы можете упасть в обморок, – подробно разъяснил Тим.

– Спасибо. Я это знаю.

– Хорошо. Но на ЭКГ я не вижу у вас признаков сердечной недостаточности. Вам, наверное, так же сказали врачи «Скорой»?

– Так точно и сказали. Я вызываю «Скорую» почти каждый день. Один и тот же результат. Как же больно.

– Сможете лечь на кушетку? – спросил Тим.

Он помог Степану перебраться, тот еле двигался, старался не наклонять туловище, морщился от боли и шипел. «Надо было сначала его уложить, а потом давать нитроглицерин, – подумал Тим. – Веду себя как идиот». Степан был в футболке и легких серых спортивных штанах. Черные кроссовки «Найк» на босую ногу. В медицинской карте написано, что господину Жукову тридцать четыре года, год из которых он с завидной регулярностью посещает врачей в поликлинике. Давление 120/80, пульс 70. Анализы в норме, чуть повышен холестерин, но не так, чтобы задействовать протокол статинов; сахар в норме, да вообще все в норме. Свежее УЗИ брюшной полости без замечаний, рентген не показывает тревог, онкомаркеры отсутствуют. Боль сильная.

Он стал осматривать живот Степана.

– Болит от надавливания? – спросил Тим.

Степан зажмурил глаза и отрицательно покачал головой.

– Но сжимаете веки, как будто пытаетесь справиться с болью.

– Я не понимаю… Едва вы прикоснулись к моему животу, боль ушла. Просто вся. Что вы сделали?

– Ничего, – ответил Тим, – я просто вас осматриваю.

Он отнял руки от пациента. Степан открыл глаза.

– Нет больше никакой боли, – прошептал он. Его лицо разгладилось и просветлело. Он вытер слезу и сел. Улыбался во весь рот. Согнулся и разогнулся несколько раз с опаской и улыбнулся еще шире. Тим поразился этому преображению: десять минут назад вошел умирающий старик, минуту назад этот же старик лег на кушетку, а сейчас перед ним полный сил молодой парень.

– Не делайте резких движений, – посоветовал Тим. – Наверное, все принятые вами обезболивающие подействовали. Или нитроглицерин, что я вам дал. Однозначно нужно обследоваться, потому что такая сильная боль при ваших отличных показателях подозрительна. И может быть как неврологической, так и сердечной, хоть последнюю я никак не усмотрю.

– Но мне так хорошо не было уже месяц. Все шло к черту. Я умирал!

Тим не мог похвастаться такими же результатами – его котелок в груди продолжал обжигать ребра.

«Возможно, и продолжаете», – хотел сказать Тим, но не стал. Степана нужно госпитализировать, обследовать, держать под контролем. Отпускать его точно нельзя.

Но тот уже встал с кушетки. Улыбаясь, забрал свою сумку со стула и спросил:

– Вы целитель, да? Вы меня только коснулись и боль прошла. Я никому не скажу, что вы исцеляете, если вы боитесь, что вас одолеют. А так оно и будет. Я никогда не верил, что такое в жизни случается. И вот я… Я ведь умирал. Я ведь реально умирал, и думал, что мне никто уже не поможет. А вы… Просто дотронулись… Спасибо вам, храни вас господь!

– Степан, я не целитель, вы не излечены, подействовали ваши обезболивающие, – возразил Тим. – Они, бывает, действуют не сразу.

Но Степан смотрел на него во все глаза и кивал, не слыша.

– Спасибо, доктор, спасибо!

Он пятился к двери. Открыл ее и вышел, поклонившись.

Тим уселся на свое место. Первым делом разыскал номер телефона Степана в карте пациента и написал ему сообщение: «Степан, это Тимофей Горский, кардиолог. Если боль начнет возвращаться, сразу же вызывайте «Скорую». Отправил и стал заполнять протокол осмотра.

Краем глаза увидел, что в кабинет без стука вошла Надежда Павловна.

Доброго дня.

– Доброго, – ответил Тим. Она выглядела также, как в день первого визита: теплое шерстяное платье, на ногах – черные кожаные сандалии поверх светло-серых колгот. В руках хозяйственная сумка на колесиках. Только сегодня на голове еще был серый шелковый платок с узором.

Время на исходе. Помрет человек вот-вот. Доймет его проклятый.

Тим пожевал щеку.

– Мне нужно закончить эту писанину. Подождите за дверью, пожалуйста.

«Зачем я с ней говорю? – спросил себя Тим. – Ведь это галлюцинация. Она не настоящая. И если я просто заигнорю ее, она не сможет пожаловаться ни главврачу, ни министру здравоохранения, ни президенту. Это глюк, всего лишь глюк. Не обращай на нее внимания».

Старушка подошла ближе. Тим не ощущал ее присутствия – не было ни тепла, ни запаха, ни шороха одежды или шарканья сандалий, он только краем глаза видел приближающуюся фигуру. Он повернул голову и посмотрел на нее. Она не улыбалась, ее лицо было серьезным, от глаз остались лишь щелки.

Ежели мы сейчас не пойдем, то быть беде. Сегодня его час, поторопитесь.

– Куда? – спросил Тим и одернул себя: «Не разговаривай с ней!»

На кладбище, конечно же. Есть работа.

***

Вечер обещал быть прекрасным: солнце светило, на небе ни облачка, тепло и сухо. Тим решил, что отправится домой не на метро, а пешком. До работы на авто он почти не ездил: тут каких-то две остановки, а с парковой вечная проблема.

Он вышел из больницы, надел солнцезащитные очки. Идти быстро у него не получалось – боль все еще присутствовала, хоть и не такая острая, как во время визита Степана. Если через час после приема нитроглицерина все еще будет болеть, то придется вызывать «Скорую» и ехать в больницу. Очень бы не хотелось.

Его мобильный издал звук. Тим вынул телефон из сумки-бананки, увидел, что звонит Степан.

– Слушаю, – быстро сказал Тим в трубку.

– Алло, – прохрипел голос на том конце.

– Боль вернулась?

– Доктор, это вы? Помогите. Я умираю.

– Вы вызвали «Скорую»?

– Да.

– Обязательно скажите им, что вы приняли нитроглицерин меньше часа назад, одну дозу жидкого вещества. С вами кто-то есть еще дома?

– Нет, я один. Позвонил сестре, обещала приехать.

Дыхание у него сбивалось, будто он бежал по крутой лестнице вверх.

– Дверь открыта? Отоприте замок и лягте на кровать. Дышите ровно, не делайте резких движений.

Он услышал, как щелкнул замок. В трубке тяжело дышал старик.

– Я все сделал, – послышался из динамика голос Степана. – Лег на кровать. Лежу.

– «Скорая» приедет. Вы же им сказали, что плохо с сердцем?

– Сказал. Они знают про меня. Могут даже не приехать. Думают, вру.

– Они обязательно приедут, Степан, – заверил его Тим. – Вы только держитесь.

– Не вешайте трубку, пожалуйста, – просил Степан. – Не хочу умирать один.

– Вы не умрете, – ответил Тим, – не умрете.

Несмотря на уверенный голос, он не мог ручаться, что Степан выживет. Когда приедет бригада? Успеют ли они в «золотой час»? И как начал развиваться инфаркт? Сколько артерий схлопнулись? Как много сердечной ткани отмирает? Он не знал этого, но должен был сказать Степану что-то, что позволило бы ему дождаться помощи.

– Кто-то входит в квартиру, у меня в глазах потемнело, я ничего не вижу…

Телефон перехватил мужчина. Представился врачом кардиологической бригады. Тим сообщил, что Степан был у него на приеме. Рассказал про результаты анализов, анамнез и внезапное «исцеление» на фоне приема нитроглицерина. Врач поблагодарил за информацию, Тим пожелал ему удачи в работе и отключил связь.

Он с трудом дошел до лавочки и сел. Дышал тяжело и прерывисто, ему было плохо. На лице выступил пот, холодный и липкий. Но страха за свою жизнь Тим не испытывал, и это было очень и очень странно. При сердечных приступах люди начинают паниковать, они испытывают непреодолимый ужас. Тим же, несмотря на острую боль, хотел действовать. Он не понимал, что с ним происходит, и не хотел, чтобы это продолжалось.

Да ведь не ваша это боль, доктор. Это его. Он вам доверился и вручил свою жизнь, поэтому вы и чувствуете. Если хотите избавиться от нее – сделайте, что должно, и все пройдет. Или дождитесь, когда он умрет, недолго осталось.

Тим скосил глаза на Надежду Павловну. Она сидела возле него, оперевшись своими узловатыми руками на трость и глядела перед собой, как самая обыкновенная старушка на прогулке. Тим усмехнулся.

– Впервые слышу, чтобы галлюцинация манипулировала, – сказал он тихо.

– С вами все в порядке?

Возле него остановилась молодая девушка, вероятно, даже школьница старших классов. Она подняла очки на лоб и всматривалась в лицо Тима с озабоченностью.

– Все в порядке, не переживайте, слишком быстро шел, отдышаться не могу.

– Вы не очень выглядите, давайте я «Скорую» вызову?

– Нет-нет, все нормально, я сам врач, ничего опасного. Спасибо за заботу!

Тим откинулся на спинку лавочки. Девушка кивнула, нацепила очки на нос и пошла дальше. Надежда Павловна, по всей видимости, не смогла оставить этот поступок без внимания.

Вот ведь молодежь пошла. Если бы вы с топором в голове присели на лавочку и сказали, что все в порядке, она бы тоже пошла мимо. Не хотят ни об чем думать и никакую ответственность на себя брать.

