# Эндорфин

Лана Мейер

Продолжение бестселлера "Дофамин" !

Дэймос Форд строил стены всю жизнь. Контроль – его религия. Деньги – его броня. Власть – его одержимость. А женщины? Просто способ снять напряжение.

Но Мия Вайс ломает все правила.

Она не боится его. Не сдается ему до дна. Не преклоняется перед его властью. Она смотрит на него так, словно видит сквозь броню того сломленного мальчика, которым он когда-то был.

И это пугает его больше, чем что-либо ещё.

Потому что впервые в жизни Дэймос Форд чувствует. И не знает, как это остановить. Его конкурент хочет вернуть Мию. И он готов использовать против него главное оружие.

А Мия? Мия просто хочет правду. Можно ли простить того, кто клянётся защищать, но причиняет боль?

Между прошлым, которое не отпускает, и будущим, которое может не наступить, Мия должна сделать выбор.

ЭНДОРФИН

«Любить – значит решиться быть уязвимым.»

– К.С. Льюис

## ПРОЛОГ

– Ты не просто солгала мне, Мия, – говорит он, не оборачиваясь. – Ты подставила меня.

– Я не знала, что это вскроется таким образом! Дэймос, пожалуйста…

– Уходи, – обрывает он, и голос звучит так холодно, что я замираю.

– Что?

– Уходи из моей спальни, у тебя есть своя, – повторяет он, и каждое слово звучит как приговор. – И не показывайся мне на глаза. Мне нужно время подумать.

– Ты… ты выгоняешь меня? – шепчу я, и голос дрожит так сильно, что едва слышен.

– Я прошу тебя уйти, пока я не сделал то, о чём пожалею, – отвечает он жёстко. – Потому что прямо сейчас я не могу на тебя смотреть без того, чтобы не чувствовать отвращение. Не к твоему прошлому. К твоей лжи.

Слова разрывают меня изнутри, как осколки стекла, и я стою, качаюсь на месте, пытаюсь найти что-то, что могло бы исправить это, что-то, что могло бы вернуть его, но ничего не нахожу, только пустоту и боль, которая разливается по всему телу.

Нет.

Только не это.

Только не сейчас.

Стою перед ним, и внутри паника взрывается так сильно, что не могу дышать, потому что я не могу его потерять, не могу позволить ему отправить меня в гостевую комнату, как будто я – гостья, чужая, временная, а не единственная, какой я себя чувствовала рядом с ним на Мальдивах.

После того, как он смотрел на меня на закате.

После того, как держал мою руку по ночам.

После того, как я поняла, что подсела на него – на его тепло, на его присутствие, на ощущение, что рядом с ним я защищена.

Я влюбилась окончательно и бесповоротно, открыла ему свое сердце. Не могу дать нашему медовому месяцу закончиться так: в ярости, в обвинениях, в холоде. Мозг судорожно перебирает варианты: извинения не работают, он не слушает; слёзы не работают, он видел их и остался холоден; слова бесполезны, потому что всё, что я говорю, только разжигает его ярость сильнее.

Но есть ещё одно.

Последнее.

То, что всегда работало между нами…химия чувств.

Страсть, которая стирала границы, превращала злость в желание, заставляла нас забыть обо всём, кроме друг друга.

На Мальдивах, когда мы ссорились из-за его работы, из-за телефона, из-за того, что он не мог отпустить бизнес даже в раю, я просто целовала его, и всё вокруг исчезало. Он прижимал меня к стене, и мир переставал существовать. Руки дрожат, когда я медленно развязываю пояс халата, не отрывая взгляда от него, пытаясь поймать хоть искру того огня, который всегда был между нами, и ткань падает на пол, оставляя меня голой перед ним.

Беззащитной.

Отчаянной.

– Что ты делаешь? – голос Дэймоса остается холодным.

– То, что всегда помогало нам, – шепчу я, делаю шаг ближе, и пытаюсь вложить в движение всё, что у меня есть: соблазн, мольбу, надежду. – Дэймос, пожалуйста… мы можем… ты можешь взять меня. Как хочешь. Как угодно. Как ты хочешь.

Только не отправляй меня в гостевую.

Только не делай меня чужой.

Только не забирай то тепло, к которому я привыкла.

Я знаю, как это звучит – отчаянно, жалко, может быть, даже унизительно, но сейчас мне всё равно, потому что я не могу думать ни о чём, кроме одного: не потерять его.

Дэйм долго смотрит на меня, его взгляд скользит по моему телу: по обнажённым плечам, груди, бёдрам, и я жду, жду, что сейчас он сорвётся, схватит меня, прижмёт к стене, трахнет так, как делал это раньше, когда между нами была ярость и страсть, и всё станет как прежде.

Пожалуйста.

Пожалуйста, сорвись.

Покажи, что ты всё ещё хочешь меня.

Что я ещё важна.

Но он не срывается.

Вместо этого делает шаг вперёд. Медленный, контролируемый, и его рука поднимается, лениво хватает меня за грудь и сжимает – грубо, больно, без намёка на нежность.

Да.

Пусть будет больно.

Пусть будет грубо.

Лишь бы не холодно и равнодушно.

– Это так дешево, детка, – бросает он ледяным тоном, отпуская меня так резко, что я качаюсь на месте. – Очень дёшево, Мия. Ты думаешь, секс исправит это? – продолжает он, и в голосе столько презрения, что хочется исчезнуть. – Думаешь, если хорошо раздвинешь ноги, я забуду, что ты солгала мне?

– Дэймос, я… – голос ломается, и я не знаю, что сказать, потому что он прав, он чёртов прав, я правда думала, что секс исправит это, что моё тело – это валюта, которой можно заплатить за любовь.

Потому что это всё, что у меня есть. Когда я осталась одна, после смерти родителей, у меня практически ничего не осталось, кроме меня самой и кучи проблем.

– Ты реально шлюха, – обрывает он, и слово падает между нами как удар. – Ты сейчас готова продать своё тело за прощение. Как будто это валюта, которой можно заплатить за доверие.

Нагибаюсь, поднимаю халат дрожащими руками, закутываюсь в него, как в панцирь, который уже не защищает ни от чего, и чувствую, как слёзы снова текут по щекам, но теперь это не просто боль.

Это унижение.

Чистое, беспощадное, выжигающее всё изнутри.

## ГЛАВА 1

Мия

Двери лифта распахиваются с колокольным звуком, и я выхожу, слегка шатаясь, будто пьяная, хотя трезвее не была никогда в жизни.

Лобби встречает меня белым светом, слишком ярким, режущим глаза. Мраморный пол под ногами ощущается холодным и скользким. Черт, только сейчас осознаю, что сбежала из пентхауса Дэймоса босая. Делаю шаг, ещё один, и понимаю, что не чувствую ног. Не чувствую тела. Только шум в ушах – монотонный и оглушающий, он разрывает голову изнутри.

Охрана окружает меня мгновенно, и сейчас я как никогда рада видеть своих бодигардов, поскольку меньше всего я хочу, чтобы Кайс добрался до меня не только по видеосвязи. Поднимаю взор на двух знакомых мужчин в черных костюмах. Их лица напряжены и внимательны:

– Мисс Вайс, вы в порядке?

Их голоса доносятся до меня словно сквозь вату. Я моргаю, пытаюсь сфокусироваться на них.

– Лифт заблокировался, я думала, что застряла надолго…

– Мы в курсе. Камеры были отключены, но причина не ясна: это технический сбой или попытка вновь причинить вам вред? Вы можете рассказать нам все подробности?

– Ничего не случилось. Свет в лифте погас, он остановился. Я словила паническую атаку в полной темноте, но после он начал двигаться вниз.

Я не собираюсь докладывать им всю правду. Это может спровоцировать Кайса на более звериные и активные действия. Честно говоря, я правда не знаю, как мне лучше всего поступить, чтобы сохранить свою безопасность. И, возможно…сохранить в безопасности моего ребенка.

Моего ребенка.

Я назвал его Михаил.

Господи, если это правда… если мой малыш, которого носила под сердцем семь месяцев, жив… я тогда вообще уже ничего не знаю об этой жизни. И я даже не знаю, правда это или нет.

Если это игры Кайса и психологическая уловка или манипуляция – то это очень жестоко. Несправедливо жестоко и бесчеловечно. Но от данного экземпляра можно ожидать что угодно.

– Вы уверены, что больше не произошло ничего подозрительного? – уточняет один из бодигардов, пока второй тихо переговаривается по рации.

– Я очень сильно испугалась. В очередной раз. На этом все…

– Мисс Вайс, вам необходимо вернуться домой, к господину Форду, – я отрицательно мотаю головой, прекрасно понимая, что даже в таком уязвимом состоянии я не хочу сейчас видеть Дэймоса. Я не могу принять его таким… таким жестким. Это небезопасно, это страшно. И однажды подобный мужчина уже причинил мне невероятную боль. Даже если Дэймос в десятки раз лучше Кайса аль-Мансура, он все равно не тот, кто мне нужен.

Я в этой жизни хочу одного – спокойствия, мать вашу. Надежности. Стабильности. И уравновешенного и здорового мужчину! Должен же быть в паре хотя бы один психически здоровый человек.

Стою посреди лобби, обхватив себя руками, и дрожь проходит по телу дикими волнами – от самого затылка до пяток. Не могу остановить ее. Не могу контролировать себя.

– Мия! – женский оклик прорезает шум в ушах.

Эвелина врывается в лобби – ее волосы растрёпаны, а глаза широко распахнуты, лицо бледное. Взгляд «подруги» хаотично скользит по мне, и я чувствую странное и незнакомое напряжение между нами.

– Ты жива?! Ты точно в порядке? – она почти бежит ко мне, руки тянутся к объятиям. – Боже, я думала… когда увидела, что с тобой что-то произошло на той улице… я себе места не находила. Но тебя окружила охрана, и я не подошла сразу. А потом тебя увезли, – тут же оправдывается девушка.

Эва останавливается в шаге от меня, и я вижу слёзы на её щеках. Настоящие? Или очень хорошо сыгранные? Я уже никому и ничему не могу доверять.

– Мия, с тобой всё в порядке? Скажи что-нибудь! Скажи мне.

Я изучающе смотрю на неё: на её обеспокоенное лицо и на дрожащие руки девушки, вспоминая нашу последнюю встречу в кафе. Как именно она позвала меня, именно в то время. Вспоминаю страшное покушение на мою жизнь и внешность… Что-то холодное вдруг сжимается в груди до нестерпимой боли.

– Это ты меня сдала? – шепчу я, и голос звучит чужим.

Эвелина замирает, и ее глаза становятся еще шире, челюсть слегка падает.

– Что?

– Я спросила, – повторяю я громче и чётче. – Это ты все подстроила?

Между нами возникает слишком долгая и напряженная тишина, охрана встает между мной и Эвой.

Я вижу, как что-то мелькает в её глазах – секундная заминка, микровыражение, которое она не успевает скрыть.

Страх. Или вина. Возможно, черт возьми, я себе придумываю…

А потом маска возвращается на ее черты, и вот она снова обеспокоенная подруга, абсолютно не понимающая, о чём речь.

– Мия, ты просто в шоке, – говорит она мягко, тянет руку ко мне. – Давай я отвезу тебя… тебе нужна поддержка по-настоящему близкого человека, а не своры бездушной охраны.

– Не трогай меня. Я больше не уверена, что могу тебе доверять.

– Это он промыл тебе мозги, да?

Она отдёргивает руку, словно я ее обожгла. Мы стоим, глядя друг на друга, и в воздухе висит невысказанное обвинение.

– Очнись, Мия! – голос Эвелины становится резче. – Ты думаешь, я… что?! Подстроила нападение? Серьёзно?!

Она делает шаг ближе, и я вижу, как лицо меняется и из обеспокоенного становится почти обиженным.

– Я была рядом, когда ты потеряла ребёнка, – произносит она тише, но каждое слово звучит для меня как удар хлыста. – Я держала твою руку в больнице, когда врачи сказали, что он не выжил. Я сидела с тобой ночами, когда ты не могла перестать плакать. Я была там. Где были все остальные? Никого не было рядом, только я. Как ты смеешь меня обвинять после этого.

Что-то дрогнуло внутри: словно она провела ледяным лезвием по моим старым шрамам и распорола их. Она права.

– Это не ответ на мой вопрос, – говорю я, и голос не дрожит больше. – Ты была в том кафе. Ты позвала меня туда. И женщина с кислотой появилась там не случайно. Я видела твое лицо…

– Я была в шоке! Не знаю, что ты там увидела на моем лице, но я точно не желаю тебе зла! – бросает Эвелина быстро. – Мия, послушай себя! Ты параноишь!

– Может быть, – киваю я. – А может, на это есть реальная причина.

Эва открывает рот, чтобы ответить, но тут в лобби входит Николь и быстро направляется к нам.

Эта непоколебимая блондинка как всегда очень спокойная и собранная: на ее фигуре красуется черное кашемировое пальто, волосы идеально уложены, лицо остается невозмутимым и слегка строгим.

Она быстро окидывает взглядом развернувшуюся перед ней сцену: меня дрожащую посреди лобби; Эвелину, застывшую в защитной позе; охрану, нервно переминающуюся в стороне.

– Мы уезжаем, – произносит Николь коротко и даже не обращается к кому-то конкретно, а просто констатирует факт.

Ассистентка Дэймоса подходит ко мне, медленно кладёт руку на спину, лёгким прикосновением направляя меня, но не оказывая давления.

Эвелина делает шаг вперёд.

– Подожди, я могу…

– Нет, – обрывает Ника, и в ее голосе звенит лёд. – Не можешь. Оставь ее в покое, пока я не приказала охране выставить границу более жёстким образом, – «адвокат дьявола» поворачивается к ней, и я вижу, как Эвелина сжимается под этим взглядом.

– Отойди, – бросает Николь тихо, но в тоне столько власти, что Эвелина послушно делает шаг назад. Николь ведёт меня к выходу. Я иду не оглядываясь, но слышу шаги за спиной.

