# Мамонт

Федор Галич

Неисправимый бабник путешествует по времени и сравнивает уровень доступности женщин из разных эпох. Сохранять свою вечную молодость и возможность перемещаться в будущее "мамонту" каждый раз удаётся благодаря очередной пятидесятилетней полной заморозке его организма… Как менялось мировоззрение женщин, повстречавшихся на пути главного героя этого произведения с 1900 года по 2050 год и далее, вы узнаете, прочитав книгу Фёдора Галича "МАМОНТ".

## ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. 1900 год

### Глава 1. Страшная весть

В душную и мрачную комнату одного из лучших якутских гостиных трактиров, к хворающему, тридцатисемилетнему купцу из Санкт-Петербурга, вошёл священник в затасканной рясе и, перекрестившись, в полголоса произнёс:

– Приветствую тебя, сын мой.

– Моё почтение, – слабым голосом ответил вошедшему Пётр Кондратьевич и уважительно кивнул головой.

– Вот ведь какая оказия со мною только что приключилась, – приглаживая длинную бороду, задумчиво промолвил, то ли себе, то ли больному, священник и, приставив деревянный скрипучий стул с плетёной спинкой к кровати больного, медленно присел на него. – Четверть часа простоял под вашими дверьми, силясь подобрать наиболее подходящее слово при входе в эти смурные покои. Думал сказать вам «ЗДРАВСТВУЙТЕ», но язык не поворачивался такое произнесть. Ну как вы можете здравствовать в этаком болезненном состоянии? А «ДОБРЫЙ ВЕЧЕР» – вообще кощунственно звучит. Согласитесь, какой же он для вас ДОБРЫЙ?

– Простите, не понимаю, – прохрипел Пётр Кондратьевич, с удивлением взирая на нежданного гостя и слушая его странную речь.

– Меня к вам лекарь наш, Поликарп Матвеич, настоятельно просил зайти, – объяснил священник, поправляя увесистый крест, висевший у него на шее в районе груди. – Говорил, исповедаться вам нужно.

– Как исповедаться?! – ахнул Пётр Кондратьевич и попытался привстать на кровати, но тут же обессилено упал на пышную пуховую подушку.

– Вы простите меня за прямоту, но лекарь утверждает, что у вас холера и что в ближайшие часы вы можете предстать перед Создателем, – откровенно признался священник и, переведя взгляд на потолок, трижды перекрестился. – Сам он произнесть вам оное не решился. Боялся, что гневаться начнёте и в предсмертных судорогах удушите его. А он у нас с детства сыковат. Вот и прибёг ко мне за помощью и божьей поддержкой.

– Как холера?! Не могёт того быть! – запричитал Пётр Кондратьевич, покрывшись испариной, и его глаза забегали в разные стороны. – Я с младенчества пышу здоровьем и никогда хворь ко мне не приставала.

– А в этот раз видите, не обошла стороной, – сочувствующе чмокнул ртом священник и вновь перевёл взгляд на потолок. – Пути Господа неисповедимы.

– Но как же мои торговые дела? Кто их теперича за меня справит? – завопил Пётр Кондратьевич и от отчаяния ударил кулаками по ненавистной постели, которая «приковала» его к себе в этом захудалом и холодном городке. – Моему наследнику, моей диточке, Филиппу, второй годик тока пошёл, а супруга моя слишком юна, хрупка и не образована для сих сурьёзных мужицких дел.

– Такое бывает, сын мой. Смерть завсегда приходит не вовремя. Даже тогда, когда её поджидают старые и больные люди. А уж уговорить её обождать, пока подрастёт ваш наследник, ясен день, не представляется возможным, – пессимистично изрёк священник, давно всем известную истину, смиренным тоном и, выставив скрюченный указательный палец перед собой, обратился к больному. – Вот вы же в сей момент осознаёте, что неровён час загнётесь, а всё равно смерть к вам придёть в самый неожиданный для вас момент.

– Да как же сие возможно?! Я молод, богат, красив… Ещё давеча пыхал отменным здоровьем, а тут БАЦ какая-то вонючая холера ко мне прицепилась и сразу в «ящик»?! – истерично запричитал Пётр Кондратьевич, вращая глазами. – Это несправедливо! Я со своею супругою ашо не все срамные способы соития испробовал.

– Вы, Ваше купечество, насколько я разумею, ужо исповедоваться начали? Али мне почудилось? – осторожно поинтересовался священник, чтобы понять для себя то, как реагировать на сказанное больным: молча выслушивать, или вести утешительный диалог.

– Да не желаю я исповедоваться! И умирать не хочу! – заорал на священника Пётр Кондратьевич, отмахнувшись от него рукой. – Пойдите к трактирщику и велите судно оснащать, али лодку. Я в Санкт-Петербург отправляюсь немедля.

– Какое судно? Какую лодку? – с сожалением возразил больному священник. – Вам сейчас только одно судно требуется: «судно» для испражнений. Вы и от берега отчалить не поспеете, как «отчалите» в мир иной.

– Молю вас, Святой отец! Упросите Господа Бога дать мне возможность хотя бы попрощаться по-человечески с моею супругою Антониной Ермолаевной и сынулей Филиппонькой. Взглянуть им в последний раз в глаза и обнять их на прощание. Чтоба умер я по-людски, а не сдох в энтом захолустье, как бездомная собака, подзаборная, – захныкал Пётр Кондратьевич и, вынув из-под спальной рубахи нательный крестик, крепко поцеловал его.

– Ну, какой сынуля? Какая Антонина Ермолавна? – жалобно простонал священник, грустным голосом. – Вам сейчас не об них думать требуется, а об своёй душе. Заклинаю тебя, сын мой, не трать последние силы и время. Исповедуйся мне.

– Ну, раз ты мою волю последнюю выполнить не могёшь, значится, никакой ты не Святой отец, а беспощадный демон. Волк в овечьей шкуре, – зло процедил сквозь зубы Пётр Кондратьевич и, сорвав с себя нательный крестик, швырнул им в батюшку. – Вот табе, паскуда! Получай!

– Побойся кары небесной, грешник, – испуганно вскочив со стула, громогласно предупредил отчаявшегося купца священник, после чего подозрительно прищурился и пристально «впился» в глаза несчастного. – Али это не ты, а хворь твоими устами бредит?

– Да я энто! – грубо развеял все сомнения священника Пётр Кондратьевич и швырнул в него подушкой. – Убирайся прочь.

– Ещё один умалишённый объявился, – обиженно пробурчал священник, направляясь к выходу. – От холода, что ли, у нас приезжие ум теряють?

– Постой, «борода». Не уходи, – остановил выкриком священника Пётр Кондратьевич и вдогонку добавил: – Пожертвую твому приходу сто рублёв серебром, ежели расскажешь о том, втором, сумасшедшем, коего ты уже исповедал. По всей вероятности, энто единственный близкий мне человек в сей дыре. А коли познакомишь меня с ним, то уплачу ашо сотню. Вдвоём нам помирать не так скушно будет, да и гореть в геенне огненной двум безбожникам будет не так страшно.

– Да он, вроде, помирать ашо не собирается, – остановившись в проходе дверного проёма, заинтересованно ответил священник, представив в своём кошельке двести рублей серебром.

– Приведи мне его, коли он не хвор, и я уплачу табЕ обещанные деньги, – склонял священника поддаться искушению Пётр Кондратьевич, заманчиво потирая большим пальцем руки об указательный. – Деньги, как известно, сей заразой не болеють, да и не «пахнуть». Так что об энтом никто не «пронюхает» и не узнает.

– Попытаюсь, – алчно сверкнув глазами, пообещал священник и вышел за дверь.

### Глава 2. Чокнутый учёный

Не прошло и часа, как двери «апартаментов» Пётра Кондратьевича со скрипом приоткрылись, и, появившаяся в щели обросшая голова священника, вежливо прошептала:

– Ваше «купечество», вы почивать изволите? Али можно войти?

– Входи, «борода», коли не один явился. А ежели один, то пшёл прочь, чувырла, – могильным голосом ответил Пётр Кондратьевич из комнатного сумрака.

– Я не один, а с дорогим гостем, – приветливо сообщил священник, входя в двери и ведя за собой молодого парня лет двадцати.

– Я не сумлеваюсь, что с дорогим. Я даже знаю точно, НАСКОЛЬКО дорогим, – ехидно подметил Пётр Кондратьевич, стараясь немного подгорчить ту сладкую «пилюлю», которую посулил священнику.

– Знакомьтесь. Молодой учёный Елисей Афанасьевич, недавно прибывший к нам для проведения научных опытов, аж из самой СОФИИ, – не обращая внимания на разоблачительные реплики больного, торжественно представил священник Пётру Кондратьевичу своего спутника. После чего, повернув голову к учёному, коротко кивнул в сторону кровати. – А это тот самый тяжелобольной, о котором я вам рассказывал, многоуважаемый купец из Санкт-Петербурга, Пётр Кондратьевич… Э…э…

– Ладно, бесятина, не тужься. Всё одно не знашь мою фамилию. Да и неважно энто сейчас, – усмехнувшись, освободил священника Пётр Кондратьевич от дальнейшего соблюдения этикета и множества всяких ненужных правил приличия и, указав рукой на тумбочку, стоявшую возле зашторенного окна, деловым тоном распорядился. – Возьми там два чёрных бархатных мешочка. Энто мои пожертвования вашей церкви. А затем пойди с богом и помолись за спасение моёй души, а лучше, за спасение тела. Раз уж душе моёй теперича спасенья нету.

Священник шустро подошёл к тумбочке, ловко вынул из неё два мешочка и, перекрестившись, молча покинул помещение.

– Так значит, вы из самой Софии? – уважительно спросил гостя Пётр Кондратьевич, жестом приглашая его присесть на деревянный стул с плетёной спинкой.

– Так точно-с, из неё-с, – учтиво кивнул головой молодой учёный и, не облокачиваясь на спинку, присел на край стула.

– И какими судьбами вас занесло в этакую глушь? – заметно приободрился Пётр Кондратьевич, встретив на своём пути в ад воспитанного, образованного и приятного молодого человека, способного отвлечь его от болезни и от мрачных мыслей.

– Наука-с, – коротко ответил Елисей Афанасьевич, но потом, осознав, что столь краткий ответ вряд ли удовлетворит любопытство больного, приступил к более развёрнутому ответу. – Дело в том, что я являюс учеником известного биолога-экспериментатора, профессора Бахметьева Порфирия Ивановича, с которым мы должны были вернуться в Россию и начать работу в специально созданной под него секретной лаборатории. Однако профессор заграничный пачпорт профукали-с и оттого в Россию возвернуться не могуть. Будуть нынче харчеваться при Софийском университете. А мне велено возглавить лабораторию и работать над бессмертием человека. Представляю, какое было бы разочарование на лице профессора, когда он узнал бы о сути предстоящего эксперимента. Ведь он же почитает заниматься энтомологией и мечтает осуществить анабиоз у бабочек. А человек-разумный ему не интересен. Его увлекают ни обчём непонимающие букашки-с.

– А вам интересен именно человек? – немного заскучав от нудных подробностей, холодно поинтересовался Пётр Кондратьевич и, взяв с прикроватного столика бокал с солёной водой, отпил из него.

– Конечно-с! – усмехнулся молодой учёный, и его глаза азартно заблестели. – О бессмертии давно мечтает человечество, и получить шанс войти в историю изобретателем первого «вечного биологического двигателя» для меня, двадцатидвухлетнего биолога, это большая честь.

– И как успехи? – зевая, спросил Пётр Кондратьевич, слабым голосом. – Изобрели бессмертие?

– Да какой там, – отмахнулся рукой от больного Елисей Афанасьевич. – Денег только на еду и хватает-с. А из оборудования лишь бочку с глицерином прислали да коробку медикаментов. С таким скудным арсеналом я могу позволить себе трудиться над бессмертием собачонки, а не человека. Стал уже пса подходящего для сих целей присматривать, а тут поп про то прознал и набросился на меня со своими проклятиями. Как работать в таких условиях? Я его нынче, когда увидел перед собой запыхавшегося, с вытаращенными глазами, так сначала подумал, что он меня сжечь на костре решил, как ведьму. А он меня, неожиданно, в гости к уважаемому господину пригласил. Да так вежливо, что я всерьёз занервничал. Подозревал, что он меня хитростью хочет на эшафот затащить-с. Так и трясся от страху, покамест к вам не явились. А он без умолку всю дорогу твердил, что тот щедрый господин, к коему мы едем, тяжело хворает и может пожертвовать для науки любым своим органом, ежели его сильно об том попросить.

– Вот старая шельма! – фыркнул от негодования Пётр Кондратьевич, пыхтя от возмущения. – Да на энтом безбожнике креста нет! Мерзкий, алчный лгун. Как к яму прихожане ходютъ? Да такому не то что тайну исповеди можно доверить, али ребёнка крестить, его надобно анафеме предать немедля.

– Да не нервничайте вы так. Я ж не настаиваю на том, чтобы вы свои органы науке жертвовали-с. Я вам благодарен уже за то, что не горю на костре местной инквизиции, а имею честь мирно беседовать с вами-с.

– Ну, бог с ним. А точнее – БЕС с ним, – махнул рукой Пётр Кондратьевич в сторону двери, в которую только что вышел священник. – Слишком много чести так долго говорить об энтом чёрте. К тому же у меня дюже мало времени для сего. Давайте вернёмся к началу разговора, – предложил хворающий купец, придвигаясь выше к спинке кровати, чтобы из полулежащего положения перебраться в полусидящее. – Так чем же сия глушь так привлекательна для вашей СЕКРЕТНОЙ лаборатории?

– А тем-с, что здесь погоды стоятъ благоприятные, – с умным видом назвал Елисей Афанасьевич одно из главных преимуществ этой местности.

– Что же в них благоприятного? – засмеялся Пётр Кондратьевич, вновь на миг позабыв о страшной болезни. – Зябко, мрачно, скушно. Ни балОв, ни увеселительных мероприятий… Тоска-с…

– В том и есть приятность, что зябко-с, – пояснил молодой учёный, выставив перед собой указательный палец. – А балы, романтические променады при луне да бледные барышни аристократических кровей с томным взглядом мне не интересны. Меня возбуждает наука-с.

– А в чём прелесть зябкости? – настырно пытал гостя Пётр Кондратьевич, продолжая посмеиваться. – В стужу извилины активнее в голове шевелются? Мудрые мысли становятся трезвее? Али оттого, что о дамах думать в холод не хочется?

– Прелесть зябкости в том, что тела живых существ в ней лучше сохраняются, – серьёзно и даже немного высокомерно ответил Елисей Афанасьевич, игнорируя предложенную больным шутливую форму общения. – Может, вы не слыхали-с, но в сих краях мамонтов находили во льду застывших одиннадцать тысяч лет назад. И вы знаете, они ничуть не постарели. Выглядят как живые. Но, к сожалению, только выглядят. «Разбудить» их от сей зимней спячки учёным пока не под силу-с.

– Слыхал, слыхал, – подтвердил Пётр Кондратьевич правоту слов молодого учёного о найденных мамонтах, перестав смеяться. – И вы, как я смекаю, над сим «пробуждением» собственно и трудитесь?

– Не-е-е-т, что вы, – усмехнулся Елисей Афанасьевич. – Над «пробуждением» будут, скорее всего, трудиться будущие поколения. А моя задача – научиться грамотно замораживать людей, чтобы внутренние органы от переохлаждения не погибали-c. У меня по этому поводу, конечно, есть кое-какие соображения, но провести лабораторные испытания на человеке мне не позволяють трусливые власти и финансовое положение моей лаборатории. А как, позвольте вас спросить, можно добиться успеха, ежели не рисковать-с? – спросил у больного молодой учёный, понимая, что вряд ли получит ответ на свой вопрос. Но вместо ответа он услышал от больного такой же смелый вопрос:

– А что, ежели я дам вам на ваш эксперимент деньги и своейное тело? Ведь своейным телом я волен распоряжаться самостоятельно, не спрашивая разрешения у местных властей. Вы же, в таком случае, смогёте меня заморозить как мамонта и доставить сию глыбу льда в Санкт-Петербург к моейной супруге и сыночку?

– Ну-у-у, теоретически, я заморозить вас смогу. Не извольте сумлеваться, – слегка опешив от такого смелого предложения, уверенно пообещал учёный, но потом пессимистично чмокнул ртом и скривил лицо. – А вот практически, нет-с. В Санкт-Петербурге климат не тотъ. Боюсь потаете в пути, аки Снегурочка. А вот сделать из вас, простите-с, подопытного «кролика», я бы согласился с превеликим удовольствием. Что вам лекарь сказал? Чем вы хворы-с?

– Холера, – поспешил доложить Елисею Афанасьевичу тяжелобольной и от спешки закашлялся.

– Да-а, сия хворь нынче не лечится, – тяжело вздохнул молодой учёный, сочувствующе взирая на измученного болезнью, бледного собеседника. – А вот в будущем её непременно одолеютъ. Вас бы заморозить лет на пятьдесят, а там, глядишь, лекари будущего вас и излечут. Что думаете-с?

– А ежели не выйдет? – со страхом и одновременно с надеждой в голосе спросил Пётр Кондратьевич, мысленно переместившись в будущее. – Как вы говорите: перемёрзнутъ внутренние органы и всё, издохну как размороженный мамонт.

– Ну-с, во-первых, я вас как мамонта на десять тысяч лет замораживать не намерен, – свёл риск к минимуму молодой учёный, давая понять больному то, что пятьдесят лет в двести раз короче, чем десять тысяч лет, а соответственно и позитивный прогноз на «пробуждение» у него увеличивается в те же двести раз. – А во-вторых, вы максимум пару дней продержитесь. Так какая вам разница, когда умирать, завтра али послезавтра? А превратившись в глыбу льда, вы получаете какой-никакой, но всё же шанс. Да и я заинтересован в благополучном исходе эксперимента не меньше вашего-с. Ведь ежели мне удастся увековечить вас, то вы увековечите и моё имя. К тому же, судя по внешним признакам на вашем лице, вам до утра бы дотянуть, ну али до обеду.

– А вы сообщите хотя б моёй супруге, что я жив? – пытался выторговать у молодого учёного хотя бы эту снисходительность Пётр Кондратьевич взамен на своё согласие участвовать в этом опасном и рискованном эксперименте.

