# Пас

Кира Рубцова

«Пас» – это прежде остального экспериментальный живой текст, который использует условность и предлагает читателю стать в некотором роде участником событий, соприкоснуться с героями и задаться новыми вопросами о жизни, чуть чаще – о смерти, при этом раскрывающий ряд откровенных и основанных на реальных событиях историй. Краткая псевдопьеса вымышленного жанра, дитя писательницы и художницы Киры Рубцовой. Прочтением возможно понтоваться.

> На каждого злодея найдётся сто хороших людей. На каждую сотню хороших лю найдётся злодей.

> народная мудрость

Пас, псевдопьеса и сборник. Есть всякая разная брань и сцены насилия.

## Посвящение

Моим дорогим здоровым. Женя и её семья, например, всего вам лучшего! Желаю, чтобы все люди были как Женя. Всем пис.

Т., М. и тд и тп – места на Земле не хватит вас перечислять!

## Действие нуль-нулевое. Апологеты (скучная часть)

Двое мужчин одеты в белое. Они сидят в кафетерии друг напротив друга и беседуют, выдавая фразы ритмически и с придыханием, постепенно окутываются сценическим дымом от сигар.

Мужчина с вилкой в руке:

– Спят. Видишь, нет никого?

Мужчина без вилки:

– Воистину.

Мужчина с вилкой в руке, смотря в никуда:

– Я понимаю, что так быть не должно, но мне нравится ощущать предвкушение, скользящее по коже, и это дивное чувство невесомости в животе. Приличные люди вот-вот начнут бодрствовать, их тела запустятся, как заводные игрушки, но пока мы наедине с редким моментом тишины, когда спят все.

Мужчина без вилки водит глазами по поверхности стола

Мужчина с вилкой в руке:

– Если момент не замечать, он перестаёт быть моментом и становится частью рутины.

Мужчина без вилки:

– Если ты такой умный, то скажи, что мне делать со смертью. Если ты такой сильный, то побори её сам. И тогда, обещаю, я никогда больше не посмею…

Замолкает.

Слышен шелест, снующий, как в лабиринте – это морозный колкий ветер, от которого приятно спрятаться, переносчик зимы. За окном то и дело поднимаются чёрные мокрые листья. Ветер стучится – о стены, о двери и окна, будто желающий пройти внутрь.

Мужчина с вилкой в руке, спокойно:

– Я думаю, она прекрасное понятие.

Мужчина без вилки:

– И всё?

Мужчина с вилкой в руке:

– Чем ей ещё быть? Ко мне в двери она не стучалась.

Мужчина без вилки:

– Глупец! Счастливый глупец!

Мужчина с вилкой в руке вздыхает.

Мужчина с вилкой в руке:

– Смерть очевидна? По-твоему?

Мужчина без вилки, твёрдо:

– Да.

Первый тихо смеётся.

Мужчина с вилкой в руке:

– Эх, как же я завидую тем, для кого смерть очевидна.

Второй пожимает плечами.

Мужчина без вилки, кивнув:

– Для меня… Для меня очевидна вера, вера и в смерть тоже. Для меня непонятно… Как можно ставить всё под вопрос и не сойти с ума. Я и так чувствую себя безумцем слишком часто!

Мужчина с вилкой в руке:

– А мне трезвость рассудка – не самое важное. Наверное, поэтому. Крутишься в неизбежном шторме, отпуская… Как бы это сказать… Оторванную мачту, в которую вцепился? Палубную доску? Давая уйти на дно без тебя, остаёшься в водовороте, в опилках – потому что иначе не выплыть. Конечно, в темноте. Конечно, странно. Но держишься ведь. Вообще-то, наверное, это тоже прыжок веры, но своей собственной, большей, чем есть у вас. И тогда не я ей предан, а она мне. Но это походя.

Мужчина без вилки:

– Зачем?

Мужчина с вилкой в руке, улыбаясь:

– Зачем выплывать?

Мужчина без вилки:

– Да.

Мужчина с вилкой в руке:

– А почему бы и нет? К этому все стремятся, кроме тех, кто думает «ай, ладно, течение далеко не унесёт»… А оно на дно тянет. Кажется, ну, будешь в воде: вода ж не злая, не кусается, там рыбки плавают, а я – я стану самой большой. Да только ещё в воде трупы разбросаны тоже…

Мужчина без вилки:

– Неважно.

Мужчина с вилкой в руке:

– А я – иначе. Тело – к небу, воздух – в лёгкие, и хорошо.