– Мия! – раздается мне вслед голос Эвелины. Такой отчаянный, почти умоляющий.

Я останавливаюсь и оборачиваюсь на человека, который реально поддерживал меня в самые трудные жизни.

Она стоит посреди лобби, и лицо её выражает странную смесь страха и чего-то ещё. Сожаления? Или расчёта?

– Посмотри на него трезво, – шепчет она, и голос эхом отдаётся в пустом пространстве. – Дэймос Форд. Посмотри, кто он на самом деле. Он тебя сломает. Пережует и выплюнет.

Я хочу ответить, но Николь тянет меня дальше, и мы выходим через двойные двери на достаточно прохладный воздух. Стоит отдать должное охране: мне уже принесли теплейшие угги, и мои ноги мгновенно согрелись натуральной шерстью.

Последнее, что я вижу, слегка обернувшись, это Эвелина, всё ещё стоящая в лобби, смотрящая нам вслед жалобным, почти слезливым взором. Но я больше не уверена ни в ком. Может ли предать тот, кого ты считал близким?

Смешной вопрос.

Кайс хотел детей больше жизни – и столкнул меня с лестницы на седьмом месяце.

Дэймос обещал безопасность – и чуть не сломал меня.

Эвелина клялась в дружбе – и, возможно, подставила меня под удар.

Все мы носим маски. И единственная правда, которую я усвоила: доверять нельзя никому. Даже себе.

## ГЛАВА 2

Мия

Квартира Николь встречает меня приятной тишиной.

Не пустой, не той, что давит на барабанные перепонки. А глубокой, мягкой и обволакивающей, как горячее какао из автомата, которое она готовит мне, едва я переступаю порог.

– Сядь, – мягко шепчет она, и это не приказ, а теплая просьба.

Я послушно выпрямляюсь, хотя каждая мышца протестует. Всё тело ноет после пытки Дэймоса: уверена, что у меня найдутся синяки на бёдрах, саднящие следы от плётки на ягодицах, онемевшие запястья. Но сильнее всего болит там, где не видно. В груди. В районе сердца, которое я так опрометчиво отдала не тому мужчине.

Снова.

И не думаю, что я могу доверять Николь на сто процентов, но, по крайней мере, она кажется мне адекватной, хоть и слегка холодной. Ее очень сложно прочитать, как и Дэймоса – и честно говоря, иногда мне кажется, что такая девушка подошла бы ему гораздо больше.

Я слишком эмоциональная, дерзкая, неправильная, даже истеричная. Что тут сказать? А вот леди, сотканная с ним из одного теста, а точнее сказать – арктического льда, точно бы не приносила ему столько головной боли, сколько приношу я. Хотя, возможно, Николь кажется мне такой исключительно потому, что она «всегда на рабочем месте».

Я опускаюсь на огромный угловой диван, обтянутый серым кашемиром. Ноги подгибаются под меня автоматически, а все тело будто само сворачивается в позу эмбриона. После пытки Дэймоса все тело до сих пор ноет, но гораздо сильнее саднит в душе, в районе груди и сердца.

Николь исчезает на кухне, возвращается с подносом: кружка дымящегося какао, тарелка с сэндвичем, нарезанными фруктами и шоколадом.

– Ешь, – ставит передо мной на журнальный столик.

– Не хочу.

– Ешь, – повторяет она спокойно, но в голосе вновь звенит знакомая сталь.

Я беру сэндвич и медленно откусываю, но не чувствую вкуса. Жую его механически и так же автоматически проглатываю. Затем следует еще кусок и ещё.

Ника садится рядом, забирает мой телефон со стола, переключает на беззвучный режим, а потом свой. Потом запасной, что лежал в сумке.

– Сегодня никто тебя не достанет, – говорит она. – Ни Дэймос. Ни сумасшедшая с улицы. Ни кто-либо ещё. Поживешь у меня, пока у вас разлад.

– Это приказ Дэймоса?

– Чей же еще. Он не хочет, чтобы ты жила одна в отеле. И понимает, что тебе нужно отойти, – меня бросает в дрожь от мысли, что он успел посвятить ее в подробности нашей интимной жизни. – Самое безопасное место, кроме его квартиры, – моя, потому что она находится через дорогу от него.

– Он рассказывает тебе… эм, все подробности про нас? Он рассказал, что случилось? – задаю вполне логичный вопрос, потому что догадываюсь, что сразу после моего ухода Дэймос набрал Николь, чтобы она проследила за тем, чтобы я никуда не убежала. Почему не кинулся за мной сам? Вопрос остается открытым. Не то чтобы я готова его видеть, но все же.

– В общих чертах доложил суть дела. Без эмоциональной окраски, – отзывается Ника, и мне вдруг становится не по себе от мысли, что Николь в курсе всей нашей личной жизни. Интересно, она знает, какие отношения у него были до меня? Легенда гласит, что Дэймос не состоял в таких отношениях прежде, но я уже не уверена в том, что у него не было тайных девушек с такими запросами на домашних рабынь. – Сказал, что переступил черту. Что ты ушла. Что он облажался.

Я хмыкаю, и звук получается горьким.

– Облажался. Какое мягкое слово для того, что он сделал.

Возможно, мне стоит расспросить о нем Николь. Какого черта мне любопытно? Какого хрена меня волнует его душа и травмы? Почему я хочу разобраться в причине того, что он психически нестабилен?

Меня должна волновать только я и, возможно, мой существующий ребенок. А Дэймоса стоит вычеркнуть из жизни… но пока этого не получится, а вот из сердца точно.

Тишина растягивается между нами, тяжёлая и липкая. За огромными панорамными окнами раскинулась ночная Женева, представляя собой россыпь огней, отражающихся в чёрной воде озера. У этого города всегда такая холодная и безмолвная красота.

– Мия, – голос Николь звучит тише, почти осторожно. – Могу я сказать тебе кое-что?

Я киваю, не отрывая взгляда от города.

– Я работаю на Дэймоса много лет, – начинает она, и я чувствую, как напрягаюсь, готовясь к защите его поступков. Но Николь продолжает: – Видела его с десятками женщин. Короткие связи, ночь-две, максимум месяц. Он брал, что хотел, платил щедро, уходил без оглядки. Ни привязанности. Ни чувств. Любые отношения воспринимал как сделки.

Она смотрит на меня, и в её обычно невозмутимых глазах мелькает что-то похожее на удивление.

– Но такого Дэймоса, как с тобой, я не видела никогда.

Сердце пропускает удар.

– Что ты имеешь в виду?

– Он звонит мне в три ночи, чтобы узнать, какие цветы ты любишь. Отменял встречи, чтобы скорее вернуться к тебе. До того, как ты попала в больницу, он провёл два часа, выбирая браслет для тебя в ювелирном магазине. Два часа, Мия. Дэймос Форд, который принимает решения за секунды. И вообще, лично никогда не выбирает девушкам подарки.

Что за браслет? Судя по нашим последним ролевым играм – он подыскивал мне подходящий ошейник.

Николь качает головой, и на ее губах появляется призрак улыбки.

– Он сильно влюблён в тебя. Безнадёжно и патологически, но будет отрицать это до последнего и убегать от своих чувств. Такова его природа. Любые сильные эмоции, привязанности страшат Дэймоса куда больше, чем мысль о крахе всей его идеально выстроенной империи.

Ее слова обжигают, и я чувствую, как слёзы снова наворачиваются на глаза. Все внутри меня сжимается, пылает, кричит настолько, что мне приходится сжать губы, чтобы не заорать от боли. И от ощущения несправедливости потому, что Дэймос поступает так… мучает нас обоих.

– Он даже тогда, на Пхукете, не стал наказывать тебя за твой проступок, потому что не хотел давать тебе своей эмоциональной вовлеченности. Обрубил на корню. Он посчитал, что любые энергозатраты на тебя станут началом его одержимости, и подавил в себе желание бежать за тобой и что-то доказывать, ставить на место. Но видимо… у него не получилось сделать это до конца, раз ты здесь. И в итоге именно ты оказалась его публичной девушкой. Хотя, Мия, поверь, на это место подходят довольно многие. Он предложил эту роль именно тебе, потому что вы встретились случайно и так сложились обстоятельства. И потому что хотел именно тебя, – в ее словах нет ни ревности, ни сожаления, только констатация факта.

Так странно: всегда думала, что Николь влюблена в Дэймоса. Это ведь классика жанра – ассистентки всегда влюбляются в своих горячих боссов. Но, кажется, у Николь еще более холодное сердце, чем у меня.

– Влюблённые люди не поступают так, как поступил он, – шепчу я, и голос ломается на последнем слоге.

– Влюблённые люди делают ошибки, – поправляет Николь мягко. – Особенно те, кто не умеет любить. Кто боится этого больше смерти.

Она наклоняется ближе, и я вижу в её лице что-то теплое и материнское, чего раньше не замечала за всей этой отточенной холодностью.

– Мия, я не говорю, что ты должна легко простить его.

Я киваю, проглатывая ком в горле.

– Но я расскажу тебе то, что знаю о нем. Не с целью оправдать его. Просто чтобы ты понимала, с кем имеешь дело.

– Хорошо, – выдавливаю я. Кажется, мне не придется даже расспрашивать Николь о Дэймосе: все самое важное она расскажет мне сама.

Ника делает глоток своего кофе, и я вижу, как она на секунду закрывает глаза, словно готовясь к чему-то тяжёлому.

– Ты знаешь, каким было его детство?

Отрицательно качаю головой, напрягаясь всем телом.

– Он особо не рассказывает.

– Потому что не хочет, чтобы его жалели. Не хочет быть уязвимым в твоих глазах, – Николь ставит чашку обратно на столик. – Его кровный отец – алкоголик. Он избивал мать годами. Дэймос пытался защитить её, но что может пятилетний мальчик против взрослого мужчины? Иногда, чтобы он не вмешивался, добрый папочка запирал его в темном чулане под лестницей…с тех пор, у него никтофобия.[1]

Что-то холодное и острое сжимается в моей груди.

– А потом однажды отец принёс домой бутылку серной кислоты. Сказал, что если мать попытается уйти, он изуродует её так, что никто никогда больше на неё не посмотрит.

Воздух застревает в лёгких.

– Она попыталась, – продолжает Николь ровным, почти клиническим тоном, но я слышу напряжение под этим контролем. – Собрала вещи, взяла сына за руку. И отец попробовал выполнить обещание. На глазах у ребёнка.

Я закрываю глаза, но картинка всё равно всплывает перед внутренним взором. Маленький Дэймос: ему пять лет. Русые волосы, зеленые глаза, полные ужаса. Женщина, кричащая от боли. Запах горелой кожи. Шипение кислоты, разъедающей плоть.

– Что значит: попробовал?

– Как бы странно это ни звучало, но ее защитил друг семьи. Она не пострадала сильно физически… но навсегда изменилась внутри. Ей удалось посадить его в тюрьму, и, казалось бы, у Дэймоса после этого должна была начаться новая жизнь. Но его личный кошмар только начался: эта женщина начала менять мужчин как перчатки и разрушать себя. Она винила себя в том, что поступила с мужем так бесчеловечно, потому что любила его, несмотря на зверство, – голос Николь становится тише. – В сердцах она сказала сыну, что это Дэймос во всем виноват. Что муж после его рождения стал таким, а до этого он был идеальным.

Слёзы жгут глаза, но я не даю им пролиться.

– А потом его мать умерла, когда ему было пятнадцать.

– По какой причине?

– Стресс, переизбыток алкоголя, нездоровый образ жизни привел к печальному исходу, – отрезает Николь, оставляя некую недосказанность в этой истории. – После этого последовали приёмные семьи. Первая оказалась не лучше родной: он терпел побои и унижения. Вторая стала тихой гаванью полного безразличия, Дэймос там был просто источником государственных выплат. Третья – самая адекватная пара: довольно строгая и холодная, но хотя бы не жестокая. Они дали ему образование и все, что могли. Но, так уж вышло, не дали любви. Взрослых детей очень сложно полюбить, как родных. Но, наверное, они старались. Они близки, Дэймос испытывает к ним глубокую привязанность и благодарность за все, что они сделали.

Николь смотрит на меня, и в её взгляде столько горечи и понимания, что мне становится больно. Кажется, и у нее было непростое детство. Мягко говоря, у меня тоже: мои родители были потрясающими, но я слишком рано их потеряла, а для детской психики это настоящий крах.

Что ж. Подобное притягивает подобное: Дэймос собирает вокруг себя травмированных личностей.

– Он научился выживать через контроль, Мия. Контролировать окружение. Людей. Эмоции. Особенно свои. Потому что в его мире, если ты теряешь контроль – ты умираешь. Или кто-то, кого ты любишь, умирает вместо тебя.

Я молчу, не в силах вымолвить ни слова.

– Контроль для него – это броня, – добавляет Николь. – Без неё он снова тот пятилетний мальчик, беспомощный и сломленный. И когда ты вошла в его жизнь по-настоящему, когда он начал чувствовать… броня треснула. А он не умеет жить без неё.

– Это не оправдание, – шепчу я, и слёзы всё-таки прорываются, медленно стекая по щекам.

– Нет, – соглашается она, и в её голосе нет осуждения. – Не оправдание. Просто объяснение, почему он не умеет любить: его не научили.

Я представляю Дэймоса ребенком, и сердце мое сжимается так сильно, что больно дышать.

Но это не отменяет того, что он сделал со мной.

– Я не знаю, – говорю я сквозь слёзы. – Не знаю, что мне с этим делать, Ник. Что больнее – то, что он сделал… или то, что я всё ещё верю? Верю, что он может измениться. Что он больше никогда не причинит мне физического вреда. И морального тоже.

Николь молча и крепко обнимает меня, и я позволяю себе сломаться в её объятиях.

Хотя бы ненадолго.

***

Николь укладывает меня в гостевой спальне: комната оформлена в тех же сдержанных тонах, что и вся квартира. Белоснежное постельное бельё, тяжёлые шторы блэкаут, прикроватная лампа с мягким светом. Николь приносит мне свою новую пижаму – шёлковую, немного маленькую для моих форм.