– Жив? – удивлённо переспросил Елисей Афанасьевич, иронично взирая на бледное, обезвоженное тело тяжелобольного.

– Ну, али точнее сказать, что я не совсем умер, – уточнил Пётр Кондратьевич, не найдя наиболее подходящего термина своему будущему застывшему между жизнью и смертью физическому состоянию. – Дабы она прежде времени горевать и хоронить меня не начала.

– За энто не беспокойтесь. Уведомлю в лучшем виде. Я даже не буду возражать, ежели она все пятьдесят лет подле вас простоит-с, – искренне пообещал молодой учёный голосом доброго доктора Айболита и, озираясь по сторонам, перешёл на шёпот: – Но только вы благоволите-с упросить её, чтобы она язык за зубами держала и никому об этом словом не обмолвилась. Иначе попЫ вас земле придадут по христианским законам божьим, а меня на костре инквизиции сожгут-с.

– Хорошо. Так и сделаем, – решительно произнёс Пётр Кондратьевич и потянулся к прикроватной тумбе, чтобы вынуть из неё писчие принадлежности. – Я тотчас же возьмус за письмо, а вы пока произведите расчёт необходимых средств на моё содержание в течение полуста лет. Я прибыл в Якутск для приобретения пушнины, мамонтовой кости, моржового зуба и прочего торгового интересу, и у меня достаточно средств имеется при себе в наличии. Но ежели энтых денег не хватит, то я супругу в письме упрошу изыскать недостающую сумму и уплатить вам.

– Тогда-с будем спешить, – азартно потирая ладони, прошептал Елисей Афанасьевич, остроумно подметив: – Времени у нас не так много, как у вас денег…

### Глава 3. Первый путешественник во времени

Когда Елисей Афанасьевич окончил свои подсчёты, а Пётр Кондратьевич письмо своей супруге, они инкогнито, ночью, перебрались в секретную лабораторию молодого учёного, а вещи больного официально отправили почтовой лодкой в Санкт-Петербург.

Трактирщику было сказано, а священнику передано через подкупленных людей о том, что больной покинул гостиный двор и уплыл из Якутска домой в надежде успеть повидать перед смертью родных.

Во время переезда в лабораторию Петру Кондратьевичу стало предсказуемо хуже, и как только он добрался до заветной кушетки в смотровой комнате, он сразу принял горизонтальное положение.

Тусклый удручённый вид богатого купца уже не излучал прежнего оптимизма. Больной мечтал только об одном: чтобы его мучения как можно скорее закончились.

Он уже тысячу раз пожалел о том, что согласился на этот глупый эксперимент и проклинал самого себя за малодушие.

От обиды на свою беспомощность из глаз Петра Кондратьевича струйками стекали слёзы, тем самым помогая болезни стремительно обезвоживать засыхающий организм. Обстановка скудной лаборатории «потонула» в слезах больного, её очертания расплылись, перемешались, а после слились в мутные, но узнаваемые черты родного лица его отца.

– Папенька?! – воскликнул Пётр Кондратьевич и, тяжело задышав от волнения, начал щуриться, чтобы «навести резкость» в глазах. – Вы явились сюды, чтоб забрать меня к себе на небо?

«Всплывший» в глазах больного образ молчал и приветливо ему улыбался.

– Вы не смеете со мною говорить, пока я ещё жив, и ждёте, кодА я умру? – предположил Пётр Кондратьевич, и из его глаз вытекла новая порция слёз. – Али вы, батюшка, до сих пор таите на меня обиду и не разговариваете со мною из-за того случая, кода в детстве на рыбалке я выпустил в реку всех пойманных вами карасиков?

Вместо ответа образ отца расплылся, и на смену ему пришёл образ любимой супруги.

– Антонина Ермолаевна, душенька моя! Как хорошо, что ты пришла ко мне, – жалобно захныкал Пётр Кондратьевич, расчувствовавшись от столь радостной встречи. – Видишь, какое горе со мною приключилося? Сразила меня хворь неизлечимая на чужбине. Подкралася ко мне, здоровому и богатому баловню судьбы сзади, и вонзила в меня своейныи когти смертоносные. То ли из-за зависти к моёй успешности, то ли из-за ревности к твоейной красе необыкновенной. Ну, ничаво, меня тута один, шибко умный, учёный заморозить хочет, как мамонта. Говорит, мол в будущем медицина обучиться сию заразу исцелять и меня непременно спасут. Так что не горюй прежде времени, блюди честь и дожидайси меня, зазноба моя рОдная. Я письмо табе отправил вместе с вещами, там всё подробно описано. Прочтёшь и всё поймёшь. А пока, скажи, что люб я табе, и покаж мне грудь свою пышную на прощание…

– Я с превеликим покорством покажу вам, муж мой, весь свой срам оголённый, но прежде прошу ответить мне на мой единственный вопрос… – с эхом в голосе, словно добрая Фея из сказки, промолвила его девятнадцатилетняя, юная, красавица жена и зло ухмыльнулась. – А в чём таком мы пред вами, Пётр Кондратьевич, провинились, что вы обрекаете на страдания свою молодую супругу и годовалого сына? Али вы сочли, что свалившаяся на нас миссия – хранить замороженное «яйцо» Кощея Бессмертного, это для нас Манна небесная?..

Пётр Кондратьевич спешно стал придумывать какой-нибудь нейтральный ответ, дабы успеть перед смертью увидеть пышную грудь своей молодой супруги, но не успел. Вместо белой, налитой, молодой, пышной груди, появилась размытая белая голова какого-то инопланетянина.

– Ты кто? Бог или Дьявол? – смело, и даже немного дерзко, спросил Пётр Кондратьевич у белой головы, негодуя от того, что так и не успел увидеть сладкие «дыни» самой красивой барышни Санкт-Петербурга.

– Я – Елисей Афанасьевич, – деловым тоном ответила белая голова и приняла чёткие очертания.

– А, энто вы, – с облегчением выдохнул Пётр Кондратьевич и облизал высохшие губы. – Я, по всей видимости, сознание потерял, и мне страшное привиделось.

– Это не сон, это предсмертная горячка, перед агонией вас пытает-с, – объяснил больному причины его нестабильного состояния молодой учёный, звякая медицинскими инструментами.

– Вы дюже похожи на инопланетного пришельца, – решил перевести разговор в шутливую форму Пётр Кондратьевич и слабо улыбнулся.

– Я надел на лицо маску и обмотал себя марлей, чтобы не заразиться, – пробурчал сквозь бинты Елисей Афанасьевич и строго скомандовал: – Раздевайтесь.

– Что, уже? – напугано спросил Пётр Кондратьевич и побледнел ещё сильнее.

– Вы слишком ослабли-с. Боюсь, можем не поспеть, – с тревогой произнёс молодой учёный, держа перед собой наполненный прозрачной жидкостью шприц. – А морозить мёртвое тело-с, нет никакого смыслу. Но ежели вы ещё не готовы отправиться в будущее, то давайте обождём-с есчё полчасика.

– Как вы красиво заменили слово «смерть» на тактичное «отправиться в будущее», – похвалил Елисея Афанасьевича будущий «путешественник во времени» и с жадностью взглянул на кувшин. – Дайте хоть вдоволь напиться перед смертью, ой, то есть перед отправкой в будущее, – быстро исправил сам себя больной и виновато покосился на молодого учёного.

– Откровенно сказать, вам сие может повредить-с, – предупредил капризного пациента Елисей Афанасьевич, кладя шприц обратно на стерильную салфетку. – И цинковый порошок вам больше принимать ни к чему-с. Можете испить кружечку воды, но не больше. А лучше солёного раствору, который я вам в кровь вкачаю и во внутренние органы.

– А энто ашо зачем? – вопросительно изогнул бровь Пётр Кондратьевич.

– Чтобы ваше сердце, лёгкие, почки и печень насквозь не перемёрзли-с, – с умным видом доложил молодой учёный, на ходу продолжая энергично готовить нужные растворы к предстоящей «операции».

– А как вы будете осуществлять заморозку? – искренне поинтересовался больной, с любопытством осматривая приборы и различные странные приспособления, находящиеся в лаборатории. – Вы можете мне поведать? Но тока простым, понятным языком, а не лекарским.

– Извольте-с, – пошёл навстречу любознательному пациенту Елисей Афанасьевич, на минутку перестав суетиться. – Первым делом я вас усыплю закисью азота. Затем «засолю» ваши внутренние органы. Опосля чего погружу вас в сосуд с глицерином, а потом «надену» на вас водно-ледяной «скафандр». В этих лютых мёрзлых краях он сохранит вас в целости и сохранности не хуже мамонта.

– Звучит вроде ладно. Не пужливо, – по достоинству оценил Пётр Кондратьевич профессиональный уровень молодого учёного и немного успокоился.

– Я тоже не вижу причин для страху, – поддакнул больному Елисей Афанасьевич, вновь начав брякать инструментами на операционном столе. – Организм у вас крепкий, органы здоровые. Почему бы и не рискнуть-с? А вам я бы рекомендовал поменьше хандрить и больше думать о хорошем. Али поведать мне о том, что нового на Большой земле? А то я в сей глуши совсем одичал без светской жизни-с.

– О-о-о-о, на Большой земле много чаво свершилося в энтом годе, – оживлённо произнёс Пётр Кондратьевич, широко растопырив руки в стороны. – Вот возьмём, к примеру, атлетизьм… Кто бы мог подумать, что наша матушка Россия впервые будет представлена на летних Олимпийских играх в Париже аж цельными ТРЕМЯ спортсменами-фехтовальщиками… Прямо сказать, они выступили неважно и остались без наград, но зато двое наших конников приняли участие в показательных выступлениях.

– Я к атлетам ровно дышу-с, – без интереса отреагировал на эту сенсационную новость молодой учёный, поднося больному кружку с солёной водой. – Оттого и цирк с детства не почитаю. Считаю, что извилины у человека должны быть развиты лучше, нежели мускулы. А у атлетов всё наоборотъ. Потому-то их и величаютъ безмозглыми грудами мышц.

– А как же быть с народной мудростью «Сила есть, ума не надо»? – аргументировано возразил молодому учёному Пётр Кондратьевич, сделав пару глотков из кружки.

– Это не народная мудрость, а народная глупость, – раздражённо фыркнул Елисей Афанасьевич. – Поставить бы автору, за такую мудрость, двухлитровую клизьму, чтоб мозги почистить-с. Они ж у него в заднице расположены, насколько я понимаю. Вот я с лёгкостью докажу правоту своих слов простым примером: ВСЕ полезные и нужные изобретения для улучшения жизни людей придуманы УМНЫМ человеком. А сила может быть пригодна глупому человеку лишь для того-с, чтобы отобрать у более слабого то самое полезное изобретение. Однако ж пользы глупому человеку от этого будет мало. Ведь чтобы пользоваться изобретением, опять же нужен ум. А иначе получится как с могучей гориллой, которой вручили кувалду для раскалывания больших орехов, а она вместо этого орехами дубасила по кувалде-с. И чем мне может возразить на мой аргумент автор сей народной глупости? – задал риторический вопрос молодой учёный внимательно слушающему его больному и тут же сам на него ответил: – Да ничем-с. Даже ежели б сильно напрягся. Пукнул бы только громко. Вот и весь ответ-с.

– Но вас же должно что-то забавлять, окромя науки? Али вы «однолюб»? – спросил Пётр Кондратьевич, подозрительно взирая на молодого учёного исподлобья.

– Меня, как и любого отчизнолюбивого человека, сильно увлекает политика-с, – патриотично ответил Елисей Афанасьевич, гордо выпрямив спину.

– Ну-у, в таком разе у меня есть то, чем вас потешить, – радостно произнёс Пётр Кондратьевич и заинтриговано подмигнул молодому учёному. – В августе под общим командованием генерал-лейтенанта Линевича взят Пекин.

– Китайское восстание подавлено? – удивлённо воскликнул Елисей Афанасьевич, выпучив сияющие от восторга глаза.

– Да, – с полной уверенностью подтвердил осведомлённый купец и, для острастки, добавил: – А ашо говорятъ, энтот баламут Ульянов-Ленин, отбыли в Швейцарию.

– Будем надеяться, что там-с и останутся, – с иронией выразил своё пожелание молодой учёный, махнув рукой в сторону окна. – Нашей Империи потрясения ни к чему-с.

– Энто точно, – согласился с Елисеем Афанасьевичем хворый единомышленник и ехидно усмехнулся. – А лучше бы ехал нехристь сразу в Румынское королевство, прямиком к графу Дракуле, и пужали бы там друг дружку в средневековом замке до мокрых штанов.

– Отчего-с нехристь-то? Он крещён. Да и с Крупской он венчался в церкви села Шушенское, – поправил собеседника молодой учёный и выставил указательный палец вверх. – И, между прочим, в гимназии у него по «закону Божьему» была отличная отметка, впрочем-с, как и по остальным дисциплинам. У него была одна-единственная четвёрка по «логике».

– Надо же, я энтого не знал, – удивлённо мотнул головой Пётр Кондратьевич, с уважением взирая на зрелого, не по годам, «политолога».

– А где вы умудрились в этих краях холеру сыскать-с? – неожиданно перескочил Елисей Афанасьевич с политической темы на медицинскую. – Здешний климат не яё стихия.

– Я и сам в неком замешательстве, – пожал плечами Пётр Кондратьевич и сник, вспомнив о своём неизлечимом недуге.

– Есть у меня грешные домыслы, что вас могли-с и умышленно заразить, – разглядел в этом странном происшествии криминальный след молодой учёный, пристально всматриваясь через микроскоп в размазанную по стеклу капельку крови, взятую у больного во время его бреда.

– Да кто ж энто осмелился бы на душу такой грех взять? – ахнул Пётр Кондратьевич, прикрыв рот ладошкой.

– Купечество местное, – хладнокровно ответил Елисей Афанасьевич, не отрываясь от микроскопа. – Они у нас чересчур болезненно конкуренцию сносютъ и страшно ревнуютъ ко всем прибывшим торговцам. Плеснули-с вам в питьё водицы заразной и «концы в воду». Кто будет дознаваться, от чего-с у вас холера завелась? Да и как докажешь?

– Да, да! Точно! – начал припоминать Пётр Кондратьевич и его глаза напряжённо «забегали» по стенам лаборатории. – Давеча был у меня с визитом местный купец… Чёрт, имя даже его не запомнил. Помню тока, что узкоглазый. Общались с ним. Чаёвничали. Беседовали о торговле, кооперации. Он мне обещал зуб моржовый по рублю за пуд отдать…

– Да где ж вы цены такие видали-с? – оторвавшись от микроскопа, усмехнулся молодой учёный, услышав прямое подтверждение своих слов.

– Вот, хрен моржовый! Лоший шаврикъ! – грубо выругался Пётр Кондратьевич и ударил кулаком по кушетке. – Сгубил меня, сквернодей!

– Прошу простить меня, великодушно-с, что рану вашу душевную растеребил и очи на правду раскрыл, – извиняющимся тоном запричитал Елисей Афанасьевич, положа руку на сердце. – Ни к чему-с это было делать. Вас надобно было усыпить без лишних сыскных домыслов, чтобы «Белоснежка» спала спокойно и во «сне» не ворочалась. А меня чёрт дёрнул за язык…

– Отнюдь, – перебил молодого учёного Пётр Кондратьевич, шевеля от злости желваками. – Энто славно, что вы мне поведали сию суть и донесли до меня истину. Теперича «Белоснежка» пуще прежнего захочет пробудиться, чтоб отыскать опосля энту гниду узкоглазую и усадить её на кол, собственноручно. Не должно же быть так, чтоба зло в нашей сказке победило и безнаказанно по земле русской ходило. Так что ты уж поусердствуй, светило учёное, и не позволь «Белоснежке» издохнуть. А я табЯ, опосля, как очнусь ото сна, расцалую и озолочу.

– За озолочение благодарствую, – уважительно склонил голову в знак признательности молодой учёный и, с сожалением, поморщился. – А вот от поцелуя откажусь, не извольте-с гневаться.

– Не буду, – улыбаясь, заверил молодого учёного Пётр Кондратьевич и, раздевшись догола, влез на операционный стол. – Давай, добрый волшебник, отправляй «Белоснежку» в будущее. И да поможет нам Бог и «Снежная королева».

### Глава 4. Полярная ночь

или прохладные сновидения Пётра Кондратьевича протяжённостью в пятьдесят лет


Как только Пётр Кондратьевич начал глубоко дышать через маску «веселящим газом», щедро выпускаемым Елисеем Афанасьевичем из специального прозрачного сосуда, в его голове стали происходить приятные метаморфозы: страх перед смертью преобразовался в дерзкую уверенность бессмертия и в абсолютную неуязвимость, болезненная слабость – в могучую силу, а грузное «искорёженное» холерой тело – в лёгкую пушинку. Из чего воодушевлённый купец сделал смелый вывод о том, что он вдохнул в себя выпущенного молодым учёным Джинна из бутылки и теперь, обладая волшебными чарами, он способен творить настоящие чудеса. Ну и, конечно, исполнять любые свои желания.

Первым делом Пётр Кондратьевич решил испытать свои новые чудодейственные способности на будоражащей его кровь супруге.

Он молниеносно переместился из Якутска в Санкт-Петербург и, застав Антонину Ермолаевну спящей на просторной кровати, с ураганной силой набросился на неё. Страстно сорвав со спящей девушки ажурные панталоны, он грубо овладел ею и через миг, рыча как голодный лев, бурно «оргазмировал».

Однако истосковавшееся по любимому телу «грязное животное» не хотело выпускать из своих цепких лап столь аппетитную добычу и, перевернув её на живот, снова вошёл в трепещущую под ним плоть.

«Оргазмировав» второй раз, Пётр Кондратьевич с удивлением отметил для себя тот факт, что его мужские силы не ослабевают, и его «волшебная палочка» готова творить распутные чудеса и дальше.

Ему, бесспорно, нравились его новые «стойкие» способности, делающие его половым гигантом, этаким неиссякаемым либидоносцем, но в то же время он боялся нечаянно «задрать» любимую супругу насмерть, чего, естественно, не желал.

Чтобы не лишать своего сыночка матери, он нехотя слез с обнажённой супруги и, заботливо прикрыв её истерзанное тело одеялом, вихрем полетел в опочивальню своей служанки Глафиры.

