# Парк советского периода

Александр Гарцев

Новелла известного сетевого писателя Александра Гарцева "Парк советского периода" можно смело отнести к популярному сегодня жанру психологической прозы.

Главные герои, Сергей и Тамара, запутавшись и утомившись от нескладывающихся семейных отношений, не возвращаются к прошлому, а осторожно ткут новую форму совместной жизни.

Их быт наполняется не страстью, а бережным вниманием – к личному пространству, профессиональному горению друг друга, тихому присутствию, которое стало прочнее любых слов.

Они учатся быть не влюблёнными, а союзниками, слушая друг друга без раздражения, находя опору в простом факте «я здесь».

И помог им в этом парк имени 60 летия СССР

## Глава 1


Тишина в трёхкомнатной квартире после семи вечера была особого рода. Не отдыхающая, а вызревшая. Она накапливалась с утра, когда Сергей Павлович уходил в клинику, и к его возвращению достигала такой плотности, что даже звук поворачиваемого в замке ключа казался актом вандализма. Он входил, вешал пальто на вешалку из тёмного дерева (купеческий стиль, выбирала Тамара десять лет назад) и замирал, прислушиваясь. Радио не бубнило на кухне. Из комнаты Вероники не доносился приглушённый смех из наушников. Из комнаты Владислава – стук механической клавиатуры. Тишина.


Он прошёл в гостиную, где всё ещё пахло яблочной кожурой – призрачный след её утреннего присутствия, пока она собирала вещи в съёмную однушку. На журнальном столике лежал последний номер «Новой стоматологии», заложенный распечаткой КТ челюсти пациентки К., 14 лет, с ретинированными вторыми премолярами на обеих сторонах. План лечения он уже составил, но отправить ассистенту для согласования с ортодонтом всё не доходили руки. Не было внутреннего мандата. Раньше этот мандат выдавали дети: надо было быть эффективным, зарабатывать, обеспечивать, быть примером. Теперь они были в другом городе. А Тамара… Тамара была в другом измерении.


Он сел в кресло, потянулся к планшету, чтобы проверить почту. Среди писем от reps фирм-поставщиков (новые брекеты Damon Q с силой дуги в 200 г – рекламный ход, не более) и уведомлений от клиники выделялось одно, от Алёны.


«Сергей Павлович, добрый вечер. Завтра в галерее на Ленина открывается выставка «Тело как ландшафт» – как раз про медицину и искусство. Биологический арт, инсталляции из шприцев и пробирок, очень концептуально. Не сочтите за навязчивость, но думаю, вам могло бы быть интересно как человеку с клиническим взглядом. Я бы сходила с удовольствием, но одной как-то… Алёна».


Он прочитал сообщение дважды. «Сергей Павлович» – официально, с почтительным оттенком, который она никогда не использовала при личной встрече. «Человеку с клиническим взглядом» – это был комплимент, который она ему когда-то сделала, сказав, что его способность видеть в челюсти не просто зубы, а биомеханическую систему, напоминает ей взгляд художника на холст. Ему было приятно. Теперь эта фраза резала. Клинический взгляд. Что он видел этим взглядом последние месяцы? Своё отражение в зеркале ванной – мужчину с хорошей кожей для своих лет (благодаря отсутствию вредных привычек), но с глазами, в которых поселилась профессиональная, отстранённая усталость. И пустую квартиру.


Алёна. Студентка четвёртого курса меда, пришла на практику в его отделение полгода назад. Невероятно амбициозная, с острым, цепким умом. Она задавала вопросы не о том, «как делать», а о том, «почему именно так». Она видела в ортодонтии не ремесло, а стратегию. Он, польщённый, начал задерживаться после смены, объясняя ей тонкости расчёта места в зубном ряду при дистализации моляров. Потом разговоры перешли в кафе. Она говорила о желании уехать на стажировку в Цюрих, в клинику П. Где цифровое планирование улыбки ставят на поток. Говорила с таким жаром, что он ловил себя на мысли: а ведь он в её годы и не думал о чём-то большем, чем хорошая ставка в городской стоматологии. Она была для него окном в параллельный мир – мир, где медицина была не рутиной и гарантией выплаты ипотеки, а территорией бесконечных возможностей и личного бренда.