– Ложись спать, – бросает она на пороге. – Завтра будет новый день.

Я быстро киваю, хотя знаю: спать не буду.

Дверь закрывается с тихим щелчком, и я остаюсь одна в темноте. Включаю ночник, ложусь, натягиваю одеяло до подбородка и закрываю глаза.

И тут же вижу его.

Его руки на моих запястьях. Манжеты сжимаются, и это ощущается слишком туго, слишком больно. Я связана и беспомощна. Его член входит в меня жёстко и глубоко, без нежности. Я чувствую себя вещью, его игрушкой и объектом.

– Альпы, – кричу я. – АЛЬПЫ!

Но Дэймос не останавливается, проникая в меня глубже и глубже. Ещё толчок. Ещё.

Слёзы текут по лицу, смешиваясь с остатками макияжа.

Я резко просыпаюсь от того, что кровать проседает под чьим-то весом.

Сердце подскакивает к горлу, а все тело инстинктивно замирает. Внутри словно срабатывает древний механизм «замри или умри», выработанный эволюцией. В комнате темно, шторы блэкаут не пропускают ни луча уличного света, и я вижу только силуэт – мощный, широкоплечий, слишком знакомый.

Дэймос.

Его запах достигает меня раньше, чем я успеваю что-то сказать или сделать. Этот проклятый микс дорогого одеколона, кедра и чего-то чисто мужского, что въелось мне под кожу за эти недели. Мой организм реагирует мгновенно и предательски: по позвоночнику пробегает волна мурашек, дыхание сбивается, а внизу живота вспыхивает знакомое тепло.

Нет. Чёрт. Нет.

– Что ты здесь делаешь? – шепчу я в пустоту, и голос звучит хрипло от сна и непролитых слёз.

Он не отвечает сразу. Я слышу шорох ткани: он снимает пиджак, ботинки. Потом матрас снова проседает, и я чувствую, как он ложится рядом. Не касается меня. Просто лежит на спине, в нескольких сантиметрах, но это расстояние ощущается как пропасть и как ничто одновременно.

– Не мог, – говорит он наконец, и в его голосе столько усталости, что что-то сжимается в груди. – Не мог оставить тебя одну. Не сегодня.

– Это Николь подстроила и пустила тебя? – спрашиваю я, уставившись в потолок.

– Нет, – короткий смешок Дэймоса звучит в ответ. – Она едва не вызвала охрану, сказала, что мне лучше подождать несколько дней. Конечно, она бы этого не сделала, она ведь работает на меня. Но у меня есть ключи от этого здания. Я владею частью акций строительной компании, построившей это здание.

Конечно. Как я не догадалась.

– Ты не можешь просто взять и вломиться в мою спальню, – говорю я, но слова звучат слабо даже для моих собственных ушей. – Это… это снова нарушение границ.

– Я могу, поэтому я здесь, – его дыхание ровное и глубокое. – Ты не брала трубку, – естественно, ведь мой телефон находится в режиме «не беспокоить». Я решил, что ты хочешь поговорить лично. И не мог заснуть, зная, что причинил тебе боль.

Мне нечего сказать ему в ответ. Я не знаю… многие девушки мечтают о мужчине, который будет держать их несмотря ни на что, никогда не отпустит.

С одной стороны, мое сердце тает, когда я чувствую, что Дэймос бегает за мной, с другой стороны – я знаю, какой болью это обернется, когда он вновь меня оттолкнет.

Дэймос Форд – как гребаный непредсказуемый океан: никогда не знаешь, когда прилив, когда отлив, когда десятибалльный шторм или нагрянет цунами.

Мы лежим в темноте, и тишина между нами такая плотная, что кажется, её можно потрогать. Его рука аккуратно ныряет в мои волосы, медленно перебирает пряди. Так успокаивающе, почти гипнотически. Я чувствую, как вдруг понимаю, что тело предательски расслабляется, несмотря на бурю эмоций внутри.

– Можно мне… – начинает Дэймос тихо, и голос звучит хрипло, – можно мне позаботиться о тебе?

Я замираю.

– Что ты имеешь в виду?

– Твоя рука все еще в ожоге, а на твоем теле наверняка остались синяки, – он на мгновение замолкает. – Те, что я оставил.

Сердце сжимается. Я чувствую, как он осторожно проводит пальцами по моему запястью: там, где манжеты впивались кожу. Это касание лёгкое, почти благоговейное.

– Дэймос…, – убеждена, что должна оттолкнуть его и прогнать к чертовой матери.

– Позволь мне, – почти умоляя, шепчет он. – Пожалуйста. Я не прошу прощения. Я прошу… позволь мне увидеть, что я натворил. Может быть, так я пойму и осознаю.

Грудную клетку рвет изнутри от этих слов. Я не знаю, почему киваю. Может, потому что слышу настоящую боль в его голосе. Может, потому что сама хочу, чтобы кто-то позаботился обо мне хоть раз.

– Хорошо, – шепчу я.

Он включает второй прикроватный ночник, и мягкий, приглушённый свет разливается по постели, но я всё равно щурюсь. Детально вижу его лицо: такое осунувшееся и подавленное выражение, с залегшими тенями под глазами.

Дэймос приближается и помогает мне приподняться и сесть удобнее. Его руки дрожат, когда он осторожно берёт мою забинтованную руку – ту, на которую попала кислота.

– Больно? – спрашивает он, глядя на белую повязку.

– Уже нет. Обезболивающие помогают.

Он осторожно целует кончики моих пальцев, прикрывая веки. Медленно. Нежно. Словно извиняется перед каждым.

Потом его взгляд скользит ниже и останавливается на моих измученных запястьях: кожа в этих местах красная, с тёмными отметинами.

– Господи, – выдыхает он, и я вижу, как что-то дрогнуло в его лице. – Мия…

– Не надо, – прошу я. – Не смотри так.

– Как?

– Как будто ты убил кого-то.

– Я убил, – его голос жёсткий. – Доверие. Твоё доверие ко мне.

Мы вновь замолкаем, потому что мне нечего сказать ему в ответ. Он действительно разрушил мое доверие и то зарождающееся к нему тепло, которое я не должна ощущать к человеку, купившему мое время и тело.

– Ты плакала, – говорит он вдруг.

– С чего ты взял? Из-за тебя? Не обольщайся. Куда больше меня волнует покушение на мою жизнь.

– Твой голос. Он звучит… иначе. После слёз.

Чёрт. Он слишком хорошо меня знает. Для человека, поклявшегося не привязываться, он запоминает каждую деталь обо мне и даже тон моего голоса.

– Николь рассказала тебе, – продолжает Дэймос чуть тише. – Обо мне.

Это не вопрос, а утверждение.

– Да, – признаю я.

– И теперь ты жалеешь меня.

– Нет, – отвечаю я быстро. Слишком быстро. – Я… понимаю тебя чуть больше. Это не то же самое, что жалость.

– Я не хочу твоего понимания, – в его голосе появляется что-то жёсткое и острое. – Я хочу, чтобы ты ненавидела меня меньше.

– Я не ненавижу тебя, – шепчу я, и это правда. Это худшая, самая болезненная правда. – Я ненавижу то, что ты со мной сделал. Это разные вещи.

Чувствую, как его рука медленно, осторожно сжимает мою, а потом просто касается кончиками пальцев, словно проверяет, не исчезну ли я, если прикоснуться сильнее.

– Не делай этого, – прошу я, но не отдёргиваю руку.

– Что?

– Не будь таким нежным. Не сейчас, слишком быстро после всего этого треша. Я не выдержу.

Его пальцы переплетаются с моими: большие и тёплые, такие сильные. Те самые руки, которые связывали меня, ласкали, причиняли боль, дарили удовольствие.

– Мия, – его голос совсем рядом, его дыхание касается моего лица. Он ближе, чем я думала. Дэймос слегка наваливается на меня, заставляя упасть на подушку и немного раздвинуть ноги. – Я просто хочу побыть рядом.

Я должна сказать нет. Должна выставить границу. Должна защитить себя от этого мужчины, который разрушает меня медленно, буквально разбирая на атомы одним своим присутствием.

Но вместо этого я шепчу:

– Разрешаю только лежать рядом. Ничего больше.

– Обещаю, – выдыхает он, и я слышу облегчение в его голосе.

Он осторожно, словно я сделана из стекла, притягивает меня к себе на постели. Я позволяю и ложусь головой ему на грудь, чувствую, как его рука обхватывает мою талию, а другая зарывается в волосы. Его сердце бьётся прямо под ухом – быстро, неровно, совсем не так, как его контролируемое дыхание.

Значит, и он не настолько спокоен.

Мы лежим в едва освещенной комнате, и я признаю, что напряжение медленно покидает моё тело. Его тепло окутывает меня, его запах заполняет лёгкие, его сердцебиение успокаивает моё. Это опасно и неправильно. Я не должна позволять ему быть так близко после его поступка.

Но сейчас, в четыре утра, после видео-встречи с Кайсом, я просто устала быть сильной.

Дэйм наклоняется и целует внутреннюю сторону моего запястья – там, где пульс бьётся под тонкой кожей. Его губы ощущаются такими тёплыми и мягкими. Его язык проводит по очередной отметине, и я чувствую, как по позвоночнику пробегает дрожь.

– Что ты делаешь? – шепчу я.

– Прошу прощения, – отвечает он между поцелуями. – У каждого синяка. У каждой раны. Ты же не против легких поцелуев, малышка?

Я колеблюсь, вновь ощущая, насколько это опасно и неправильно. Я не планировала вновь контактировать с Дэймосом так быстро. Честно говоря, моя первая реакция жаждала возмездия и наказания. Когда он рядом, так трудно мыслить здраво и логически, особенно когда он так нежен и чувственен. И моё тело уже все решило за меня.

– Нет, – выдыхаю я.

Он медленно расстёгивает пуговицы, одну за другой. Шёлк соскальзывает с моих плеч, и я остаюсь в одном нижнем белье. Холодный воздух от кондиционера касается разгорячённой кожи, и мои соски мгновенно твердеют под тонкой тканью.

Взгляд Дэймоса темнеет, когда он видит синяки на моих бёдрах – там, где его пальцы впивались слишком сильно. На боках красуются следы от его хватки.

– Я животное, – шепчет он, проводя пальцами по синяку на бедре.

– Нет, – возражаю я. Учитывая то, что Николь рассказала о его детстве, у меня просто язык не поворачивается сказать: «Да, ты, блядь, животное, когда трахаешься». – Но ты совершил ошибку.

– Непростительную.

– Хорошо, что ты осознаешь это.

Дэймос целует синяк на моём бедре, а потом находит губами следующий. Его губы скользят по моей коже так мягко и осторожно, с такой нежностью, что глаза начинают щипать.

– Дэймос…

– Тихо, – шепчет он. – Расслабься, конфетка.

Его рот перемещается выше, целует каждую отметину на моих боках, а крепкие руки с вздыбленными венами гладят мою талию и бёдра. Не требовательно. Не жадно. Просто… с обожанием. Словно он не может от меня оторваться, а я его любимое лакомство.

Я чувствую, как все мое тело начинает отзываться. Тепло разливается внизу живота, дыхание учащается. Это неправильно. Я должна остановить его.

Но не хочу.

– Мия, – голос Дэймоса хриплый и сорванный, он поднимает взгляд. Я замечаю, что его зрачки расширены настолько, что глаза кажутся темными. – Скажи мне остановиться. Сейчас. Или я…

– Или что? – шепчу я.

– Или я покажу тебе, как я должен был позаботиться о тебе после покушения.

Сердце колотится так громко, что я слышу его в ушах.

– Покажи, – выдыхаю я.

Что-то вспыхивает в его взгляде: облегчение, желание, благодарность.

– Но, – добавляю я твёрдо, – если я скажу стоп…

– Я остановлюсь немедленно, – перебивает Форд. – Обещаю.

Я верю ему. Бог знает почему, но верю.

– Тогда… продолжай.

Его руки находят край моих трусиков, и он смотрит на меня, будто еще немного дразнит взглядом меня, а себя – предвкушением ощущений. Затем Дэймос медленно стягивает ткань вниз по моим ногам и поднимает их вверх, соединяя вместе.

Я лежу перед ним обнажённая, уязвимая, покрытая следами его рук. И вместо стыда чувствую… силу, поскольку всей кожей ощущаю, насколько он принимает и хочет мое тело. Со всеми моими лишними сантиметрами и складками. Дэймос целует внутреннюю сторону моего бедра – прикасается губами медленно, оставляя влажный след. Его щетина слегка царапает нежную кожу, и я вздрагиваю.

– Больно? – мгновенно спрашивает он.

– Нет. Так хорошо, – выдыхаю я, ощущая мурашки.

Дэймос продолжает свою фирменную пытку: целует нежный и влажный центр между ног, где я уже мокрая от одного его присутствия. Его дыхание обжигает самое чувствительное место, и я невольно раздвигаю ноги шире.

– Красивая, – шепчет он. – Моя красивая кошечка.

Первое касание его языка к изнывающему отверстию заставляет меня выгнуться. Я хватаюсь за простыни и тут же зажмуриваюсь.

– Смотри на меня, – приказывает Дэйм мягко.

Я распахиваю глаза и опускаю взгляд. Вижу его между моих ног: вид открывается, мягко говоря, непристойный и одновременно интимный, что внутри всё сжимается. Дэймос выглядит голодным.

Он проводит языком по всей длине моей промежности: медленно и смакуя. С губ срывается непроизвольный стон, и я запрокидываю голову, ощущая, как колени трясет от наслаждения.

Блядь. Он использует запрещенный прием, чертов Бог куннилингуса.

– Глаза на меня, Мия, – напоминает Форд.

Я возвращаю взгляд. Его рот работает над моим клитором, губы и язык ласкают круговыми движениями то мягко, то с нажимом. Он изучает меня, запоминает, что заставляет меня дрожать, что вырывает изнутри стоны.