– Энто не я. Энто сидящий во мне Джинн толкает меня в табЯ, – оправдывался перед стонущей под ним служанкой Пётр Кондратьевич, вонзая в её сочное тело свой твёрдый и огромный, как скалка, детородный орган.

– Да-а! Ради этакой приятности стоило умереть, – блаженно прохрипел Пётр Кондратьевич, поочерёдно отсношав всех привлекательных барышень Санкт-Петербурга, живущих с ним по соседству.

После такого активного ночного рандеву по опочивальням прекрасных дам ему, как и водится в таких случаях, захотелось выкурить сигару и поговорить с кем-нибудь о политике.

Лучшим кандидатом для этого он счёл своего тёзку Государя Петра I.

– А отчего, собственно, мне и не побеседовать с самим основателем мовО родного града? – спросил сам себя Пётр Кондратьевич, хорохорясь. – Коли мне здеся всё дозволено, то и с Государем никто не запретит покалякать откровенно тет-а-тет. К тому же второй такой шанс мне вряд ли представится, – логично рассудил распоясавшийся купец и уверенно пошагал по пустынным улицам Санкт-Петербурга в сторону Зимнего дворца.

Беспрепятственно проникнув вовнутрь, Пётр Кондратьевич оказался в Свадебных палатах Петра I, где посреди большого просторного зала стоял Государь, одетый в немецкое, богато расшитое золотом, платье из бархата, и, молча, курил трубку.

– Приветствую Вас, Государь, Пётр Великий, – воспользовался Пётр Кондратьевич тем нейтральным словом, которое накануне употребил при входе в его покои священник, и почтительно склонил голову перед царём. – Привет вам из будущего. Из 1900 года.

– Да ты пьян, скотина! – громогласно захохотал Пётр I и его глаза азартно заблестели. – Но за дерзость твою казнить тебя не стану. Ибо по душе мне твои хмельные речи. Сердце рвёт моё тоска по непринуждённой иноземной жизни, по гешпанским танцам, выпивке. А плоть развратная шалить влечёт, кутить в бесстыдных оргиях и с проказницей Анной Монс, утехам предаваться…

– Я поражаюсь, до какой степени вы не брезглив, – подкуривая сигару, удивлённо произнёс Пётр Кондратьевич, тактично отведя взгляд с Государя на кончик сигары. – Ведь ваши дамы вам доставались, я извиняюсь, аж опосля нескольких мужчин. А в ваше время сие, знаете…

– Я женщинам России дал свободу, – гордо провозгласил Пётр I, вздёрнув вверх подбородок. – И волю подкрепив свою, издал указ, в коем я запретил насильственную выдачу замуж и женитьбу. Я повелел, чтоб между обрученьем и венчаньем был дан шестинедельный срок, дабы жених и невеста могли распознать друг друга. А ежели жених невесты взять не похочет али невеста за жениха замуж идти не похочет, как на том стояли родители, то в том быть им свободными. А невесте представлено формальное право расторгнуть обручение и расстроить сговорённый брак, причём ни одна из сторон не имеет права о неустойке челом бить.

– Эх, знали б вы, как энтим правом нынче пользуются барышни и несчастных мужчин в «подковы гнутъ», – огорчённо вздохнул Пётр Кондратьевич, печально мотая головой. – Свобода ваша их лишь развратила. И сделала их слабыми-с на «передок». А вот за присоединение Камчатки к России вам низкий поклон.

– То неспроста, – хитро прищурившись, заговорщицки произнёс Пётр I и, перейдя на шёпот, добавил: – Я снаряжать велю с Камчатки экспедицию в Америку, чтоб основать там русские колонии.

– А бороды-то брить всем поголовно вы на кой чёрт приказали? – усмехнулся Пётр Кондратьевич, искренне не понимая, чем они могли мешать боярам.

– Я желал преобразить светских козлов, то есть граждан, и духовенство, то есть монахов и попов. Первых, дабы они без бород походили в добре на европейцев, а других, чтоб они в церквах учили бы прихожан христианским добродетелям так, как видал я учащих в Германии пасторов, – объяснил Пётр I, будучи полностью уверенным в правоте своих указаний.

– И Новый год, люди судачат, тоже вы придумали первого января праздновать. Не уж-то и сие правда? – спросил Пётр Кондратьевич и по его телу «пробежал» холодок сквозняка.

– Поелику в России считают Новый год по-разному, посему я приказал с сего числа перестать дурить головы людям и считать Новый год повсеместно с первого января, – величественно произнёс Государь, вытянувшись в струнку. – А в знак доброго начинания и веселья, поздравлять друг друга с Новым годом, желая в делах благополучия и в семье благоденствия. А также в честь Нового года учинять украшения из елей, детей забавлять, на санках катать с гор. А взрослым людям пьянства и мордобоя не учинять – на то других дней хватает.

– Зябко тут у вас, – ёжась от холода, пожаловался Государю Пётр Кондратьевич, внимательно осматривая просторный зал в поисках причин сквозняка.

– Это разве холод? – так же громогласно, как и вначале разговора, захохотал Пётр I. – Вот во время Полтавской битвы я испытал настоящий смертельный холод, когда моя шляпа была насквозь простреляна.

После чего Государь резко замолчал, побледнел и медленно произнёс:

– Когда пробьёт мой последний час и смерть придёт за мной, повелеваю! ОТДАЙТЕ ВСЁ…

– Ненужно ничего отдавать, – остановил Государя громкий требовательный голос, доносящийся от центрального входа в зал.

Пётр Кондратьевич обернулся на возглас и увидел в дверях Императора Николая II, облачённого в военный мундир.

Купец с ужасом покосился туда, где только что стоял Пётр I и, не обнаружив на том месте Государя, с облегчением выдохнул:

– Хорошо, что Пётр I так быстро исчез, что не успел разглядеть бородку Николая II. Вот бы сейчас началось брадобрение…

– Ненужно ничего отдавать, – снова повторил Николай II и по-хозяйски вошёл в зал. – Хватит, наотдавались ужо. Одна тока Аляска чего стоит.

– Семи миллионов и двухсот тысяч долларов, – уточнил Пётр Кондратьевич, блеснув своей политической подкованностью в этом вопросе.

– А сколь от этого убытку понесла казна Российской империи? – строго спросил Николай II, закуривая папиросу. – Слыхали, сколь там золота в земле нашли?

– Да-с, «золотой лихорадкой» многие заразились, посетив Аляску, – поддакнул Пётр Кондратьевич и снова поёжился. – Тока заклинаю вас, Ваше Императорское Величество, давайте оставим энту студёную землю в покое и поговорим о какой-нибудь другой земле, а то меня опять начало знобить.

– Охотно, – согласился с купцом Николай II и игриво стал накручивать на палец торчащий в сторону ус. – Вот возьмём, к примеру, японскую землю… Куда более близкий и лакомый кусочек, нежели далёкая Аляска. Да и народец тамошний давно заслуживает того, чтоб его захватили и манерам правильным обучили. Верите ли? Однажды на меня там было совершено покушение. Фанатик, являющийся полицейским, напал на мою коляску и саблей пытался меня зарубить. И немудрено. Ведь накануне моего приезда местная японская газетёнка писала, мол, в Европе Россию можно сравнить с «рыкающим львом» или «разгневанным слоном», тогда как на Востоке она подобна «ручной овечке» или «спящей кошке»… Вот он, начитавшись всякой чепухи, и набросился на мою коляску, будучи уверенным в том, что кроткая «овечка» даже мекнуть не посмеет и позволит отрезать ей голову. И что вы думаете? Эти макаки, возомнившие себя "отважными самураями", не осмелились даже казнить этого бешеного пса, напавшего на царскую особу иностранного государства. И опосля всего этого они именуют «спящей кошкой» Россию, а не себя. Я думаю, что этой русской «спящей кошке» пора проснуться, объявить им войну и как следует расцарапать их узкоглазые морды.

– Обождите, Ваше Императорское Величество, не горячитесь, – попытался Пётр Кондратьевич погасить мстительный пыл Николая II. – У нас в Российской империи тоже творятся не менее странные дела. Вспомните, хотя бы, тот конфуз, случившийся не так давно в нашем суде. Как суд мог оправдать ту самую Веру Засулич, застрелившую градоначальника Трепова в его же собственном кабинете?

– Это значит токо одно, – мрачно произнёс Николай II, тушА в позолоченной пепельнице почти полностью истлевшую папиросу. – Мир сошёл с ума и катится в ад, коли любая челядь может безнаказанно поднять руку на «Его Светлость» али на «Его Сиятельство». В мире, определённо, творится что-то необъяснимое. Какая-то БАРДАКРАТИЯ, – брезгливо поморщившись, охарактеризовал происходящее вокруг него Николай II и апатично признался: – Я, откровенно сказать, никогда не хотел быть царём, которого за каждым углом может подстерегать очередная «Вера Засулич» с пистолетом, полицейский оборотень с саблей или безголовый революционер с бомбой. На этом настоял мой папА, Александр III. Я же всей душой люблю охоту, водить автомобиль, фотографировать, смотреть кинофильмы и балетные спектакли. Я без ума от «Спящей красавицы». А государственные дела меня гнетут.

– Вы без ума от «Спящей красавицы» али от танцующей красавицы? – прямо спросил Пётр Кондратьевич, тонко намекнув Его Императорскому Величеству на его роман с балериной Матильдой Кшесинской.

– Я люблю театр, а балерины, это лишь лёгкое увлечение, – спокойно, не дрогнув не единым мускулом на лице, пояснил Николай II. – Моё сердце принадлежит Аликс (Алисе Гессенской), а к Матильде я испытывал платонические чувства, слегка переросшие в мимолётную пылкую страсть. Я не хотел пользоваться её сильным чувством ко мне и долго уклонялся от интима, на котором она настаивала, так как не хотел быть у неё первым мужчиной. Я боялся, что сей скверный поступок будет мучить меня потом всю жизнь. Вот ежели бы она была бы не невинной, то я, не задумываясь, бы сошёлся с ней, и с удовольствием тонул бы иногда в её любви и в её сладком юном теле.

– Так может вам, Ваше Императорское Величество, скорей отречься от престола, да посвятить себя всего искусству? – воскликнул Пётр Кондратьевич, на миг позабыв о том, с кем имеет честь говорить и, опомнившись, виновато опустил глаза. – Простите, что осмеливаюсь вам давать подобные советы, но вдруг и впрямь вы славу сыщите на поприще фотоискусства, а не в кровавой политической борьбе?

– А знаешь, в этом есть какая-то надежда, – задумчиво промолвил Николай II, степенно поглаживая бороду. – Твои слова меня толкнули на серьёзные раздумья. Сейчас побыть мне надо одному и всё неспешно, обстоятельно обдумать. Прощай, – решительно обратился к Пётру Кондратьевичу Его Императорское Величество и, чеканя шаг, направился к дверям зала. Перед самым выходом он, вдруг, резко остановился, замер на несколько секунд и повернул в пол-оборота голову к купцу. – Не знаю, как зовут тебя, моё видение, но за совет твой мудрый я искренне тебя благодарю.

– Завсегда к вашим услу… – попытался вдогонку выкрикнуть слова о своей признательности Николаю II Пётр Кондратьевич, но тот, не дослушав, захлопнул за собой увесистую дверь.

– Надо же, насколько два российских Государя отличаются друг от друга, – подумал Пётр Кондратьевич, взирая на захлопнутую царём дверь. – Один курит трубку на немецкий манер, другой – папиросы. Одного всю жизнь окружали равнодушные «грязные» потасканные девки, другого обожали и души в нём не чаяли невинные честные барышни. Первый отвоёвывал и присоединял к Российскому государству новые земли, второй терпеливо сносил нанесённые ему (а в его лице – Российской империи) унизительные оскорбления. Первый жёстко правил государством, пользуясь «кнутом» и, крайне редко, сладким «пряником», а второй, наоборот, был слишком мягок, робко управлял империей, имея в своём арсенале лишь зачерствелый, всем поднадоевший «пряник». Один мужественно сражался в боях, строил флот, основывал новые города, другой предпочитал наслаждаться роскошной праздной жизнью: фотографировал, смотрел кино, коллекционировал авто, убивал на охоте беззащитных животных и завоёвывал тела наивных юных балерин, попутно разбивая вдребезги их хрупкие сердца. БЕССТРАШНЫЙ ВОИН Пётр I, мечтающий о ратных подвигах и лишь потом, в минуты отдыха, о бабах. И Николай II, НЕЖНЕЙШИЙ ЛОВЕЛАС, РОМАНТИК, чуть позже ДОБРЫЙ СЕМЬЯНИН, а уж потом МЕЛАНХОЛИЧНЫЙ, СКРОМНЫЙ ИМПЕРАТОР. Да-а, как умудряется Россия оставаться СВЕРХДЕРЖАВОЙ, когда столь разные ею правят господа?…

– Ты праф! России не везьёт с корошими, достойными царьями, – будто бы прочитав мысли купца, согласился с Пётром Кондратьевичем Бонапарт Наполеон, влезая в зал Зимнего дворца через окно. – Но что за слово странное ты произньёс? Что это значит, СВЕРХДЕРЖАВА?

– Не знаю, – пожал плечами растерявшийся купец и указал пальцем в небо. – Откуда-то оттуда прилетело, упало на язык и с языка слетело. Но почему вы влезли во дворец через окно?

– Ваш Пьётр I «прорубиль» окно в Европа, вот я в ньего и вльез, – объяснил Бонапарт, поправляя на себе задравшийся во время влезания в окно камзол. – К тому же, мне ничьего другофо и не оставалёсь как льезть в окно, коль в двери не пускать меня ваш стража.

– А отчего царей российских хулите? – с сарказмом поинтересовался Пётр Кондратьевич, сдерживая улыбку. – Не потому ли, что один из них вам наподдал?

– Франьё! – воскликнул Наполеон и обиженно отвернул голову от купца. – Менья не русский генераль побиль, а русская зима. И если би она быля чуть менее сурофа, то вы бы быть сейчас моя колония!

– Ну а на кой полезли вы тодА в Россию, ведь вы же ведали о том, что здесь прохладно? – спросил Пётр Кондратьевич, продолжая ёжиться от холода.

– Нас натрафили друг на друга британские послы, послать би их самьих куда подальше, – погрозил кулаком в сторону Англии Бонапарт и грязно выругался по-французски. – Я Индию мечталь зафоевать, а к ней добраться мог я лишь через Россию. По морью Англия мне перекриля путь. А русский царь мнье началь пляны портить. Вот и решиль я вас ньемнощко попугать и парочку сражьений выиграть, чтобы хотеть вы мир со мною заключать и к Индии менья бьез боя пропускать.

– А я-то, было уж, подумал, что на Россию осерчали вы за то, что вас в ряды российской армии не записали, – отыскал в памяти любопытный исторический факт Пётр Кондратьевич и иронично подмигнул Наполеону.

– Не буду фрать, ещьё когда я не биль Император, я предпринять попытка записаться на служьбу в Русскую импьераторскую армия, набирафшую иностранных доброфольцев для войны с Османской империей. Однако набор иностранцэв произфодилься лишь с поньижением чина, и менья это не устроилё. Но это вофсе не из-за военный карьера, а чтоби зарапотать деньег. Я в то времья, мноко помогать свой мать и у меня быть плёхой материальный положений. Я даже голодаль и жиль чрезвычайно бетно.

– А яд зачем пытались принимать? Была столь сильной горечь поражений? – решил немного пристыдить Наполеона за попытку самоубийства в 1814 году, в Фонтенбло, Пётр Кондратьевич, сменив ироничный тон на сочувствующий.

– Да, сразу фсё свалилось на менья: военные поражения, жена рога наставиль с офицером Шарлем, разбьитые мечты, – печально, опустив голову, признался Бонапарт и, чтобы сменить неприятную, болезненную для него тему, кивнул в сторону стоявших на мраморном столике шахматных фигур. – Сыграем в шахматы? Я жизнь свою на кон поставлю, а ви – Россию…

– Я не умею, – виновато потупив взор, назвал причину отказа Пётр Кондратьевич и, как бы оправдываясь, добавил: – Да и не вправе я на кон Россию ставить. И ваша жизнь, прошу прощения, не стоит больше ничего. Вы кончите свой жизненный и легендарный путь на острове Святой Елены. Единственным утешением вам послужит дружба с четырнадцатилетней дочерью суперинтенданта Ост-Индской компании «Балкомба». Вы с нею дурачиться по-детски будете до самой смерти. Ну а умрёте вы от…

– Постой, «гадалка», не казни, – прервал купца Наполеон, выставив перед собой обе руки. – Остафь хотья бы этто тайной. А я сьечас попробую смерть обмануть. И фыпрыгну в окно. Ведь я стратьег великий, а не жалький ворон с отрезанными крыльями, обречённый на медльенную смерть, – гордо, в присущей ему манере, заявил распалившийся император и, натянув посильнее на голову свою двуугольную шляпу, «выпорхнул» в раскрытое окно.

– Ну, всё. С меня довольно, – устало произнёс Пётр Кондратьевич, пыхтя сигарой, словно отправляющийся от перрона паровоз. – Я сыт политикой по горло и нескончаемым курением. Что энто, чёрт возьми, за странный сорт? – недовольно вынув сигару изо рта, возмутился купец, пытаясь разглядеть её название и производителя. – Пока «дымил», я умудрился пообщаться аж с тремя царями, а вот сигару и одну не докурил. Во всём дворце так дымно, как в Москве, оставленной Наполеону. С одной лишь разницей – от дыма гарью не несёт. И также холодно, как в той Москве после пожара. Что ж предпринять мне, чтоб согреться? – спросил сам себя Пётр Кондратьевич, на мгновение задумавшись. – Быть может, снова броситься в объятья пылких барышень Санкт-Петербурга? Нет-нет. Боюсь «приестся» мне сей вид досуга. А что ежели мне взять да и метнуться к нам в имение, где детство я провёл? В то лето жаркое, когда с отцом рыбачил на реке? И все ошибки, что понаделал я тода, исправить, пока волшебный джин во мне сидит? Ах, что за мысль прекрасная мне в голову пришла! Но как я в детство попаду? Идея! – оптимистично воскликнул Пётр Кондратьевич и радостно выбросил недокуренную сигару в окно, в которое недавно выбросился Наполеон. – Я в детство поползу на пузе! Ведь говорят же, что когда дитё во сне летает, то сие значит, что оно растёт. А коли я во сне ползти начну, то время вспять я поверну…

Немедля ни секунды, Пётр Кондратьевич с грохотом плюхнулся на гладкий, натёртый до блеска пол и, шустро перебирая конечностями, словно хищный аллигатор, пополз в детство.