Он не спал с ней. Не целовал даже. Но однажды, провожая её до общежития, он позволил себе положить руку ей на плечо, и она не отстранилась. А через неделю Тамара, разбирая его куртку перед стиркой, нашла в кармане два билета на лекцию по цифровой имплантологии, которую он купил, рассчитывая пойти с Алёной. Молча положила билеты на стол. Ни слова. Через день он съехал в гостиницу, а потом снял эту самую пустую квартиру.


Телефон завибрировал в кармане. Вероника. На дисплее светилось её улыбающееся лицо с прошлогоднего семейного фото в Сочи.

– Пап, привет! Не занят?

Его сердце, привыкшее за двадцать лет сжиматься от тревоги при звонках детей («что случилось?»), теперь просто слабо ёкнуло. Они выросли. Катастрофы больше не звонили, звонили по делу.

– Нет, дочка, свободен. Как учёба? Сессия близко?

– Пап, слушай, я вчера у мамы была, помогала вещи перекладывать… Я там свой конспект по патофизиологии забыла, с кучей пометок. Завтра семинар, а ехать к ней на другой конец города… Ты не мог бы заехать? Она говорит, завтра днём как раз в твоём районе будет, в том самом парке, гулять. Можешь встретиться с ней и забрать? Пожалуйста!


Парк. Тот самый парк. Сергей почувствовал, как по спине пробежал холодок.

– Верон, я… завтра график плотный. Консилиум по пациенту с сочетанной патологией – ВНЧС и бруксизм на фоне тревожного расстройства. Может, она курьером отправит?

– Пап, она и так не в духе, ты же знаешь. А там, в парке, ей спокойно. Она там всегда одна ходит, вспоминает, наверное… – голос Вероники дрогнул с идеально рассчитанной естественностью. – Просто встреться, возьми и всё. Для меня же. Пожалуйста?


Он вздохнул. Не мог отказать. Никогда не мог.

– Ладно. Скажи, где и когда.

– У главного входа, в три. Спасибо, папуль! Целую!

Она сбросила. Сергей опустил телефон, глядя в потолок. Парк имени 60-летия СССР. Место, где они гуляли, будучи студентами. Где он, бедный ординатор, сделал ей предложение на той самой скамейке у дуба. Где через год, уже с пузом Тамары, повесили тот дурацкий замок на мостике. Мемориал их прежней жизни. В который он теперь боялся ступить.


Он снова посмотрел на сообщение Алёны. «Тело как ландшафт». Пробирки и шприцы как арт-объекты. Это был побег. Чистый, стерильный, интеллектуальный побег от этой давящей, пахнущей яблоками и старыми обидами реальности. Он набрал ответ: «Спасибо за приглашение, Алёна. Завтра не смогу – семейные дела. Но идея интересная». Отправил. Не «сорвалось», не «как-нибудь в другой раз». «Семейные дела». Даже сейчас, в развале, он определял себя через эту категорию. Через то, от чего бежал.


В тридцати минутах езды от него, в однокомнатной квартире в панельной пятиэтажке, Тамара Игоревна закрыла последнюю коробку с книгами. «Советское искусство. 1960–1980». «Искусство реставрации». Работы, от которых она отказалась, выбрав «Семью». Теперь семья была в коробках.


Она села на голый матрас, достала из сумки старый, потрёпанный альбом. На первой странице – они в парке. Молодые, глупые, в дешёвых куртках. Сергей обнимает её за плечи, а она смеётся, зажмурившись от солнца. На заднем плане – тот самый дуб, ещё не такой мощный.


Она помнила не только смех. Помнила, как он, уже будучи перспективным ординатором, часами рассказывал ей о дистализации, о ретенции, о важности правильного прикуса для здоровья всего организма. Она слушала, ничего не понимая в латеральных тремах и ангуляции корней, но ловила огонь в его глазах. Огонь человека, который нашёл своё дело. Она любила этот огонь. И где-то по дороге он погас, сменившись ровным, уверенным светом профессионала, для которого сложный случай скелетной дисплазии был не вызовом, а рабочей задачей на три часа.


Телефон зазвонил. Владислав.

– Мам, как переезд? Помочь?

– Всё, сынок, уже. Только пыль гоняю.