Когда его палец проникает внутрь, я всхлипываю, и он специально останавливается и замирает, ожидая мои подмахивания бедрами. Он любит видеть, как я не совладаю со своей похотью рядом с ним. До встречи с Дэймосом я и не знала, что развратна настолько.

– Мне продолжить, детка? Ты хочешь, чтобы я поимел тебя пальцами?

– Да, – выдыхаю я. – Да, пожалуйста, Дэймос, – мне настолько приятно, что я невольно задаюсь вопросом: а не сон ли это? Не слишком ли быстро моя психика простила его?

Он добавляет второй палец, растягивает меня медленно, одновременно посасывая клитор. Ощущения накатывают волнами, мне хочется плакать от наслаждения. Обхватить его голову ладонями и вжать его лицо между своих бедер.

– Дэймос, я…

– Знаю, – бормочет он в меня. – Чувствую. Кончи для меня, детка. Покажи мне, насколько твоей киске приятно сейчас.

Его пальцы находят ту самую точку внутри, и всё взрывается. Оргазм накрывает меня с такой силой, что я истошно кричу и повторяю его имя, проклятия и бессвязные слова. Все тело содрогается, а мышцы сжимаются вокруг его пальцев, и он не останавливается, ласкает меня, продлевая удовольствие, пока я не начинаю отстраняться от чрезмерной чувствительности.

Только тогда он убирает рот, но пальцы остаются внутри: они медленно и нежно двигаются, помогая мне спуститься с пика.

Я лежу, тяжело дыша, всё тело покрыто испариной. Дэймос вытирает рот тыльной стороной ладони, молча поднимается выше и ложится рядом. Крепко обнимает меня и прижимает к груди.

– Спасибо, – шепчет он в мои волосы.

– За что?

– За то, что не прогнала меня, – на секунду мне кажется, что со мной говорит не взрослый Дэймос, а раненная и надломленная его часть. И мне нравится… видеть его другим, уязвимым, узнавать его глубже, подбираться так близко, как никто другой до меня.

Восхитительное чувство близости.

Я чувствую его вздыбленный член, упирающийся мне в бедро. Дэймос просто каменный, но ничего не просит у меня и не требует, просто крепко прижимает к себе, хотя я представляю, насколько ему больно.

– А ты? – спрашиваю я.

– Неважно.

– Дэймос…

– Учись принимать, Мия, без чувства долга, – целуя мою макушку, замечает он.

Что-то тёплое разливается в моей груди – не желание, а нечто большее.

Мы лежим в тишине, его рука медленно гладит мою спину. Я чувствую, как сон начинает затягивать меня в свои глубины: настоящий, глубокий, уже без кошмаров.

***

Резко просыпаюсь от холода и ощущения пустоты. Простыни рядом со мной гладкие и нетронутые, идеально заправленные, как будто Дэймос здесь и вовсе не лежал. Я провожу рукой по ткани в поисках тепла его тела, но нахожу только прохладу шёлка.

Сердце сжимается, и я резко сажусь на постели, нервно озираясь. Комната выглядит точно так же, как и перед сном: всего один ночник горит тем же мягким светом, хотя я отчетливо помню, что Дэймос включал второй. Моя пижама плотно застегнута на все пуговицы, ее ткань не помята, не сбилась, все сидит идеально. Я расстёгиваю верхнюю пуговицу дрожащими пальцами, заглядываю внутрь и нахожу синяки на своем месте. Тёмные отметины на бёдрах, боках. Но они выглядят… точно так же, как вчера. Не поцелованные. Не влажные от его губ.

Я провожу пальцами по внутренней стороне бедра, там, где чувствовала рот Дэймоса, его язык, его щетину. Но моя кожа сухая и прохладная, никакой чувствительности после оргазма не наблюдается. Я чувствую себя так, словно никто не касался меня часами.

Что, чёрт возьми? Это был сон, и Дэймос не приходил ко мне?

Хватаю телефон с тумбочки. Экран показывает 7:47 утра. Прокручиваю все уведомления.

Он действительно звонил мне и не раз, последний вызов в 3:24.

Я встаю на ватных ногах и направляюсь к двери. Открываю тихо, выглядываю в коридор. Квартира Николь погружена в тишину, а из её спальни не доносится ни звука. Возвращаюсь к кровати и опускаюсь на край, обдумывая столь реалистичный сон. Еще раз приглядываюсь к соседней подушке и, не найдя на ней никаких вмятин, поднимаю ее к своему лицу, и вдыхаю глубоко воздух. Облегченно замираю, уловив аромат его парфюма на подушке. Или мне уже мерещится? Может, это просто остатки его запаха на моей коже и в волосах?

Встаю, направляюсь в ванную комнату при спальне. Включаю свет, смотрю на себя в зеркало.

Лицо бледное, с внушительными тенями под глазами. Губы чуть припухшие, словно я кусала их во сне. Волосы растрёпаны. Я выгляжу так, будто действительно не спала всю ночь.

Или так, будто мне снился очень яркий сон.

Поворачиваюсь, стягиваю пижамные штаны, разглядываю бёдра в зеркале. Синяки определённо есть. Но есть ли новые отметины? Покраснения от поцелуев? Следы щетины?

Не вижу ничего. Только старые синяки, полученные накануне.

Но внизу живота всё ещё тянет, но не болезненно. Скорее… знакомо. Как после хорошего секса. Как после того, как кто-то довёл тебя до оргазма и твоё тело всё ещё помнит каждое прикосновение.

Или это просто мышечная память? Тело, которое так привыкло к нему, что создаёт ощущения на пустом месте?

Я возвращаюсь в спальню, сажусь на кровать, беру телефон. Пальцы зависают над экраном. Я могу написать ему. Спросить напрямую: ты был здесь этой ночью?

Но что, если нет? Что, если я просто настолько отчаянно хотела присутствия Дэймоса, что мой мозг создал целую реальность? Что, если всё это было сном, таким ярким и осязаемым, что граница между явью и фантазией стёрлась?

Или что, если он действительно был здесь, и это была не жалость, не похоть, а настоящее желание позаботиться обо мне? Что, если его прикосновения были реальными, его слова искренними, а его уход до рассвета единственным способом не нарушить моё доверие снова?

Я смотрю на синяки на запястье и представляю, как его губы касаются каждого. Воспроизвожу из воспоминаний ощущение тепла его рта на коже. Слышу эхо его голоса: Позволь мне позаботиться о тебе.

Реальность это была или сон?

Закрываю глаза, пытаюсь вспомнить детали: его вес на кровати, звук дыхания, вкус его поцелуев. Ощущение его пальцев внутри. Всё настолько живое, настолько осязаемое.

Но сны тоже бывают такими. Особенно когда ты хочешь чего-то так сильно, что реальность перестаёт иметь значение.

Может быть, неважно, был Дэйм здесь или нет. Может, важно только то, что какая-то часть меня хотела, чтобы он был. Хотела его нежности, его абсолютного раскаяния, его прикосновений, которые лечат, а не ранят.

Внезапно я замечаю на прикроватной тумбочке конверт. Понятия не имею, почему не увидела его раньше: большой, кремовый, запечатанный красным сургучом в форме печати с буквой D.

Сердце пропускает удар.

Я не слышала, как кто-то входил. Но конверт здесь, лежит на тумбочке, воплощая собой бомбу замедленного действия.

Руки дрожат, когда я беру его и ломаю печать, замечая внутри несколько предметов: прозрачный пакетик с чёрным пеплом и еще один лист.

Хмурюсь, высыпаю немного сожженной бумаги на ладонь.

«Это всё, что осталось от документа, который делал тебя моей собственностью. Д.»

У меня даже дыхание перехватывает от того, что он вновь вытворяет.

Контракт. Он сжёг контракт.

Затем я нахожу другой, новый лист бумаги, разительно отличающийся от того длинного контракта, который я когда-то подписывала, включающий в себя уйму пунктов и выплату огромной неустойки.

«СОГЛАШЕНИЕ МЕЖДУ ДЭЙМОСОМ ФОРДОМ И МИЛЕНОЙ ВАЙС»

Глаза скользят по строчкам. С каждым словом мои внутренности затягиваются в тугой узел.

Настоящим я, Дэймос Форд, признаю следующее:

Предыдущий контракт между нами был ошибкой. Я пытался купить то, что нельзя купить. Контролировать то, что нельзя контролировать. Владеть тем, кто не является собственностью.

Поэтому предыдущий контракт уничтожен (пепел прилагается).

Вместо него предлагаю новые условия:

1. Никаких финансовых обязательств. Это не сделка. Финансовые обязательства распространяются только на правила, касающиеся конфиденциальности и репутации.

2. Никаких ролевых игр без взаимного желания.

3. Стоп-слово действует мгновенно. Всегда. Без исключений.

4. Ты имеешь право уйти в любой момент. Без последствий. Без вопросов.

5. Я обязуюсь посещать психотерапевта.

Я всю жизнь боялся потерять контроль. Но ты первая, ради кого я готов работать над собой в этой сфере.

Подпись: Дэймос Форд»

Он, черт его раздери, издевается?!

Внутри разворачивается настоящая буря: часть меня – та, что влюбилась в него за это время – чертовски сильно хочет плакать. Потому что это красиво. Потому что это именно то, что я хотела услышать. Потому что он признаёт свои ошибки, он умеет это делать, он способен на глубокие чувства, он постепенно меняется и обещает.

Но другая часть – та, что едва не задохнулась, пока он имел меня в рот – начинает кипеть.

Он думает, это всё исправит?

Красивые слова на бумаге?

Ещё один чертов контракт?!

Ярость поднимается волной, горячей и слепой. Он сжёг старый контракт, а потом написал новый, чертов гений. Это выбор без выбора… Он все равно знает, что я никуда не уйду, что я зависима от обеспечения им моей безопасности. А этим игрушечным жестом Форд просто хочет поскорее получить мое прощение и благосклонность, чтобы и дальше вести себя как вздумается.

Ведь основная проблема была не в пунктах нашего прежнего контракта, не в деньгах и не в условиях.

Проблема в мышлении, в том, что Дэймос думает, будто любовь – это сделка, которую можно пересмотреть и подписать заново с лучшими условиями, а моё сердце – это очередной актив, который можно вернуть правильной формулировкой.

– Ты ничего не понял, – проговариваю я вслух, и голос звучит холодно. – Ты абсолютно ничего не понял, Дэймос Форд.

Я разрываю конверт, и бумага отзывается приятным хрустом. Я рву его методично и яростно, превращая его красивые слова в жалкие клочки. Я не хочу больше никаких соглашений.

Я хочу человека, который придёт и скажет: «Прости меня». Без бумаг. Без условий. Простое человеческое «прости», мать его.

## ГЛАВА 3

Дэймос

Виски обжигает горло – Macallan 25, бутылка, которую я купил пять лет назад и ни разу не открывал. До сегодняшней ночи. Теперь она стоит передо мной на журнальном столике, наполовину пустая, а янтарная жидкость плещется в хрустальном стакане в моей руке.

Я достаточно редко пью. Контроль превыше всего – это правило номер один, которое я усвоил ещё подростком в холодном доме приёмных родителей. Алкоголь размывает границы, притупляет рефлексы и делает уязвимым.

Но сегодня контроль уже потерян.

Поэтому какая, к чёрту, разница?

Пентхаус погружён в полумрак. Только один ночник горит в углу гостиной: тусклый, едва заметный, но достаточный, чтобы не дать темноте поглотить меня целиком. Я не могу находиться в полной темноте. Никогда не мог. С тех самых пор.

Закрываю глаза, и сразу же всплывает картинка из моего прошлого, от которой не убежать даже через двадцать лет.

Мне пять. Я прячусь в шкафу в родительской спальне, чтобы не попасть в еще более жуткий чулан, где иногда закрывает меня отец. Пахнет нафталином и пылью. Темно. Так темно, что я не вижу собственных рук.

Отец что-то истошно кричит внизу, а мама в ответ рыдает. После очередного удара наступает адская тишина. Страшная, давящая тишина.

Я слышу его шаги на лестнице. Они тяжёлые и медленные.

Дверь моей спальни распахивается.

– Дэймос, – пьяный и вязкий голос выворачивает наизнанку. – Выходи, сынок. Не прячься.

Я замираю и буквально не дышу, каждая клетка моего тела парализована страхом.

Но он находит меня и хватает за шкирку, выдёргивает из шкафа, как беспомощного котёнка.

– Хочешь увидеть, что бывает с теми, кто меня предаёт? – помню, как отец тащит меня вниз по лестнице, направляясь в гостиную.

Там мама, она лежит на полу. Лицо… Господи. Её лицо в каплях крови.

Я кричу так сильно, что кажется, легкие вот-вот лопнут. Или думаю, что кричу. Я уже не помню… возможно, этот крик был внутри меня, потому что я боялся, что он убьет ее, если я издам хотя бы малейший писк. Он много раз угрожал мне этим, когда я пытался ее защитить.

Отец утаскивает меня обратно в шкаф, словно я вещь.

– Посиди тут. Подумай, что бывает, когда не слушаешься.

Темнота шкафа поглощает меня, и я снова слышу её крики, которые дарят мне облегчение. Если мама кричит и плачет – это хорошо. Значит, она еще жива.

Время перестаёт существовать в этой непроглядной темноте. И меня в ней тоже нет…

Воспоминания возвращаются волнами, и я смотрю на манжеты, небрежно брошенные на полу. Итальянская кожа и бархатные подкладки: для секс-игр я всегда выбирал лучшее. Всегда был осторожен до педантичности. Проверял затяжку дважды. Следил за дыханием партнёрши, за цветом кожи на запястьях, за малейшими признаками дискомфорта.

Всегда слушал, когда говорили стоп.

Всегда.

До Мии.

Я не знаю, что на меня нашло. Хотя, черт, знаю… я выплеснул всю свою агрессию, которая у меня есть на нее, потому что мисс Вайс занимает слишком много моих мыслей. Она выходит за рамки плана, игры, и меня это бесит.

Альпы.

Её голос эхом отдаётся в черепе – отчаянный, ломающийся, умоляющий. Я слышу каждую интонацию, каждую ноту паники в этом слове.