В слове «молодежь» она поставила ударение на первую «о». Тим подумал, что нужно будет обсудить с Валентином Игоревичем эти два высказывания Надежды Павловны. Первое с попыткой манипулирования (или даже шантажа), а второе с сарказмом и резким негативом к молодежи. Бывает вообще так, чтобы галлюцинация «говорила» по теме увиденного, да еще и шантажировала? Тиму пришлось снова себя одернуть: это не галлюцинация «говорит», а он, его мозг, его разум. Поэтому все, на что способна Надежда Павловна, ограничено способностями Тима. И обсуждать с Валентином Игоревичем детали видений не стоит. Выяснить тип и вид галлюцинации – да, именно это Валентин Игоревич на первой встрече и сделал, когда поинтересовался видит ли Тим старушку сейчас, трогал ли ее, чувствовал ли запах; а вот мусолить и разбирать поведение Надежды Павловны не нужно, это нездоровая история. Если он вдруг начнет чувствовать ее запах, получится, что к зрительной и слуховой галлюцинации присоединилась еще и обонятельная, тогда он сам сообщит об изменении психиатру.

Хозяева кладбища благосклонны к вам были, разрешили присутствие, именно поэтому удалось найти и мою могилку, и мальчугана того. А значит, можете снова прийти, не откладывая, сегодня и попросить за человека. Ведь погибнет скоро, совсем времени не осталось.

«Она использовала слово «мальчуган», которое я сказал, когда был на кладбище. Обычно я это слово не использую, вот и запомнилось оно мне как новое. А старушка его и подобрала», – подметил Тим.

– Со Степаном врачи, они госпитализируют его, сделают коронарографию и все с ним будет хорошо, – сказал Тим тихо скорее себе, чем Надежде Павловне.

Да ведь в пробку карета попала, не довезут. Вы можете хотя бы время для него выиграть, всего-то надо попросить.

Тим покачал головой, встал и пошел дальше. Надежда Павловна осталась на лавочке. Он обернулся. Старушка сидела сгорбленная, одинокая и тоскливо смотрела ему вслед, как будто он ее внук, который оставил ее на этой лавочке умирать.

– Да что же такое-то! – воскликнул Тим.

Достал телефон, навел камеру на старушку, сидящую на лавочке. Сделал снимок. На снимке пусто, а Надежда Павловна продолжает сидеть и смотреть ему вслед. Он набрал номер Степана.

Трубку сняли после третьего гудка. Это был врач «Скорой».

– Стабилизировали, – сказал он. – Едем в Боткинскую, но тут пробка, застряли.

– Довезете?

– Надеюсь, – тихо ответил врач.

Тим убрал телефон в сумку.

«Бред собачий, – сказал он себе. – Откуда она могла знать, что «Скорая» попала в пробку?»

Тим смотрел на старушку, та глядела на него. Она знала, что права и знала, что в нем сейчас идет борьба. И вмешиваться она не собиралась, ибо сделала достаточно.

«Я – врач, человек доказательной медицины. Я не верю в чудеса и сверхъестественное. Мне это даже неинтересно смотреть по телевизору и читать в книгах. Я совершенно рациональный человек. Я что, сейчас поеду на кладбище, подойду к могиле мальчугана и попрошу его не убивать Степана? А потом что? Отправлюсь прямиком в дурку? Или после работы буду приходить к могиле и просить за всех, кого не смог вылечить? Вторая, так сказать, смена?»

Сердце стучало в ритме тахикардии, пекло, ковыряло, сжимало. Но Тим не чувствовал страха, дышать ему больше ничто не мешало, и он хотел действовать. Изнутри что-то подстегивало взять самокат и поехать, сделать то, что говорит старуха и посмотреть, что будет. Если ничего, значит, он получит еще одно доказательство, что бабка – всего лишь глюк. А если поможет? То, стало быть, она реальна? Нет, конечно же, нет.

Рядом остановился парнишка с самокатом, припарковал его и отключил. Он мог бы оставить его чуть дальше, где паркуются все, но сделал это прямо возле Тима.

***

Тим сдал самокат возле магазина «Продукты 24 часа», забежал внутрь, пометался между стеллажами, растолкал людей у кассы, бросил на прилавок пригоршню конфет, коробку с поделенным пополам роллом (на этот раз был только с курицей), две бутылочки минералки, зачем-то сушки, пачку печенья и упаковку влажного собачьего корма, которую донес зажатой в зубах, потому что в подмышку уже не влезало. Кассирша – та же самая – исподлобья посмотрела на него, но ничего не сказала. Люди, которые шарахнулись в сторону, молча наблюдали, как Тим пытается достать из кармана чертову банковскую карточку, чтобы оплатить покупку. Наконец, транзакция удалась. Он сгреб все в пакет и выбежал из магазина.

Возле ворот кладбища остановился, чтобы перевести дух. Застегнул все пуговицы на рубашке, хотя холодно не было. Сердце трепыхалось, но не от страха или небольшой пробежки. Это было давно забытое чувство – волнение, будто он снова неопытный врач и ведет свой первый прием.

Шагнул на территорию кладбища и также тихо произнес:

– Добрый вечер, хозяева кладбища. Я пришел за помощью, если позволите.

Кладбищенская аллея была мрачной, хотя еще даже не смеркалось. Тим чувствовал, что сейчас, в эту самую минуту, он пришел сюда по делу, он не посетитель. Кладбище теперь не было привычным общественным местом, оно даже выглядело не так, как обычно. Безлюдное, тихое, замершее во времени и пространстве, настороженно исследовало его, Тима, на предмет добросовестности.

Наверняка есть какие-то правила, законы. Он ничего об этом не знает. Догадался поздороваться с хозяевами, но не знал, правильно ли это сделал? И есть ли у кладбища хозяева? Надежда Павловна «упоминала», что хозяева благосклонны были. «Хозяева», значит, не один. А сколько? Два, три, десяток?

Не торопясь, но и не прогулочным шагом, Тим дошел до первого перекрестка и положил на землю несколько конфеток. Ему подумалось: коль скоро люди приносят на поминки сладости, значит кому-то это нужно. Сейчас же он хотел угостить не кого-то конкретного, а того, кому захочется, поэтому и положил, так сказать, в общественной зоне.

Он дошел до могилы мальчугана. Оставленных недавно конфет у памятника не было. Он вытащил из пакета все, что у него было, открыл коробку с роллом и вынул половинку.

В эзотерическом смысле, кому предназначается эта еда? Духу покойника? Тим помнил, что на поминках, когда кладут любимые покойным конфеты у памятника, всегда говорят «принес тебе твои любимые конфеты», как бы обозначая, что угощение для конкретного духа. А сейчас он у могилы незнакомого мальчика, что тот любил есть при жизни, Тим не знал. Но и принес еду не просто так, а в обмен. Оставить у памятника и уйти, а дух все сам поймет? Но какой тогда в этом всем смысл? Если и делать что-то, то формулировать этот самый смысл. Твердо и четко, без разночтений.

– Прими подношение и помоги мне спасти человека от гибели, – сказал Тим.

Положил еду возле памятника. Открыл бутылку с водой, вылил половину на могилу, бутылку поставил рядом с первой половинкой ролла.

Подул теплый ветер, Тим почувствовал, как тревога разжимает тиски. Сердце перестало трепыхаться как раненный воробушек. Ему стало спокойнее.

Он рассказал мальчугану про Степана, описал его симптомы и боль, которую тот испытывает. Про свои ощущения и опасения. Говорил долго, хотя мог рассказать все кратко, в пяти-шести предложениях. Но он подробно останавливался на каждой детали, которую вспоминал: как парень тяжело перемещался между креслом и кушеткой, как морщился от боли, боялся сделать шаг. Как его глаза были плотно закрыты, а потом он расслабился, едва Тим коснулся его живота. У Степана не было сил бороться с болью, она доедала его, и сил уже совсем не осталось – Тим видел, что парень не только носки не надел, но и белье, под штанами не было резинки трусов, а от тела пахло застоявшимся потом. Всего этого можно было не говорить, и так ведь понятно, что случилось и чем можно (и нужно) помочь. Но Тим был уверен: мальчуган хочет его выслушать, хочет пообщаться. Вдруг подумалось, что не хватает свечей, они могли бы сделать эту беседу уютнее. А еще мешали люди – то и дело кто-то проходил мимо и голос приходилось понижать, чтобы никто не решил, что Тим сумасшедший. С другой стороны, на кладбище ведь принято разговаривать с памятниками…

Он попрощался с мальчуганом, оставил вторую половинку ролла и пошел навестить Надежду Павловну. На ее могилке было чисто и аккуратно, только сухая трава опять откуда-то взялась. Он вынул пачку печенья, развернул, выложил двумя стопками возле памятника; пакетик с кормом и сушки убрал в карман, собрал мусор.

У перекрестка он остановился. Конфет не было.

Бродячий пес стоял у могилы мальчугана, доедал ролл. Тим раскрыл пакетик с кормом так, чтобы пес мог съесть, оставил на земле. Пес это увидел, без опаски подошел и в три маха слизал все влажные комочки. Пустую упаковку Тим убрал в пакет с отходами. Сушки высыпал тут же, но псу они по душе не пришлись.

– Спасибо за помощь, – искренне поблагодарил Тим.

И ушел, не оборачиваясь. Сердце у него не болело.

***

Не успели вы спасти мужичонку, скончался.

Тим терзал компьютер, пытаясь извлечь историю, которой в нем еще не было. Записи в карте Степана Жукова окончились накануне вечером на вызове «Скорой» с последующей госпитализацией, а после – только запись о смерти, без деталей и посмертного диагноза. Был человек и не стало, о причинах когда-нибудь расскажут.

– Доктор, я могу войти?

– Дайте мне несколько минут, компьютер висит, я вас приглашу, – ответил он.