– Слушай, мам, тут папа звонил. Говорит, ты в нашем парке завтра будешь? Он тебе конспект Веркины должен передать.

Тамара нахмурилась.

– Какой конспект? Я не брала…

– Ну, она говорит, забыла у тебя. В общем, он будет у главного входа в три. Не подведи, ок? Ему тоже нелегко.


Она поняла. Дети. Их неуклюжий, отчаянный заговор. Сердце упало. Встретиться с ним. Не у нотариуса, не в пустой квартире при размене, а там. Где всё начиналось. Это было жестоко. И гениально.


– Хорошо, – тихо сказала она. – Передам, что буду.

– Супер! Целую, мам. Держись.


Она положила трубку, закрыла альбом. Встала и подошла к окну. Во дворе горел одинокий фонарь, такой же, как те, что освещали аллеи их парка. Она боялась этой встречи. Боялась увидеть в его глазах не раскаяние, а облегчение. Облегчение человека, который сбросил балласт. А больше всего она боялась того, что парк, их священное место, теперь ничего не скажет ему. Что он станет для него просто сквером с дубом и ржавым мостом.


Она вздохнула и пошла готовить себе ужин. Один. Как и последние три месяца. Тишина в однушке была другой – невыносимо громкой, навязчивой, полной эха шагов ушедших детей и ушедшего мужа. Завтра ей предстояло войти в тишину другого рода – в тишину их общего прошлого. И она не знала, что страшнее.

## Глава 2


Консилиум в клинике «Дентал-Элит» был в самом разгаре. На экране монитора в кабинете заведующего ортодонтическим отделением замерла 3D-реконструкция черепа пациента. Красным были подсвечены жевательные мышцы с признаками гипертонуса, синим – смещённые суставные головки ВНЧС. Коллеги – невролог Елена Витальевна и гнатолог Артём Олегович – смотрели на Сергея Павловича, ожидая его вердикта как ведущего специалиста по сложным окклюзионным нарушениям.


– Клиническая картина классическая для бруксизма на фоне тревожного расстройства, – голос Сергея звучал ровно, профессионально. Он щёлкнул мышью, выведя на экран панорамный снимок. – Но обратите внимание на ретинированные зубы мудрости на нижней челюсти. Они создают дистальный толчок, меняют вектор нагрузки. Каппа снимет симптомы, но не причину. Я предлагаем начать с хирургии – удаление восьмёрок, затем – миорелаксационная терапия, и только потом оценивать необходимость ортодонтического вмешательства. Ставить брекеты на гипертонусную мускулатуру – это гарантия рецидива и поломки аппаратуры.


– Согласен, – кивнул гнатолог. – Нужно снять триггер. Но пациентка настроена на «быстрое» решение. Жалуется на эстетику фронтальной группы.

– Объясните ей, что эстетика начинается с физиологии, – отрезал Сергей. Внутренне он отмечал, как легко даются ему эти слова. Протокол. Алгоритм. Контроль. В медицине всё было предсказуемо, если следовать логике. В жизни такой логики не существовало. – Если не убедим – отказываем в лечении. Не хочу брать на себя ответственность за гарантированно негативный результат.


Коллеги закивали. Решение было запротоколировано. Консилиум окончен. Врачи разошлись, а Сергей остался, глядя на замершую на экране модель черепа. «Гарантированно негативный результат» … А что, если их брак с Тамарой и был таким случаем? Они пропустили этап «удаления триггера» – того самого накопленного непонимания – и пытались «поставить брекеты», залатать бытом трещины, которые только расходились.


В дверь постучали. В кабинет заглянула Алёна. В белом халате, со стилетом в руке – она только что снимала слепки.

– Сергей Павлович, извините за беспокойство. По пациенту К.: вы утвердили план дистализации на аппарате Гербста? Ассистент просит подтверждения для заказа конструкций.

Он повернулся к ней. Она стояла, собранная, деловая, но в её глазах читался тот самый интерес – не к нему как к мужчине, а к нему как к источнику знания. Это льстило. И одновременно унижало. Он был для неё учебником с ножками.

– Утвердил. Но предупреди родителей о длительности лечения и обязательном ношении ретейнера. При таком мезиальном прикусе рецидив – более 60%.