Я не остановился, черт возьми.

Нет, не так. Не совсем так.

Я не остановился сразу.

Стоп-слово было для меня абсолютом – той единственной границей, которую нельзя переступать ни при каких обстоятельствах. Это огромная разница между игрой и насилием. Между доминированием и абьюзом.

И я ее переступил.

Почему, блядь?

Не трогай меня. Иди к черту, чудовище!

Когда я увидел в ее глазах бесконечное разочарование мной, внутри что-то треснуло, а паника захлестнула меня мгновенно – чистая, первобытная, иррациональная. Мия подобралась ко мне слишком близко. Слишком по-настоящему. И это похоже на то, чего я избегал всю сознательную жизнь.

Привязанность.

Нужно было срочно восстановить дистанцию. Вернуть контроль. Показать ей и себе, что это просто секс. Контракт. Финансовая сделка с приятными бонусами.

Не любовь.

Потому что любовь убивает – я видел это своими глазами. Мать любила отца так сильно, что возвращалась к нему снова и снова. Верила, что он изменится. Прощала удары, синяки под тональным кремом, унижения на глазах у соседей. Любила до последнего вздоха.

А он фактически убил её на моих глазах.

Всю жизнь я боялся превратиться в него. Контролировал каждый импульс до одержимости. Душил эмоции в зародыше. Строил стены так высоко и плотно, что никто не мог пробраться внутрь и увидеть того сломленного мальчика, что всё ещё прячется в темноте.

И всё равно стал монстром.

Другим монстром, с другими методами, в дорогом костюме и с безупречной репутацией.

Но монстром.

И худшее состоит в том, что я не знаю, как это исправить.

Не знаю, можно ли вообще.

***

Телефон на столе вибрирует, но я методично игнорирую его, как и Мия мои звонки. Уже четырнадцать пропущенных от Николь. Наконец, отвечаю этой неугомонной, когда часы показывают 03:47.

– Что? – не узнаю свой хриплый голос от виски и долгого молчания.

– Ты пьёшь, – констатирует Николь. Кажется, иногда она забывает, что работает на меня.

– Наблюдательно. У тебя установлены камеры в моей гостиной?

– Дэймос, – её голос становится жёстче. – Ты облажался. Я попыталась исправить ситуацию, немного рассказать о твоем тяжелом детстве и причинах твоего поведения, но я не уверена, что Мия вообще захочет с тобой контактировать после этого. А если будет… и продолжит игру и контракт, не факт, что не затаит такую обиду и агрессию, которую потом вновь выльет на тебя, когда вы будете на публичном мероприятии.

– Знаю, – пытаюсь собрать затуманенные алкоголем клетки мозга, прислушиваясь к Николь. – Ты это серьезно? Считаешь, мне стоит бояться поведения девушки, которую я нанял для того, чтобы она была моей девушкой? Я думаю, что мне лучше просто поменять Мию на кого-то другого и оставить ее в покое, как вариант. Возможно, я просчитался, когда решил, что поставлю Кайса на место, если покажу ему, что его бывшая принадлежит мне, – я немного сам не соображаю, что несу, проклиная себя за момент слабости и чертов виски.

– Это невозможно. Никого не нужно менять, Дэймос, – строго отзывается Николь. – Максвелл и Дунакан ждут стабильности. Не забывай, что они хотят видеть тебя серьёзным, моногамным, семейным человеком. Ты уже познакомил их с Мией. Они видели вас вместе. Они уже приняли её как часть пакета.

– И?

– И если ты сейчас поменяешь девушку, это будет выглядеть как абсолютная ветреность. Поведение незрелого и нестабильного мальчишки. Неспособность удержать отношения. Они подумают: если он не может сохранить личную жизнь, как он сохранит их деньги? Не забывай, насколько они «старой школы», у них совершенно иное мышление.

Сжимаю челюсть, прекрасно понимая, что Ника права.

– Она не станет со мной разговаривать после этого.

– Тогда молись, чтобы заговорила и простила. Я этому поспособствовала, – голос Николь холодный, безжалостный. – Потому что снова менять девушку, которую ты уже со всеми познакомил – это крах.

Ее слова бьют точнее пули.

– Что ещё? Это все, что ты хотела сказать мне в почти в четыре часа ночи?

– За последние сорок восемь часов Кайс провёл еще три массированных атаки, – она переключается на деловой тон, и я слышу стук по клавишам. – В FINMA снова поступила анонимная жалоба на тебя. Если запросят проверку, сам ее факт уже является пятном на репутации. Но и это еще не все… снова была попытка взлома серверов компании.

– Что именно они пытались получить?

– Документы по трастовым структурам и засекреченные схемы владения компанией. Им не удалось – наше шифрование крепко держится и неуязвимо. Но сам факт…

– Кайс продолжает бить по всем фронтам одновременно, – заканчиваю я.

– Да. Финансы, репутация, регуляторы, кибербезопасность. Он хочет развала твоей империи. Это точно не про бизнес, Дэймос. Это личный почерк Кайса, и я думаю, он не остановится, пока не достигнет цели.

– Он так сильно хочет её обратно, – говорю я вслух. – Интересно почему. Зацикленность?

– Похоже на то. И уничтожение тебя – это его способ добиться этого.

– Она просто ведьма, если настолько сильно его привязала к себе, что он отлипнуть от нее не может спустя годы…

– А тебя Дэймос? – усмехается Ника. – Действительно, ведьма, раз из-за нее такая война разворачивается. Возможно, я должна попросить у Мии секрет приворотного зелья, – отшучивается Николь.

Ярость закипает под кожей. Чистая, холодная, расчётливая ярость, когда я допускаю лишь мысль о том, что у нее еще могут сохраняться чувства к Кайсу, и она, теоретически, может перейти на его сторону.

– Когда у нас благотворительный аукцион?

– На следующей неделе. Все ключевые люди будут там. Кингсли, Максвелл, Дунакан. И Кайс получил приглашение, но пока по инсайдерской информации не подтвердил свое участие.

– Мне нужна Мия там.

– Я знаю. Но пока она твердо намерена не общаться с тобой до скончания времен.

– Она должна пойти.

– Должна? – голос Николь становится опасно тихим. – Дэймос, скажи спасибо, что она не сбежала в полицию, не сняла свои синяки или не засняла публичный ролик с подробным рассказом о том, что у тебя есть подобные эм… наклонности. Тебе нельзя с ней ссориться, конфликтовать, терять ее безумную влюбленность… Она всегда должна быть на твоей стороне, понимаешь? Иначе она станет не оружием в этой войне, а уязвимостью.

– Думаешь, она на это способна?

– Ты забыл о случае с цветами и как она сняла ролик? У нее есть публичный голос. И перестань думать о ней как об активе, который можно вернуть переговорами. Она девушка, и ты ее очень ранил.

– И что мне, черт возьми, с этим делать?

– Не знаю, Дэймос. Но послезавтра она должна быть с тобой на мероприятии, иначе все было зря. И кстати… утром ты вылетаешь на Кипр, программисты, занимающиеся кибершифрованием и держащие сервера, требуют твоего личного присутствия для усиления кодировки. Я пришлю тебе все расписание.

Николь резко сбрасывает трубку, поражая меня своей холодностью и расчетом: за это я ее ценю и понимаю, почему она так долго работает на меня. В моменты моей так называемой слабости она умеет сказать то, от чего я протрезвею в два счета.

Я не замечаю, как летят часы, возможно, я даже засыпаю на диване. Смотрю на часы: 05:12. Не спал ни минуты.

Принимаю твердое решение: мне нужно увидеть её прямо сейчас.

Квартира Ники встречает меня тишиной: я вхожу, используя код на электронном замке, и он бесшумно открывает дверь. Паркет едва поскрипывает под моим весом, когда я двигаюсь по коридору. Каждый шаг отдаётся в висках глухим ударом, словно сердце переместилось в голову.

Спальня Николь слева, дверь плотно закрыта. Гостевая прямо по коридору, приоткрыта на несколько сантиметров. Оттуда пробивается слабый свет ночника, и я останавливаюсь на пороге, не решаясь войти.

Ты нагло вторгаешься в её пространство, пока она спит, после того, как конкретно облажался. Ты приходишь к ней в момент, когда она чертовски уязвима.

Но рука уже толкает дверь шире, и я вхожу, замечая, что малышка лежит на кровати: Мия спит на боку, укутанная белым одеялом до подбородка. Лицо сияет в свете ночника, волосы рассыпаны по подушке тёмным водопадом. Мия дышит глубоко и ровно, ее пухлые губы чуть приоткрыты. Одна рука вытянута поверх одеяла, пальцы слегка сжаты, словно она что-то держала во сне и отпустила.

Я просто стою и пялюсь на нее, не в силах оторваться от нее и ловя себя на мысли, что я уже, черт возьми, соскучился.

По ее запаху, по ощущению ее кожи на подушечках своих пальцев.

Мия Вайс – девушка, которая проникла под кожу, въелась в мысли, заполнила собой каждый угол моего идеально выстроенного мира.

Делаю шаг ближе к кровати. Потом ещё один. Останавливаюсь в двух метрах, вцепившись руками в карманы пиджака, чтобы не протянуть их к ней. Потому что если прикоснусь, не смогу остановиться. Лягу рядом, притяну к себе, зарою лицо в её волосы и буду дышать её запахом до тех пор, пока мир снова не обретёт смысл.

Я должен дать ей время.

И себе тоже.

И честно говоря, я сам себя осуждаю за то, что так быстро прибежал к ней, словно чертов пес на привязи. Если бы год назад мне бы кто-то сказал, что я так сильно буду сталкирить женщину и быть буквально одержимым ею, я бы рассмеялся в лицо человеку, сморозившему подобную чушь.

Смотрю на лицо Мии, запоминаю каждую деталь: длинные ресницы, отбрасывающие тени на щёки, замечаю маленькую родинку у виска. Изгиб ее губ становится мягче во сне, и сейчас она выглядит спокойной, почти счастливой.

Без меня.

Что-то сжимается в груди так сильно, что на мгновение забываю, как дышать.

Страх.

Признаюсь себе честно, здесь, в темноте, где никто не услышит.

Я боюсь её.

Не физически. Не как угрозы. А как возможности. Возможности чувствовать что-то настолько сильное, что это разрушит всю броню, которую я строил почти тридцать лет. Рядом с ней я теряю привычные стратегии и паттерны: контроль, дистанция, холодный расчёт. Это мои стены, мои правила, моя защита от мира, который однажды показал, что любовь убивает.

Мать любила отца. И умерла от этой любви медленно, мучительно, теряя себя по частям.

И если я позволю себе любить её…

И потом потеряю…

Я не выживу.

Сжимаю кулаки в карманах до боли. Ногти впиваются в ладони, и это ощущение якорит меня, возвращает в реальность.

Зачем, чёрт возьми, я встретил её?

Вопрос без ответа. Но он крутится в голове, настойчивый и беспощадный.

Зачем судьба или случайность, или что там управляет этим миром, свела нас? На Пхукете, где я искал короткого отдыха и приключений, а она пыталась сбежать от прошлого. И вот итог: две сломленные души, притянувшиеся друг к другу как магниты.

Она шевелится во сне, переворачивается на спину. Одеяло сползает чуть ниже, открывая плечо в тонкой шёлковой пижаме. Я вижу край синяка на ключице, там, где мои пальцы были слишком жадными, слишком грубыми.

Прости.

Я должен оставить ей одно письмо, как первый шаг к очередному циклу сближения. Не отвяжешься от меня теперь, девочка. Ты влипла, как и я – всерьез и надолго.

Телефон вибрирует в кармане, оповещая меня о скором вылете на Кипр. Я тихо и бесшумно выхожу из комнаты и закрываю дверь с мягким щелчком, испытывая внутри искреннее желание забраться к ней под одеяло и прижать к своей груди эту сладко спящую малышку.

Но надеюсь, этот момент не заставит себя долго ждать, и холодное сердечко моей обиженной принцессы скоро оттает.

## ГЛАВА 4

Мия

Просыпаюсь от вибрации телефона на тумбочке, и сердце мгновенно подскакивает к горлу. Экран светится в полумраке спальни и транслирует неизвестный номер. Рука тянется к смартфону сама собой, хотя каждая клетка тела кричит: не бери, не смотри, брось его к чертям.

Но я уже провожу пальцем по экрану и принимаю этот чертов видеозвонок, хотя подсознательно уже догадываюсь, от кого он может быть.

Изображение загружается секунду, может, две – а мне кажется, прошла вечность. Потом экран заполняется картинкой, и всё внутри замирает.

Я вижу ребенка…

Маленький мальчик, на вид ему два года: слегка вьющиеся волосы обрамляют пухлые щёки. Он сидит в какой-то стеклянной коробке. Нет, не коробке, а прозрачной комнате с мягкими стенами. Игрушки разбросаны по всему полу: вот валяется огромный плюшевый медведь, окруженный в разноцветных кубиках и машинках.

Он увлеченно играет наедине с собой и складывает высокую башню из цветных блоков.

А я не могу дышать.

Потому что его лицо… Господи, его лицо: нос, форма губ, линия бровей…

Удивительное чувство, но я вижу себя в нём, хотя не скажу, что он очень сильно на меня похож.

Камера поворачивается, и в кадре появляется знакомая смуглая мужская рука, обрамленная дорогими часами Patek Philippe на запястье. Рука накрывает голову мальчика и нежно, почти любовно поглаживает.

Голос Кайса звучит за кадром:

– Доброе утро, Мия. Надеюсь, ты хорошо спала, – словно мягкий и бархатистый яд, он незаметно парализует мое сердце.

Хочу что-то сказать, но голос застревает в горле. Просто смотрю на экран, вцепившись в телефон так сильно, что пальцы белеют.

Кайс продолжает, и тон его голоса почти отеческий:

– Познакомься с Михаилом, точнее с Майклом. Иногда я называю его Миша. Он очень любит машинки и строить башни, из еды ненавидит брокколи, да и в целом не переносит овощи. Говорит на двух языках: арабском и английском. Очень умный мальчик. Ты могла бы научить его русскому языку, если была бы рядом. Наверное, твои родители расстроились бы, если бы увидели, что их внук теряет связь со своими корнями.