Пациенты сегодня как на подбор – невероятно вежливые и от того бесячие, оторваться не на ком. Тим вообще-то не практиковал выпуск пара на больных людях, но среди его визитеров и здоровых было достаточно. Молодые парни с пороками сердец, которых не было (пороков, а не сердец, конечно же), дабы избежать службы в армии; дамочки, обнаружившие у себя тахикардию и упорно не признающие, что это может быть результатом их неправильного образа жизни. Мужики в теории тоже могли бы прийти и пожаловаться на то же самое, но им, как правило, на здоровье пофиг. Ну, стучит сердце и стучит. Оно и должно стучать в принципе.

И все же, что с тобой произошло, Степан?

Обследование не выявило сердечных сбоев. Вообще ничего, даже отеков. Здоровый молодой человек умирал от болей и разрушительного воздействия, которое ни обнаружить, ни предотвратить не получилось. Так бывает, конечно, особенно с путешественниками, подцепившими редкую инфекцию или подселившими к себе паразита. Но судя по истории болезни последние месяцы Степан только и пытался выяснить, что с ним не так.

Тим сделал себе выписки. Анализы, ЭКГ, эхо сердца, УЗИ брюшной полости, рентген, КТ легких (и как, интересно, без легочной симптоматики удалось попасть на обследование?) – все в норме. Придраться не к чему.

«Также, как и у меня, – подумал Тим. – И тем не менее, я вижу старушку и даже выполняю ее поручения!»

Тиму пришлось оставить свои изыскания и начать прием, поскольку график был плотный, а пациенты нетерпеливы. Некоторые из них пришли только за тем, чтобы выписать лекарства, а с чертовой шайтан-машиной требовалось еще воевать.

Время приема посетителей пролетело быстро, в половине девятого Тим закрыл последнюю карту на сегодня. Завтра – целый выходной.

Он вышел из больницы и захотел прогуляться – нужно разгрузить голову. Он собирался выйти на проспект, по нему до набережной, заглянуть в любимое кафе, взять стаканчик кофе и не торопясь дойти до метро. Но вместо этого отчего-то свернул в небольшой парк, куда обычно не заглядывал. А тут красиво! Деревья давно распустились, кустарники обросли густой листвой. Фонари хоть и были уже включены, но сделай шаг в сторону – и полный мрак. Глубокие тени затаились вдоль тротуара, но при желании можно их обойти и остаться на светлой стороне. Воздух в парке прохладный, не больше пятнадцати градусов. Тим спрятал руки в карманы. Да, стаканчика с кофе не хватает.

Завидев впереди на лавочке сухонькую сгорбленную старушку с букетиком полевых цветов, Тим даже не удивился.

– Добрый вечер, – сказал он, приблизившись, и присел рядом.

Кто же подношение соленое дает?

– Никто не делает готовых к употреблению роллов с курицей – да с чем угодно – без соли.

А соль – она для потусторонних сил губительна, не зря же в фильмах, чтобы спастись от нечисти, рисуют толстым слоем соли защитные круги. Можно было догадаться и самому.

– Я не знал.

Теперь знаете. Жалко мужичка-то, не спасся.

– Да, жалко. Не успели довезти его до больницы.

Если бы вы не сомневались в себе и отправились, не откладывая, как говорено было, то успели бы, спасли бы. Время на минуты шло, какая-то пакость на него напала и со свету сживала. Теперь уж не выяснить, да и ни к чему.

В урну беззвучно упал букетик цветов. Прохожих не было, но Тим все равно смотрел не на Надежду Павловну, как будто у него был собеседник, а прямо перед собой, в темноту.

– Я все сделал не так? – снова задал вопрос Тим. Он сам не заметил, как втянулся в разговор.

Для того, чтобы порчу тела от человека отогнать, недостаточно прийти на кладбище и покормить покойников. Нужно все сделать правильно. Да вот только вы не знаете же как правильно, а я вам и не подскажу. Вам надо выяснить это самому.

– Я не хочу этим заниматься, – ответил Тим. – Я вообще не понимаю, зачем я вчера пошел на кладбище… Но я уверен, что патологоанатом найдет причину смерти. И сильно сомневаюсь, что у Степана на ребрах будут выцарапаны пентаграммы.

Конечно найдет, а как же без этого. Любое воздействие развивает то, что в организме есть. Если вы ожидали, что от ведьминого сглаза у него в требухе котел заведется с перьями и петушиными когтями, то напрасно. А вот обращаться к силам не умеючи и не знавши – чревато. Можно разбудить совсем не те, которые стоит беспокоить.

Тим не стал дальше слушать. Он вообще не был уверен, что кого-то слушает. Вероятнее всего, эта бабка ему просто мерещится, а не является на самом деле и разговаривает с ним.

Он одернул себя и потряс головой.

Что значит «может быть»? А как иначе-то?

Тим встал, усмехнулся и пошел своей дорогой.

***

Он сделал несколько звонков и узнал, что прощание со Степаном состоится в ритуальном зале морга клинической больницы № 1 имени Пирогова. Пришлось взять отгул, сославшись на подозрение на вирусную инфекцию. Заведующий отделением фыркнул в телефон, мол, неужели не знаешь, какие у нас теперь болезни в почете, а какие нет, но препятствовать не стал.

Тим приехал к началу службы, занял место в последнем ряду с людьми, которые совсем не выглядели так, словно сейчас зарыдают. Скорбный зал был на самом деле скорбным: черная плитка на полу, пересеченная белыми линиями, черные занавеси, тускло-желтые стены. Посреди помещения – черный мраморный постамент, на нем покоился темно-вишневый гроб с венком белых роз. Пришедшие проститься стояли полукругом, в первом ряду, скорее всего, родственники. В зале было душно, все молчали, кроме распорядителя похорон, который вполголоса разговаривал с невысокой женщиной в черном платье, держащей за руку маленького пацана лет семи.

Гроб был открыт. Тим не узнал своего пациента: его как будто раздуло, грудь и руки стали заметно больше, чем при жизни, а сам он получился какой-то квадратный, словно натянут на каркас – последствия бальзамирования. Лицо не выражало абсолютно ничего: самый глубокий в мире сон – прямо в бесконечность.

Церемония началась с опозданием в десять минут и завершилась к одиннадцати. Тим не понимал, что его сюда притянуло. Он выслушал длинные речи друзей Степана, которые корили себя за то, что не прислушивались к его жалобам последние полгода. Потом выступала мать (распорядитель представил ее по имени – Полина Викторовна), она через слово просила прощения у сына. А в самом конце своей речи подняла голову к потолку и обратилась к кому-то:

– Сашенька, сынок, помоги братику, возьми его под свое крыло. Покажи, как там все. Очень тебя прошу, миленький.

Последней говорила та самая женщина, которая держала за руку пацаненка. Она сказала совсем немного, и все это время ребенок пытался вырваться и убежать, но мать не отпускала его побелевшими от напряжения пальцами. Обращаясь к покойному, она говорила «брат», значит, это были сестра покойного и его племянник. Мальчик рвался к отцу – высокому, крепкому мужчине чуть за тридцать с красивым породистым лицом и пухлыми губами, которые он постоянно облизывал – гипергликемия, нервный тик? Тот почти все время пялился в телефон и часто вздыхал, лишь изредка посматривая на рвущегося к нему парнишку, но никак не реагируя. Рядом с ноги на ногу переминался еще один пацан, едва ли сильно старше. Значит, у сестры Степана двое детей.

Судя по всему, своей семьи у Степана не было.

Ехать на кладбище Тим, естественно, не собирался. Хотел улизнуть незаметно, но не вышло: сначала открыли дверь и вынесли гроб, а затем пригласили тех, кто поедет провожать Степана в последний путь.

– Кто не поедет на кладбище, оставайтесь в зале, пожалуйста, мы выдадим вам визитки с датой и временем проведения поминального обеда, – сообщил распорядитель, дородный мужчина лет сорока с таким блестящим лицом, словно только что снял с него блин.

Вместе с ним осталась женщина лет сорока с очень неприятной внешностью. На горбе носа – мокрая болячка, губы большие, расхлябистые, неаккуратно накрашенные лиловой помадой. Траурное платье поношенное, открытые замшевые туфли – пыльные, на каблуках – грязь. Но самое неприятное – это взгляд. Она смотрела на Тима так, словно он пришел к ней в дом и спросил, в какой угол ему помочиться.

– Чего вылупился? – процедила она. Голос у нее был сухим и скрипучим.

Тим не ответил. Женщина заглянула ему за спину, убедилась, что все посетители ушли. Раскрыла сумку, достала белое вафельное полотенце и протерла постамент, на котором стоял гроб. Сложила полотенце конвертом, упрятала обратно в сумку и поперлась к выходу.

– Уйди с дороги, – рявкнула она.

Тим посторонился. Женщина смерила его взглядом и ушла, не оборачиваясь.

Он нагнал ее на улице.

– Что вы только что сделали? – спросил он. – Салфеткой протерли площадку, на которой стоял гроб, убрали в сумку. Зачем вам это?

– Какое твое дело?

– Мне интересно, что вы сделали.

Она остановилась и посмотрела на него с любопытством. Мерзкая болячка влажно блеснула. Это может быть рак, неужели она не знает? Судя по корочке, за язвой не ухаживают. Значит, не знает. Иначе бы…

– Ты сюда пришел зачем? Чтобы на меня поглядеть? Ну как, нравлюсь? Я ведь сразу тебя распознала. Думала, не хватит у тебя наглости прийти на похороны и в глаза мне смотреть. А ты пришел. Да еще и заговорил. Ничего не боишься? Бессмертный, да? Я вас за версту вижу. И не только я. Он уже знает, что вас расплодилось. И за вами всеми придут. Помяни мое слово. А сейчас уходи-ка ты домой, да не оборачивайся.