Покинув Зимний дворец, он пересёк пару улиц и очутился в пригороде Санкт-Петербурга.

– Ну вот, теперича и до усадьбы рукой подать, – сдавленным ностальгическими воспоминаниями голосом прокряхтел Пётр Кондратьевич и, ускорившись, пополз напрямую через поле, через лес, в родное имение.

– А вот и наша речка! – звонко выкрикнул детским голоском маленький Петруша и, вскочив на ноги, побежал сломя голову к увиденной им реке. – Ух, ты! Отцовская удочка до сих пор лежит на пристани и пустое ведёрко, из коего я выпустил тода всех карасей, – быстро протараторил Петруша, задыхаясь от волнения и быстрого бега.

Ловко зачерпнув в ведёрко воды, маленький Петруша с трепетом взял в руки отцовскую удочку и, насадив на крючок тут же пойманную им муху, забросил снасть в воду.

К своему удивлению, он быстро выудил из реки всех выпущенных им много лет назад карасиков и со счастливым лицом поспешил к отчему дому.

Издалека заприметив сидящего на крылечке, курящего как обычно отца, радостный Петруша, подняв вверх ведёрко, громко закричал: – Папа, папенька! Я поймал твоейных карасиков! Смотри, вот они здеся, в ведёрке!

Однако хмурый отец не разделял радости своего сына и, как только Петруша подбежал к крылечку, сурово сказал:

– Когда ты выпустил в тот день моих карасиков, я, хоть и не подал вида, но в душе был рад, что моё дитя растёт добрым, сердобольным и неравнодушным к судьбе простых рыбок, человеком. А что я вижу теперь? Чтобы угодить расстроенному отцу, ты готов лишить жизни этих несчастных рыбок? Вот ты прибежал сейчас домой к папе и маме, а те рыбки, коих ты выудил, больше не увидят своих папу и маму. И ты их лишил жизни не ради спасения себя от голодной смерти, а чтобы просто угодить отцу. И я ловил их не из-за того, что нам кушать было нечего, а для того, чтобы проверить твою душу на чёрствость. И ты эту проверку прошёл тогда с честью. Но ликовал я, вероятно, здря. И коль урок отца ты не усвоил, вот мой табе родительский наказ: НИКОГДА НЕ ПОДЫМАЙ РУКИ СВОЕЙ БЕЗ НАДОБНОСТИ НИ НА ОДНО ЖИВОЕ СУЩЕСТВО. КОЛЬ ЭТО ВРАГ ПРИШЁЛ УБИТЬ ТЕБЯ – РАЗИ ЕГО БЕЗ ЖАЛОСТИ. А КОЛИ ЭТО БРАТ ТВОЙ МЕНЬШИЙ – ТО БЕРЕГИ ЕГО, КАК МАТЬ СВОЮ – ПРИРОДУ. ИНАЧЕ ВСЕ ДРУГ ДРУГА НА ЗЕМЛЕ, РАДИ СПОРТИВНОГО АЗАРТА УНИЧТОЖАТ И ВСЯ ПЛАНЕТА ПОГРУЗиТСЯ В МРАК.

– Простите меня, папенька, за то, что огорчил вас пуще прежнего, – виновато опустил голову Петруша и шмыгнул носом. – Но я не такой безжалостный, как вы вообразили. И, ежели по сердцу сказать, мне рыбок ДЮЖЕ жаль. В глазах с трудом я сдерживаю слёзы. Позвольте, я опять их в реку отпущу?

– Увы, но уже слишком поздно, – печально чмокнув ртом, ответил отец будущего купца и кивнул головой в сторону ведёрка. – Все кверху пузом плаваютъ.

После чего, он, затушив о ступеньку папиросу, привстал с крылечка и, склонившись над ведром, трагично произнёс: – Гляди, да тут же целая семья. Вот этот самый крупный точно царь реки, – вынув жирного карася из воды, предположил отец Петруши и, положив его на ступеньку, стал поочерёдно вытаскивать из ведра остальных рыб. – Карасиха поменьше – его жена. А эти мелкие – их детки. А вон, гляди, одна ещё живая. На дне ведра. И не карась, а корюшка. Красивая, худая, молодая вертихвостка.

– Это Матильда, – радостно догадался Петруша, опираясь на отцовские ассоциации, в которых он сравнил мёртвых карасей с царской семьёй. – Давай спасём хотя б её?

– Давай, – согласился отец маленького Петруши и одобрительно похлопал сына по плечу. – Беги и выпусти её на волю.

Петруша подхватил ведёрко и, аккуратно держа его перед собой, чтобы не выплеснуть уцелевшую рыбку, ринулся к реке.

Добежав до берега, Петруша медленно опустил ведёрко в воду и, наклонив его, выпустил корюшку на волю.

– Прости меня, рыбка, за моё неразумное покушение на твоейную жизнь, – прошептал вслед уплывающей рыбке Петруша и помахал ей рукой. – Я не хотел табя убивать и просить у табя новое корыто. Я лишь хотел обрадовать папеньку и исправить свою глупую ошибку, коия оказалась вовсе не ошибкой, а хорошим, гуманным поступком. Надеюсь, ты не замёрзнешь в энтой холодной воде и будешь жить долго, до глубокой старости, – искренне пожелал рыбке заботливый мальчик и «поймал» себя на мысли о том, почему в столь жаркий летний солнечный день вода в реке такая холодная?

Ничего не ответила мальчику рыбка, а лишь махнула ему хвостиком на прощание, и вода в реке сразу заледенела, а кусты с травой покрыло белым-белым снегом.

Испугался Петруша и, скукожившись от холода, быстро пошёл в сторону дома по глубоким сугробам, дабы предупредить отца о неожиданно наступившей зиме.

Однако, подойдя к дому, он не обнаружил там ни отца, ни их имения. Вместо усадьбы стоял красивый прозрачный ледяной дворец, а на его крыльце стояла Снежная королева и строго смотрела на напуганного мальчика.

– Так вот это кто воду в реке-истории мутит и на холод мой постоянно жалуется, – громогласно произнесла Снежная королева таким же ледяным, как и дворец, пронизывающим насквозь, голосом, и замахнулась на напуганного мальчика волшебным посохом. – Превратить бы тебя в уродливую сосульку, чтобы ты ворон от моего дворца отпугивал. Или в безносого Снеговика. Чтобы дети тебе в пустую голову морковку втыкали, а взрослые шутники – в пах.

– Пощадите меня, Ваше Величество, – взмолился Петруша и, упав перед Снежной Королевой на колени, прижал окоченевшие ладошки друг к дружке. – Ежели вам нужно ворон отпугивать, я могу энто и так делать, в незамёрзшем состоянии. Окромя того, я из снега умею прочные крепости строить и боевые снежки лепить.

– А зачем мне крепости? – вопросительно изогнула брови Снежная королева. – Мне защищаться не от кого. Это меня все боятся и молятся богу, чтобы я на них не напала.

– Вы, пожалуйста, не серчайте на меня за мою следующую откровенность, но ежели вы дама одинокая и такая злая из-за отсутствия мужского внимания, то я вас могу, как следует, «задобрить», – похвастался своей, недавно приобретённой, способностью Петруша, дабы спасти свою, повисшую на волоске, жизнь.

– А пипиську свою маленькую отморозить не боишься? – захохотала Снежная королева так громко, что с веток деревьев и ёлок осыпался снег.

– Боюсь, – честно признался Петруша и отвёл взгляд в сторону. – Но лучше пусть пиписька превратится в маленькую сосульку, чем я – в большую.

– А откуда такому маленькому мальчику так много известно о пиписьках? – заинтригованно прищурившись, спросила Снежная королева дерзкого мальчугана, с любопытством рассматривая с ног до головы его щуплое тело и междуножную выпуклость в штанах.

– Видите ли, Ваше Величество, с недавних пор я в себе обнаружил неугасаемую способность любить барышень и, соответственно, успел накопить необходимый опыт в сём вопросе, – уверенно объяснил Снежной королеве Петруша, скрыв от неё тайну своей внезапной «молодости».

– Странно, – удивилась Снежная королева и перестала улыбаться. – Выглядишь ты как обыкновенный мальчик, а говоришь складно как взрослый мужик в самом рассвете сил. И скольких, интересно, барышень ты уже успел «отлюбить» за свою жизнь?

– Ну-у, за всю жизнь я и не упомню, – задумавшись, почесал затылок Петруша. – А вот совсем недавно в Санкт-Петербурге, барышень триста «отлюбил», не меньше.

– Триста?! – вновь захохотала Снежная королева и вокруг дворца закружилась весёлая вьюга. – Ну, уж нет! Такого клоуна превращать в ледяное пугало от ворон, это расточительно. Я тебя назначаю придворным шутом! Будешь прислуживать мне и веселить меня по вечерам.

– А по ночам? – похотливо спросил Петруша, нагло пялясь на выпирающую из-под шубы пышную грудь Снежной королевы.

– Погоди, ты хочешь сказать, что не лгал мне и триста барышень Санкт-Петербурга ты правда обесчестил? – настороженно поинтересовалась Снежная королева, плотнее запахивая шубу на груди.

– Триста САМЫХ КРАСИВЫХ барышень, – гордо уточнил Петруша, выставив перед собой указательный палец. – Страшненьких я не трогал.

– Тогда не смей ко мне подходить ближе, чем на шаг, – грозно предупредила опасного гостя Снежная королева и направила на него магический посох. – С таким темпераментом ты можешь растопить моё ледяное, холодное сердце, и я «потеку» как лесной весенний ручеёк. А мне этого, как ты можешь догадаться, совсем не хочется. От любви люди слабеют и становятся уязвимыми. А я не такая. Я безжалостная, равнодушная, лютая и сильная женщина. А потому непобедимая. И вот что я решила… Я посажу тебя в ледяную тюрьму под волшебный секретный замок. Если сможешь выложить из осколков льда слово «ВЕЧНОСТЬ», то дверь отворится, ты вернёшься в свой мир и будешь жить ВЕЧНО. А если не выложишь, то умрёшь.

– А мальчик Кай смог выложить энто слово, али ему Герда помогла сбежать от Вас? – пессимистично спросил у Снежной королевы Петруша, пытаясь прикинуть свои шансы на спасение.

– Не смог. А точнее – не успел. Потому и помер в скором времени, – скорчив скорбную гримасу, ответила Снежная королева и зловеще ухмыльнулась. – Эта влюблённая дурочка Герда воспользовалась моим отсутствием, проникла во дворец, поцеловала Кая, растопила его заледеневшее сердце своей любовью да горячими слезами и увела его к себе домой. Затем они выросли, поженились, погрузились в быт, постепенно их чувства охладели, а позже они и вовсе возненавидели друг друга. В итоге, их увядшая любовь умерла вместе с их молодыми, красивыми телами. Надеюсь, отлюбленные тобой барышни не отыщут мой дворец, ты составишь из льдинок кодовое слово, спасёшься и будешь жить ВЕЧНО.

– Я постараюсь, – пообещал Снежной королеве побледневший от холода мальчик и, прихватив с собой прозрачную шкатулку с волшебными осколками льда, направился в тюремную морозильную камеру.

## ЧАСТЬ ВТОРАЯ. 1950 год

### Глава 1. С возвращением!

Выкладывая на полу тюремной морозильной камеры из осколков льда слово «ВЕЧНОСТЬ», маленький Петруша временами отчаивался и нервно сметал осколки рукой в сторону. Ведь количество осколков было ограниченное, и ему их вечно не хватало то на одну букву, то на другую. Единственным, кто поддерживал хныкающего от обиды мальчика в моменты этих психических срывов, был седовласый стражник, который не отходил от камеры ни на шаг, без устали заряжал Петрушу необоснованным оптимизмом и, как попугай, твердил ему одно и то же: «Не сдавайся! Ты сможешь! У тебя обязательно получится! Нужно ещё немножечко поднапрячься, и тогда ты спасён! Подкопи сил и попробуй ещё разок!»

Возможно, физически хилый подросток с неустойчивой психикой сдался бы после первой же неудачи и, забившись в уголок камеры, тихонечко бы принял смерть от переохлаждения. Но приятное ощущение внутреннего тепла, которое он испытывал во время составления этого слова, толкало его на очередную попытку, и он начинал всё сначала.

Однажды, потерпев своё сорок девятое фиаско, Петруша со злостью разбросал по камере непослушные осколки льда и громко зарыдал.

Услышав из-за прозрачной непробиваемой ледяной двери традиционные слова утешения: «Не сдавайся! Ты сможешь! У тебя обязательно получится! Нужно ещё немножечко поднапрячься, и тогда ты спасён! Подкопи сил и попробуй ещё разок!», Петруша перестал рыдать, стёр слёзы с лица, подошёл к двери и в хамоватой манере выкрикнул стражнику:

– Ежели ты так хочешь, чтоб я спасся, то тогда отвори дверь и выпусти меня из сей ледяной тюрьмы.

– Со своей стороны я сделал всё, чтобы тебя спасти. И теперь всё зависит только от тебя, – прислонившись лицом к прозрачной ледяной двери, произнёс седовласый стражник и, добродушно улыбнувшись, повторил: – Не сдавайся! Ты сможешь! У тебя обязательно получится! Нужно ещё немножечко поднапрячься, и тогда ты спасён! Подкопи сил и попробуй ещё разок!

От досады мальчик врезал кулаком по ледяной толще двери и, зарычав, словно разъярённый лев, бросился собирать осколки.

Натренированными движениями он быстро выложил пять первых букв «В», «Е», «Ч», «Н», «О» нужного слова и почувствовал лёгкое головокружение. Испугавшись, что он умирает от того, что не уложился в отведённое ему на решение головоломки время, Петруша решил во что бы то ни стало завершить последнюю в своей жизни попытку и, собрав всю волю в кулак, выложить оставшиеся буквы. Сквозь помутневший взгляд он успел сложить букву «С» и взяться за букву «Т», но в его глазах всё стемнело и, как в кино, стали сменять друг друга самые яркие моменты из детства и, что самое интересное, вперемешку с фрагментами из взрослой жизни.

– Он смог! Он выкарабкался! – эхом прозвучал в голове Петруши радостный голос седовласого стражника.

Петруша с трудом поднял тяжёлые веки и увидел перед собой счастливое лицо улыбающегося стражника.

– Я сумел скласть слово и отворить дверь? – затаив дыхание, спросил у стражника Петруша, не веря в чудесное спасение.

– Это не важно, что вы смогли сделать во сне. Главное, что вы смогли пробудиться от него, – плача от счастья, произнёс стражник и погладил трясущейся от волнения рукой Петрушу по голове, словно собственного сына.

– Это фантастика, профессор! Вы совершили невозможное! – воскликнуло, выглянувшее из-за «стражника» лицо молодого человека в белом колпаке. – Поздравляю вас, Елисей Афанасьевич.

– ЕЛИСЕЙ АФАНАСЬЕВИЧ? – прошептал Петруша, вытаращив от удивления глаза.

– Да, Пётр Кондратьевич, это я. С возвращением вас! – торжественно поздравил своего пациента седовласый профессор и, закрыв лицо руками, сквозь слёзы заскулил: – Он меня помнит! Он меня узнал!

– Обождите… Сколь же лет я почивать изволил, коль вы седы ужо всей головою? – оглядываясь по сторонам, возбуждённо спросил у профессора Пётр Кондратьевич и попытался привстать на кровати, но его непослушное тело лежало неподвижно и кололо во всех местах тысячами невидимых иголок.

– Пятьдесят годков, – ностальгически качая головой, ответил Елисей Афанасьевич скрипучим голосом, вытирая с лица слёзы. – Практически день в день! Но вы не нервничайте и подняться не пытайтесь. Вам постепенно нужно выходить из сна. К тому же курс лечения холеры ещё не закончен.

– Да-да, ведь я же был смертельно болен. И счёт шёл на часы, – встревожено затараторил Пётр Кондратьевич, дёргаясь всем телом.

– Сейчас вам опасаться нечего, – успокоил больного Елисей Афанасьевич, легонько прижав тело бывшего купца к кровати. – Как я и обещал вам пятьдесят лет назад, наукой был придуман антибиотик, легко способный устранить столь страшный ранее недуг. Мы вас прокалывать им стали, как только разморозили ваш организм.

– Неужто, я спасён? – спросил Пётр Кондратьевич, с надеждой взирая в глаза профессора.

Елисей Афанасьевич утвердительно кивнул головой.

– Чудеса-а-а! – с облегчение выдохнул Пётр Кондратьевич и с восхищением добавил: – Так, значится, стоила тех свеч игра, в какУ вы мной сыграли. А как давно «растаял» я?

– Пять дней назад, – как бы, между прочим, по-деловому, ответил Елисей Афанасьевич, одновременно обращаясь к своему ассистенту: – Ванечка, беги в НКВД и сообщи о нашем успехе, а заодно похлопочи о новых документах для нашего пациента. И вообще, получи от них весь перечень ценных указаний о том, как нам дальше действовать.

– Хорошо, товарищ профессор. Я мигом, – послушно кивнул головой молодой человек и, скидывая с себя на ходу белый колпак с медицинским халатом, выбежал из секретной лаборатории.

– Мы подключили вас к шведскому аппарату искусственного вентилирования лёгких, – вернул своё внимание к пациенту Елисей Афанасьевич, меняя бутылёк на капельнице. – Вы пролежали в коме четыре дня, а с ночи стали самостоятельно дышать, чем привели нас всех в неописуемый восторг.

– Вы меня били, чтоб я пробудился? – кряхтя, спросил у профессора Пётр Кондратьевич и болезненно поморщился.

– Побойтесь бога. Конечно, нет, – усмехнулся Елисей Афанасьевич, присаживаясь на табурет возле кровати больного.

– А почему у меня все внутренние органы болят так, будто бы по ним пинали слоны своимя толстенными ногами?

– А чего вы хотели? Ваши внутренние органы пролежали в замороженном состоянии пятьдесят лет и ещё не начали пока нормально функционировать, – эмоционально объяснил Елисей Афанасьевич капризному пациенту причину столь некомфортного его физического состояния и широко развёл руки в стороны.

– А вы точно тот самый Елисей Афанасьевич али просто выдаёте себя за него? – подозрительно прищурившись, спросил профессора Пётр Кондратьевич и «впился» в него пытливым взглядом.