Мужчина без вилки:

– Твой вывод – надо жить, для того – отпускать разум… Но там одиноко, на этой твоей импровизированной райской глади.

Мужчина с вилкой в руке, отмахиваясь:

– Нет, совсем нет… Я про то и говорю, ты порой просто не можешь быть одиноким. Даже если хочешь: с тобой…

Нахмурившись, водит руками, шаткими, как развалюха на ветру, перед собой медленными круговыми движениями, будто в танце.

Мужчина с вилкой в руке:

– Что-то большее, чем можно описать. Какая-то мировая гуманистическая уверенность в человеке. Потому что ты настолько чист, что и не знаешь грязи, ты купаешься в истине и не знаешь лжи.

Мужчина без вилки:

– И как же это замещает тебе общество?

Мужчина с вилкой в руке:

– Не замещает. Это не нужно. Зачем? Просто оно, это великое, не даёт почувствовать оторванность, ибо ты объят чем-то большим и чем-то стоящим всего. Это как антидепрессанты, которые никогда не дарят тебе ответов на вопросы о жизни, смерти и тебе самом.

Мужчина без вилки:

– Но с ними легче живётся. Мне не понять?

Мужчина с вилкой в руке:

– Не знаю. Но даже если так, то в том и прелесть. Это не та идеология, которую можно разделить напополам.

Молчание.

Мужчина без вилки, спустя время:

– Тихо спят.

Мужчина с вилкой в руке:

– Тихо.

Мужчина без вилки:

– А всё же.

Мужчина с вилкой в руке:

– Сойди уже с ума!

Тихие голоса дружно начинают скандировать «сойди с ума» и стучать кулаками в такт. Они начинают медленно и разгоняются за несколько минут до скороговорки. Потом их речь обрывается кратким криком.

Мужчина с вилкой в руке, тут же:

– У тебя есть к этому данные, и ты очень пытлив для человека, которому претит познание, и красота для которого – пустой звук. Сойди с ума.

Мужчина без вилки:

– Наверное, это потому что я лучше, чем ты думаешь.

Мужчина с вилкой в руке, отмахиваясь:

– Тебе разве не интересно?

Мужчина без вилки:

– Я не могу позволить себе обрубить собственную жизнь из интереса.

Мужчина с вилкой в руке:

– В этом и соль…

Мужчина без вилки:

– Я поживу пресную жизнь, спасибо.

Мужчина с вилкой в руке:

– Банальщина. В конце концов, я такой же заложник, как и ты. Потому что у тебя есть обязанности – на самом деле нет, а у меня есть желание. У тебя есть рассудок, а у меня – всё то же желание познать что-то большее, чем одно только рацио. Сердце, боль мне не вырвать, как вам не пришить. Я жив.

Мужчина без вилки:

– Так…

Мужчина с вилкой в руке:

– Но мёртв больше, чем будешь ты в посмертии. Я мёртв.

Мужчина без вилки:

– Да, очевидно.

Мужчина с вилкой в руке:

– Но в этой дикой смерти больше жизни, чем в тебе! Не так?

Мужчина без вилки:

– Полагаю, ты прав. Но не мне менять систему, и не мне на неё жаловаться.

Мужчина с вилкой в руке:

– Я попросту больше тебя, ведь у меня нет границ. Я больше, скажем…

Срывает цветок.

Мужчина с вилкой в руке:

– Этой розы.

Второй мужчина переводит взгляд с цветка на лицо собеседника и обратно. Усмехается.

Мужчина с вилкой в руке:

– И потому я больше всех вас вместе взя…

Мужчина без вилки, перебивая:

– Давай, впрочем, укроем моих друзей одеялом.

Они встают, медленно расправляя одежду, и берутся за полотно ночи. Растягивают его. Присаживаются обратно.

Мужчина без вилки:

– Здесь холодно.

Мужчина с вилкой в руке:

– Время движется к концу.

Мужчина без вилки:

– Но это не значит холод.

Мужчина с вилкой в руке, бегая взглядом по зрительному залу:

– Нет.

Мужчина без вилки:

– И тихо.

Мужчина с вилкой в руке:

– Ага.

Мужчина без вилки:

– А всё же?

Мужчина с вилкой в руке, добродушно смеясь:

– А всё же, я говорю о том, что надо измениться. Нет, нельзя не измениться, в наше-то время. Если ты человек, а не прозрачный сосуд, что держит всё без колебаний.

Мужчина с вилкой в руке, шепчет тебе:

– В любое время, конечно же.