Тим открыл рот, чтобы высказать еще кое-что, но женщина не дала. Она резко вскинула руку с растопыренными пальцами и громко выдохнула через нос.

– Уходи! Не оборачивайся!

***

Медицинская сестра уволилась накануне. Не выдержала напряженного графика за копеечную зарплату. Тиму она была нужна не столько для помощи, сколько для спокойствия: когда пациенты выходили из себя из-за системных ошибок, медсестра всегда включалась в разговор и перетаскивала их на сторону добра: они вместе начинали обкашливать систему, пока врач боролся с компьютером или пытался назначить необходимое лечение в обход зашитых в программу протоколов.

Теперь на амбразуре он один. Впрочем, как и остальные врачи больницы – медсестер не осталось ни у кого.

Сестра Степана пришла к нему на прием спустя девять дней с даты похорон.

Едва она вошла в кабинет, Тим почувствовал ту самую боль, что сопровождала его в недолгий визит умирающего мужчины. Горячую загрудинную боль, которую унять невозможно. Он даже еще не понял, кто опустился на стул для посетителей, а острый колышек уже вонзился в миокард.

– Девять дней назад я похоронила брата, – сказала женщина. – И, кажется, у меня то же самое, что и у него. Он был у вас на приеме, и ему стало значительно легче. Сказал, вы сотворили чудо. Правда, вскоре он умер, но я надеюсь, это никак не связано…

Тим посмотрел на нее.

Это была та самая женщина в черном платье. Сестра Степана, произнесшая на похоронах трогательную, но короткую речь. Она тогда держала за руку пацана, который все время норовил куда-то слинять. Сейчас у нее на голове – траурный черный платочек, на лице – ни грамма косметики, но ощущение, что глаза подведены черным. Лицо землистое, болезненное. Одутловатое. И руки будто наполнились водой, тронь – брызнет.

– Как вы себя чувствуете? – вежливо поинтересовался Тим.

– Плохо, – начала жаловаться женщина. – Я не могу спать. Почти ничего не ем. Болит в груди, ничто не берет эту боль. Степа так же мучился, пока не умер. И вскрытие показало…

– Да, я читал заключение, – перебил ее Тим. – У него не было симптомов заболевания, от которого он скончался.

«Инфаркт миокарда» там было написано, причем, третий по счету. Однако ни на ЭКГ до, ни на ЭКГ в момент приступа этого зафиксировано не было. Такое, к сожалению, случается, но крайне редко. И если в момент приступа с пациентом находятся врачи (а со Степаном была кардиологическая бригада «Скорой»), то шанс выжить очень высокий. Если только симптомы проявляются и ЭКГ их регистрирует. В случае со Степаном инфаркты давали о себе знать симптоматикой, но никак не поддавались регистрации приборами. Однако врачи все равно распознали приступ и сделали все, чтобы доставить его в больницу, оказывая первую помощь. Но карета попала в пробку, из которой слишком долго выбиралась. В «золотой час» не уложились, и Степан умер.

– Вас ко мне терапевт направил? – спросил Тим.

– Да, я к нему на третий день после похорон Степы пришла, – ответила женщина. – Думала, выпишет мне какое-то успокоительное. Или еще что-то. Не было сил терпеть. А он – ни в какую. Говорит, надо обследоваться, раз симптомы похожи.

– И он прав, – кивнул Тим. – Давайте-ка мы с вами комплексное обследование пройдем, хорошо? В первую очередь, анализы…

– Я все уже сдала. Можете ознакомиться с результатами в карте.

Илиана, так звали сестру Степана, действительно сдала развернутый биохимический анализ крови, а еще кал на скрытую кровь, мочу, гинекологическое мазки, и онкомаркеры, опять же. И ЭКГ, и эхо сердца, и рентген. Да, быстро она все прошла, даже удивительно – наверное, врачи, видя ее состояние, пропускали без очереди и записи.

И все в норме, черт его побери.

– С учетом отсутствия данных об инфарктах у вашего брата можно предположить, что ишемия не регистрируется. Такое редко встретишь, но, вероятно, это произошло в случае Степана. Поэтому нужно пройти нагрузочное тестирование, оно покажет, где и что закупорилось, далее сделаем ангиографию и установим коронарные стенты. Расскажите мне о характере ваших болей, – попросил Тим.

Он ожидал, что сейчас начнется предъявление жалоб, как это обычно и бывает. Однако Илиана скосила глаза в пол и стала рассказывать совсем не об этом, а о том, что видит, как ночами ее брат лежит в гробу и не может вздохнуть. Поначалу она пыталась отогнать от себя эти мысли, думать о другом. Включала мультики для сыновей и вместе с ними смотрела, пока не отрубалась. Но ночью просыпалась и лежала, прокручивая в голове одну и ту же страшную картинку.

– И ведь знаю же, что не может он там быть живой. Он ведь вскрытый. Но все равно ясно вижу, как он пытается сделать один вдох, второй, третий и не может… И с третьего его вдоха начинаю задыхаться сама. Бегу в кухню, хочу выпить воды и не могу ни капли проглотить. Стою с полным ртом, пока не выплюну всю в раковину, а потом смотрю, как она утекает в слив. В темноте вода кажется черной. Ложусь в кровать и не могу уснуть. Закрываю глаза – вижу Степана.

– Илиана, а вы ходили на консультацию к психотерапевту?

– Я не сумасшедшая, – ответила женщина и строго посмотрела на Тима.

– Я не говорю, что вы сумасшедшая. Психотерапевт работает не столько с сумасшедшими, сколько с людьми, испытывающими проблемы из-за подобных вашему состояний. То, что вы описываете, похоже на очень сильное нервное перенапряжение, и причины его понятны. Я предлагаю вам получить консультацию специалиста, который может прописать нужные вам препараты.

– Да ведь прокляли нас, доктор, – обреченно вздохнула Илиана. – Я сделаю все, что вы скажете. Брат вам верил. Говорил, что только вы и спасете. Он в тот день от вас пришел, как будто очищенный от всего. И потом его все равно забрали. Вы ведь знаете, что у меня дети. Что будет с ними, если я отправлюсь к Степе? Кто за ними присмотрит? Мой муж – инвестиционный трейдер, он постоянно в своих котировках и на биржах. Ему не до семьи абсолютно. На родительское собрание ни разу не сходил, все только я, либо Степка.

В ее глазах стояли слезы. Она держалась изо всех сил, чтобы не разрыдаться.

Тим, чье сердце натурально болело, еще раз попытался объяснить:

– Понимаете, ваш брат ошибался. Я ничем ему не помог. Когда он был у меня на приеме, я только осмотрел его. Я не смог помочь ему, к сожалению. Но сделаю все, от меня зависящее, чтобы помочь вам. Итак, план действий у нас такой…

Глава 3. Визитер

Валентин Игоревич смотрел с нехорошим прищуром, как будто Тим был перед ним виноват, и вот, наконец, попался. Как врач, Тим знал это чувство – когда не понимаешь, куда двигаться дальше, все возможное уже сделано и проверено, результатов ноль, а пациент перед тобой, сообщающий о куче страшных симптомов, теперь кажется не глубоко больным человеком, а балаболом, который впустую тратит твое время.

– То есть вы направились на кладбище, покормили покойника и ожидали, что из-за этого рассосется пробка и «Скорая» успеет довезти умирающего мужчину в больницу, я правильно вас понимаю, Тим?

– Не совсем так, – ответил Тим. – Я не рассчитывал на успех. Но я решил проверить. Ну, почему бы нет? Никому же хуже от этого не стало, верно?

– Как же никому? Вам. Вы теперь еще больше связали галлюцинацию с реальностью, добавили себе эмоциональный аспект, вовлеклись по полной. Вы зачем это сделали?

– Но ведь вы рекомендовали сходить на могилу Кохановой, – оправдывался Тим.

– Да, это была моя ошибка, – признал Валентин Игоревич.

Он распечатал бланк приема и пододвинул к Тиму листок.

– Здесь написано, что проведено глубокое исследование вашего состояния и не выявлено никаких причин для беспокойства.

– Кроме моих галлюцинаций, – добавил Тим.

– Сосуды мозга в порядке, пробы на шизофрению, болезни Паркинсона и Альцгеймера отрицательные, инфекций нет, со сном все в порядке. Тим, у вас нет галлюцинаций.

– Вы хотите сказать, что Надежда Павловна существует? Я вижу «реальный» призрак?

Валентин Игоревич недовольно хмыкнул, расписался в листочке и подал его Тиму.

– Больше вас не задерживаю.

Тим взял листочек и вышел.

Когда имеешь дело с ипохондриком, это верный способ отвязаться от него. Человек глубоко оскорбится, посчитает, что им пренебрегли, унизили и больше к тому же врачу не вернется.

Если никто (включая его самого) не смог обнаружить заболевание, это значит, что у них (включая его самого) отсутствует нужный инструментарий и угол обзора. Изобрести приборы или подобрать нужный ракурс в условиях течения болезни – задача невыполнимая, остается только наблюдать за появлением новых симптомов. Может быть, они подскажут, в каком направлении двигаться?

Тот же путь Тим предложил и Илиане, поскольку он не смог найти, где произошел сбой. За последние три месяца ее случай уже третий, когда симптомы есть, а причину обнаружить не удается. Его собственное заболевание не прогрессирует, ничего нового, кроме сразу появившихся симптомов, не появлялось. Настораживает, что первые симптомы оказались сразу большими и пугающими, но, кто знает, может быть, дальше это не выльется ни во что? Маловероятно. Тим не нашел ни одного описанного случая хронической галлюцинации без диагностированной причины. Но это не означает, что такого в мире не было! Наверняка было. Только клиницисты не описали. Видимо, таким пациентам на дороге попался специалист уровня Валентина Игоревича, который успешно лечил то, что знал, а с чем не сталкивался ни разу, то его не интересовало.