– Да я это, – обиженно пробубнил Елисей Афанасьевич и с досадой посмотрел на неблагодарного человека, которому он посвятил пятьдесят лет своей жизни.

– А где же в таком случае ваша приставочка «С», которую-С вы вставляли-С почти опосля кажного слова-С? – привёл Пётр Кондратьевич неопровержимые доказательства, дающие ему право сомневаться в искренности собеседника.

– Сейчас время не то и по-буржуйски больше никто не изъясняется, – продолжая дуться, ответил Елисей Афанасьевич, отвернув голову.

– ТодЫ ответьте мне быстро, не думая, сколь вам в данный момент лет?

– Семьдесят два, – спокойно ответил Елисей Афанасьевич, не поворачивая головы.

– Простите меня, ради бога, голубчик, за то, что усомнился в вас, – скорчив виноватую гримасу, жалобно извинился перед профессором Пётр Кондратьевич. – Уж больно непривычно вы говорили, и слова из ваших уст вылетали странные: «товарищ», «НКВД». Вдобавок, за вами на стене висит портрет Ленина и какого-то композитора, али учёного…

– Это не композитор и не учёный, – испуганно прошипел побледневший профессор и строго погрозил больному указательным пальцем. – Это товарищ Сталин! Наш великий вождь! Кстати, бога у нас тоже нет. Советский народ не верит во всю эту поповскую чепуху, а верит только в Коммунистическую партию. Поэтому простить вас РАДИ БОГА я не смогу. А вот простить ради нашего с вами общего светлого будущего, постараюсь.

Пётр Кондратьевич от услышанного открыл рот, а простынь в районе паха стала быстро намокать.

Заметив, что пациент обоссался, Елисей Афанасьевич вскочил с табуретки и, расстроено всплеснув руками, принялся менять больному пелёнку и простынь.

– Что вы несёте?! Какой ВОЖДЬ?! Вы что, индейцы? – возмущённо вопрошал профессора Пётр Кондратьевич, переварачиваемый Елисеем Афанасьевичем с бока на бок. – А где же царь, Николай II?

– Я вам скажу, но если вы мне пообещаете, что не обосрётесь после этого, – запыхавшимся голосом поставил перед пациентом обязательное условие профессор, подсовывая под больного чистую пелёнку.

– Я не могу вам обещать сего, поскольку я пока не в состоянии контролировать свойный организм, но молю вас, соблаговолите объяснить. Иначе я точно обосрусь от неведения, – стоял на своём Пётр Кондратьевич, предчувствуя что-то нехорошее.

– Ну, ладно, – нехотя согласился Елисей Афанасьевич, укрыв бывшего купца свежей простынкой. – В конце концов, вы же должны когда-то узнать, в какой стране вы проснулись? Но начну я издалека. Помните, перед тем как уснуть, вы мне рассказывали новости?

– Припоминаю, – пару секунд поморщив лоб, подтвердил правоту слов профессора Пётр Кондратьевич.

– А помните, среди массы интересных новостей, вы мне сообщили ещё и новость о том, что Ленин отбыл в Швейцарию? – шёпотом, еле слышно спросил Елисей Афанасьевич.

– Ясно помню, – радостно подтвердил Пётр Кондратьевич, широко улыбнувшись. – Вы тодА ашо выразили своё пожелание словами: «БУДЕМ НАДЕЯТЬСЯ, ЧТО ТАМ-С И ОСТАНУТСЯ. ПОТРЯСЕНИЯ НАМ НИ К ЧЕМУ-С».

– А вот это навсегда забудьте, – захрипел побелевший от страха Елисей Афанасьевич, озираясь по сторонам и, убедившись в том, что их никто не подслушивает, вполголоса добавил: – Не остался Ильич в Швейцарии. Вернулся, совершил революцию, сверг царя и отдал власть Советам, которых героически и возглавил. А царя Николая II с семьёй сослал в Екатеринбург, где их всех и расстреляли.

– Всю семью?! С супругой и с детями? – ахнул Пётр Кондратьевич, мысленно прикрыв рот рукой, так как физически он этого сделать не мог и его ослабевшие руки беспомощно лежали вдоль его обессиленного тела.

– Угу, – трагично кивнул головой Елисей Афанасьевич.

– Что же я наделал, – виновато поморщился Пётр Кондратьевич и стал истерично биться головой о подушку. – Энто ведь я их убил! Во сне, пока почивал.

– Ещё один самозванец, – утомлённо закатил кверху глаза профессор, поправляя на пациенте перепутавшиеся во время возни с простынями прозрачные трубочки капельной системы и контакты измерительных приборов физического контроля. – Все норовят урвать себе кусочек славы. Однако всем известно достоверно, что расстрелял их верный сын революции товарищ Юровский, а не вы, и не те многочисленные лже-герои, утверждающие о том, что это именно они застрелили царя.

– Да поймите же вы! – раздражённо повысил голос на профессора Пётр Кондратьевич. – Ежели бы я не выудил из реки тех карасиков, то они были б нынче живы!

Услышав странные подробности признания, Елисей Афанасьевич «застыл» на месте и, оставив в покое трубочки капельной системы, настороженно взглянул на мнимого «цареубийцу».

– Эх, говорил же я Николаю отречься от престола и посвятить своёйную жизнь творчеству… Почему он не прислушался к моёму совету? – продолжал стенания Пётр Кондратьевич, извиваясь на постели, словно лопатой разрубленный напополам дождевой червь.

– Вы свои бредовые фантазии бросьте, – порекомендовал больному Елисей Афанасьевич, приложив ладошку к его лбу. – А то вас от нас в психиатрическую клинику переведут и все мои пятидесятилетние труды пойдут «коту под хвост».

– Да сие вовсе не бред! Мне энто и впрямь снилось. Вот табе крест! – доказывал свою правоту Пётр Кондратьевич, брызгая слюной и, слегка подёргивая рукой, пытаясь перекреститься.

– Пусть так, – согласился с пациентом профессор, чтобы его успокоить. – Но это же всё было у вас во сне, а не наяву.

– Да, но… – хотел было что-то возразить профессору Пётр Кондратьевич, однако Елисей Афанасьевич его строго прервал и погрозил ему пальцем. – Никаких «но». Во сне человек может творить невесть что. Но это не означает, что наяву он за это должен понести наказание. Вот мне вчера ночью приснилось, будто я глушил гранатами на Чёрном море рыбу и случайно потопил подводную лодку. Так мне что теперь под арест идти и ждать расстрела?

– Согласен, – признал несостоятельность своей вины Пётр Кондратьевич, вспомнив о тех трёх сотнях изнасилованных им во сне барышень Санкт-Петербурга. – А что есчё произошло в России за энти полсотни лет?

– В СССР, – поправил вернувшегося в современную жизнь пациента профессор. – Сейчас наша страна называется Союз Советских Социалистических Республик. А ваш родной город Санкт-Петербург переименовали в Ленинград. Буржуев всех перебили, а кого не успели, те за границу сбежали. Кулаков – раскулачили. А добро их и богатства несметные поделили среди бедных. Потому и не стало больше в нашей стране ни бедных, ни богатых. Все теперь друг другу РАВНЫ.

– И м-меня т-тоже раск-к-кулачили? – побелев от страха, заикаясь, промямлил пересохшим ртом Пётр Кондратьевич, с ужасом представив, как его вещи и вещи его супруги, примеряя, поровну делят между собой бедные голодранцы.

– И вас, – не стал увиливать от ответа Елисей Афанасьевич и, устало вздохнув, пошёл заранее готовить чистые простыни. – Но вы не переживайте. Ваша супруга успела выполнить вашу последнюю волю и полностью оплатила ваше содержание у нас. А после революции нашу секретную лабораторию взял на содержание трудовой народ, и мы перешли на государственное обеспечение. Так что теперь мы ни в чём не нуждаемся.

– А жён и детей, разграбленных купцов, ой, то есть раскулаченных Советской властью, тоже всех расстреливали? Али сия кровавая революционная традиция распространялась тока на монаршие семьи? – с учащённым вдвое пульсом спросил Пётр Кондратьевич и зажмурился, боясь услышать от профессора страшное подтверждение своих слов.

– С вашей супругой и сыном всё в порядке. Не волнуйтесь, – сразу предупредил не на шутку встревоженного пациента Елисей Афанасьевич, искренне не желая повторной реакции его неконтролируемого организма. – С царской семьёй так произошло неспроста. На то были веские основания, о которых я не могу говорить, да и слишком я маленький человек, чтобы судить о поступках таких ответственных товарищей, как Юровский. А вот что касается простых граждан, таких как ваша жена и ребёнок, то к ним наше справедливое общество относится с уважением, как к равным. И никто не собирается в них тыкать пальцем, дразнить «буржуями» и заставлять сына отвечать за отца. Не разделяются теперь советские люди на ДАМ и ГОСПОД. Все друг для друга дорогие ТОВАРИЩИ. Малыши зовутся октябрятами и с гордостью носят на груди значок-звёздочку с изображением юного Володи Ульянова. Школьников принимают в пионеры, торжественно повязывая им на шею частицу красного знамени – галстук. Молодёжь дружно идёт в комсомол. А старшие товарищи вступают в ряды Коммунистической партии Советского Союза. Вот только принимают туда далеко не каждого. А только самых честных, добросовестных, самоотверженных, трудолюбивых и преданных делу Ленина патриотов, – фанатично произнёс Елисей Афанасьевич и, встав лицом к портретам в стойку «смирно», отдал им честь, приставив руку к белому медицинскому колпаку.

– И вы тоже коммунист? – удивлённо поднял брови Пётр Кондратьевич, не веря своим ушам и в то, что он спрашивает об этом человека с дворянским происхождением, получившего образование в царской России и вставлявшего ранее в окончание слов букву «С».

– А как же? – с важным видом произнёс Елисей Афанасьевич, выпрямив спину. – Иначе мне не доверили бы руководить этой лабораторией. Я член партии аж с 1935 года.

– А разве доверие к руководителю научной лаборатории определяется не его учёной степенью, а его партийной принадлежностью?

– Конечно! – хмыкнул профессор, поражаясь, как можно не понимать такие элементарные вещи. – Все ключевые посты в нашей стране могут занимать только коммунисты. А беспартийный человек, коим может быть даже неплохой учёный, может оказаться врагом народа, вором социалистической собственности или простым бездельником и эгоистом. Как такому можно доверить ответственный пост и позволить руководить честными людьми?

– Надо же, как за пятьдесят лет такому образованному, талантливому и умному человеку можно изменить сознание, превратив его из адекватного, интеллигентного человека – в тупую дрессированную обезьяну, – с ужасом думал Пётр Кондратьевич, слушая безумные речи профессора и жалея его в глубине души. – Надеюсь, та часть евонного головного мозга, отвечающая за реализацию сего научного эксперимента, не задета энтими пропагандистскими глупостями, и он не превратит меня тоже в послушную обезьяну. Я не хочу идти по эволюционной лестнице Дарвина в обратную сторону. Уж лучше я буду одиноким замороженным мамонтом, молча плывущем замурованным в льдине по реке времени, чем работающей за еду обезьяной, выкрикивающей подобные лозунги. Хотя, глядя на сияющее от счастья и оптимизма лицо энтого седовласого пожилого человека, трудно поверить в то, что он испытывает боль за бесцельно прожитые им годы. И прежде чем делать скоропалительные выводы, мне стоит для начала пообщаться с супругой и сыном. А вдруг всё не так плохо, как мне показалось на первый взгляд? И ежели окажется, что они также счастливы, как и энто учёное светило, то почему бы и мне не встроиться в сии дружные ряды благополучного советского обчества? – логично рассудил, сильно соскучившийся по жене и сыну глава семейства и, представив предстоящую с ними долгожданную встречу, мило заулыбался.

– А вы зря лыбитесь, – приструнил легкомысленного пациента профессор. – Я бы на вашем месте, как только рука сможет держать перо, первым делом написал бы заявление на вступление в Коммунистическую партию и как можно скорее забыл бы свою прошлую барскую жизнь. Эх, вам бы ещё обновить и ваше дворянское психо-эмоциональное состояние до менталитета простого советского гражданина, – мечтательно произнёс профессор, сжав кисть руки в кулак. – И чем быстрее, тем лучше. И у вас проблем меньше будет с социализацией и коммуникацией в обществе, и меня не будут винить в том, что я оживляю в своей лаборатории мёртвых буржуев и врагов Советской власти.

Услышав неприятные для своего сердца словосочетания: «мёртвых буржуев», «врагов Советской власти», Пётр Кондратьевич вновь заволновался о судьбе своей семьи, и в его левой части груди так сильно кольнуло, будто его купеческое сердце насквозь проколол своим революционным штыком упомянутый выше, беспощадный товарищ Юровский.

Чтобы успокоить своё сердце и услышать от профессора хоть какую-то конкретику, а не пустые слова, взятые с потолка, обеспокоенный муж и отец вернулся к болезненной ему теме:

– А откель у вас такая уверенность в том, что с моейной супругою и сыном всё в порядке? В нашем разговоре вы обмолвились, что вашу лабораторию опосля революции взял на содержание трудовой народ, а кто взял на содержание мою раскулаченную семью? Может, они умерли с голоду? Али их заколол в подворотне штыком какой-нибудь обиженный холуй, ставший красным командиром?

– Я не знаю, взял ли их кто-то на содержание, но точно могу сказать, что они живы. Так как поддерживаю с ними связь, – уверенно заявил Елисей Афанасьевич и, чтобы выглядеть более убедительно, надел вынутые из нагрудного кармана белого халата очки. – Ведь я же должен информировать ваших родных о ходе эксперимента? И кому-то сообщить, простите, о вашей гибели в случае неудачной разморозки вашего тела. В первое время ваша супруга активно интересовалась ходом нашего научного эксперимента. Однажды даже приехала на вас посмотреть. Просидела возле вас часа три. Плакала, бубнила что-то себе под нос, с вами разговаривала. Потом сказала мне, что не хочет показывать сыну отца в таком состоянии, а лучше соврёт ему о том, что его папа, отважный исследователь Арктики, пропал «без вести» в 1914 году, отправившись в экспедицию с Георгием Седовым, и, смахнув слёзы с глаз, уехала в Санкт-Петербург. С тех пор мы с ней лично не виделись. Но письма она с новых мест жительства присылала исправно. Кстати, получив недавно очередное письмо, я с уверенностью могу утверждать, что они оба пережили и войну.

– Какую ашо войну? – снова напрягся Пётр Кондратьевич, не успев толком порадоваться за то, что его жена и сын целы и невредимы.

– Великую Отечественную, – печально ответил профессор, и его желваки заходили ходуном. – 22 июня 1941 года на нашу с вами многострадальную Родину вероломно, без объявления войны, напала фашистская Германия во главе с Адольфом Гитлером. Эта нацистская сволочь дошла аж до самой Москвы, сметая и сжигая всё на своём пути. Двадцать миллионов советских граждан полегло в этой страшной войне, освобождая от лютого врага сначала родную землю, а затем и порабощённую Гитлером Европу. Вы даже не представляете, во что немцы превратили Сталинград, – простонал Елисей Афанасьевич, обхватив голову руками и, заметив на лице собеседника полную растерянность и непонимание того, о чём идёт речь, пояснил: – Вы, наверное, этот город помните под прежним названием Царицын? Так вот, эти нелюди сравняли этот населённый пункт с землёй, превратив его в подгоревшую кровавую кирпичную «кашу» с мясом убитых солдат…

– ЦАРИЦЫН?! Энтого не может быть! – взвыл Пётр Кондратьевич, вспомнив о том, как он весело гулял в 1887 году на открытии кондитерского пряничного заведения «Карамель, монпансье и печенье фабрики Лапшина». Как его основатель, мудрый предприниматель Василий Фёдорович Лапшин, азартно рассказывал гостям о том с чего он начинал: как он закупал оптом конфеты по низкой цене и собственноручно заворачивал каждую конфету в обёртку, после чего продавал их с прибылью. Как все гости, после торжественного открытия заведения, катались по этому цветущему городу на его личной конке и, жуя его фирменные сахарные пряники, радовались этой забаве, словно дети.

Представив это сверкающее блеском витрин кондитерское заведение разрушенным до основания и лежащие на развалинах окровавленные тела тех мёртвых гостей, Пётр Кондратьевич громко зарыдал. Потом он вдруг резко замолчал и, представив таким же разрушенным и свой дом в Санкт-Петербурге, кряхтя, приподнялся в постели.

Схватив в состоянии аффекта обеими руками профессора за халат, чтобы тот не ушёл от ответа, он подтянул к себе слабо сопротивляющегося Елисея Афанасьевича и прохрипел ему прямо в лицо:

– А Ленинград немцы захватывали?

– Ленинградцы этих вандалов в культурную столицу не пустили. Отстояли город, – пыхтя, промямлил профессор, тщетно пытаясь освободиться от захвата. – И Москву Гитлеру, как Наполеону, не сдали.

Пётр Кондратьевич с облегчением выдохнул и, ослабив хватку, плюхнулся обратно на подушку.

– А историческая терапия пошла вам на пользу. Вон как клешнями своими орудуете, – сдержанно обрадовался Елисей Афанасьевич, бережно расправляя смятый пациентом халат. – Такими темпами я вас через пару исторических фактов, глядишь, и на ноги поставлю.

– Давайте немного передохнём от шоковой терапии и поговорим о чём-нибудь позитивном? – устало предложил Пётр Кондратьевич, болезненно взирая на профессора. – Что-то я притомился с сих переживаний. За полвека ведь наверняка случилось и что-нибудь хорошее? Али как опосля революции перевернули всё с ног на голову, так до сих пор на голове и ходюте?

– Ну почему на голове? Советские люди давно и крепко стоят на ногах, – возразил пациенту Елисей Афанасьевич и начал хвастаться достижениями советского государства:

– К 1930 году мы построили девять тысяч современных предприятий и полностью ликвидировали безработицу. А темпы роста экономики стали такими, что в годы первых пятилеток составляли 15 процентов. В связи с чем по экономическим показателям мы догнали Европу и Америку. Советское государство обеспечило гражданам БЕСПЛАТНОЕ общее и профессиональное образование, БЕСПЛАТНОЕ медицинское обслуживание, БЕСПЛАТНЫЕ для детей ясли, детсады, пионерлагеря, а для взрослых – санатории и курорты. И самое главное – БЕСПЛАТНОЕ жильё! Правда, пока предоставляют квартиры не всем желающим, а по очереди. Но к 2000 году, когда наступит долгожданный коммунизм, обещают каждого советского человека обеспечить отдельной жилплощадью.