Камера приближается к лицу ребёнка: он робко поднимает взгляд и улыбается кому-то за кадром. Эта улыбка… если можно вспороть душу удаленно и без реального лезвия, то это только что произошло.

Слёзы жгут глаза, но я не позволяю им пролиться. Не сейчас. Не пока Кайс может их услышать.

– Он здоров, счастлив и любим, – продолжает Кайс, и в его голосе звучит что-то похожее на гордость. – У него есть всё, что нужно ребёнку. Лучшие врачи, воспитатели, игрушки. Он растёт в абсолютной безопасности.

В этом я, черт возьми, сомневаюсь, вспоминая о том, как Кайс мог обращаться со мной. Его вспышки агрессии однажды уже привели к трагедии.

– Но он не знает тебя, Мия, – Кайс совершает глубокий и драматичный вдох. – Не знает, что у него есть мать. Думает, что я всё, что у него есть. И знаешь что? Возможно, так даже лучше для всех. Иногда я не уверен, что хочу его с кем-то делить. Ты же знаешь, как я мечтал о ребенке. Ты же помнишь, какой именно контракт нас с тобой связал и сделал близкими? Уверен, у тебя с Дэймосом тоже контрактные отношения. Надеюсь, ты не пообещала ему то, что пообещала мне… Я очень ревнив и не перенесу, если у вас все сложится подобным образом, милая.

Из моей груди рвется немой крик такой силы, какой бы мог услышать весь чертов мир, но я сцепляю губы.

– Подумай об этом, – голос Кайса становится мягче, почти интимным. – Ты хочешь разрушить его мир? Вырвать его из единственной жизни, которую он знает? Или ты позволишь мне заботиться о нём, как я делал все эти годы? – экран телефона резко гаснет, после этих слов ублюдок сбрасывает звонок.

А я сижу на кровати и держу телефон в дрожащих руках, наконец-то дав волю слезам. Они разливаются беззвучными и горячими потоками по щекам, обжигая кожу.

Господи, что мне делать?

Это правда? Или очередная манипуляция? Кайс – мастер иллюзий, я знаю это лучше, чем кто-либо. Годы с ним научили меня видеть, как он искажает реальность, создаёт нужную ему картину мира.

Видео может быть фейком. Искусственный интеллект сейчас творит чудеса, благодаря технологии deepfake: я видела примеры мошенничества в интернете, читала статьи о том, как с помощью этого новшества людей разводят на огромные бабки.

Но… Что, если это правда?

Что, если где-то в Дубае, в роскошном доме за высокими стенами растёт мой сын? Играет с игрушками, учится говорить, улыбается, не зная, что его мать три года оплакивала его смерть?

Мне нужны доказательства, прежде чем я начну плясать под дудку Кайса или начну строить свой план по возвращению сына: медицинские записи из клиники, свидетельство о рождении и ДНК-тест. Что угодно реальное, осязаемое, что нельзя подделать.

Но как их получить?

Мысль о Дэймосе мелькает в голове первой. Безусловно, у него есть всё необходимое: деньги, международные связи, частные детективы мирового уровня, хакеры, способные взломать любую базу данных, юристы с доступом к закрытым реестрам. Он мог бы помочь в два счета. Наверное, даже помог бы без лишних вопросов, если бы я попросила.

Но я не могу.

И дело не просто в обиде или страхе перед ним.

Дело в том, что Кайс ждёт этого.

Он не просто следит за Дэймосом – зная его, он наверняка изучает каждое его движение, каждую транзакцию, каждый телефонный звонок. Я знаю, как он уничтожает тех, кто ему неугоден: ведет системную охоту. Кайс выстраивает сеть, готовясь затянуть петлю в нужный момент.

И если Дэймос вдруг начнёт копать в Дубае – запрашивать медицинские архивы клиник, пробивать записи актов гражданского состояния, нанимать местных детективов для слежки, то Кайс об этом узнает. Мгновенно. У него там всё под контролем: врачи, чиновники, полиция.

И тогда Кайс быстро нанесёт финальный удар, а я стану той, кто это все спровоцировала.

Но и это не самое страшное.

Самое страшное – что будет с Мишей.

Если Кайс узнает, что я пытаюсь забрать ребёнка, используя силу и влияние Дэймоса как оружие… он не просто разозлится. Он взбесится. Потеряет остатки контроля, которые ещё держат его в рамках приличий.

Я знаю этого мужчину. Я жила с ним в одном пространстве. Видела, как он переходит от холодного расчёта к слепой ярости за секунды. Как ломает вещи, как бьёт кулаком в стену, как его глаза становятся пустыми, мёртвыми, когда он принимает решение уничтожить кого-то.

И если он решит, что я предала его окончательно, выбрав Дэймоса в борьбе за сына…

Он никогда не отдаст мне Мишу.

Никогда.

Спрячет его так глубоко, что я не найду даже с армией детективов. Увезёт в Саудовскую Аравию, в Катар, в какую-нибудь закрытую резиденцию в пустыне, куда не добраться без его разрешения. Сменит имя ребёнку, документы, сотрёт все следы.

Встаю с кровати на ватных ногах и направляюсь к своей сумке, в надежде найти там таблетки с успокоительного. Хаотично роюсь внутри: кошелёк, косметичка, прочий хлам…

И вдруг нахожу маленькую визитную карточку со знакомым именем:

Alex Kingsly

На обороте рукописная надпись: «Если понадобится помощь. A.»

Провожу пальцами по тисненым буквам и вспоминаю тот день в Санкт-Морице, когда мы поссорились с Дэймосом, и я просто сбежала на склоны, катаясь так, будто это могло дать мне полную свободу и контроль над своей жизнью.

Я хорошо помню Алекса Кингсли: высокий, спокойный, с этой лёгкой улыбкой и внимательным взглядом, который видел слишком много. «У вас потрясающие глаза. Это линзы?» – флиртовал он без навязчивости.

Я тогда согласилась выпить с ними после катания, потому что не хотела возвращаться в пустой номер. Не хотела думать о Дэймосе, о контракте, о том, во что превращается моя жизнь. Мы сидели в уютном кафе с видом на Альпы, пили горячее вино с пряностями, и Алекс рассказывал истории про сделки, которые провалились самым идиотским образом. Адриан показывал фото УЗИ будущего сына. Я смеялась. По-настоящему смеялась впервые за недели.

А когда Адриан ушёл отвечать на звонок жены, Алекс наклонился ближе и сказал тихо:

«Возьми мою визитку на случай, если вдруг понадобится моя помощь».

Когда я вернулась в номер, нашла его визитку в кармане куртки. С надписью на обороте. И хотела выбросить, но подумала, что это неправильно. И рука не поднялась.

Интуиция? Предчувствие? Или просто понимание, что когда живёшь в мире Дэймоса Форда и Кайса аль-Мансура – запасной выход никогда не помешает.

И теперь эта визитка кажется мне не просто бумажкой.

Это единственная ниточка к человеку, который, первое: не связан со мной публично (Кайс не следит за ним). Второе: достаточно влиятелен, чтобы иметь связи на Ближнем Востоке. Третье: предложил помощь первым, без скрытых мотивов (или я хочу в это верить). И последнее: не потеряет империю, если Кайс узнает (он конкурент Дэймоса, но не враг Кайса).

Обращаться к нему – тоже огромный риск, но у меня нет другого выхода.

Если есть хоть малейший шанс, что Миша жив и я могу его вернуть…

Я должна попытаться.

Алекс Кингсли.

Пожалуйста, будь тем человеком, за которого себя выдаёшь.


***

Выйти в гостиную меня заставляет банальный голод, хотя я не уверена, что хочу разговаривать с Николь, поскольку все мои мысли крутятся вокруг составления плана тайной встречи с Алексом.

– Доброе утро. Ты выглядишь, как будто спала лишь пару часов, – комментирует мой вид она.

– Тяжело уснуть на новом месте, – бросаю взгляд на Николь, что всегда выглядит как главная героиня фильма «Дьявол носит Prada».

Она указывает на стул у острова:

– Садись. Завтрак готов.

Тарелка с круассанами, свежие фрукты, йогурт, апельсиновый сок. Беру круассан, откусываю маленький кусочек, но с сожалением осознаю, что вкуса не чувствую из-за переизбытка стресса.

Николь наливает себе кофе и садится напротив:

– Дэймос будет звонить тебе сегодня вечером. Лучше тебе взять трубку, иначе он придет лично. И да… на дом придет врач. Нужно осмотреть твои синяки.

Я замираю, круассан застывает на полпути ко рту:

– Зачем? Я не хочу с ним разговаривать.

– Через четыре дня у него важное мероприятие, благотворительный аукцион. Все ключевые инвесторы будут там. Он хочет, чтобы ты пришла.

Кладу круассан обратно на тарелку:

– Нет. Я не готова так быстро видеться с ним, – стараюсь отогнать сон-воспоминание, где я была очень даже готова вступить с ним в близкий контакт снова.

– Мия…

– Я сказала нет, Николь, – голос звучит жёстче, чем я планировала. – Я не кукла, которую он может таскать на мероприятия, когда ему удобно. Не после того, что он сделал.

Николь смотрит на меня долго, потом вздыхает:

– Я понимаю. Но ты должна знать: если ты не придёшь, инвесторы увидят нестабильность Дэймоса. Они начнут задавать вопросы, компания Дэймоса может пострадать, а именно благодаря его компании и деньгам Форд обеспечивает тебе круглосуточную безопасность. Кайс этим воспользуется…, – Николь откровенно давит на больное. – Случай с нападением на тебя был чудовищным исключением, и он не повторится. Молния не бьет в одно место дважды.

Тем не менее Кайс как-то нашел способ анонимно до меня дозваниваться.

Я сжимаю кулаки под столом:

– Это не мои проблемы.

– Мия, послушай…

– Нет, ты послушай, – перебиваю я, и в голосе звенит что-то холодное. – Я не обязана спасать его бизнес. Не обязана улыбаться и притворяться счастливой для чужих денег.

– Но речь идет о твоей безопасности, вы должны быть одной командой. У вас общий враг, Мия, разве не так?

– Я не готова говорить об этом, – окончательно закрываюсь я, устав от этого бессмысленного разговора.

– Хорошо. Я передам ему, что ты отказываешься, – Николь медленно кивает, недовольно поджимая губы.

– Спасибо.

Мы едим в тишине. Вернее, я делаю вид, что ем, разламывая круассан на всё более мелкие кусочки. А в голове крутятся мысли, одна другой безумнее.

Миша.

Мой сын.

Где-то там.

Жив ли он? Или это иллюзия?

Помню, как он убедил меня, что я параноик, когда я нашла переписку с другой женщиной. Как заставил поверить, что мои друзья настраивают меня против него. Как сказал, что ребёнок мёртв, и я видела сочувствие в глазах врачей, читала документы…

Визитка Алекса Кингсли лежит в кармане халата. Я провожу по ней пальцами, чувствую текстуру дорогой бумаги.

Если есть хоть малейший шанс, что Миша жив…

Я должна попытаться. Возвращаюсь в спальню, закрываю дверь. Достаю телефон, смотрю на визитку.

Номер английский. Не швейцарский.

Позвонить прямо так? Или это слишком рискованно?

Набираю номер, рука дрожит. Каждый гудок отдаётся в висках.

Один. Два. Три.

– Слушаю, – голос приятный, с лёгким британским акцентом.

– Мистер Кингсли, – начинаю я, и голос звучит слишком высоко. – Это Мия Вайс. Мы встречались в Альпах. Я… спутница Дэймоса Форда.

– Мия, какой приятный сюрприз. Как дела?

– Не очень, если честно, – выдавливаю я. – Вы сказали… на вашей визитке написано, что если мне понадобится помощь…

– Всё ещё актуально, – перебивает он мягко. – Что случилось?

Закрываю глаза, делаю глубокий вдох. Молюсь всем богам, в которых не верю, чтобы эта линия не прослушивалась:

– Мне нужна одна информация, которую очень тяжело достать. И я… я не могу попросить никого другого. И я не могу сказать по телефону, что это за информация.

– Тогда давайте встретимся лично. Где вы сейчас?

– В Женеве. Но за мной следят, я не могу просто взять и уйти, или встретиться с вами.

Алекс молчит с секунду, а потом выдает:

– У вас есть возможность выйти в магазин? За покупками?

– Наверное. Если скажу охране, что мне нужно платье.

– Отлично, ведь вы с Дэймосом приглашены на предстоящее важное мероприятие в нашем кругу. Знаете бутик Dior на Rue du Rhône? [2]

– Да, – нервно сглатываю, осознавая, что с огромной вероятностью мне все-таки придется пойти на это чертово мероприятие с Дэймосом.

– У них есть приватная примерочная на втором этаже. Это огромная VIP-зона, в которую есть вход через черный вход. Анонимность предоставьте мне, я все организую. Консультант проведет вас наверх. Я буду там через три часа. Успеете?

– Да, – выдыхаю я. – Спасибо. Спасибо огромное, Алекс.

– Еще не за что, Мия. До встречи, – он резко сбрасывает, а я стою с телефоном в руке, сердце колотится так громко, что, кажется, весь дом слышит.

Я сделала это.

Обратилась к кому-то за помощью у Дэймоса за спиной.

Это предательство?

Или просто отчаянная попытка спасти сына?

Не знаю.

Но выбора нет.

Открываю дверь, выхожу в гостиную. Николь всё ещё на кухне, работает за ноутбуком:

– Николь, мне нужно будет выйти за покупками в сопровождении охраны.

Она резко поднимает взгляд:

– Сейчас?

– Да. Мне нужно платье. Если я всё-таки соберусь на этот аукцион… у меня нет ничего подходящего. Я хочу выбрать платье сама. Я хочу хоть что-то в своей жизни, черт возьми, контролировать! – включаю актрису я. Ложь скатывается с языка легко. Слишком легко.