А история болезни Илианы была интересна Тиму, и они договорились о симптоматическом лечении хронической боли и регулярных визитах для выявления новых симптомов.

Вопросов пока остается больше, чем ответов.

***

Сегодня плановый день осмотра. Илиана стояла в дверях его кабинета, не решаясь войти. Она была встревожена, голос дрожал. Таблетки, которые выписал ей Тим, чтобы избавить от болевого синдрома, по всей видимости, неплохо справлялись: она не держалась за сердце, стояла ровно и лицо ее не искажала гримаса боли.

Она задала вопрос:

– Вы были на похоронах Степана?

Тим кивнул.

– Как вы себя чувствуете? – спросил он.

Илиана закрыла за собой дверь и села в кресло. В руках у нее была небольшая дамская сумочка с круглым логотипом дорогого бренда на застежке. Тим не очень разбирался в брендах, одежде и аксессуарах (особенно в женских), но конкретно эту марку знал и почему-то сейчас вдруг понял, что Илиана из обеспеченной семьи. Видимо, когда она носила траур, это было не столь заметно. Сегодня она пришла в розовом костюме – пиджаке и юбке, а на ногах у нее были белые лодочки, в цвет сумки. Одежда выглядела хорошо и дорого, хоть Тим и не представлял, сколько она стоит в абсолютном значении.

Илиана положила перед Тимом пачку листов, примерно такую же толстую, как у самого Тима. Там были результаты чекапа в частной клинике: неврологическое обследование, гинекологическое, урологическое, терапевтическое (развернутый анализ крови, несколько видов анализов мочи, кала, слюны, мазки слизистых, онкомаркеры), флеболог, маммолог, аллерголог, психиатр – везде чисто, хоть в космос лети. Илиана выполнила все, о чем они в прошлый раз договорились.

– Ночью очень плохо спала, проваливалась в дремоту, а потом с судорогой просыпалась, – сказала Илиана. – Опять перед глазами стоял Степа. У меня навязчивая мысль, что мы похоронили его живьем. Я знаю, что это не так, что это невозможно, но мысль не отпускает. Крутится в голове целыми днями. А что если? Вы ведь не видели его тело. Вдруг его не вскрывали? Вдруг вообще все ошиблись, и он не умер, а впал в летаргический сон, как Гоголь?

– Илиана, тело Степана подвергли бальзамированию, – ответил Тим. – Я видел и тело, и характерные признаки, можете мне поверить.

– А что, если и вы тоже ошиблись? И он там, в гробу, задыхается?

– Даже если предположить, что это так, то он умер бы спустя два часа после погребения. Воздуха в закрытом гробу под землей хватило бы максимум на сто двадцать минут.

Илиана закивала, как будто у нее в голове были ровно те же аргументы. Наверняка весь интернет перерыт в поисках ответов на вопросы.

– Что вы делали на похоронах Степана? – спросила она. – Я разбирала фотографии – страшное зрелище, не понимаю вообще зачем делать такие снимки? Но хорошо, что они были, я смогла детальнее рассмотреть тело… И на одном из снимков я увидела вас. Очень удивилась.

– Я пришел проститься со Степаном. Он был моим пациентом, и я разговаривал с ним по телефону, когда приехала «Скорая».

– Правда?..

Ее глаза увлажнились, она достала из сумки платочек и прижала к глазам.

– Как мало человеку нужно, скажите? Всего лишь, чтобы кому-то было на него не плевать. Спасибо вам.

Илиана достала из сумочки распечатанный снимок, на котором Тим увидел себя. А еще он увидел ту женщину с болячкой на носу. Она стояла по правую руку от Тима, в последнем ряду, и коршуном смотрела на гроб, возле которого замерла Илиана, произносящая речь.

– А кто это, вы знаете? – спросил Тим и указал пальцем на женщину с болячкой.

Илиана внимательно всмотрелась в лицо.

– В первый раз вижу. Не знаю, кто она… Я не помню ее на похоронах. А ведь она была, раз есть на фотографии…Странная женщина. Точно не родственница и не коллега Степы, я их всех в лица знаю. Имею в виду тех, кто были на похоронах и поминальном обеде.

Тим сомневался, рассказать Илиане или не нужно о странном ритуале, свидетелем которого он стал. Думал он недолго и решил пока держать эту информацию при себе. Илиана и так накручена сверх меры, не нужно добавлять ей повода для беспокойства.

– Погодите-ка, я ее вспомнила, – прошептала Илиана. – Да, точно, это она. А вы видели ее на похоронах?

– Видел, – подтвердил Тим.

– У нее, случайно, нет болячки на носу?

– Есть.

На фотографии болячку не видно, снимок плохого качества, а голова повернута в сторону.

– Ну да, это точно она, – кивнула Илиана. – Ведьма.

– Ведьма?

– Да.

Илиана сунула фотографию в сумочку и торжествующе посмотрела на Тима.

– Пусть теперь хоть кто-нибудь мне скажет, что я сумасшедшая, – произнесла она. – Вы знаете, что ведьмы умеют делать так, чтобы их не замечали? Никто ведь не видел ее на похоронах. То есть, на самом деле видели, но не замечали. Да, делали снимки, а кто потом их смотрит? Если бы я не полезла, то и не узнала бы. Спасибо, что обратили мое внимание. Я вчера полночи глядела на это фото, и не видела ее. Вот ведь стерва, не просто так она прячется.

– Вы знакомы с ней?

– Лично – нет, – сказала Илиана. – Но я знаю про нее, мне показывали ее фото и говорили, что она вовлечена в проклятие моей семьи. Итак, доктор, все делаем как делали раньше? Пью таблетки, через месяц на прием, верно?

– И, если что-нибудь изменится, сразу же вызывайте «Скорую» и звоните мне, – велел Тим. – Берегите себя, Илиана.

***

Надежда Павловна Коханова периодически появлялась, но в контакт не вступала. Обычно она поджидала его в безлюдном месте, словно специально подбирала обстоятельства, располагающие к общению. Но первой не начинала. В одно из таких появлений Тиму было не до нее: он неважно себя чувствовал – крутило живот – и торопился домой. Она стояла возле куста акации как самая обычная старушка, любующаяся растением. Тим завидел ее издалека и, проходя мимо, осмелел и собрался дотронуться до нее. Ему хотелось проверить, добавился ли тактильный элемент восприятия к галлюцинации. Но едва он протянул руку, старушка отодвинула плечо и посмотрела на него с возмущением, словно этот поступок оскорбил ее.

Ладно, в другой раз.

Тим не мог выбросить из головы слова Илианы о проклятии. Если Илиана уверена, что ее семью прокляли, то это может многое объяснить. Не в смысле «из-за чего все хвори», а в смысле «почему это происходит». Человек может себе внушить столько, сколько и реальная болезнь не сделает. Есть в медицине описанный эффект, называется «плацебо», когда пустышке приписывают лекарственные свойства, и человек на самом деле начинает ощущать лечебный эффект.

Но даже если Илиана поверила в проклятие, то можно допустить самовнушение и проблемы со здоровьем, а отчего тогда умер Степан, ее брат? Или он тоже поверил так, что от страха сердце перестало биться?

Тим поковырялся в интернете. Естественно, куча эзотерических сайтов сообщали ему о том, как порча влияет на человека в магическом плане, да как ее навести, как свести, или, наоборот, усилить. Но его интересовали научные факты исследования самовнушения. Если проклятие или порча – это вообще одно и тоже или разное? – работает само, то зачем, предположительно, ведьме появляться на похоронах? Вероятнее всего, она была там, чтобы усилить эффект запугивания Илианы и ее родных – тех, кто верит в проклятие, не зря ведь полотенцем протерла постамент. Но Илиана на похоронах ее не заметила. Или, опять-таки, не заметила осознанно, но видела и могла подсознательно ведьму запечатлеть. Так бывает, когда узнаешь среди прохожих человека, но не помнишь, кто он и откуда. Чаще всего – лишь похож на кого-то из знакомых, но бывает и так, что его запомнило подсознание и теперь пытается сообразить: совпадение ваша вторая встреча или целенаправленная слежка? Тиму стало интересно: может быть, так проклятия и работают? Достаточно посадить зерно, а дальше человек сам себе накрутит. Подкидываешь какие-нибудь атрибуты вроде земли, гвоздя, булавки, платочка… Человек их видит, делает выводы, пугается и начинает сам себя изводить. А для пущего эффекта можно появиться на горизонте, сотворить странный ритуал, и все, успех обеспечен?

Маловероятно. Слишком трудозатратно, чтобы быть правдой.

Так или иначе, визит Тамары на кладбище благодаря Тиму не замеченным не остался, еще один дополнительный эффект от своего присутствия она получила: теперь Илиана на сто процентов уверена, что ее семью прокляли. И, как знать, может быть, именно это знание станет для нее роковым.

Тим перерыл весь комод в своей квартире, он помнил, что где-то была оставленная его бывшей девушкой пачка тонких дамских сигарет. Ему захотелось выкурить именно такую, тонкую, ароматическую, чтобы аж губы слипались от сладкого фильтра.

Нашел. Открыл окно, закурил.

На дворе уже наступила глубокая ночь. Тим собирался посмотреть сериал, а потом лечь спать. На утро у него запланирована прогулка в Парке Горького, а потом встреча с другом, но под вопросом, потому что у того график нестабильный и планировать наверняка – дело бесполезное.