– А откудова энто всё берётся, коли люди за сие не платют? – недоумевая, поинтересовался Пётр Кондратьевич, ехидно ухмыляясь. – Ежели государство предоставляет энто всё за свой счёт, то откель у государства на то деньги?

– Это всё предоставляется из средств трудового народа, – гордо пояснил профессор и широко развёл руки в стороны. – Неужто такая огромная страна рабочих и крестьян, в которой ВСЕ работают, не может себе позволить бесплатно обучить своих детей и подлечить приболевших взрослых? Мы же не какая-то там Америка, в которой бедный человек может лечить себя только листом подорожника, кушать то, что найдёт в мусорном баке, и жить на улице в картонной коробке. Вот вы можете себе такое вообразить, чтобы советский человек рылся в помойном баке?

– Я себе не мог такого вообразить и при царе, – спокойно ответил Пётр Кондратьевич, давая понять собеседнику, что это вовсе не заслуга Советской власти, а черта русского характера на генетическом уровне.

– Вот и я не могу себе такого представить, – присоединился к мнению единомышленника Елисей Афанасьевич, не вникая в суть этого мнения. – Да-а-а, не зря их называют «диким западом». Что бедный человек, что богатый, а живут и ведут себя, как дикари.

– А в Якутске что нового? – спросил Пётр Кондратьевич, пытаясь разглядеть через окно преобразовавшееся в город захолустье.

– Такая же «дыра», как и прежде, – махнул рукой Елисей Афанасьевич. – Но перспективы имеются. Недавно на галечной косе «Соколиная» нашли первый кристалл. А в бассейнах рек Лена и Вилюй пытаются искать нефть и газ. Вот найдут, может, получше заживём, – подмигнул пациенту профессор и, хлопнув себя по коленкам, встал с табурета. – Хотите чаю?

– Я, по правде сказать, съел бы пару куропаток и молочного поросёнка, – жалобно морщась, прошептал Пётр Кондратьевич и мечтательно облизнулся.

– Вам ещё нельзя нормальную пищу, – категорически отказался выполнять просьбу оголодавшего гурмана Елисей Афанасьевич и сочувствующим тоном предупредил: – Вы можете умереть в один момент, если съедите, к примеру, жареную котлету. Вам можно немного жидкости: некрепкий сладкий чай, куриный бульон, белок сырого яйца. А вот о куропатке забудьте.

– А вина? – взмолился Пётр Кондратьевич. – Глоточек любого вина, красного али белого, не важно, ежели можно, то желательно из подвалов князя Льва Голицына…

– На бывшем заводе Голицына «Абрау-Дюрсо» сейчас делают «Советское шампанское», – с огорчением доложил профессор. – А куропаток сейчас можно увидеть только на картинке в книжке Михаила Михайловича Пришвина или по телевизору, а не в обеденной тарелке. Так что даже если бы вам и можно было куропатку, то я бы вам её не подал в любом случае.

– А что случилося? Немцы во время войны расстреляли ашо и всех советских куропаток? – раздражённо, с сарказмом поинтересовался Пётр Кондратьевич.

Елисею Афанасьевичу не понравилось кощунственное отношение пациента к войне на примере куропаток, но, учитывая физическое и психическое состояние полностью отмороженного человека, отнёсся к его глупому вопросу снисходительно и спокойно ответил:

– После войн с продовольствием всегда случаются перебои.

– И чем же вы питаетесь?

– Хлеб да каша – пища наша, – вспомнив известную поговорку, отшутился профессор, пытаясь разрядить обстановку. – А если серьёзно, то питание сейчас, по сравнению с купеческими временами, конечно, скудное. Из популярных продуктов могу назвать "Докторскую колбасу". Кстати, рецептуру и технологию её производства разработали наши коллеги – специалисты Всесоюзного научно-исследовательского института мясной промышленности. Изначально эта колбаса предназначалась больным, имеющим подорванное здоровье в результате гражданской войны и царского деспотизма. Она была богата белком и содержала мало жиров. Как говорится – то, что «доктор прописал». А вот из сыров сейчас можно найти только плавленый, с невероятно скромным и неброским названием "Сырок № 1". Ну и, конечно, картошка, моркошка, тушёнка, сгущёнка… Я вам как советский человек и член Коммунистической партии настоятельно рекомендую употреблять в пищу именно эти продукты, но как Доктор биологических наук – запрещаю их употреблять. Особенно в вашем «размороженном» состоянии. Кушайте в первое время овощи и фрукты. Как зайчик – морковку и капустку. А захотите выпить спиртного – пейте только хорошую водку. Однако достать её очень непросто. Поэтому пейте лучше наш, чистый медицинский спирт. Я вас снабжу им на первое время. А пока предлагаю выпить за ваше здоровье по сто граммов сладкого чая.

– Ну что ж, давайте хотя бы чаю откушаем, – нехотя согласился Пётр Кондратьевич, активно пытаясь найти причину, по которой советские люди переплавили в стране весь сыр.

Елисей Афанасьевич зашёл в закуток лаборатории, напоминавший небольшую кухню, и, подбросив пару поленьев в печь, поставил чайник на плиту.

– А что, за пятьдесят лет лучше печи ничего не придумали? – подглядывая с кровати за происходящим процессом в кухне, иронично поинтересовался Пётр Кондратьевич громким голосом. – Ашо при моёй купеческой жизни, ежели мне не изменяет память, немец итальянского происхождения Франц Карлович Сан-Галли, живя в Санкт-Петербурге, изобрёл первый отопительный радиатор. Так отчего же вы до сих пор пользуетесь дровяными печами?

– Так, то в Санкт-Петербурге, – выкрикнул с кухни профессор, протирая полотенцем и выставляя на стол кружки. – В столице прогресс всегда приходит чуть раньше, чем в глубинку.

– Ничаво себе у вас «ЧУТЬ РАНЬШЕ» затянулось, – засмеялся Пётр Кондратьевич. – Уж пятьдесят годков минуло, а он до Якутска ашо так и не дошёл.

– Дошёл, но какой-то «потрёпанный», – поддержал шутливый настрой пациента Елисей Афанасьевич. – Электричество работает с перебоями. Поэтому и приходится по старинке опираться на более надёжный источник энергии.

– А как вы с таким «потрёпанным» прогрессом умудрились войну выиграть? – удивлённо спросил Пётр Кондратьевич вернувшегося с кухни профессора. – Али как с Наполеоном, русская зима подсобила?

– О нет, – гордо возразил пациенту Елисей Афанасьевич. – Что касается оборонки, так там с прогрессом всё в порядке. Туда он никогда не опаздывает и всегда приходит в нужное время. Даже чуть раньше. К примеру, взять артиллерийскую установку «Катюша», которую наши инженеры изобрели во время войны. Знаете, какой она ужас наводила на немцев? Да они просто срались от страха прямо в окопах. Вот вы слышали что-нибудь про пулемёт «Максим»?

– Я читал об энтом адском оружии в газете, примерно, в году 1890-м… – наморщив лоб, припомнил Пётр Кондратьевич, обратив взор к небу.

– А теперь представьте этот пулемёт, только стреляющий в противника не пулями, а пушечными снарядами, – с азартом предложил пациенту профессор и, замолчав на пару секунд, дал ему время пофантазировать.

– Да разве этакое возможно? – сильно сомневаясь в услышанном, спросил Пётр Кондратьевич, представив обрушивающийся на врага «град» из снарядов.

– Возможно, – утвердительно кивнул головой Елисей Афанасьевич, закрыв глаза. – И немцы убедились в этом лично. Но, к сожалению, оружейный прогресс на этом не остановился и пошёл ещё дальше, вложив в руки человечества самое смертоносное оружие в мире – атомную бомбу.

– А разве могёт одна бомба быть страшнее цельного «града» снарядов? – уважительно, по отношению к далеко неглупому человеку, но с большой долей скептицизма, поинтересовался Пётр Кондратьевич, подняв вверх брови.

– Пользуясь вашей терминологией, эта бомба – настоящее «цунами», способное стереть с лица Земли целый город, – зловеще произнёс профессор, с болью в сердце и в голосе. – И в конце войны американцы доказали это на практике, полностью уничтожив ДВА города.

– Американцы уничтожили одной бомбой два немецких города? – опять приподнявшись с подушки, просипел Пётр Кондратьевич, потеряв дар речи.

– Два ЯПОНСКИХ города, ДВУМЯ бомбами, – уточнил Елисей Афанасьевич, выпрямив на руке средний и указательный пальцы. – Город Хиросиму и город Нагасаки.

– А японцы-то тут причём? – нахмурившись, замотал головой Пётр Кондратьевич, окончательно запутавшись в происходящих событиях.

– Они были союзниками фашистов, а американцы были нашими союзниками. К тому же японцы разбомбили американскую военную базу. Вот американцы и ответили им своей чудо-бомбой, – прояснил ситуацию профессор, прикладывая ладонь ко лбу пациента.

– Но ведь в энтих городах, как я понимаю, жили мирные люди, – взволнованно возмутился Пётр Кондратьевич, уворачиваясь от ладони профессора.

– Американцев это не волновало. Им было важно показать в действии их мощнейшее оружие, а тут подвернулся такой хороший повод. Вот они и бомбанули, – спокойно ответил Елисей Афанасьевич, настырно «гоняясь» за лбом пациента. – И не горячитесь вы так. У вас может подняться температура. В конце концов, это же они не наши города бомбанули, а японские.

– Сие, конечно, хорошо, что не наши, но военным бомбить безоружных мирных жителей, да ашо и таким страшным оружием – подло, – перестав ёрзать, произнёс Пётр Кондратьевич, позволив профессору наконец-то потрогать свой лоб. – Неприятно осознавать, что наш союзник запятнал себя кровью стариков, женщин и детей. Ведь их тень непременно ляжет и на…

– Увы, но американцы больше не наш союзник, а скорее наш противник, – перебил лежачего собеседника Елисей Афанасьевич, чтобы тот зря не распалялся.

– Как противник? – прокряхтел Пётр Кондратьевич, и его волосы встали дыбом. – Вы хотите сказать, что они и по нам могуть бомбануть?

– Сейчас уже вряд ли, – успокоил своего подопечного профессор, хитро прищурившись. – Не так давно маршал Ворошилов объявил о том, что у СССР теперь тоже есть атомная бомба. И в отличие от японцев мы сможем сдать им сдачи. Пусть только попробуют сунуться. Они, кстати, однажды надумали проверить нашу решимость и вторглись в воздушное пространство СССР со стороны Балтийского моря на своём самолёте «В-29», и наши их, не раздумывая, сбили. Получив «по соплям», американские военные нашли противника послабже и «доблестно» напали на Корею. В связи с этим «Человеком года» по версии журнала «Time» они объявили абстрактного лауреата – АМЕРИКАНСКОГО СОЛДАТА, о героизме которого сейчас без устали «трезвонит» вся американская пресса. Надеюсь, что наша страна поможет корейским товарищам новыми «Автоматами Калашникова», и американцы получат «по соплям» и от них.

– Энто хорошо, что военный прогресс нашей страны идёть в ногу с американьским, и энто вселяет в меня хоть какую-то уверенность в том, что в ближайшее время мне не упадёть на башку их чёртова бомба, – полностью вернул себе самообладание Пётр Кондратьевич, перестав нервничать. – А как в СССР, в 1950-м годе, дела обстоят с автомобильной промышленностью? Насколько я помню, в Америке аж в 1893-м начали производить «безлошадные кареты». На чём нынче ездют советские граждане? На авто? Али, судя по дровяному печному отоплению, вы по-прежнему передвигаетесь на лошадиных повозках и санях?

– А вот с этим у нас тоже полный порядок, – хвастливо заверил любознательного пациента Елисей Афанасьевич и, гордо выпрямив спину, важно сложил руки на груди. – Советские люди колесят по нашей огромной стране на легковом автомобиле «Москвич», а после войны автомобильная промышленность выпустила легендарную модель «Победа». У этой машины двигатель в 50 лошадиных сил. А скорость – 100 километров в час. По-старому – чуть меньше 100 вёрст в час.

– Сто вёрст за час?! – восхищённо воскликнул Пётр Кондратьевич, да так эмоционально, что из его рта брызнула слюна.

– Это ещё что-о-о, – многозначительно протянул профессор, стирая с лица долетевшие до него капельки генетического материала пациента. – Недавно в Великобритании состоялся первый чемпионат по автомобильным гонкам «Формула-1». Так там автомобиль "Alfa Romeo" разогнался до скорости в 160 вёрст за час.

– Профессор, голубчик, а подайте мне вместо чаю полкружечки спирту, – любезно попросил учёного Пётр Кондратьевич, обтирая об одеяло вспотевшие от волнения ладошки. – А то я боюсь, мой разум на трезвую голову с вашей фантастической былью не справится, и я сойду с ума.

– Ни в коем случае, – отрицательно замотал головой Елисей Афанасьевич. – Не знаю, насколько крепок ваш разум, но ваша размороженная печень точно не справится с этой девяноста пяти процентной жидкостью, и вы мгновенно умрёте. Ну что вы как мальчик, право.

– Ну дайте хоть валерьянки, – взмолился Пётр Кондратьевич. – Войдите в положение человека, очутившегося в сказке, в коей наяву летають «ковры-самолёты», кареты без лошадей несутся со скоростью 160 вёрст за час, волшебники в белых халатах исцеляют неизлечимые хвори, а волшебники в военной форме стреляють из пулемёта снарядами и могют уничтожить цельный город атомным «цунами»…

– Хорошо, три капли крепкой и прозрачной валерьянки я вам добавлю в чай. Но больше не просите, – сжалился над пациентом профессор и, услышав бряканье крышки чайника, колыхаемой парами закипевшей воды, побежал на кухню.

«Поколдовав» там пару минут, Елисей Афанасьевич вернулся к оголодавшему и изнывающему от жажды пациенту, держа в руках две «дымящиеся» алюминиевые кружки.

– Вот. Пейте. Только не обожгитесь, – предостерёг подопечного профессор, аккуратно вручая тому кружку, прихваченную вафельным полотенцем.

Пётр Кондратьевич, капая слюной, словно пёс, смотрел на кружку, как на раскалённую добела сахарную кость, и терпеливо ждал, когда та остынет. И как только температура чая опустилась до употребляемого уровня, он жадно отхлебнул из неё ободряющую жидкость.

– Энто что, подогретая ослиная моча? – выплюнув на пол только что отпитое из кружки поило, воскликнул Пётр Кондратьевич и, брезгливо поморщившись, отставил кружку на прикроватную тумбочку.

– Это чайный напиток из лекарственного растения «иван-чай». Ну, и добавленных в него нескольких обещанных мной капель валерьянки, – умиротворённо произнёс Елисей Афанасьевич, с наслаждением швыркая из своей кружки. – Пейте. Этот чай придаст вам силы и укрепит иммунитет. Я, между прочим, чтобы вам было вкуснее, положил в ваш чай свой кусочек сахара, и теперь мне придётся вечером пить несладкий чай. А вы им плюётесь. Как вам не стыдно?

– А вы нормальный китайский чай заварить не могли? – спросил Пётр Кондратьевич, судорожно стирая с губ остатки адского напитка.

– В это, послевоенное время, я мог заварить вам морковный чай, чагу, лавровый лист или крапиву. А вот китайский чай вам, вероятно, смогут заварить в Китае. Но это, ведь, по вашему мнению, не проблема в нынешнем 1950-м году? – издевательским тоном спародировал пациента профессор с серьёзным выражением лица. – Сядете сейчас на «ковёр-самолёт» и сгоняете в Шанхай за чаем. А вот я вам в этом деле не помощник. Мне проще достать из шляпы живого кролика, чем достать в послевоенном Якутске настоящий китайский чай. Так что не обессудьте.

Наблюдая за тем, с каким удовольствием Елисей Афанасьевич пьёт эту «бурду», Пётр Кондратьевич понял, что тот не блефует, и налитый им в его кружку «иван-чай» является лучшим из перечисленных профессором альтернативных чаёв этого времени.

Тяжело вздохнув, бывший купец обречённо взял с тумбочки кружку и, мысленно представив, что в ней налит ароматный грузинский чай с Батумских плантаций купца Попова, зажав пальцами нос, морщась, опустошил до дна алюминиевую ёмкость.

– Вот и молодец, – похвалил привередливого пациента профессор и одобрительно похлопал того по вытянутой на кровати ноге. – Постепенно привыкнете к его терпкому вкусу, и вам будет казаться, что это самый лучший китайский чай. Только местный…

– Я не хочу привыкать и представлять. Я хочу натуральный китайский чай, – хныкал Пётр Кондратьевич, кривя лицо.

– Тогда, прошу на «ковёр-самолёт», – строго порекомендовал Елисей Афанасьевич и, поставив свой чай на прикроватную тумбочку бывшего купца, бескомпромиссно указал рукой на дверь.

– А вы дерзок, профессор, – перестав хныкать, удивлённо и в то же время немного обиженно отметил Пётр Кондратьевич отсутствие у взбалмошного учёного элементарного чувства такта, гостеприимства и сочувствия к хворому человеку. – У меня ашо иней в паху и в подмышках не сошёл, а вы меня уж за дверь гоните…

– Да не гоню я вас, – отмахнулся от глупого пациента рукой Елисей Афанасьевич. – Но и вы перестаньте капризничать. Я понимаю, что вы только что заново родились, но нянчиться с вами, как с новорождённым, мне некогда. Так что вы уж давайте поскорее адаптируйтесь к данной реальности.

– А как тут быстро адаптируешься? – начал оправдываться Пётр Кондратьевич, размахивая пустой кружкой. – Я вон хлебнул вашего чайку, так у меня и аппетит враз улетучился. Представляю, какая у вас на вкус еда, коли вы чай такой пьёте.

– А вы зря горюнитесь, – уверенно заявил профессор, вынимая кружку из рук раздражённого пациента и ставя её на небольшой обеденный столик возле кровати. – Вам обычной еды ещё минимум неделю не видать. А за это время вы так проголодаетесь, что вам чёрствая горбушка хлеба будет казаться медовым пряником.