Николь смотрит на меня оценивающе, потом кивает:

– Хорошо. Я скажу охране сопровождать тебя. Куда хочешь пойти?

– Dior. На Rue du Rhône.

– Отличный выбор. Дай мне пять минут, я все организую. И я так понимаю, Дэймосу тоже сообщить о твоем согласии? – она расплывается в улыбке, явно радуясь тому, что прибежит к нему с хорошими новостями.

Николь берёт телефон и быстро набирает номер, а я стою, сжимая визитку Алекса в кармане халата, и молюсь, чтобы это сработало.

Пожалуйста.

Пусть это будет правда.

Пусть Миша жив.

И пусть Алекс поможет мне найти его.

Мия

Бутик Dior на Rue du Rhône встречает меня стерильной роскошью: белый мрамор, зеркала в золотых рамах и хрустальные люстры, отражающиеся в полированных поверхностях. Здесь пахнет дорогими духами и новой кожей, воздух словно пропитан деньгами и эксклюзивностью.

Консультант в безупречном кремовом костюме подходит мгновенно, одаривая меня профессиональной и сияющей улыбкой. Я называю имя Дэймоса, и её глаза загораются узнаванием. Конечно. Весь мир тяжёлого люкса уже знает, чья я спутница. Меня провожают на второй этаж через чёрный вход, минуя основной зал, где другие клиенты разглядывают платья за астрономические суммы.

Если честно, я все еще парюсь за анонимность нашей встречи. Переживаю, что Дэймос может узнать о моей встрече с Алексом. Даже страшно представить, что будет тогда: он живого места на нас не оставит. Но что мне остается делать?

VIP-примерочная оказывается отдельной комнатой размером с небольшую квартиру: мягкие диваны цвета слоновой кости отожествляют роскошь и спокойствие, панорамные зеркала создают иллюзию бесконечного пространства, профессиональный свет красиво подсвечивает редкие изделия модного дома. Консультант, которая представилась как Джорджина, приносит шампанское в хрустале и несколько платьев на выбор, а также развешивает их на стойке.

Затем она внезапно обещает вернуться через двадцать минут и оставляет меня одну.

Оборачиваюсь к охране, стоящей у входа. Двое мужчин в чёрных костюмах смотрят на меня настороженно. Говорю твёрдо, не оставляя пространства для возражений:

– Я буду примерять платья, оставьте меня здесь, пожалуйста, одну. Это женская примерочная, и мне нужна приватность.

Двое телохранителей переглядываются и колеблются, явно опасаясь оставлять меня в одиночестве после того, что случилось накануне.

– Мисс Вайс, наши инструкции…

– Ваши инструкции обеспечить мою безопасность, верно? Здесь один вход. Вы будете стоять у двери. Никто не войдёт без вашего разрешения. Этого более чем достаточно.

– Хорошо, мисс Вайс, – судя по его выражению лица, он мысленно взвесил риски. – Но прошу вас выходить каждые полчаса, иначе мы ворвемся в примерочную.

– Договорились.

Дверь закрывается с тихим щелчком, и я сажусь на диван, скрещиваю руки на груди, пытаясь унять дрожь. Каждая секунда растягивается в вечность.

Потайная дверь, спрятанная в одном из отсеков для развешивания одежды, резко открывается, и я почти подскакиваю: Алекс Кингсли входит с той же лёгкой улыбкой, что запомнилась мне в Альпах. Высокий мужчина в безупречном сером костюме, его волосы аккуратно уложены, а селективный парфюм мгновенно заполняет пространство. Кингсли выглядит спокойным, почти расслабленным, словно тайные встречи в примерочных бутиков для него обычное дело.

Я тупо пялюсь на Алекса, и внезапно все подготовленные слова застревают у меня в горле. Как объяснить? С чего начать?

Алекс садится на диван напротив, скрещивает ноги, наклоняется чуть вперёд. Говорит мягко, без давления:

– Добрый день, Мия. Выглядишь так, словно увидела призрака. Дыши, мисс Вайс. У нас есть немного времени. Итак, чем я могу тебе помочь?

Делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю. Пальцы сжимают бокал с шампанским чересчур сильно, меня потряхивает вместе с пузырьками напитка. Я начинаю тихо, но голос дрожит:

– Чуть больше двух лет назад я потеряла ребёнка. На седьмом месяце беременности я упала с лестницы. Когда очнулась в больнице, живота уже не было. Кайс аль-Мансур – отец моего ребенка, сказал мне, что малыш не выжил. Я оплакивала его всё это время.

Алекс кивает, лицо серьёзное, без следа осуждения. Сделав глоток шампанского, продолжаю:

– Вы должно быть в курсе того, кто такой Кайс аль-Мансур, и знаете, что я сейчас с Дэймосом… мягко говоря…

– Ваш нынешний и бывший человек не ладят, – усмехается Алекс.

– Да, – нервно выдыхаю я. – Я не могу обратиться к Дэймосу с этой проблемой, поскольку боюсь навредить ему. Все это время я думала, что нахожусь под защитой Дэймоса, и что меня не касается их война. Но недавно Кайс начал выходить со мной на связь, угрожать мне, а сегодня утром показал мне видео с мальчиком, с моим сыном. Но я не уверена в оригинальности этих видео, боюсь, что Кайс вынашивает какой-то план, где намеревается использовать меня и мою веру в существование сына, чтобы нанести удар и по мне, и по Дэймосу. Если говорить коротко: мне нужно просто выяснить, жив ли мой сын? Мой ли это сын? Что тогда действительно произошло в больнице? И от этого я буду решать, как мне поступить в такой сложной ситуации…

Алекс замирает и что-то меняется в его взгляде, становится жёстче, острее. Он медленно откидывается на спинку дивана, переплетает пальцы, смотрит на меня долго и внимательно. Когда говорит, голос звучит ровно, но я слышу напряжение под этим контролем:

– Да, Кайс аль-Мансур определенно серьёзный противник. Влиятельный, безжалостный, с огромными ресурсами на Ближнем Востоке, а этот регион сейчас большой игрок на рынке.

Киваю, сжимая бокал ещё крепче, опасаясь, что он вот-вот лопнет.

– Да. Именно поэтому я не могу подключить Дэймоса. Если Кайс узнает, что Форд копает в Дубае, он нанесёт ответный удар. И я боюсь… боюсь, что если это правда, если мой сын жив, Кайс спрячет его так глубоко, что я никогда не найду. Или и вовсе нанесет ему непоправимый вред. От него можно ожидать все что угодно. Возможно, Кайс именно этого и ждет: подкидывает мне фейковые видео с ребенком, чтобы я побежала к Дэймосу и спровоцировала его на что-то, что поможет аль-Мансуру мгновенно уничтожить его. Все это также может быть частью плана. Потому что…я не знаю, мне очень сложно поверить в то, что все это правда пока. Что я – мама.

– Понимаю, – Алекс наклоняется вперёд, кладет локти на колени. – Тебе удалось записать экран звонка?

Видимо чисто автоматически я додумалась это сделать, все-таки не каждый день ты видишь своего потенциального ребенка, о существовании которого даже не подозревала. Достаю телефон дрожащими руками, открываю сообщение от Кайса и передаю Алексу. Он смотрит молча, лицо не меняется, но я вижу, как напрягается челюсть, как темнеют его глаза, когда он изучает материал.

Когда видео заканчивается, он возвращает телефон и говорит жёстко:

– На deepfake не похоже.

Сердце мгновенно подскакивает к горлу.

– Ты уверен?

– Почти, но не на сто процентов. У меня есть специалисты по кибербезопасности. Я вышлю им это видео, они проверят метаданные, артефакты компьютерной обработки. Но есть основания полагать, что это реальная съёмка. Качество слишком органичное для фейка. Освещение, движения ребёнка, тени – всё выглядит естественно.

Воздух застревает в лёгких, и я сдавленно шепчу:

– Значит, он жив. Мой сын жив.

– Возможно. Но нам нужны железные доказательства, прежде чем делать выводы и приступать к активным действиям, поскольку они необратимы.

Алекс достаёт свой телефон, открывает приложение для заметок.

– Расскажи подробно. Дата падения с лестницы. Название больницы в Дубае. Имена врачей, которые тебя лечили. Всё, что помнишь.

Закрываю глаза, заставляя себя вернуться в тот кошмар.

– Это была частная клиника Al Zahra в Дубае. Я не помню имён врачей… всё было в тумане. Очнулась уже после. Кайс сказал, что была экстренная операция, кесарево сечение, но ребёнок не выжил. Мне показали свидетельство о смерти, – не знаю, почему я так свободно выкладываю ему все это сейчас. Наверное, я в отчаянии и уже не сопротивляюсь этому.

– У тебя есть копия этого документа?

– Нет. Кайс забрал всё. Сказал, что позаботится о похоронах, пока я восстанавливаюсь.

– Похорон не было?

Качаю головой, слёзы жгут глаза.

– Он сказал, что по мусульманским традициям ребёнка похоронили в тот же день. Что мне не нужно это видеть, что это только причинит боль.

– И ты поверила.

– Я была так сломлена, Алекс. Физически и эмоционально. Мне было всё равно, Кайс настолько измотал меня, что я абсолютно ничего не чувствовала. Только огромную и всепоглощающую пустоту.

Алекс смотрит на меня с долей сочувствия, но в целом сохраняет деловой и достаточно рабочий тон, напоминая мне этим Дэймоса:

– Хорошо. Вот что мы сделаем: у меня есть контакты в ОАЭ – частный детектив, который не связан с аль-Мансуром. Он начнёт с клиники Al Zahra. Пробьёт медицинские записи за тот день. Узнает, кто дежурил, были ли необычные финансовые транзакции незадолго до или после вашего поступления.

– Кайс мог всех подкупить.

– Подкуп всегда оставляет след. Крупные суммы наличными, переводы на офшорные счета, резкое улучшение финансового положения врачей или медсестёр. Мои люди знают, что искать.

– Сколько это займёт?

– Когда за дело берутся мои люди, пару дней, может быть, неделю. Зависит от того, насколько глубоко Кайс закопал информацию. Я думаю, что нарциссизм и самоуверенность, вера в его абсолютную неуязвимость – его слабое место. Я знаю, как действует Кайс, несмотря на то, что нам с ним нечего делить. Этим и воспользуемся.

Быстро киваю, ощущая, как внутри зарождается хрупкая надежда.

– Если найдёте доказательства… что ребёнок жив… что дальше?

Алекс смотрит мне прямо в глаза.

– Тогда нам понадобится ДНК-тест. Официальный, через лабораторию, которую Кайс не контролирует. Это единственный способ доказать материнство в суде.

– Но как мне получить образец ДНК Миши, если Кайс держит его под замком?

– Об этом подумаем, когда убедимся, что ребёнок реален, и он существует. Будем действовать аккуратными и точечными шагами, Мия.

– Спасибо. Я… не знаю, как благодарить тебя, Алекс, – честно говоря, я сама не понимаю, почему слепо доверилась этому мужчине. Надеюсь, интуиция меня не подводит, и он не использует мою слабость против меня.

Кингсли качает головой, но в глазах мелькает что-то неуловимое. Говорит медленнее, словно взвешивает слова:

– Мне не нужна благодарность, Мия. Но я хочу быть честным с тобой, Мия. Помощь такого уровня – расследование в другой стране, подключение дорогих специалистов, риск конфликта с человеком вроде Кайса, это не бесплатно.

Его слова словно кубик льда пускают вдоль позвоночника.

– Сколько? Я заплачу. У меня есть какие-то деньги…

– Речь не о деньгах, – перебивает Алекс мягко. – Речь о взаимной услуге.

Смотрю на него, и внутри всё сжимается. Повторяю медленно:

– Какой услуги?

Он наклоняется ближе, голос становится тише, почти интимным:

– Ты сейчас находишься рядом с одним из самых влиятельных людей на мировой арене. У тебя есть доступ к его дому, его документам, его разговорам. Информация, которую ты можешь получить, бесценна.

Блядь. Так и знала. У меня кровь стынет в жилах от одной лишь мысли, что он хочет, чтобы я была его инсайдером.

– Ты хочешь, чтобы я шпионила за Дэймосом.

– Не шпионила, – Алекс качает головой, улыбаясь. – Это слишком грубо. Мы с Дэймосом не враги и пока делить нам нечего. Ключевое слово: пока. Просто… если мне вдруг понадобится какая-то важная информация, я бы хотел иметь возможность ее получить.

– Я думала, что твое предложение помощи – это что-то безвозмездное.

– Это просто небольшая сделка, – поправляет Кингсли спокойно. – Я помогаю тебе найти сына. Ты помогаешь мне, в случае чего, получить конкурентное преимущество. Это честный обмен. Возможно, мне никогда это и не понадобится. Я просто хочу взамен на помощь тебе, так же получить полезную опцию для себя.

Я смотрю на очередного самодовольного манипулятора, и в голове бурлит хаос. Это неправильно. Дэймос доверяет мне. Да, он облажался, да, причинил боль, но он меняется. Пытается. А я должна предать его, как только Алекс Кингсли щелкнет пальцами?

Черт возьми, я так запуталась и устала от этого сумасшедшего мира безжалостных мужиков, постоянно меряющихся яйцами.

Но с другой стороны… Миша. Мой сын. Который, возможно, жив. Который нуждается во мне. Человечек, которого я создала и думала, что потеряла.

Алекс наблюдает за моими колебаниями и добавляет тише:

– Мия. Я не прошу тебя уничтожить Форда. Не прошу красть секреты, которые разорят его. Я пока вообще ни о чем не прошу, но жизнь научила меня всегда иметь «план Б» на всякий случай.

– А если я откажусь?

Кингсли пожимает плечами и откидывается назад.

– Тогда я не смогу помочь. Извини, Мия, но расследование в Дубае стоит десятки тысяч долларов. Подключение нужных людей. Риск конфликта с аль-Мансуром. Я не благотворительная организация. Я создаю выгодные союзы, – его глаза уверенно сверкают, а тон голоса остается убийственно спокойным. В этом Алекс чертовски сильно напоминает мне Дэймоса: мужчина остается спокойным, сдержанным, но манипулирует так, что земля из-под ног уходит.