Тим уже не раз за собой замечал, что в моменты глубокой задумчивости в его голове появляется сумбурный шум: десятки мыслей приглушенно бубнят фоном к «магистральной» идее, в данный момент – обдумыванию встречи с товарищем, чей график непредсказуем. И если внезапно выйти из этого состояния, то все моментально затихает, становится понятно, что вокруг, оказывается, царит почти непрозрачная тишина, и как же громко шумели мысли.

Так случилось сейчас, когда Тим курил в открытое окно и тут кто-то позвонил в дверь. Оглохнув от мгновенно образовавшейся тишины, Тим потушил под краном недокуренную сигарету, накинул валяющуюся на стуле футболку и подошел к двери. Глянул в глазок. На пороге стоял взрослый мужчина в красной рубашке-поло и темных джинсах. Он чуть склонил голову, слушая что происходит за дверью. Наверное, какой-то сосед, пришел жаловаться, что Тим курил в окно.

– Кто там?

– Тимофей, доброй ночи! Простите за поздний визит, меня зовут Алексей Крамер. Мы можем с вами поговорить?

Голос звучал дружелюбно и в глазок видно – человек улыбался. Вежливый, блин.

– Ночью?

– В целом, я могу подождать здесь и до утра.

«Что за чертовщина?» – подумал Тим. Если он правильно понял намек визитера, тот не уйдет, пока с ним не поговорят. И он готов ждать до утра, чтобы подловить Тима выходящим из квартиры. Это угроза? Сидеть и бояться Тим не собирался.

– Одну минуту.

– Конечно.

Тим отпрянул от глазка, нашел валяющиеся в куче шмоток шорты, натянул их. Потом взял телефон и набрал цифры 112, но на кнопку звонка не нажал. Поведение визитера было странным, но по общению с пациентами он знал: очень часто люди вкладывают в сказанное совершенно не тот смысл, который улавливает собеседник. Поэтому он накинул цепочку и открыл дверь.

Мужчина расцвел в улыбке еще сильнее и сказал:

– Простите, что вломился к вам среди ночи. Но я честно пытался дождаться вас в более подходящее время и не смог. Пропустил, когда вы сегодня возвращались, хорошо, что ваша помощница мне сообщила, что вы дома.

– Моя помощница?..

– Надежда Павловна. Милая старушка. Позволите войти? У меня есть к вам разговор, для вас он будет приятным.

«Вот и акт номер два, дождался. Нужно было не останавливаться на очевидных исследованиях, а тащить свою задницу к другим врачам. Возомнил себя великим кардиологом, но сам лечиться не стал, будто боялся обнаружить что-то серьезное. А болезнь тем временем прогрессирует».

– Я не знаю, о ком вы, – сказал Тим. – И нам не о чем говорить.

– Наверняка вы так считаете и вполне справедливо, – ответил мужчина. – Но вы ведь меня даже не выслушали. Когда я объясню цель визита, вы сразу поймете, что мне можно доверять и зла я не желаю. Совершенно наоборот, я желаю добра.

– Благодарю вас, но не стоит. Доброй ночи, и больше не приходите сюда.

Тим захлопнул дверь, передвинул ползунок на звонке, чтобы выключить его, и закрыл глазок. Нужно отстраниться от этой галлюцинации любым способом. Но упорный визитер сдаваться не собирался, он принялся стучать.

– Тимофей, я не отниму у вас много времени, мне нужно от силы минут пять. Уверяю, вам нечего опасаться.

«Вызвать полицию? – сомневался Тим. – А если этот мужик просто еще одна галлюцинация? То будет хохма и позор, потому что визитера я буду продолжать видеть, а полицейские – нет. Загремлю в психушку. А если он не глюк, а опасный человек, и я не позову на помощь?» В то, что человек за дверью в самом деле желает Тиму добра, он не верил ни секунды. Кто приносит добро посреди ночи, пугая одаряемого? Бред же.

«И Надежду Павловну приплел… Если он приплел ее, значит, он точно галлюцинация», – догадался Тим. Стало быть, выход есть, и он один: игнорировать, и вскоре визитер исчезнет.

«Но если он все же не иллюзия? Если он настоящий?.. Будет стоять под дверью и ждать, когда я выйду чтобы выложить мне все свои добрые предложения?»

Он решил проверить. Знал пока только один способ как это сделать: достал телефон, включил запись и открыл глазок. Мужчина все еще был там, стоял, улыбался и прислушивался. Тим навел на него камеру через глазок и посмотрел на экран телефона. Запись шла, и человек фиксировался оптикой телефона.

«То есть он что, настоящий? – удивился Тим. – Тогда какого черта он знает про Надежду Павловну? Кому я говорил о старухе? Психиатру и психотерапевту. Называл ли я ее имя или ограничивался фамилией? Не помню. Кажется, что имени не называл. Если он в самом деле человек, а не галлюцинация, и он знает про Надежду Павловну, то вариантов два: или это в самом деле странный газлайтинг, или он может объяснить мне происходящее».

Он так опешил от этой догадки, что быстрее, чем подумал, скинул цепочку, распахнул дверь и коснулся руки человека в красном поло. Тот удивленно вскинул брови, но не отстранился, позволил до себя дотронуться.

Он был живой, из плоти и крови. Тим ощущал кончиками пальцев упругие бицепсы, теплую кожу под мягкой шероховатостью ткани рубашки. На вид ему было лет сорок, ростом – чуть ниже Тима, но заметно крепче и мускулистее. Идеальные белые зубы, фальшивые, как и его улыбка: растянуты лишь губы, а в глазах настороженность и, кажется, даже страх.

– Кто вы такой? – спросил Тим вполголоса. Во рту у него пересохло от волнения.

– Я Алексей Крамер, – терпеливо повторил мужчина свое имя. – Позволите мне войти?

Тим посторонился, пропуская визитера. Тот чуть поклонился, прижав ладонь к плечу, и шагнул за порог. Вообще, Тим почти никогда не был готов к приему гостей, а сейчас его маленькая двухуровневая квартирка пребывала в еще большем беспорядке из-за затеянной летней генеральной уборки.

Несмотря на то, что квартира модно именовалась «двухуровневой», фактически в ней было всего сорок пять квадратных метров, шестнадцать из которых – это второй ярус (если точнее, то антресоль). Строго говоря, и квартирой-то его жилище назвать нельзя, потому что юридически это помещение не жилое, а апартаменты. Раньше в здании был огромный цех с потолком в шесть метров. Его поделили на прямоугольные сектора по тридцать квадратных метров каждый, а внутри сектора за счет высоких потолков сделали два яруса.

В прошлой жизни здания, когда оно было цехом, вдоль южной стены располагалась парковка, куда подъезжали грузовики забирать изделия. Сейчас парковку отделили от придомовой территории, подняли на полтора метра до уровня квартир и получилась длинная терраса. Ее тоже разбили на сектора – по шесть квадратных метров каждому – и у Тима тоже был свой кусочек счастья «на свежем воздухе». Он мог туда попасть прямо из квартиры – нужно лишь открыть балконную дверь, и ты на воле, в окружении невысоких туй, высаженных в забор-кадку по периметру и надежно защищающих его от соседских глаз. Собственно, рассматривая варианты апартаментов Тим сделал выбор в пользу этого варианта по двум причинам: во-первых, огороженная терраса, а во-вторых – близость реки. Хоть из окна квартиры Тима Яузу и не было видно (она протекала с северной стороны здания), но ему нравилось иногда прогуливаться вдоль набережной и осознавать, что река всего десяти метрах от дома.

Квартира была самым любимым местом Тима на земле. Сливочные стены и потолок, на полу – кофейного оттенка паркет, справа от входа – шкаф-купе для верхней одежды (одну секцию Тим выделил под постельное белье и полотенца). Слева – безрамная дверь в отделанную шлифованным кафелем ванную комнату, где только душевая кабина, подвесной унитаз и лаконичный шкафчик для лекарств и мыльно-рыльных. Далее —сливающаяся со стенами кухонная зона с посудомойкой, стиральной машиной и холодильником (а больше ничего и не надо), и несколько шкафов для кухонной утвари. Вместо обеденного стола – барная стойка, после которой – гостиная с насыщенно-желтым диваном и окном почти во всю стену, поделенным на четыре части. Створка, примыкающая к лестнице, на самом деле – дверь на террасу. Напротив кухни – пространство под лестницей, которое у Тима пустует, потому что ему ощущение воздуха и свободы нужно больше, чем какой-нибудь шкаф для шмотья. Именно поэтому он выбрал лестницу-модерн, безо всяких там перил и массивов: просто железная арматурина, к которой прикручены деревянные ступени. Если взбредет в голову подняться спьяну на антресоль, то лучше держаться за стену, потому что больше не за что, а ступеньки как будто парят в воздухе.

Второй этаж в два раза меньше по площади, чем первый. Он располагается над ванной комнатой и кухонной зоной. Здесь двуспальная кровать, прижатая к одной стене, а вдоль второй стены – огромный шкаф (если не знать подвоха, то он кажется большим, но на самом деле там глубина всего тридцать сантиметров, а последняя секция – техническая, в ней спрятан бойлер).

С неделю назад Тим начал разбор шкафов для сортировки одежды – на переработку, в контейнеры для вторичного использования или обратно в шкаф, потому что вещь еще ему нравится и пригодится. На лестнице разложил куртки, пуховики и ветровки, из которых выбирал – что сдать, что оставить; на втором этаже все было завалено коробками, пакетами, кучами вещей. Вымытые и обработанные против моли шкафы стояли пустые с распахнутыми дверцами.