Мужчина с вилкой в руке:

– Хотя и у них, говорят, есть души – может, я не слежу за ходом истории? (1)

Мужчина без вилки успокаивается и оседает на ящик, поддерживая лоб ладонью.

Мужчина без вилки:

– Адаптироваться.

Мужчина с вилкой в руке, качая головой:

– Думать. Чувствовать! Ты понимаешь? Изменение – процесс, не шаг и не пара, а вихрем вверх по бесконечной лестнице! Пока не упадёшь! И снова! И снова! Какое забвение с этим сочетается? Как можно спать? Это как испанский алфавит и паприка! Ты понимаешь, эта ткань так сложна, ткань всего. А вы берёте, вы просто складываете её. Вы убираете её, задвигаете подальше. Нельзя так… Или расклеиваете, как обои, как мы расклеили звёздное полотно! Звёздное полотно! Подумать только. Это же безумие!

Мужчина без вилки:

– Но ты ведь любишь их слишком сильно, чересчур, я бы сказал. Этих «изменившихся».

Мужчина с вилкой в руке, приподнимая брови:

– Любить нельзя неправильно. Больше, меньше. Не того, не тогда и не так. Если любишь неправильно – это насилие, а оно не любовь, никогда не любовь.

Мужчина без вилки:

– И то верно, и то есть.

Мужчина с вилкой в руке, хитро:

– Ты чтишь их недостаточно, моих «сумасшедших». Для того, кто порой безумец.

Ухмыляется. Затихают.

Мужчина с вилкой в руке, останавливая тебя, второго, останавливаясь сам:

– Это вообще сложно.

Пелена пропадает, по полу перестаёт плыть дым.

Сцена освещена добротно, только чисто белым цветом, и две фигуры уже кажутся тенями себя прежних. Нет, они откровенно оголены теперь… Тебе неловко. Теперь уже твой взгляд бегает.

Мужчина с вилкой в руке:

– Представь, что тебе сказали, что небо стало землёй, а земля – небом.

Проектор транслирует обычный пейзаж на всю ширь и длинь, часть выпадает на фигуры актёров. Изображение со скрипом переворачивается, будто падает. Потом снова белый свет.

Мужчина без вилки:

– Я бы удивился.

Мужчина с вилкой в руке, про себя:

– Ну надо же!

Мужчина без вилки:

– Но потом бы привык.

Мужчина с вилкой в руке:

– А вот я не могу! Мне перевернули мир, вышвырнув в него так быстро и неясно, и я не смиряюсь. Для меня в этом и есть жизнь: она не должна быть понятной и комфортной, просто не может она таковой быть, и в ней не может быть достоверного! Вы жестоки по отношению к её устройству, а оно чрезвычайно красиво. Я говорю тебе: замечай это, цени это! А ты лепечешь про себя снова и снова!

Мужчина без вилки:

– То, что мне нравится жить, что я люблю жить, не значит, что я неправильно играю… В неё. Просто я получаю удовольствие от самого процесса. Тебе не понять.

Мужчина с вилкой в руке:

– И мы снова расходимся в понятии любви… Конечно. Конечно, конечно! Но моя любовь значит надрыв и ярость, и тепло, и шум, и боль, язвы и бред, умиротворение, удивление, когда твоя есть лёгкое раздражение, и только!

Мужчина без вилки:

– Ты ведь разочарован – на самом деле.

Мужчина с вилкой в руке, оскорблённо:

– Прости? Почему это я могу быть разочарован? Ты хочешь счастья! Старый дурак, ты не можешь его хотеть, ты не хотел бы его… Будь я чем-то большим, чем я есть…

Мужчина без вилки:

– Расти над собой, друг.

Мужчина с вилкой в руке:

– Твой рост – упражнения на софизмы по утрам и вечерам, как крем на руки! Только сколько их не мажь, крапива ужалит тебя так же сильно. Сходи с ума, друг.

Мужчина без вилки:

– Не стану… Тебе никогда не понять большей её части, большей части вселенной. Это не может не злить, так? Не может не злить. Ты всё ещё тело, ты чувствуешь, и то, что гонит тебя вперёд – чувство! Каким же образом для всех остаются невидимыми трещины, в которые ты так боишься провалиться? И о которые ты запинаешься каждый день.

Мужчина с вилкой в руке, раскатный ор:

– Я проваливаюсь в них с удовольствием, и это мой дар! Твой крем для рук миновал срок годности!