Тишина давит на меня со всех сторон, но я наконец коротко отвечаю, прекрасно зная, что за информацию о сыне, если он жив, я готова заплатить любую цену:

– Хорошо. Я согласна.

Что-то вспыхивает в его глазах – удовлетворение, триумф? Но Алекс быстро гасит все эмоции внутри и просто протягивает мне руку. Мы пожимаем ладони друг друга, скрепляя устную сделку, однако у меня внутри создается четкое ощущение того, что я подписала контракт с дъяволом.

– Отлично. Я свяжусь с тобой через Signal. Это новое приложение, установишь его сегодня. Это новая площадка для зашифрованных звонков.

– Без проблем.

Алекс встаёт, поправляет пиджак и направляется к потайной двери. Останавливается перед ней, на мгновение замирает, словно обдумывает что-то. Потом слегка оборачивается:

– И Мия… будь осторожна с Дэймосом.

– Что ты имеешь в виду?

Алекс смотрит на меня спокойно, лицо остается нечитаемым и безэмоциональным:

– Подозрительно, что Форд выбрал именно тебя для отношений. Такие люди не заводят романы просто так. Возможно, ты тоже часть его плана. Не доверяй ему, каким бы искренним он тебе ни казался. Он использует людей.

У меня сердце сжимается от его слов, и я хочу возразить, но все слова застревают в горле. Алекс возвращается и делает шаг ближе ко мне, его голос становится тише, почти сочувствующим:

– В этом мире нет места любви, Мия. Со своим бывшим ты, наверное, уже убедилась в этом. Не мое дело, но надеюсь, ты не совершишь одну и ту же ошибку дважды.

Я все еще смотрю на Алекса, пытаясь найти правильные слова, но в голове хаос. Я прекрасно понимаю, что он прав, и как бы мне ни хотелось верить в искренность чувств Дэймоса, я подозреваю, что могу быть просто выгодна и полезна ему. Я – та самая пешка, которую он ведёт через доску. Возможно, надеется, что я дойду до конца и превращусь в ферзя. Или просто пожертвует мной на полпути, чтобы выиграть партию и поставить «шах и мат» королю.

Вот что имеет в виду Алекс.

– Я это учту.

– Тогда до связи. Я думаю, мы встретимся на благотворительном аукционе, к этому времени у меня уже появится информация для тебя, обещаю, – Алекс закрывает потайную дверь с мягким щелчком.

Я остаюсь одна, и его слова эхом отдаются в голове, холодные и беспощадные.

Подозрительно, что он выбрал именно тебя.

Ты часть его плана.

Он использует людей.

Надеюсь, ты не совершишь ошибку дважды.

Я остаюсь одна в окружении роскошных платьев и утопаю в собственной вине. Чувствуется это все паршиво: я заведомо предала Дэймоса ради спасения пока еще призрачного сына. Останавливаюсь на чёрном платье, усыпанном мелкими пайетками, которые переливаются в свете, как чешуя тёмной русалки. Ткань слегка прозрачная, с глубоким вырезом на спине и разрезом до бедра. Провокация в чистом виде – все, как любит Дэймос.

Снимаю его с вешалки и держу перед собой, разглядывая своё отражение в зеркале. Кажется, я немного похудела на фоне стресса, потому что просто забываю нормально поесть и не чувствую вкуса еды.

Если уж Дэймос так хочет видеть меня на этом вечере, то он увидит. Так, что захлебнётся собственной слюной.

Девушка в отражении выглядит измученной и бледной, а темные круги под глазами не скроет ни одна тональная основа.

Но в глазах ее горит что-то новое.

Решимость.

Я найду своего сына, если он существует, и я заставлю Кайса заплатить высокую цену за то насилие, которое он надо мной совершил.

Любой ценой я отомщу ему и верну себе то, что принадлежит мне.

Даже если эта цена – моя душа.

## ГЛАВА 5

Дэймос

Кипр встречает меня удушающей жарой, даже несмотря на зимний месяц. Выхожу из здания дата-центра, где провёл последние три дня, наблюдая, как программисты переписывают протоколы шифрования серверов ATLAS. Мы добавили новые алгоритмы, создали новые уровни защиты. Кайс не доберётся до моих данных теперь. По крайней мере, не так легко, как пытался раньше.

Но облегчения от этих мыслей все равно нет.

Только растущее напряжение, которое сжимает виски и не даёт дышать полной грудью. Что-то не так. Инстинкт, отточенный годами в бизнесе, кричит об опасности. Кайс слишком тихий в эти дни. После покушения на Мию с кислотой, после атак на FINMA и попыток взлома – внезапное затишье.

Это не похоже на аль-Мансура. Он не отступает и не сдаётся. За десять лет в бизнесе я научился читать противников, и Кайс – из тех, кто предпочтет умереть, но не проиграть. Тишина с его стороны это не капитуляция, а затишье перед бурей. Он затаился, собирает силы, выжидает момент для решающего удара.

И самое дерьмовое в этой ситуации – я знаю, куда он ударит.

По Мие.

Она мой единственный козырь в этой войне. И одновременно – моя главная слабость. Кайс это понимает. Он всегда бил по болевым точкам, по тому, что имеет значение. А Мия для меня значит слишком много. Гораздо больше, чем я готов признать даже себе.

Раньше я воевал холодно, расчётливо. Каждый ход просчитан на три шага вперёд. Эмоции всегда были главным врагом стратегии, а привязанность – уязвимостью, которую противник использует первой.

Но теперь всё изменилось. Теперь у меня есть что терять. И пока мне нечем крыть, кроме Мии. И это дерьмово, но хорошая новость в том, что я признаю и адекватно оцениваю свое не самое выгодное положение сейчас, а значит, смогу найти решение задачи и выйти к преимуществу. Он ждёт, когда я крупно ошибусь… когда эмоции возьмут верх над разумом. Когда я сделаю еще один неверный ход, ослеплённый страхом за Мию.

Это чертовски пугает меня, и одновременно я впервые в жизни ощущаю жизнь настолько ярко. Возможно, потому что мне теперь есть что терять? Что-то кроме материального благополучия и свободы, которую я бы все равно не утратил, если бы инсценировал свою смерть. Этот вариант я оставил на самый крайний случай, если окажусь неугодным для всех стран мира, но за место под солнцем Швейцарии я еще поборюсь: надеюсь, в итоге я надежно скрою здесь все свои капиталы и получу полную юридическую неприкосновенность.

Сажусь в машину, которая везёт меня обратно в аэропорт. Достаю телефон, смотрю на экран. Три пропущенных от Николь и одно взволнованное сообщение: «Срочно. Позвони, как освободишься».

Набираю её номер, и она отвечает после первого гудка.

– Дэймос. Наконец-то.

– Что случилось?

Слышу, как Ники совершает глубокий вдох. Это плохой знак. Николь не нервничает просто так.

– Тут всплыла такая информация, присядь, если стоишь. Я нашла кое-что о Мие. О её родителях. Кажется, встреча с Кайсом не была случайной. Он охотился на неё целенаправленно. И теперь я понимаю почему.

– Говори, – сердце пропускает удар.

– Анна и Михаил Вайс официально погибли в крушении частного вертолёта в Альпах одиннадцать лет назад. Отец занимал должность врача-исследователя, работал над лекарством от рака. Мать – юрист международного права, работала в структурах ООН. Они переехали в Женеву, когда Мие не было и года. У них были связи на самом верху: политики, финансисты, дипломаты.

Я молчу, переваривая информацию. Николь продолжает, захлебываясь новостями:

– Но наша команда копнула глубже, Дэймос. Официальная версия крушения в документах это отказ техники. Вертолёт упал в горах, и оба погибли мгновенно. Но есть нюансы: экспертиза проводилась слишком быстро, дело закрыли за две недели. Никаких вопросов, никаких дополнительных проверок, а тела кремировали практически сразу.

– Ты думаешь, это было не несчастным случаем, – подвожу черту я.

– Я думаю, что людей с такими связями не хоронят так тихо. Отец Мии работал не только над лекарством от рака. У него был доступ к конфиденциальной медицинской информации влиятельных людей: политиков и миллиардеров. Люди доверяют врачам свои секреты. Болезни, зависимости, психические расстройства. Информация, которая может разрушить карьеры и целые империи.

Сжимаю телефон сильнее.

– А мать?

– Она специализировалась на международном уголовном праве. Работала над делами о военных преступлениях, коррупции в высших эшелонах власти. У неё были документы… много важных документов: показания свидетелей, финансовые записи, компромат.

– И всё это исчезло после их смерти?

– Не совсем. Я нашла упоминание закрытого траста, созданного за год до катастрофы. Управляется швейцарской юридической фирмой Hoffman & Cie. Бенефициар – Милена Вайс. Доступ открывается в двадцать четыре года. Возможно, она даже о нем не знает. Если они назначали кого-то «хранителем тайны», кто не смог передать ей эту информацию.

Откидываюсь на спинку сиденья, смотрю в окно на взлётную полосу аэропорта.

– Значит, Мия не так бедна, как она думает. Сколько?

– Пока не знаю точно. Документы засекречены. Но по косвенным данным, Дэймос… речь идёт о сумме свыше миллиарда долларов.

Воздух застревает в лёгких.

– Миллиард. Черт.

– Как минимум. Возможно, больше. И это не просто деньги, Дэймос. Там целый зашифрованный архив с бесценной информацией, которую собирали её родители. Компромат на сотни людей. Может быть, тысячи. Если кто-то получит доступ к этому архиву…

– У него будет огромная власть, – заканчиваю я тихо.

– Именно. И Мия станет бенефициаром через три месяца. Ей исполнится двадцать четыре в мае.

Закрываю глаза, пытаясь осмыслить масштаб безумной новости. Черт возьми, я так и знал, что есть какая-то высшая причина, по которой Кайс аль-Мансур всерьез и официально встречался с девушкой не своей религии и далеко не своего уровня. Ладно, я создал себя сам, и у меня нет этого внутреннего фильтра: чтобы моя женщина по праву рождения принадлежала к «высшему свету». Но я хорошо знаю арабскую культуру. Они живут по простому и старому принципу: деньги к деньгам, статус к статусу.

Кайс не из тех, кто нарушает правила ради любви. Значит, в Мие было что-то ещё. Что-то, что перевешивало все культурные и религиозные барьеры.

Теперь я понимаю, что именно. Мия, очевидно, и понятия не имеет, кто она на самом деле и какое наследство ждёт её…

И какая опасность. Но говорить ей об этом сейчас – убийство. Мия понятия не имеет о масштабах своего наследства. О том, какие силы могут начать охоту на неё, если узнают правду. Кайс уже знает. Возможно, другие тоже. Но пока она в неведении, она относительно в безопасности. Никто не ждёт от неё активных действий.

Если я скажу ей сейчас, она начнёт задавать вопросы и копать. Может, обратится к юристам или в банк напрямую. И тогда все узнают, что она в курсе. Мишень на её спине станет ещё ярче.

Нет. Сначала я должен выяснить всё сам. Каждую деталь. Кто управляет трастом, кто имеет к нему доступ, какие ловушки могут быть в документах. Только когда у меня будет полная картина и план защиты, только тогда я скажу ей правду.

Иногда информация убивает быстрее пули.

– Дэймос, ты слушаешь?

– Да, – выдавливаю я. – Продолжай.

– Управляющие трастом должны были уведомить Мию в восемнадцать. Отправить официальное письмо и организовать встречу. Но они этого не сделали.

– Почему?

– Потому что им выгодно молчать. Они получают полпроцента от активов ежегодно за управление. Это шесть миллионов долларов в год, Дэймос. Чем дольше Мия не знает, тем дольше они получают деньги.

Горячая и слепая ярость мгновенно вспыхивает в груди.

– Я хочу все документы. Всё, что ты нашла. И найди способ связаться с управляющими.

– Уже работаю над этим. Но есть ещё кое-что, Дэймос.

Напрягаюсь, ощущая, как на плечи взваливают еще одну каменную глыбу.

– Что?

Николь молчит секунду, и я слышу, как она колеблется, и меня это настораживает.

– Мия встречалась с Алексом Кингсли наедине.

Мир останавливается, а желание разбить телефон о стену нарастает с каждой секундой.

– Что?

– Три дня назад. В бутике Dior на Rue du Rhône. Она пришла якобы выбирать платье к мероприятию. Охрана осталась снаружи, а Кингсли вошёл через служебный вход. Они провели внутри сорок минут.

Кровь стынет в жилах.

– Откуда ты знаешь?

– У меня есть контакты в охранной компании, которая обслуживает бутик. Камеры зафиксировали Кингсли на служебной лестнице, несмотря на то, что они были очень аккуратны. Он не случайно оказался там, Дэймос. Это была запланированная встреча.

Сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони до боли.

– Есть варианты, чем они там занимались?

– Они определённо что-то обсуждали. Я не думаю, что между ними есть романтическая связь, поскольку вижу, как Мия влюблена в тебя и как она на тебя смотрит.

Не аргумент, черт возьми.

– Но… значит, есть другая причина, по которой они встретились. Возможно, Алекс узнал о том, кем является Мия, и запросил встречу. Возможно, он уже знает.

Тупо пялюсь в окно на самолёты, взлетающие в вечернее небо, а внутри бушует целая буря эмоций. Ревность, ярость, боль – всё смешалось в один ядовитый коктейль.

Она встречалась с Кингсли. Тайно.

Почему?

Что он ей предложил?

– Дэймос, ты там?

– Да, – голос звучит глухо даже для моих собственных ушей.

– Мне продолжить копать?

# Примечания

1

Никтофобия – это иррациональный, устойчивый страх темноты. Человек с никтофобией боится не самой темноты как таковой, а того, что в ней может скрываться – угрозы, опасности, потери контроля над ситуацией.

2

Rue du Rhône – одна из самых престижных улиц Женевы, расположенная в самом центре города вдоль реки Рона.