– Я им всё распечатала, – кивнула она. Потом сделала паузу. – Вы вчера так и не ответили… по поводу выставки. Всё ещё заняты?

Он посмотрел на часы. Без пятнадцати три.

– Да, Алёна. Встреча. Семейная.

Он произнёс это специально, посмотрев ей прямо в глаза. Проверка. Её реакция. Она лишь слегка отвела взгляд, быстрая тень промелькнула по её лицу – не разочарование, а скорее пересчёт тактики.

– Понятно. Тогда как-нибудь в другой раз. Хорошего дня.

Она развернулась и вышла. Чёткий шаг, прямой халат. Солдат науки. И он почувствовал себя не наставником, а ресурсом, который временно недоступен. Это было отрезвляюще.


Он снял халат, повесил в шкаф. Надел пальто. Предстоящая встреча в парке вызывала у него странное чувство – не тревоги, а профессионального интереса, как к сложному клиническому случаю. Случай: два организма, долгое время бывшие единой системой, после разделения демонстрируют признаки стресса. Задача: оценить степень деградации связей и возможность реабилитации. Он ловил себя на этой аналогии и морщился. Сводить Тамару к «организму» было кощунственно. Но другого языка у него, видимо, не осталось.


Тамара стояла у огромного зеркала в прихожей своей однушки и примеряла второе за день пальто. Первое казалось ей слишком «городским», агрессивным. Это – слишком унылым. В итоге она остановилась на старой дублёнке, в которой ходила с детьми в парк зимой. Она была нейтральной. Непритязательной. Её.


Она взглянула на себя. Волосы, убранные в простой хвост, лицо без макияжа, кроме тонирующего крема под глаза. «Хранительница очага в изгнании», – подумала она с горькой иронией. Она не хотела ему нравиться. Она боялась, что он увидит, как она сдалась. Сдалась не ему, а этой новой, одинокой реальности, в которой её профессиональные навыки – умение атрибутировать картины, знание техник реставрации темперы – были никому не нужны.


Она вспомнила их последний серьёзный разговор, за месяц до его отъезда. Она тогда предложила пойти на курсы для взрослых, вместе. Может, выучить новый язык. Он отмахнулся: «Тамара, у меня на носу аттестация на высшую категорию, ты с ума сошла? У меня каждый день по пять-шесть сложных пациентов. Я вечером мозги на полку кладу, а не итальянский учу». Она замолчала. Её мир – мир искусства, тишины музеев, медленного созерцания – был для него роскошью, непозволительной для главного добытчика. А её желание что-то изменить – капризом.


Телефон пропищал. Напоминание: «Парк. 15:00». Она взяла сумку, положила туда пачку влажных салфеток (привычка с детьми) и маленький флакон с водой. Ритуал сборов на прогулку был автоматическим, как дыхание. Только сейчас не нужно было собирать бутерброды, сок, запасные варежки.


Она вышла на улицу. День был хмурым, но безветренным. Идеальная погода для тоски. По дороге к парку она проходила мимо художественного музея, где когда-то работала. На афише – выставка «Неофициальное искусство 70-х». Её бывшая коллега, Людмила Семёновна, как раз писала по этой теме диссертацию. Тамара остановилась, глядя на фотографию знакомой картины – абстрактный холст, напоминающий рентгеновский снимок лёгких. Искусство как диагноз. Она отвернулась и пошла дальше. Её диагноз был прост: атрофия социальных функций на почве длительной профессиональной изоляции. Прогноз: неопределённый.


Главный вход в парк имени 60-летия СССР встречал её знакомыми гигантскими гранитными плитами, на которых были высечены серп и молот и знаковые даты советской космонавтики. Монументальность, которая когда-то внушала гордость, теперь казалась немного нелепой, как костюм, оставшийся с прошлой эпохи. Но за этими воротами начинались аллеи, скамейки, пруд – её личная, немонументальная история.


Она замерла у входа, внезапно осознав, что не помнила, где именно они договорились встретиться. «У главного входа» – это пространство в пятьдесят метров. Она нервно ощупала карман в поисках телефона, чтобы позвонить Владику, но остановилась. Нет. Если это судьба – пусть они не найдут друг друга. Будет знак.