Мужчина без вилки:

– Ну да, так говорят те, кто летит в бездну – что это их выбор, – но знаешь, что я скажу? Я повторюсь. Ты разве что ходишь по краю, но не более! Потому что ты так же осторожен, только если я при виде обрыва отвесного молчу и смотрю, ты вопишь. От страха, как маленький мальчик, потерянный, одинокий…

Мужчина с вилкой в руке, с наигранной улыбкой:

– И разве может хоть один из нас быть прав? Какая гнусная чушь.

Молчат.

Мужчина без вилки, обводя ладонью зал пару раз кругами:

– Всё это. Всё – ничего. Только тебе до безумия больно, а я боли не чувствую, потому что так бывает: кто-то идёт, переступая с левой стопы на правую, а у кого-то наоборот. Тебя, не меня, разрывает от отсутствия ответов, от фракталов, от жизни, непониманий! Ты понял: люби жить и быть мертвецом одинаково, если хочешь гармонии, но чего-то не достаёт, верно? Потому что это больно, потому что чувства гоняют мысли, как кошки – мышей, потому что, чем больше мышь, тем больше её сходство с кошкой! А самое поганое – одиночество, которое ты получил в день своего рождения, одиночество! Оно заставляет тебя чувствовать, что ты особенный, но и оно же убивает тебя, как не могли бы никогда разрушить планету или звезду. Потому что однажды у тебя выросли жабры, выросли лапы, и однажды ты умер, не убрав руку от огня. Поэтому ты такой. Ты различал свет и тень, цвета, движение, чтобы потом начать сомневаться, потом – перестать понимать. Я тоже, но разница в том, что я не чувствую. Это и правда чушь, друг… С твоей точки зрения, я неполноценен, ведь не думаю. Но твоя суть говорит, что я для тебя неполноценен, ибо чувствую не так и не то. Не так много? Не покушайся на чувства. Это бесполезно. Это даже может их раззадорить.

## Действие нулевое. Пока что без названия, да и вообще

Из темноты и дыма, еле заметных серых облаков, нарисованных проектором, с высоты сцены слышен тихий грустный ещё детский голос.

Детский голос:

– Зимами закаты приходят рано, почти незаметно, как проходят и сами зимние дни, цепляющиеся друг за друга однообразными ночами. Как слиплись. Я считаю, если ты одинок, тебе нужно солнце. Когда в твоём поле зрения только ветки, которые можно пересчитать по пальцам, лёд, одно-единственное небо, больше походящее на плотный туман высоко… Это плохо. Что ещё плохо? Что хорошо? Плохо ли, когда больно?..

Другой, более детский голос:

– Плохо ли, когда больно? Хорошо ли, когда счастливо? Зимами закаты приходят рано, почти незаметно, как люди, которые проходят сквозь метели, как люди, как люди за окнами и окна в пару!

Третий детский голос:

– Зимами рассветы приходят поздно, почти незаметно – так, как проходят сами зимы. Это размеренный поток, из которого невозможно вырваться, это тюрьма. Скажи, мы несправедливо осуждены, или мы согрешили столько раз, сколько зим нам нужно вынести?

Поднимается неопределённый гул, и на сцену выбегает жилистая девочка-подросток с жёлтой косынкой на голове. Лицо она закрывает предплечьем.

Подросток, экспрессивно:

– Не могу это видеть, я не могу этого видеть.

Убирает рук.

Подросток:

– Каждый день, каждый день… Я не из железа скована, я не из плоти и не из крови, бесплотный дух, я не выдержу! О, если бы…

Подросток:

– Слоны топчутся у входа, жирафы… Их шеи напоминают мне о беззаботном детстве, когда мать дарила мне по воздушному шару каждую субботу… Какое ударение в слове «суббота»? СубботА… И эти жирафьи шеи из пятнистого и сверкающего были чуть ли не длиннее всего остального, длиннее моей детской руки целиком – так точно. Я сворачивала их…

Её речь обрывает шум стонущего ветра.

Подросток кричит, закутываясь в шинель, под шум:

– Я сворачивала их шеи, длинные, как минуты… Господи.

Подросток:

– Я сама слон, и я, слон, топчусь у входа, мне свернуть шею так… О! Нет! Пожалуйста! Ты становишься жалким и диким…

Из здания под аплодисментых хвыходит мальчик лет восемнадцати лет…

Мальчик, подруге:

– Дай закурить.

Она кратко воооет и пытается убежать, но оступается, и мальчик хватает её руку и тянет на себя. На умлицу начинают тихо опускаться снежинки.