# Сытая смерть

Жанна Мертешева

Профессиональный наемник по прозвищу «Сытая смерть» никогда не промахивался и не знал сомнений. Его кошелек полон, а список жертв бесконечен. Но последнее задание заставляет его взглянуть в глаза собственному прошлому. Когда охотник сам становится дичью, сытость быстро сменяется жаждой выживания.

## Глава

Марина Новикова умела готовить так, что люди закрывали глаза от удовольствия. Но её муж больше не откроет глаз никогда. «Закормила до смерти» – этот нелепый и жуткий диагноз обернулся для неё годами за колючей проволокой.

В женской колонии еда – это власть, валюта и способ выжить. Сможет ли «убийца с половником» не сломаться в мире, где вместо соли в тарелках – чужие слезы? И как накормить тех, кто давно забыл вкус дома, если твою собственную душу съедает вина?

В этой книге:

Жестокая правда о жизни за забором.

Путь от ненависти к искуплению.

Запах домашнего хлеба против запаха тюремного

бетона.

Глава 1. Последний завтрак

На кухне было жарко. Настолько жарко, что обои, покрытые тонким слоем жира и многолетних испарений, казалось, вот-вот начнут плакать. Марина стояла у плиты, методично помешивая тяжелой ложкой густое, наваристое рагу.

– Еще, – прохрипел сзади голос Игоря. – Давай еще, чего замерла?

Он сидел за столом, втиснутый в старый табурет, который жалобно поскрипывал под его грузным телом. Его лицо, лоснящееся от пота, напоминало сырое тесто. Десять лет Марина слышала только одно: «Мало. Пресно. Остыло». Десять лет она пыталась угодить бездонной яме, которой был её муж.

Она обернулась. На столе уже стояли три пустые тарелки. На четвертой догорала горка жареного мяса.

– Конечно, Игорек. Конечно, дорогой, – тихо сказала она. Её голос был ровным, как гладь стоячей воды.

Она положила ему еще. Большую, огромную порцию. Внутри неё что-то щелкнуло еще утром, когда он ударил её наотмашь за то, что в доме закончился майонез. Теперь боли не было. Было только желание накормить его так, чтобы он навсегда забыл слово «голод».

– Ешь, родной. Глотай. Смотри, какое мягкое, – она подошла сзади и положила руки ему на плечи.

Он ел жадно, заталкивая куски в рот, почти не жуя. Он не заметил, как она начала помогать ему. Сначала мягко, потом всё настойчивее. Она подкладывала и подкладывала. Когда он попытался отодвинуться, она прижала его голову к столу своей тяжелой грудью.

– Ты же хотел. Ты же всегда просил добавки. Кушай, Игорек. За маму, за папу… за каждый мой синяк.

Его глаза расширились. Он начал хрипеть, в горле застрял непрожеванный кусок говядины. Он забил руками по столу, перевернул солонку. Кристаллики соли рассыпались, как мелкие слезы.

Марина не отпускала. Она шептала ему на ухо рецепт бабушкиного пирога, пока его движения не стали вялыми, а потом и вовсе прекратились. В кухне воцарилась тишина. Только капал кран.

Она отошла, поправила фартук и посмотрела на часы. Пора было вызывать полицию. Но сначала – она вымыла тарелку. Тщательно, до скрипа. Порядок должен быть во всем.

Глава 2. Стальные объятия

Железо пахло холодом. Первое, что Марина запомнила в СИЗО – это лязг. Лязг засовов, лязг мисок, лязг ключей на поясе надзирателя.

– Новикова Марина Сергеевна? – молодой следователь смотрел на неё с брезгливым любопытством. Перед ним лежали фотографии с кухни.

– Да, – ответила она, глядя в окно, забранное густой решеткой.

– Вы понимаете, что вам грозит до пятнадцати лет? Зачем? Вы могли просто уйти. Развестись.

Марина посмотрела на свои руки. Те самые руки, что месили тесто и баюкали его голову.

– Он бы не отпустил. Он бы всегда был голодным. Теперь он сыт.

Её определили в камеру на восемь человек. Там было четырнадцать. Воздух был такой густой, что его можно было резать ножом – как тот самый паштет, который Игорь так любил на завтрак.

– Эй, хозяйка! – донеслось с верхней шконки. – За что заехала?

Марина села на краешок скамьи.

– Убийство.

– Ну, это мы тут все ангелы, – засмеялась тощая девица с татуировкой на шее. – Я вот за кражу, а она – за наркоту. А ты, видать, мужика своего пришила? Сильно бил?

Марина промолчала. Как объяснить этим женщинам, что она не просто «пришила», а совершила акт высшего милосердия?