– Как неделю? – воскликнул Пётр Кондратьевич, и его глаза растерянно забегали по сторонам. – А чем я буду питаться?

– Попрошу что-нибудь у коллег из Академии Наук, – быстро нашёл выход из сложившейся ситуации Елисей Афанасьевич, не видя в этом больших проблем. – Они сейчас по заданию партии активно разрабатывают желеобразную еду для будущих космонавтов. Может, чем и поделятся. А пока буду пережёвывать вам еду со своим ассистентом, по очереди. Другого выхода нет. Ничего не поделаешь.

– Фу, я не буду есть жёванное! – фыркнул Пётр Кондратьевич и так сильно сморщил лицо, что оно уменьшилось вдвое.

– Да шучу я, – громко захохотал Елисей Афанасьевич. – Будете кушать первое время куриные бульончики, жиденькие кашки, свежевыжатые соки, фруктовое детское пюре. А там видно будет.

– Вы меня напугали, а я, дурак, поверил, и про еду, и про будущих космонавтов, – честно признался Пётр Кондратьевич, коря себя за свою излишнюю доверчивость.

– Позвольте, но про космос я вам не лгал, – перестав смеяться, опроверг предъявленные ему обвинения профессор. – Моим коллегам из Академии Наук действительно поручили разработать космическую еду.

– Для кого? – усмехнулся Пётр Кондратьевич, представив чёрную, бездонную, пустынную космическую бездну.

– Пока для собак. А потом, если собаки нормально слетают к звёздам, то и для людей начнут готовить, – воодушевлённо произнёс Елисей Афанасьевич, мечтательно взирая на космос сквозь потолок.

– Собаки полетят к звёздам? На чём? На метле Бабы-Яги? – издевательским тоном спросил Пётр Кондратьевич, с трудом сдерживая в себе истерический смех.

– На ракете, – с тем же непоколебимым спокойствием ответил профессор и сложил руки конусом, изображая «нос» ракеты.

– А энто ашо что за хреновина? – раздражённо поинтересовался у учёного-шутника Пётр Кондратьевич, будучи уверенным в том, что тот его разыгрывает.

– Хм, как бы вам это попроще объяснить, – задумчиво прокряхтел Елисей Афанасьевич, почёсывая подбородок и через полминуты изрёк: – Это как бы такой огромный снаряд, в который целиком помещается собака, – привёл удачную, на его взгляд, аналогию профессор и, довольный собой, продолжил объяснения: – Затем этим снарядом «выстрелят» из огромной пушки в небо, и собака улетит в космос.

– А с чего вы взяли, что сия псина непременно улетит в космос, а не упадёт через пару вёрст на землю и не разорвётся, как обыкновенный снаряд? – привёл вполне логичный аргумент Пётр Кондратьевич, стараясь изо всех сил уличить во лжи пожилого фантазёра.

– По мнению учёных, выпущенный из мощной пушки снаряд улетит так высоко, что преодолеет земное притяжение, и собака, теоретически, окажется в невесомости, – свалил всё на учёных Елисей Афанасьевич, не желая становиться тем отвечающим за всё «козлом отпущения».

– Теоретически? – с сарказмом переспросил Пётр Кондратьевич, ликуя в глубине души от того, что не зря сомневался в правоте слов собеседника. – То бишь практически пока в Советском Союзе собаки космонавтами не работають?

– Может, уже и работают, но по секретным соображениям эту информацию держат в тайне, – не сдавался профессор, самоотверженно защищая репутацию советских учёных.

– А ваши коллеги из Академии Наук вам на ушко не шептали об энтом? – подмигнув, заговорщицки спросил у Елисея Афанасьевича окрылённый скептик, победно улыбаясь.

– Нет, что вы, – испуганно запричитал профессор, озираясь на висевшие за ним на стене портреты Ленина и Сталина. – Нам строжайше запрещено делиться друг с другом результатами своих исследований. Я им не рассказываю о вас, а они мне не говорят о своих собаках. Однако в научных кругах поговаривают о том, что американцы пробовали запускать в космос обезьяну.

– Ну, та хоть на человека похожа, – одобрил выбор американцев Пётр Кондратьевич, постепенно привыкая к мысли о том, что космос перестаёт быть фантастикой. – А вот собаку запускать в небо, я считаю глупо. Чем она в ракете будет на всякие кнопочки нажимать и механизмы в действие приводить? У неё пальцев-то нет. К тому же обезьяну не жалко, ежели она разорвётся вместе со снарядом. Обезьяна дикое, эгоистичное существо. А вот собака – ДРУГ человека. Как можно так рисковать другом?

– Не спрашивайте меня больше ни о чём, – строго приказал Елисей Афанасьевич, видя, как состояние пациента на глазах ухудшается. – Вы сильно утомлены. Видимо, ваша психика плохо справляется с таким количеством шокирующей информации, и вам лучше знакомиться с новыми реалиями небольшими «порциями». Поэтому предлагаю прерваться. Мне пора бы делами заняться, а вам – отоспаться.

– Не хочу я спать! – взбунтовался Пётр Кондратьевич и ударил кулаком по постели. – Я пятьдесят лет спал и теперича хочу как можно дольше бодрствовать.

– Тогда позвольте хоть немного привести вас в чувство, – обеспокоенно предложил профессор и, смочив марлевую салфетку прозрачной жидкостью из пузырька, протянул её пациенту. – Вот, нюхните нашатыря.

Пётр Кондратьевич, взяв из рук профессора салфетку, поднёс её к носу и несколько раз вдохнул.

– Так энто же не нашатырь, – подозрительно взирая на салфетку, вяло промямлил недовольный пациент, закатывая к небу глаза.

– Это диэтиловый эфир. Проще говоря: снотворное, – коварно признался Елисей Афанасьевич и, аккуратно вынув салфетку из ослабшей руки крепко заснувшего Пётра Кондратьевича, выбросил её в мусорное ведро.

### Глава 2. Прошлое, настоящее или будущее?

Когда Пётр Кондратьевич вновь открыл глаза, перед ним сидел якутский лекарь Поликарп Матвеевич в своём дурацком пенсне и «зализанной» набок чёлкой.

– Хвала Господу, что вы изволили почивать всего четверть часа, – с облегчением выдохнул якутский лекарь и, переведя взгляд к небу, перекрестился. – Вы, Ваше степенство, от моего нудного лекарского жаргону, видать, притомились и прикорнули, а я вас будить не отважился. А ведь я до сей поры не окончил со своими медицинскими наставлениями. Так вот, растворите этот порошок в крынке с водой и пейте как можно чаще. Али рассолу огуречного раздобудьте. Он дюже ладно хмель из организма прогоняет.

– Что вы мне голову морочите! Какой хмель? – возмущённо выкрикнул в лицо лекаря Пётр Кондратьевич и укоризненно прищурился. – Думаете, я не ведаю, что у меня холера?

– Господь с вами! – отпрянул от больного Поликарп Матвеевич и испуганно трижды перекрестился. – Чего вы такое на себя наговариваете? Вы давеча с купцом местным весьма бурно отужинали. Скушали два литру самогону отборного и занемогли на утро. Вот за мной трактирщик и послал, дабы я не позволил Вашему благородию в его гостином дворе окочуриться.

– Вот, вот! Эта местная погань купеческая меня и заразила холерою, подмешав мне в бокал эти смертельные бациллы, – грозя кулаком, прошипел Пётр Кондратьевич, стиснув зубы.

– Зря вы, Ваша милость, благородного человека оговариваете, – заступился за местное купечество встревоженный лекарь. – Даже ежели наяву вообразить такое гнусное коварство, то то количество спиртного, коие вы употребили, давно поубивало бы все холерные бациллы и все виды существующих в природе микробов. У Вашего степенства обыкновенное ПОХМЕЛЬЕ-c.

– Обыкновенное похмелье? – быстро сменив гнев на милость, вопросительно повторил за лекарем помиловавшую его фразу ошеломлённый купец, считавший себя приговорённым неизлечимой болезнью к смерти и, увидев в конце тёмного «тоннеля» брезжащий свет слабой надежды на то, что произошедшее с ним «путешествие во времени» было всего лишь его пьяной фантазией, с опаской поинтересовался: – А вы не лжёте? Заклинаю вас, поведайте мне правду. Я не умру?

– Ну, ежели испьёте порошок, который я вам прописал, и раздобудете огуречного рассолу, то не умрёте. Готов поклясться на кресте, – уверенно пообещал Поликарп Матвеевич и, расстёгнув на груди пуговицы, в доказательство своих слов, вынул из-под одежды нательный крестик.

– Слава тебе, ГОСПОДИ! – зарыдал от счастья купец, смахивая капающие с лица слёзы. – А мне за энти четверть часа такие страхи понапреснились, что я чуть в штаны не наложил и сединою не покрылси, – начал жаловаться лекарю Пётр Кондратьевич, «захлёбываясь» от переполняющих его радостных эмоций. – Вы тока вообразите себе! Мне приснилось, будто вы сюды священника прислали, чтоб мне исповедаться перед смертью. А он, в свою очередь, учёного привёл, коий заморозил меня в льдине аж на долгих пятьдесят годков. По истечению оных я с удивлением прознал, что за то время расстреляли всю царскую семью, разбили немцев, выиграли войну, американцы бомбой уничтожили в Японии цельный город, а в космос думаютъ отправить на ракете собаку…

– А «белочек» в вашем сне вы не встречали? – настороженно поинтересовался лекарь, нахмурив брови.

– Да вы во мне, врачеватель скудоумный, не белую ли горячку узрели? – обиженно предположил Пётр Кондратьевич, всплеснув руками. – Я с вами снами своимя откровенно делюся, а вы на них сквозь своённый пристрастный микроскоп глядите и норовите отыскать там признаки умственного помешательства?

– А что ещё я должён разглядеть, коли вы бред такой несёте? – начал оправдываться Поликарп Матвеевич, не желая ссориться с состоятельным пациентом. – Судите сами: КТО может расстрелять царя и всю евонную семью? КАК с пушки стрельнутый в Америке снаряд смогёт долететь до берегов Японии и рухнув прямо в аккурат на город, а не в лес и не в океян? Да ашо и разрушить его весь, до основания? Не говоря о полетевшей к звёздам псине…

– Но я не псих, – дёргая на груди пижаму, утверждал Пётр Кондратьевич, желая доказать свою адекватность.

– Тогда позвольте вас проверить? Дабы убедиться, так сказать, в вашем психическом здоровье, – задумчиво предложил возбуждённому купцу лекарь, хитро прищурившись.

– Валяйте, – с готовностью согласился Пётр Кондратьевич и, сложив руки на груди, облокотился на спинку кровати.

– Но вы обязаны всё честно говорить об том, что будете вы видеть или слышать, – заранее предупредил нетерпеливого пациента Поликарп Матвеевич, прежде чем начать проверку.

– Пусть молния меня ударит в башку али супруга мне рога наставит, коли солгу, – поклялся Пётр Кондратьевич, не сомневаясь в своей правдивости.

– Ну, что ж, тогда утихомирьте свою спесь, глаза закройте, замолчите, – настойчиво потребовал от пациента лекарь гипнотическим голосом.

Пётр Кондратьевич послушно и добросовестно выполнил все распоряжения доктора и стал ждать следующих указаний.

Поликарп Матвеевич, выдержав необходимую паузу для того, чтобы пациент погрузился в нужное психическое состояние, магически прошептал: – Скажите честно: чьи слышите сейчас вы голоса?

Пётр Кондратьевич собрался было сообщить неверующему докторишке о том, что никакие голоса он, естественно, не слышит, как откуда-то издалека, с эхом, до него стал доноситься приятный женский голос:

– Вы слышите меня, Пётр Кондратьевич?

– Да, – не открывая глаз, обречённо произнёс вслух расстроенный купец и, признав правоту лекаря, с прискорбием смирился с тем, что он псих.

– Он просыпается! – радостно воскликнул тот же приятный женский голос, но теперь уже без эха.

Пётр Кондратьевич, вздрогнув от громкого возгласа, резко открыл глаза и, увидев перед собой не противного лекаря, а очаровательного светловолосого ангела с голубыми, как небо, глазами, обрадованно, но в то же время с печалью, спросил:

– Я в раю? Лекарь наврал мне про похмелье, и я всё-таки умер от холеры?

– Нет, вы в Якутске. В секретной лаборатории, – ласково напомнил «ангел» и, отвернув на миг очаровательную головку от забывчивого пациента, выкрикнул: – Профессор, он проснулся!

– Бегу, бегу, – донёсся из кухни знакомый, что-то жующий голос, и послышались торопливые, приближающиеся к кровати шаги.

– Да что же энто такое?! – отчаянно завопил Пётр Кондратьевич и, зарыдав, стал на кровати биться в истерике всем телом. – Кто мне, наконец, ответит?!

– Тише, тише, тише, – зашептал подбежавший к кровати Елисей Афанасьевич, пытаясь утихомирить пришедшего в себя пациента. – Я вам отвечу на все ваши вопросы. Что вы желаете знать?

– Я хочу знать: сплю я в сей момент али бодрствую? Что является сном, а что явью? И кто меня, в конце концов, лечит: вы али Поликарп Матвеевич? – выпалил как из пулемёта Пётр Кондратьевич и, пыхтя от возмущения как раскалившийся докрасна самовар, требовательно уставился на Елисея Афанасьевича.

– Поликарп Матвеевич? – повторил знакомое имя профессор и на секунду задумался. – А-а-а, это якутский лекарь, – припомнив, закачал головой Елисей Афанасьевич и, сочувствующе чмокнув ртом, с прискорбием сообщил: – Он погиб в конце 1941 года под Москвой, на войне, выполняя свой врачебный долг.

– Как погиб? – недоумевая, пожал плечами Пётр Кондратьевич, продолжая пребывать на границе между сном и реальностью. – Я тока что с ним беседовал.

– Вы говорили с ним во сне и, поди, ещё в 1900-м году, – догадался Елисей Афанасьевич, иронично улыбаясь.

– А может, энто ВЫ мне снитесь, а не он, – дерзко фыркнул Пётр Кондратьевич и, не видя перед собой опровержимых фактов обратного, вопросительно развёл руки в стороны. – И коли я теперь говорю с вами, а не с ним, то заклинаю ВАС представить мне объективные доказательства того, где я сейчас, всё-таки, нахожусь – в прошлом, будущем али в настоящем времени?

– А как я могу вам доказать то, что вы сейчас находитесь в 1950-м году, коли вы считаете меня несуществующим мифическим персонажем вашего сна? – пожал плечами профессор, пустившись в философские рассуждения. – Я вам буду утверждать то, что существую наяву именно я. А потом к вам явится Поликарп Матвеевич и будет доказывать вам с пеной у рта, что я – это продукт вашего пьяного воображения.

– А откель вы знаете про моё похмелье, выдуманное якутским лекарем в моём сне? Я вам про него не сказывал, – насторожился Пётр Кондратьевич, «сверля» профессора пытливым взглядом.

– Ну, во-первых, это самая распространённая причина возникающих у человека видений, – спокойно привёл обоснованный аргумент опытный учёный и указал рукой на стоявшего рядом «ангела» в белоснежном медицинском халате. – А во-вторых, вы так громко «исповедовались» нашей медсестре Машеньке, что это мог услышать не только я, но и мой ассистент Ванечка, собирающий за окном на улице снег.

– А на кой он собирает на улице снег? – поинтересовался Пётр Кондратьевич, всё больше убеждаясь в том, что его окружают не реальные люди, а снившиеся ему в данный момент мифические существа.

– Мне в лаборатории нужна чистая вода, а не водопроводная, – строго объяснил Елисей Афанасьевич и легонько похлопал рукой по правому боку любознательного пациента. – Если бы я напоил вас чаем, заваренным в водопроводной воде, то ваша недавно размороженная печень была бы уже мертва. К тому же, всем известно, что талая вода является ещё и ОЧЕНЬ полезной.

– Но всё же, профессор. Как мне понять: когда я сплю, а когда бодрствую? – продолжал настырно требовать от учёного действенный способ определения своего физического состояния Пётр Кондратьевич, искоса поглядывая за спину медсестры Машеньки, пытаясь увидеть там такие же белые, как и её халат, ангельские крылья. – Может, мне кажный раз щипать себя? Хотя, мне сие вряд ли поможет. Ведь, теоретически, я и во сне могу ощутить боль от щипания…

– Честно говоря, в научных и в религиозных кругах есть, как ни странно, единое очень интересное и смелое мнение о том, что человек вообще никогда не спит. А точнее, не спит его душа… Тело – спит, а душа – нет, – нехотя признался Елисей Афанасьевич, «сгорая» со стыда от того, что он это говорит вслух, да ещё и при медсестре-комсомолке. – Мол, существуют параллельные миры, и человеческая душа во снах перемещается по этим мирам. А потом, выбрав наиболее подходящий для себя мир, остаётся в нём жить навечно. Соответственно, другие миры она покидает, как и свою плоть, в которой она временно пребывала. Но мне, как советскому учёному и атеисту, верить в этот бред не положено.

– Постойте, постойте, профессор, – оживился Пётр Кондратьевич, и его глаза азартно заблестели. – Я понимаю, что вам, как советскому учёному и атеисту, верить в сей бред не положено, но говорить-то вы о нём могёте? Заклинаю вас. Объясните поподробнее смысл сего «смелого мнения». Ради мовО психического спокойствия. Вы же не хотите, чтоб я сошёл с ума и испортил сим недугом ваш научный эксперимент?

– Да тут, особо, и рассказывать-то нечего, – хмыкнул Елисей Афанасьевич, показывая тем самым медсестре, что не относится к этой информации всерьёз, но рисковать своим научным экспериментом ему не очень бы хотелось. – Некоторые глупцы утверждают, что человек одновременно живёт в нескольких параллельных мирах и во снах перемещается то в один, то в другой мир. Вы же слыхали такое выражение: «Душа мечется»?

Пётр Кондратьевич утвердительно кивнул головой.