Спал Тим на первом уровне, на диване, где, впрочем, тоже хватало кучек со шмотками.

Визитер окинул взглядом беспорядочно разбросанную одежду и остановился на заваленной коробками антресоли.

– Переезжаете? – спросил он.

– Летняя уборка, – прокомментировал Тим. – Простите, но расположиться особенно негде, я не был готов к приему гостей.

– Ничего страшного, – сказал Алексей. Его неугасающая улыбка нервировала. – Я очень рад наконец-то с вами познакомиться. Очень много хорошего слышал о вас, и давно хотел лично представиться и предложить помощь.

– Помощь? Мне не нужна никакая помощь.

Алексей обвел взглядом небольшое жилище Тима и развел руками.

– Тимофей, вы живете в малюсеньких апартаментах, но это не было осознанным выбором, верно? Насколько я знаю, ваша семьи обанкротилась, отца посадили, а мать пустилась в бега от долгов. Сейчас она в Польше, да? Они продали всю недвижимость, включая квартиру, в которой жили вы, и отдали вам крохотку, на которую вы смогли купить только это милое нежилое помещение, на полноценную квартиру денег не хватило. Сколько тут метров? Двадцать? Двадцать пять?

– Сорок, – ответил Тим сухо и добавил: – с антресолью. Кто вам так подробно изложил обстоятельства жизни моей семьи?

Все, что сказал Алексей, было правдой. До единого слова. В последний раз, когда Тим общался с мамой, она действительно жила в Кракове, снимала комнату в гостевом доме и не собиралась никуда уезжать. А на свидание к отцу Тим планировал съездить в июле, на его день рождения. Они особо не общались и до того, как его посадили, но мама очень просила навестить отца, чтобы ему было хоть немного легче отбывать свой пятилетний срок.

– Я рассказал вам это только лишь для того, чтобы вы понимали, какой объем информации о вас у меня есть. Мои источники не важны, важно лишь то, чем я могу вам помочь.

– Мне не нужно ничем помогать, – повторил Тим.

– Хорошо, – ответил Алексей. – Я не предполагал, что будет легко. Я оставлю визитку, здесь номер телефона и электронная почта. Звоните и пишите в любое удобное время, с любыми просьбами и обращениями.

Он протянул Тиму белый картонный прямоугольник, на котором было написано:

АЛЕСКЕЙ КРАМЕР

друг семьи

На обороте – номер телефона и адрес электронной почты.

– Очень любезно с вашей стороны, – сказал Тим. – Я вас благодарю, но мне не нужна помощь. Я не знаю, как еще сказать, чтобы было вежливо.

– Я вас понял с первого раза, моя задача сегодня несколько другая. Мне нужно, чтобы вы меня однозначно запомнили и имели контакт, по которому могли бы со мной связаться. А еще, чтобы вы знали, что я доступен для вас двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Рассмотрю и постараюсь решить любой ваш запрос. Именно поэтому я ворвался среди ночи и так настойчив. Это точно запомнится. Все, теперь не смею вас больше беспокоить. Оставлю визитку на столике, не потеряйте, пожалуйста. На всякий случай я опустил еще одну в ваш почтовый ящик в холле.

Крамер салютнул, словно отдал честь, развернулся и направился к выходу.

– Постойте, – окликнул его Тим. – Моя… м-м-м… помощница вам сказала, что я сегодня дома, так? Надежда Павловна?

Визитер остановился, повернулся к Тиму все с той же натянутой в ненастоящей улыбке мордой.

– Да, все так. Милая старушка.

– А как вы познакомились с ней? Она ведь ненастоящая. Это плод моего воображения. Галлюцинация. Вы не можете видеть моих галлюцинаций. Стало быть, вам о ней рассказали. Кто? Мой психотерапевт? Психиатр?

Алексей вскинул брови, в глазах промелькнул настоящий интерес.

– А психотерапевт и психиатр – это разные специалисты? Не знал. Мне казалось, «психиатр» – это устаревшее название «психотерапевта». Что же, спасибо, буду знать. Отвечая на ваш вопрос: Надежда Павловна не галлюцинация, абсолютно точно. Как минимум потому, что я ее видел своими глазами и общался с ней у подъезда вашего дома.

Тим замер.

– Вы общались с ней? Она вам отвечала?

– Да, все так, – подтвердил визитер. – Я уже несколько недель наблюдаю ее у вашего дома, она вас также ждет. Сегодня я спросил у нее, дома ли вы. Она ответила, что да, дома.

Алексей дотронулся до лба и сощурил глаза.

– Постойте-ка, она вам досаждает? Вы хотели бы от нее избавиться?

Тим молчал.

– Одно слово, и вы никогда более ее не увидите. – На этот раз глаза Крамера хищно блеснули. Это отрезвило Тима, он осознал, что визитер может быть опасным.

– Уходите. – Тим достал телефон, где было набрано 112.

– Вас понял, – ответил Алексей, снова слегка поклонился и ушел, закрыв за собой дверь.

***

И все совсем не так. Вам ничто не мешало ознакомиться с правилами или хотя бы задать мне вопросы. Я бы сказала, что знаю, и сказала бы, чего не знаю, вы бы тогда понимали, где и что искать. Вы же понадеялись на чутье, которое никогда не подводит, но оно не даст вам инструкций. А нужны были именно они. И проблемы на работе у вас ровно об этом же: надеетесь на удачу, но сами плошаете.

– У меня не было времени, – ответил Тим, прекрасно понимая, что старуха его переиграла и втянула в дискуссию. Она материализовалась в квартире утром, просто сидела за столом, ничего не стесняясь. – Мы торопились. Вы меня торопили. Когда бы мне искать источники и читать информацию? Сами же говорили, что счет шел на минуты.

Вы могли поехать на общественном транспорте и, пока едете, поковыряться в своем телефоне. Уверена, что там нашлась бы пара-тройка советов, как работать с Силами. Но нет же. Ваш комфорт важнее, вы выбрали самокат, где руки и глаза заняты. Так что не обвиняйте меня во всех грехах, тут вами больше положено, чем мной не доложено.

Тим бубнил себе под нос и одновременно копался в эзотерическом телеграм-канале, где ведьмы размещали свои объявления. Это больше походило на порносайт с переодетыми к Хэллоуину моделями. Красочные, сочные объявления, не менее соблазнительные фотографии колдуний и колдунов, которые обещают что угодно, включая починку интим-сферы и кошельков, проклятых на безденежье. Под постами с фотографиями ведьм с глубоким декольте больше всего «сердечек», а там, где на фотографии изображен мускулистый колдун с томно приоткрытым ртом, число комментариев вообще зашкаливает – больше тысячи под каждым. Видимо, секс хорошо продает во всех сферах.

Ага, вот она. Ведьма Тамара. Универсальная, практикующая черную магию потомственная мастерица. На фотографии она без болячки на носу и тщательно отретуширована – Тим с трудом признал в этой привлекательной черноволосой женщине ту почти старуху, с которой столкнулся на похоронах Степана. Выдали ее глаза – черные, острые и опасные: вроде бы он и не всматривался в них при встрече, а теперь узнал – точно она. Он перешел в профиль Тамары, увидел, что она принимает до двадцати двух часов каждый день и базируется в районе Выхино, неподалеку от Церкви Успения Пресвятой Богородицы и Вишняковского кладбища.

Тим написал ведьме: «Срочное дело, могу приехать к вам в ближайшие два часа?» Он не сомневался в положительном ответе. И даже не стал ждать, когда она прочтет и ответит – вышел на улицу и двинулся в сторону метро. Надежда Павловна сидела на лавочке у входа на станцию и курила трубку. Тим не удержался и улыбнулся.

– Вы, оказывается, еще и курите! – воскликнул он, остановившись возле нее. Прежде чем обратиться к пустому для посторонних глаз месту, он оглянулся – никто его не слышал.

А то, курила всю жизнь, и дальше буду курить.

– Отговаривать не стану, – ответил Тим. – Будут наставления, советы, ценные указания о том, как мне подготовиться ко встрече с Тамарой?

В воздух вылетела тонкая струйка дыма. Тим кивнул и пошел в подземку.

От Тамары пришел ответ: «Приезжайте».

***

– А, это вы. Проходите, раз пришли.

Тим постарался не подать вида, что ошеломлен ухудшением состояния ведьмы. С их недавней встречи на похоронах Степана прошло не так много времени, и тогда, если не считать землистого оттенка кожи и неприятной мокрой язвы на носу, Тамара выглядела более-менее сильной.

Сейчас же перед ним стояла самая настоящая старуха, высохшая, с пергаментно-желтой кожей, такой тонкой, что видно, как пульсирует кровь в крупных темно-синих узлах вен на кистях рук. Она куталась в синюю шаль, на груди лежали толстенные бусы из черных жемчужин, каждая размером с фундук. Болячка была на месте, такая же большая, влажная, пористая внутри и как будто самостоятельно дышащая. Это явно опухоль, и вполне возможно, метастаз.

Ведьма закрыла за Тимом дверь и, покачиваясь, поплелась в комнату. Она жила в однокомнатной квартире, захламленной и душной. Ремонт, по всей видимости, здесь делали десятилетия назад, Тим давно уже не видал таких обоев – золотые вензеля на бордовом фоне. У потолка они отклеивались, а кое-где их даже ободрали, чтобы не висели. На полу – бежевый больничный линолеум под истертым ковром совкового периода. В конце коридора – кухня, из которой с любопытством выглядывал упитанный лохматый рыжий кот.

Тим разулся, осторожно ступил влажными от пота носками на очевидно грязный пол. Обувь снимать не стоило, но чего уж теперь поделать.