Ночью ей не спалось. Скрипели нары, кто-то выл во сне, кто-то громко чесался. Марина закрыла глаза и вдруг почувствовала запах… запаренного овса. Это был запах тюремной баланды, которую развозили по коридору. Запах новой жизни.

Глава 3. Этап

«Столыпинский» вагон – это тюрьма на рельсах. В купе, рассчитанном на шестерых, конвой впихнул двенадцать женщин. Марина оказалась прижата к ледяной стенке. Железо вагона вибрировало, передавая телу каждый стык рельсов, каждый поворот дороги, уводящей её всё дальше вглубь страны.

– Дыши носом, – шепнула ей соседка, молодая цыганка с огромными, полными тоски глазами. – Если ртом будешь – быстро горло пересохнет, а воды дадут только через три часа.

Марина кивнула. Она смотрела в узкую щель решетки на окне коридора. Мимо пролетали голые березы, серые полустанки и огни городов, где люди сейчас садились ужинать. Ужинать… Это слово теперь кололо её, как игла.

На этапе человек перестает быть личностью. Он становится «головой».

– Пятая камера, на выход! С вещами! Считать по головам! – лаяли конвоиры на пересылках.

Марина шла, согнувшись под тяжестью своего баула, в котором была только пара сменного белья, мыло и стопка пустых тетрадей. Она еще не знала, что скоро эти тетради станут её единственным спасением.

Глава 4. Шмон на входе

Исправительная колония №6 встретила их лаем собак и серым небом, которое, казалось, висело прямо на колючей проволоке.

– Раздеться! До трусов! Быстро! – командовала грузная надзирательница с красным лицом.

Марина стояла на холодном бетонном полу. Её домашний халат, в котором она когда-то пекла блины, полетел в общую кучу. Вместе с ним уходила последняя связь с той женщиной, которая любила красивую посуду и мягкие полотенца.

Ей выдали робу. Грубая, колючая ткань цвета темного песка. Ботинки на тяжелой подошве, которые были на два размера больше.

– Номер 422. Запомни, Новикова. Здесь нет фамилий, есть только отряд и номер.

Потом был медосмотр. Равнодушный врач заглядывал в рот, в уши, проверял вены. Марина чувствовала себя куском мяса на разделочной доске. В голове всплыла картинка: она разделывает тушу свинины для того самого рагу. Нож входит легко, отделяя плоть от кости. Она вздрогнула. Теперь она сама была этой тушей.

Глава 5. Секция №4

Барак встретил её запахом пятидесяти тел, хлорки и старой обуви. Длинный проход, бесконечные ряды двухъярусных кроватей – «шконок».

– Твоя – вторая снизу у прохода, – бросила дневальная.

Марина присела на жесткий матрас, набитый ватой, которая сбилась в комки. К ней тут же подошла женщина с коротким ежиком седых волос и глубоким шрамом через всю щеку. Это была Марта, «старшая» в бараке.

– Ну, новенькая, давай знакомиться. За что заехала? Если за детей – сразу на парашу. Если за мужика – уважим.

Марина подняла голову. В её взгляде не было страха, только бесконечная, выжженная пустота.

– Закормила, – тихо сказала она.

Марта нахмурилась:

– В смысле? Отравила?

– Нет. Просто кормила, пока не перестал дышать.

В бараке на мгновение стало тихо. Даже те, кто чинил носки или перешептывался в углу, обернулись. Таких историй здесь еще не слышали. Марта медленно усмехнулась, оценив масштаб безумия.

– С фантазией баба. Ладно, Новикова. Посмотрим, какая ты в деле. Завтра распределение. Если на швейку пойдешь – пальцы сотрешь. Если на промку – спину сорвешь. Молись, чтобы тебя к плите поставили. Такие руки пропадать не должны.

Марина закрыла глаза. Ей снился Игорь. Он сидел на её шконке и требовал добавки. Его рот был набит ватой из её матраса, но он всё равно просил: «Марина, еще…»

Глава 6. Карантин

Две недели карантина – это время, когда ты уже не на воле, но еще не на «зоне». Это чистилище. Маленькое помещение, где время застывает, как жир на остывшей тарелке. Здесь Марина впервые поняла, что такое настоящий тюремный голод. Но не тот, от которого сводит желудок, а тот, что грызет изнутри – отсутствие выбора.

В карантине их было двенадцать. Марина сидела на своей шконке, глядя в одну точку. Женщины вокруг сходили с ума по-разному: кто-то рыдал, кто-то бесконечно материл судей, кто-то пытался гадать на обрывках газет.

– Знаешь, что самое страшное здесь? – спросила её соседка по имени Светка, бывшая медсестра, севшая за подделку рецептов. – Не то, что нас заперли. А то, что здесь всё пахнет одинаково. Еда, одежда, мыло… Я скоро забуду, как пахнут духи или хотя бы жареный лук.