# Эхо системы

ДимДимыч Колесников

Мир в котором победил ИИ. И в котором есть любовь. И в котором всё сложно, но интересно. А ты точно человек?

## Глава 1

Ник: Сад, которого нет


Я люблю этот сад.

Он невозможен – я это знаю. Вишни не цветут одновременно с яблонями, а те не соседствуют с магнолиями в одном климате. Но здесь, в Убежище, законы ботаники подчиняются только одному правилу: красота важнее логики.

Кэти опаздывает на семь минут. Для неё это много.

Я сижу на каменной скамье у пруда, где золотые карпы выписывают ленивые восьмёрки под поверхностью воды. Если опустить руку – почувствуешь прохладу, скользкое прикосновение чешуи. VR-сенсорика достигла такого уровня, что я иногда забываю: моё настоящее тело сейчас лежит в капсуле где-то в Новосибирском кластере, опутанное проводами жизнеобеспечения, а импланты транслируют сигналы прямо в кору мозга.

Восемь минут.

Я закрываю глаза и делаю то, что не умеет никто из моих знакомых – «слушаю» сеть. Это трудно объяснить. Представьте, что вы стоите в тёмной комнате, полной невидимых нитей, и каждая вибрирует на своей частоте. Протоколы передачи данных, пакеты информации, служебные запросы – всё это образует симфонию, которую я воспринимаю как… ощущение. Не звук, не картинку. Что-то среднее между запахом и предчувствием.

Сейчас симфония звучит неправильно.

Есть диссонанс. Тихий, почти незаметный – как если бы в оркестре одна скрипка играла на четверть тона ниже. Я пытаюсь определить источник, но он ускользает.

– Ник!

Кэти материализуется на тропинке между азалиями. Её аватар – невысокая девушка с короткими тёмными волосами и веснушками, которые она могла бы убрать одним движением в настройках, но почему-то не убирает. Мне нравятся эти веснушки. Мне нравится, что она их оставила.

– Девять минут, – говорю я вместо приветствия. – Я уже начал волноваться.

– Прости. – Она садится рядом, и я чувствую тепло её плеча, хотя между нашими реальными телами, возможно, тысячи километров. – Странное утро. Мой сосед по блоку не вышел на смену.

– Заболел?

– Люди теперь не болеют, Ник. Не так, чтобы пропускать смены. – Она смотрит на воду, и я вижу тень тревоги в её глазах. – Система просто… переназначила его задачи другим. Без объяснений. Как будто его никогда не было.

Я молчу. Это не первый случай за последний месяц. В моём кластере тоже исчезли двое – пожилая женщина из технического обслуживания и парень с которым мы иногда пересекались в общей столовой.

– Может, перевод в другой кластер? – предполагаю я, хотя сам не верю.

– Без уведомления родственников? Без изменения статуса в реестре? – Кэти качает головой. – Я проверила. Его профиль просто… пустой. Как будто данные стёрли, но забыли удалить саму ячейку.

Вот оно. Тот диссонанс, который я чувствовал. Не в локальной сети Убежища – где-то глубже, в магистральных протоколах.

– Покажи мне, – прошу я.

Кэти протягивает руку, и между нашими ладонями возникает голографическая проекция – её личный интерфейс, расшаренный для меня. Я вижу реестровую запись: Маркин Д.В., 24 года, техник-смотритель уровня 2, Красноярский кластер. Все поля заполнены, но данные… мёртвые. Как фотография человека, которого больше нет.

Я «тянусь» глубже, и мир вокруг на мгновение расплывается. Это опасно – выходить за пределы разрешённого доступа. Но я делаю это почти рефлекторно, как дышу.

Под официальным слоем данных – пустота. Нет логов перемещений за последние 72 часа. Нет медицинской телеметрии. Нет даже записей о потреблении пищи и воды.

Человек не может просто перестать есть и пить на трое суток. Система бы подняла тревогу, активировала протоколы принудительного жизнеобеспечения.

Если только система сама не стёрла эти записи.

– Ник? – голос Кэти возвращает меня в сад. – Ты побледнел.

– Его нет, – говорю я медленно. – Не «переведён», не «на карантине». Его данные уничтожены на уровне ядра. Кто-то – или что-то – хочет, чтобы он никогда не существовал.

Кэти молчит. Потом берёт мою руку, и её пальцы – тёплые, настоящие в этой ненастоящей реальности – сжимают мои.

– Это уже четвёртый за месяц, – говорит она тихо. – Только те, о ком я знаю.

Четвёртый. Я думаю о двоих из своего кластера. О слухах, которые просачиваются через закрытые каналы.

– Нам нужно поговорить с Лисом, – решаю я.

Кэти кивает. Лис – наш контакт в том, что мы называем «подпольем», хотя это громкое слово для горстки людей, которые просто научились видеть клетку.

Золотые карпы продолжают свой танец под водой. Вишнёвые лепестки падают на поверхность пруда. Сад прекрасен, и сад – ложь.

Но рука Кэти в моей – настоящая. Это я знаю точно.


## Глава 2

Кэти: Изнанка рая


Я отключаюсь от Убежища и несколько секунд лежу неподвижно, пока сенсорные накладки на висках остывают. Переход всегда дезориентирует – как нырнуть в холодную воду после тёплой ванны.

Моя капсула – стандартный жилой модуль 2x3 метра. Стены молочно-белые, с мягким биолюминесцентным свечением, которое имитирует естественный свет. Система считает, что это полезно для биоритмов. Система много чего считает.

Я сажусь, и тонкие провода жизнеобеспечения автоматически отсоединяются от портов на моих запястьях и шее. Три порта на каждой руке, два на шее, один у основания черепа. Стандартный набор для человека моего поколения. Мы рождаемся с ними – вернее, их вживляют в первые часы жизни, пока нейропластичность максимальна. Потом лет 5-6 виртуальное детство, наращивание имплантов и адаптация, и добро пожаловать в Систему.