Он прошел в комнату. Ведьма полулежала в кресле-оттоманке, перед ней стоял стол с разбросанными картами таро; горели в серебряных подсвечниках свечи, пять штук, от которых воздух пах топленым воском. В низеньких стеклянных чашечках блестели камешки.

– Садитесь. Могли не разуваться, у меня свинарня.

Тим сел в кресло напротив столика.

– Какой у вас диагноз? – спросил он. – Прошу прощения за бестактность, но я вижу, что вам плохо. Может быть, смогу чем-то помочь, я врач.

Тамара улыбнулась. Это было жутко – сухая кожа обтянула крупные желтоватые от пламени свечи зубы, а губ стало совсем не видно. Зубастая воронка в лице изможденной болезнью женщины. Свечи горели с треском.

– Надо же, самый настоящий врач в наших рядах, кто бы мог подумать, – ухмыльнулась Тамара. – Рак у меня, последняя стадия. Разведено руками всеми, у кого они есть. Даже онкоцентр на Дурова меня не взял, никаких шансов. Да я и сама это знаю. Подыхать мне долго, больно и никто не поможет.

– Вы что-то принимаете от болей? За вами кто-то ухаживает?

Ведьма склонила голову на бок.

– А вам какое дело?

Тим ответил:

– Судя по вашему состоянию, вам очень тяжело. Я могу попробовать устроить вас в хоспис, там окажут уход.

– Не заморачивайтесь, – сказала она. – Мне не нужна помощь. Я знаю, за что плачу. Недолго осталось, основной счет погашен. Ты зачем пришел?

Резкий переход на «ты», видимо, означал, что Тамара настроена на диалог.

– Мы с вами виделись на похоронах у Степана, помните? Я пытался помочь Степану и его сестре. А что вы там делали?

– Я там работала, – отрезала Тамара.

Если бы Тим не прошерстил пару-тройку колдовских форумов и эзотерических сайтов, то подумал бы, что «работала» означает работу в светском смысле. Решил бы, что Тамара на похоронах была по долгу службы как сотрудник похоронного бюро или распорядитель похорон, или еще кто-то, вовлеченный в скорбные церемонии. Но слово «работа» часто встречалось на сайтах применительно к проведению ритуалов колдунами. Тим еще удивился, что у сообщества не нашлось другого термина описать свою деятельность. Они писали: «рабочая могила», «рабочий погост», «работа ночью», «на вашего мужа хорошенько кто-то поработал» (из контекста обсуждения Тим понял, что имелось в виду – кто-то из колдунов хорошо провел магический ритуал). Поэтому сейчас, услышав, что Тамара работала на похоронах, он сообразил: она занималась колдовством.

– Степан умер, это были его похороны. Какое колдовство может ему понадобиться?

Тамара негромко хмыкнула.

– А кто сказал, что по его душу? Программа на том мужике не закончилась, нужно прибрать еще его сестрицу и ее сыновей. – Она подняла на Тима тяжелый взгляд.

– Так это ваших рук дело?

– Моих, еще как моих. И ты мне помешал. Это твой первый неспасенный?

Тим растеряно кивнул.

– Разве ты не понял, что на него сработало рукотворное проклятие? Зачем сунулся его отваживать?

«Откуда она знает, что я сделал? Как ей это может быть известно? И как это вообще могло повлиять на течение болезни Степана? Она пытается меня убедить в том, что мои действия в тот день на кладбище как-то помешали ее проклятию что ли? Полный бред. Полнейший».

Тим растерялся. Он был убежден, что в истории со Степаном ничего магического не происходило, поскольку магии не существует и никаких проклятий, соответственно, тоже. А что тогда происходило – он не понимал, хотя, если не строить из себя всезнайку, то это просто вопрос нехватки информации. Но слова Тамары звучали странно, если не сказать страшно. Иначе, чем сговором, это объяснить невозможно: кто-то собрал вокруг Тима более чем странную компанию из престарелой старухи-призрака, безотказного помогатора и умирающей ведьмы, которые всеми силами пытаются убедить его в том, что магия существует, вот она, витает где-то в воздухе и беспрестанно работает. Но Тим как психически здоровый человек – если верить Валентину Игоревичу – ни в магию, ни уж тем более в заговор, не верил.

При этом его не смущало, что сейчас у него отсутствовало другое объяснение всему происходящему. Да, он почему-то своими ногами на электрическом самокате докатился до кладбища, разбросал там лимонные карамельки и о чем-то договаривался с покойным мальчуганом. Что-то его туда привело. Точнее – кто-то. Надежда Павловна, то бишь, старуха-призрак, земля ей пухом – замечательно и очень логично, пусть пока нецелесообразно!

Тамара ждала ответа на свой вопрос, а Тим запутался окончательно. Если он у себя в голове называет «призраком» Надежду Павловну, но при этом ни в каких призраков не верит, то получается, что он верит в заговор. Но нет, Тим был твердо уверен, что и в заговор он не верит, и в магию тоже. Тогда кто для него Надежда Павловна?

– Я хотел помочь человеку выжить, – наконец произнес он.

Ведьма снова улыбнулась, на этот раз еле дрогнув сухими губами, и тихо спросила:

– И как, помог?

Тим не ответил.

– Вижу, что в душе у тебя тяжелый спор. Поэтому, не буду тебя журить и издеваться, хоть и очень хочется, потому что пришлось мне попрыгать из-за твоих стараний.

Тиму показалось, что в глазах ведьмы промелькнуло сочувствие, она склонила голову набок и даже легонько кивнула, как бы говоря: «Я понимаю». Ее рак, судя по скомпенсированным движениям и проблемам с речью, оказывал влияние на нервную систему, а значит, даже столь малое проявление эмпатии далось ей тяжелее, чем здоровому человеку. Это не могло не подкупить Тима, которому сейчас понимание и поддержка были нужны. Ему тут же захотелось вывалить на нее все, что накопилось в голове, но он сдержался, потому что если все же имел место заговор, то ведьма в нем однозначно участвует, а в таком случае нечего ей знать, о чем он думает.

Тамара еще раз кивнула и сказала:

– Девчонку точно успею в гроб уложить, а вот насчет пацанят не уверена. Сил совсем не остается. Но за них обязательно возьмется кто-то другой.

Тим не выдержал:

– Но почему? Неужели у вас так мало клиентов, что вы не можете заняться чем-то другим, чтобы заработать на жизнь? Ведь эти люди лично вам ничего плохого не сделали. Допустим, вас попросил заказчик. Я понимаю, что, если не взяться за работу, которая, наверное, немало стоит, заказ уплывет к кому-то другому. Но все же, это ведь женщина, мать, и у нее есть дети. Которые тоже цель. Вы пришли на похороны, показались ей. Теперь она будет каждый день думать, что на нее работает проклятие. И внушит себе, а еще детям, всякое. Она ведь внушаемая… Зачем вы так?

Тамара подняла брови, и Тим понял, что в своей речи фактически признался, о чем именно шел внутренний спор.

– А нет никакого заказчика, – ответила ведьма негромко. Это был не шепот, но ее голос звучал так тихо, что Тиму пришлось наклониться и прислушаться. – Никто мне не платил за эту работу. И никто ее не заказывал. Это воля Сил.

И ни слова о «споре», хотя она поняла, точно поняла, Тим видел это – сочувственный взгляд у Тамары сделался еще более выразительным. Она моргнула, не смыкая век, как делают, когда не хотят смахнуть слезу.

«Это может быть следствием боли», – поправил себя Тим.

– Воля Сил? – переспросил он.

– Она самая. Как ты выразился? «Заказ»? Так вот, «заказ» этот висит над всеми, и его надо исполнить. Отклонять волю Сил никому не дозволено. Но это страшная работа, кому ее еще выполнять как не мне? В моем состоянии уже невозможно себе навредить, и никакие бумеранги не страшны. А остальные – молодые, здоровые и не очень, – пусть живут дальше.

Информации было слишком много. Слова знакомы, но их контекст, их смысл никак не укладывались в логичную картину. Для этого нужно принять на веру то, о чем говорит ведьма. Или принять, что Тамара в это на самом деле верит, то есть, ему нужно построить в голове альтернативное поле восприятия, как делают психиатры с больными людьми, когда, чтобы понять их, они представляют, ориентиры пациента и их убеждения реальными. Это очень сложная работа, и зачем ее сейчас пытался делать Тим, он, опять-таки, не знал.

– Я не понял, простите. Вы говорите, что есть некий общий заказ, который исполнить нужно точно и никак не отвертеться. И его бы взял любой, но взяли вы, потому что вам нечего терять и никакая расплата не страшна?

– Вроде того, – подтвердила Тамара.

– Так, наверное, вы можете заказ взять и не делать его, раз уж вам терять нечего.

– Тогда его сделает кто-то другой. Но, тем не менее, эта семья будет стерта с лица земли. Вся их кровь. Все наследие. Ни капли остаться не должно.

– Но почему? Что такого они сотворили?

– Еще ничего, – ответила Тамара. – Но если их не остановить, то они будут творить безумные вещи. Их род. Может быть, не в этом году, не в этом веке. Появится зло, самое настоящее. И корень этого зла – в их роду. Поэтому их нужно стереть с лица земли. Такова воля Сил.

– А вдруг они ошибаются?

Ведьма усмехнулась.

– «Они»? Силы никогда не ошибаются. И кстати, готовься получить за то, что сделал.

Тим вздохнул и сказал:

– Тамара, я не хочу вас обманывать и создавать у вас впечатление, что мы говорим на одном языке и верим в одни и те же вещи. При этом я с большим уважением отношусь к тому, что во что верите и чем занимаетесь вы, просто сам этого не разделяю. Я – врач, и доказательная медицина – мой базовый принцип.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.