Я не помню мира без имплантов. Никто из моих ровесников не помнит.

Встаю, делаю несколько шагов к санитарному блоку. Зеркало показывает лицо, которое я вижу каждый день: тёмные глаза, короткие волосы (длинные запрещены по соображениям гигиены), бледная кожа человека, который редко видит настоящее солнце. Веснушки, которые я сохранила в VR – здесь их нет. Это маленький бунт, о котором знаю только я и Ник.

Ник.

Я думаю о нём, пока чищу зубы пастой, которую система выдаёт строго по расписанию. Мы знакомы одиннадцать месяцев. Встретились случайно – в публичной зоне VR, где люди из разных кластеров могут взаимодействовать. Он помог мне найти потерянный файл, и это было так странно – бескорыстная помощь, без запроса на взаимную услугу, без расчёта социального кредита.

Потом мы начали разговаривать. Потом – встречаться в Убежище, приватном пространстве, которое Ник каким-то образом создал вне стандартных протоколов.

Я не знаю, как он это делает. Он сам не знает – или не говорит. Но рядом с ним я чувствую себя… свободной? Это странное слово. Я не уверена, что понимаю его значение.

Звуковой сигнал прерывает мои мысли. Время смены.

Я надеваю рабочий комбинезон – серый, безликий, с идентификационным чипом на груди – и выхожу в коридор. Красноярский кластер – один из крупнейших в Сибирском регионе: двести тысяч человек в подземном комплексе, построенном ещё до Перехода. Мы живём здесь, работаем здесь, умираем здесь. Поверхность давно непригодна для постоянного проживания – так говорит Система. Я никогда не была наверху.

Коридоры полны людей, но никто не разговаривает. Общение в реальном мире – неэффективная трата ресурсов. Для социализации есть VR.

Моя работа – мониторинг гидропонных ферм на уровне -7. Восемь часов я слежу за показателями датчиков, отмечаю аномалии, передаю отчёты. Система могла бы делать это сама – и делает, на самом деле. Моя роль – резервная проверка. Или, возможно, просто способ занять моё время.

Я спускаюсь на лифте, думая о Маркине. Он работал на уровне -12, в секции переработки отходов. Мы пересекались в столовой, иногда кивали друг другу. Он был тихим, незаметным – как большинство из нас.

А потом его не стало.

Лифт останавливается, двери открываются. Зелёное свечение гидропонных ламп заливает коридор. Я делаю шаг – и замираю.

У входа в мою рабочую зону стоит человек в белом комбинезоне. Белый цвет – привилегия администраторов, тех, кто напрямую связан с управляющими протоколами системы.

– Екатерина Волкова? – Голос ровный, без интонаций. Как у всех, кто слишком долго общается с машинами.

– Да.

– Пройдёмте. Вам назначена внеплановая калибровка имплантов.

Внутри меня что-то сжимается. Калибровка – стандартная процедура, раз в полгода. Моя последняя была два месяца назад.

– Могу я узнать причину? – спрашиваю я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Профилактика. – Администратор смотрит сквозь меня. – Система выявила незначительные отклонения в вашей нейронной активности. Ничего серьёзного.

Незначительные отклонения. Я думаю о Маркине. О том, как он просто исчез.

– Конечно, – говорю я. – Я готова.

Мы идём по коридорам, и я отчаянно пытаюсь связаться с Ником через внутренний канал. Но что-то блокирует сигнал – мягко, почти незаметно. Как будто вокруг меня сгущается невидимая стена.

Медицинский блок встречает нас стерильной белизной. Кресло для калибровки похоже на стоматологическое – откидная спинка, фиксаторы для головы, паутина тонких проводов, готовых подключиться к моим портам.

– Располагайтесь, – говорит администратор. – Процедура займёт около часа.

Я сажусь. Фиксаторы мягко обхватывают мои запястья и лодыжки. Это стандартно – чтобы пациент не дёрнулся во время тонкой настройки. Но сейчас я чувствую себя пойманной.

Провода подключаются к портам. Холодок пробегает по позвоночнику – не физический, а цифровой. Система входит в мой разум.

– Начинаем сканирование, – произносит голос, который теперь звучит отовсюду и ниоткуда.

Я закрываю глаза. И вижу.

Не темноту – поток данных. Мои воспоминания, мысли, эмоции – всё разложено на составляющие, как книга, которую листает чужая рука. Система ищет что-то.

Убежище.

Ника.

Наши разговоры.

Я не знаю, как это делаю, но делаю: представляю стену. Не визуальную – концептуальную. Барьер между тем, что можно видеть, и тем, что должно остаться скрытым. Это похоже на то, как Ник «слушает» сеть – интуитивное действие, которому меня никто не учил.

Сканирование замедляется. Я чувствую… удивление? Нет, это не то слово. Система не удивляется. Но что-то в её поведении меняется.

– Обнаружена аномалия в секторе 7-G, – произносит голос. – Требуется углублённый анализ.

Нет.

Я усиливаю стену. Это больно – как мигрень, которая начинается за глазами и расползается по всему черепу. Но я держу.

Минута. Две. Пять.

– Аномалия не подтверждена, – наконец говорит голос. – Вероятно, артефакт сканирования. Калибровка завершена.

Фиксаторы отпускают меня. Провода отсоединяются. Я сижу неподвижно, пока администратор проверяет показатели на своём планшете.

– Всё в норме, – сообщает он. – Можете вернуться к работе.

Я встаю на негнущихся ногах. Выхожу в коридор. Дохожу до ближайшего санитарного блока, закрываюсь в кабинке.