Профессор, убедившись в том, что его внимательно слушают, продолжил объяснения:

– Так вот эта душа будто бы мечется, мечется, а потом решает для себя, в каком мире ей лучше жить, и переходит в него навсегда, а более ненужное ей физическое тело – покидает. Точно так же, как человек покидает поезд, на котором он доехал до пункта своего назначения. Всё. Он в месте своего вечного пристанища, и никуда ему больше «ехать» не нужно. Скорбящие родственники рыдают над этим, оставленным душою, бездыханным телом, этим пустым и ненужным «поездом». Они рыдают над телом своего близкого человека в том мире, в котором душа его оставила, и не подозревают, что в то же самое время душа этого человека резвится и веселится в том самом месте, где она ранее была счастлива, и в окружении тех близких и родственных душ, которые были с нею в это счастливое время. Это, кстати, может быть и её детство, или юношество, или взрослая жизнь. И что самое главное, душа теперь, наконец-то, может стать тем, кем и мечтала: «музыкантом», «садоводом», «артистом» или «художником», а не «пьющим грузчиком», «больной уборщицей» и страдающим от боли «инвалидом».

Как только профессор закончил свою мысль, Пётр Кондратьевич блаженно выдохнул и, пребывая в полной эйфории, восторженно воскликнул:

– БРАВО! Энто самое мудрое и великолепное МНЕНИЕ, коие я когда-либо слыхал в своей жизни. Боже мой, как жаль, что вам нельзя в него верить.

– А вам, батенька, нельзя его за мной повторять, – строго-настрого запретил оттаявшему христианину убеждённый атеист и официально предупредил: – В СССР недавно вновь ввели смертную казнь, и я не хочу, чтобы вас или меня расстреляли за антисоветскую пропаганду.

– А что в энтом прекрасном мнении антисоветского? – искренне удивился Пётр Кондратьевич, одновременно обращаясь и к медсестре, и к профессору.

– Каждый советский человек знает, что Бога нет, и жизни после смерти тоже нет, как и души, – улыбнувшись, пролепетала медсестра Машенька, изо всех сил стараясь поддержать профессора.

Елисей Афанасьевич кивком головы поблагодарил заботливую помощницу и, вернув своё внимание пациенту, бескомпромиссно добавил:

– А кто считает по-другому, тот является врагом коммунистической партии и антисоветчиком, бросающим тень на СВЕТЛОЕ БУДУЩЕЕ нашего Государства.

– Ну, хорошо. Чтоб никого не расстреляли, будем считать версию с параллельными мирами – глупым вымыслом. Этаким литературным жанром, именуемым, к примеру, СОВРЕМЕННОЙ ФАНТАСТИКОЙ, – сглаживая острые углы, предложил Пётр Кондратьевич, делая, таким образом, «опасную» тему для разговора совершенно «безопасной». – А теперича позвольте мне встать на место автора сего увлекательного «произведения» и попытаться досочинить начатую им сказочку?

Профессор с медсестрой, словно советуясь друг с другом, молча переглянулись и, не увидев в этом ничего крамольного, согласно кивнули головами, дабы не нервировать лишний раз особенного пациента.

Получив разрешение, Пётр Кондратьевич принялся радостно раскачиваться на панцирной сетке своей кровати и, плавно размахивая руками в воздухе, имитируя перелистывание невидимых страниц книги, начал фантазировать:

– Ежели вообразить, что герой сего вымышленного «произведения», то бишь – я, сейчас находится в том же мире, что и Вы с Машенькой, – обратился к Елисею Афанасьевичу новоявленный «сказочник», поочередно указав пальцем на профессора и стоявшую рядом с ним медсестру. – То якутский лекарь, Поликарп Матвеевич, сейчас мёртв, так как погиб на войне в конце 1941 года. Так?

– Так, – уверенно подтвердил Елисей Афанасьевич достоверность цитируемой пациентом информации.

– Тода получатся, что в том параллельном мире, в коий я давеча перемещался во сне, меня не отравил местный купец; лекарь ко мне не прислал священника; я не встретил вас; вы меня не заморозили на пятьдесят лет; никакой революции в России не свершилось; Царя с семьёй не расстреляли; фашисты на нас не напали; город Царицын не разрушили; и Поликарп Матвеевич, вылечив моё обыкновенное похмелье, прожил в Якутске до глубокой старости? – логично рассудил Пётр Кондратьевич, переписав в своей воображаемой «книге» историю России и свою судьбу в оптимистическом ключе.

– Не исключено, – допустив и такое развитие событий, вдумчиво произнёс профессор, после чего, тяжело вздохнув, пессимистично добавил: – Но, маловероятно. Слишком уж в вашей версии всё хорошо складывается. А в реальной жизни такого не бывает.

– Значит, реальная жизнь – энто та, в коей всё плохо? – ехидно поинтересовался Пётр Кондратьевич, обидевшись на то, что к его версии не отнеслись всерьёз.

– Ну, почему ВСЁ? – не согласился с огульным обобщением пациента профессор и уточнил некоторые, на его взгляд, важные детали, превращающие «сказку», рассказанную бывшим купцом, в правдоподобную «быль»: – В том вашем параллельном мире, в котором вы побывали во сне, вас действительно могли не отравить, а попросту напоить самогоном, и Поликарп Матвеевич вас с лёгкостью излечил бы от этого недуга. Соответственно, в том параллельном мире к вам не пришлось бы присылать священника и знакомить с молодым учёным, способным спасти вас от смерти. Но революция, война и все остальные глобальные вещи, определённые судьбой свыше, независимо от вас, скорее всего бы произошли и в том мире. Проще говоря, в параллельных мирах может по-разному складываться жизнь отдельно взятого человека, а не государства или Планеты в целом.

– То бишь, теоретически, в отличие от Планеты и Государства, я могу выбрать тот «безхолерный» параллельный мир, коий мне приснился, и прожить в нём своёйную оставшуюся жизнь, пыша здоровьем? – с надеждой в голосе подытожил суть этого альтернативного «мнения» Пётр Кондратьевич, вынуждая профессора сделать правдивое заключение по этому вопросу.

– Можете, – торжественно пообещал Елисей Афанасьевич и сочувствующе закивал головой. – Но тогда вас не познакомят со мной, и вы никогда не увидите будущее. А такая возможность предоставляется далеко не каждому. А точнее сказать: эта уникальная возможность досталась ТОЛЬКО вам. К тому же, ещё неизвестно, как сложится ваша судьба в том параллельном мире. Может, вас убьют на войне вместо Поликарпа Матвеевича? Или расстреляет вас, вместе с вашей семьёй, ваш бывший лакей, ставший революционным красным командиром, ответственным за раскулачивание буржуазных элементов?

– Типун вам на язык, – испуганно воскликнул Пётр Кондратьевич и отмахнулся от профессора рукой. – Да и как меня могуть убить на войне, коли она закончилася пять лет назад? Я ведь перейду в ПАРАЛЛЕЛЬНЫЙ мир, а не в прошлое.

– Не зарекайтесь, – хитро прищурившись, погрозил указательным пальцем профессор. – В параллельном мире ваша душа может выбрать любой период вашей прожитой ранее жизни, более не спрашивая мнение и разрешения у своего бывшего умершего физического тела. А потому она может вернуться и в ваше детство, а может, и в революционное время. Вдруг её увлечёт за собой душа вашей первой любви, охваченная духом революционной борьбы, аж прямиком в февраль или октябрь 1917 года? А пылать от любви в стране, пылыхающей огнём революции, доложу я вам, чрезвычайно опасно…

– Я всё же думаю, что моя душа предпочтёт вечно и мирно жить-поживать в нашем семейном имении с молодою супругой-красавицей и заниматься разведением в реке карасиков, – убеждённо спрогнозировал мистическую версию своего сонного будущего Пётр Кондратьевич и, представив эту идиллию, умилённо заулыбался.

– Ну-у, если ваше самовнушение исходит от самой души, тогда ваша параллельная жизнь сложится гораздо лучше, чем нынешняя, – радостно заявил Елисей Афанасьевич и, развернувшись к медсестре, обратился к ней с просьбой:

– Машенька, будьте так любезны, напомните Ванечке, чтобы он перетащил телевизор «КВН» поближе к кровати нашего «застывшего» на пятьдесят лет пациента. Пусть навёрстывает упущенное и заново знакомится с окружающим его миром. А то у него так много вопросов ко мне, а у меня так много дел непеределанных… К тому же мне срочно нужно заполнить кое-какие бумаги для НКВД.

– Хорошо, товарищ профессор, – быстро протараторила исполнительная девушка и, набросив на себя облезлую телогрейку из меха непонятного животного, побежала на улицу.

– И распределите между собой дежурство. Чтобы наш любознательный «мамонт» не переутомился от нахлынувших на него телевизионных новостей, – громко выкрикнул вслед убегающей медсестре Елисей Афанасьевич и виновато улыбнулся «мамонту», прося тем самым у него прощения за то, что назвал его именем вымершего много лет назад животного.

– Хорошо, товарищ профессор, – раздалось из приоткрытой входной двери, после чего она плотно захлопнулась.

– Обождите, Елисей Афанасьевич, побудьте со мною ашо хотя бы пару минут, – схватив профессора за руку, взмолился Пётр Кондратьевич и перешёл на шёпот: – Я хотел у вас наедине кое о чём спросить…

– Ну… пару минут, так и быть, пожертвую, – иронично сделал щедрое одолжение нуждающемуся в общении пациенту профессор и, высвободив свою руку, заинтригованно навострил уши.

– Скажите, Елисей Афанасьевич, откровенно, как на духу, а может ли душа, по вашему «научно-религиозному мнению», слоняться по параллельным мирам, не желая оставаться тока в одном из них? – стыдливо спросил Пётр Кондратьевич, втайне мечтая о том, что когда-нибудь, хотя бы ещё разок, он сможет повторить подобные многочисленные развратные «подвиги», совершённые им в недавно приснившемся ему Санкт-Петербурге.

– Так вы хотите и «рыбку есть», и в будущее похаживать? – усмехнувшись, укоризненно покачал головой профессор, поражаясь ушлостью пациента.

– Можно сказать и так, – слегка покраснев, подтвердил догадку Елисея Афанасьевича «половой гигант», надеясь на то, что профессор не умеет читать мысли своих подопечных.

– Я думаю, что какое-то время может, – задумчиво, почёсывая подбородок, предположил образованный атеист, опираясь сугубо на логическую основу никем и никогда не доказанной теории. – Ведь прежде чем определиться, душа же должна «пожить» и там, и сям? Но долго усугублять этой возможностью ей, скорее всего, никто не позволит: ни Бог, ни Коммунистическая партия.

– Жаль, – огорчённо «промычал» Пётр Кондратьевич, мысленно ставя крест на несостоявшейся карьере «Казановы». Но потом его фантазия, зачем-то, вернула с улицы медсестру Машеньку, сбросила с неё телогрейку с халатом и наглядно показала, что красивые девушки есть не только в параллельном мире, но и в этом.

Наглядно продемонстрированный фантазией новый «объект» для вожделения оживил Пётра Кондратьевича и его окончательно оттаявший член.

Почувствовав в паху жжение и затвердевание полового органа, хорошо сохранившийся за пятьдесят лет ловелас поблагодарил профессора за исчерпывающий ответ и, отпустив его к незаполненным для НКВД бумагам, стал с нетерпением ждать возвращения настоящей, не иллюзорной, Машеньки.

Она напоминала Пётру Кондратьевичу его молодую, девятнадцатилетнюю супругу Антонину Ермолаевну, которой на сегодняшний день, по его подсчётам, уже должно было исполниться шестьдесят девять лет, и ей вряд ли удалось сохранить свои «прелести» в таком же идеальном состоянии, как они сохранились у него, оставшимся всё тем же «мужчиной в полном расцвете сил».

Стройная фигурка Машеньки, её рост, цвет волос, примерный размер груди, идентифицированный через запахнутый медицинский халат, ну и самое главное – ВОЗРАСТ, были точно такими же, как и у Антонины Ермолаевны в тот день, когда они виделись в 1900-м году в Санкт-Петербурге в последний раз. Единственным внешним отличием были глаза: их энергетика и цвет. У Антонины Ермолаевны взгляд был томным, меланхоличным, с болотно-зелёным оттенком. А голубые как небо глаза Машеньки светились лучезарностью, искрились жизнерадостностью и завораживали своей умиротворённой океанической глубиной, временами стихийно перерастающей в синюю, бушующую морскую бездну, когда их хозяйка на что-нибудь злилась. Именно из-за её неземного взгляда, исходящего из небесно-голубых глаз, Пётр Кондратьевич после пробуждения и принял медсестру Машеньку за Ангела, а не за Антонину Ермолаевну. А вот в тот момент, когда он внимательно рассматривал её тело в поисках ангельских крыльев, то с удивлением обнаружил массу внешних сходств с его привлекательной супругой.

Нахлынувшие воспоминания о любимой жене подстёгивали Пётра Кондратьевича немедля мчать в Ленинград, но страх разочарования его сдерживал. Он боялся, что, когда увидит свою любимую женщину в теле семидесятилетней старухи, не сможет её, так же как и пятьдесят лет назад, страстно обнять и поцеловать.

Вот он и решил, прежде чем встречаться с супругой, проверить на ком-нибудь свои «мужские силы», и если они за эти пятьдесят лет также «угасли», как и тело его супруги, то можно смело воссоздавать, разлучённую временем и болезнью, семью и спокойно доживать остаток жизни не в страсти и любви, а в родственной дружбе и уважении к преклонному возрасту. А вот ежели его «ретивый конь» бьёт копытом, рвётся в бой и готов без устали «скакать» на женщине всю ночь, то тогда ему будет над чем подумать… Но сейчас Пётр Кондратьевич точно не хотел думать об уважении к преклонному возрасту и все свои пошлые мысли сосредоточил на «грязном унижении» медсестры Машеньки. Он с вожделением смотрел в ту сторону, куда «упорхнул» его «ангелочек», и с нетерпением ждал его возвращения.

К счастью, томительное ожидание оказалось недолгим. Буквально через минуту после ухода профессора входная дверь распахнулась, и в лабораторию вбежала медсестра Машенька и, ёжась от холода, дышала на свои озябшие, покрасневшие кулачки.

– Ложитесь скорее ко мне под одеялко. Я отогрею ваши ручки, ножки, грудку и ягодички, – хотел было крикнуть вбежавшей Пётр Кондратьевич, но потом решил не пугать столь бесцеремонным предложением ещё совсем юную и, скорее всего, непорочную девушку и ограничиться обычной галантностью:

– Давайте я подышу на ваши ручки. У меня рот побольше, и они быстрее отогреются, – не подумав, «брякнул» возбуждённый «ухажёр» первое, что пришло в его голову, кружившуюся от красоты припорошенной снегом девушки.

Медсестра, перестав на секунду дышать на кулачки, замерла, а потом заливисто захохотала.

– А у вас отличное чувство юмора, – просмеявшись, сделала комплимент пациенту Машенька, стирая с лица слёзы. – Давно я так не хохотала. Вы до заморозки, случайно, не в цирке работали?

– Нет. Я был купцом, – честно признался Пётр Кондратьевич и язвительно добавил: – По-вашему – «буржуем».

Медсестра вмиг перестала смеяться и, сделав серьёзное лицо, брезгливо поморщилась.

– Лучше бы вы клоуном в цирке работали.

– В то время, кода меня замораживали, купцы пользовались почётом и уважением в обществе. Так что здря вы на меня морщитесь, – с гордостью и купеческим достоинством произнёс Пётр Кондратьевич, с налётом лёгкого жеманства. – А ежели в нынешнее время клоунов больше почитают, нежели купцов, то я, не раздумывая, готов стать клоуном. Ради того чтоб веселить таких серьёзных медсестёр, я обязательно научусь жонглировать марлевыми тампонами и метать с закрытыми глазами шприцы в резиновые «попы».

Машенька, перестав морщиться, вновь звонко засмеялась, схватившись за живот.

Пётр Кондратьевич, посчитав сердце девушки практически покорённым, собрался было перейти к более решительным действиям и вслух произнести заготовленную им ранее фразу: «Ложитесь скорее ко мне под одеялко. Я отогрею ваши ручки, ножки, грудку и ягодички», но резко отворившаяся входная дверь не дала ему этого сделать.

В дверном проёме стоял сильно замёрзший ассистент профессора Ванечка, похожий на Снеговика, только ведро у которого было не на голове, а висело в руке.

Поставив ведро на пол, «снеговик» онемевшим ртом промямлил:

– Снег для воды принёс, сейчас отогреюсь и принесу с кухни телевизор.

Медсестра, в одну секунду превратившись из лучезарно-смеющейся очаровательной жизнерадостной весёлой девушки в серьёзного товарища по работе, стала заботливо помогать «снеговику» снимать с себя верхнюю одежду.

– Ванечка, а вы умеете жонглировать пустыми вёдрами, ну али, на худой конец, снежками? – ревниво спросил ассистента профессора Пётр Кондратьевич, злясь на него за то, что он своим внезапным появлением переключил всё внимание девушки на себя.

Машенька, отвернув голову от Ванечки, не сдержавшись, тихонечко пфыркнув, хихикнула.

– А почему я должен уметь жонглировать? – серьёзно ответил вопросом на вопрос озадаченный ассистент профессора, с трудом шевеля замёрзшими губами.

– Ну, например, для того чтоб покорить сердце красивой дамы, – прямо намекнул Пётр Кондратьевич на суетившуюся возле «снеговика» медсестру.

Машенька стыдливо покраснела, но сделала вид, будто к ней этот пример не относится.

– Сердце красивой дамы нужно покорять умом, а не глупыми фокусами, – уже более отчётливо «промычал» зелёный аспирант-задрот, корча из себя «профессора соблазнения».

– Но ведь в жизни должны быть и весёлые моменты? – с фальшивым уважением обратился с вопросом к столь «опытному» знатоку женских сердец Пётр Кондратьевич, нарочито наивно хлопая глазами.

– Веселиться будем, когда коммунизм построим, – хмуро ответил Ванечка и отважно шмыгнул оттаявшим носом. – К тому же я работаю не в цирке, а в научной лаборатории. И в мои обязанности входит…

– Собирать на улице снег, – быстро «угадал» Пётр Кондратьевич, перебив парня на полуслове.

– Ассистировать профессору и делать кое-какие исследования, – обиженно поправил хамоватого пациента будущий учёный и, подняв с пола ведро со снегом, направился с ним на кухню.

– Ванечка, вы тока не злитесь на меня. Я не хотел вас обидеть, – перестав паясничать, попытался остановить уходящего соперника Пётр Кондратьевич, лукаво оправдываясь. – Просто я подумал, что ежели бы вы умели жонглировать снежками, то унылый процесс собирания снега был бы намного забавнее, что положительно сказалось бы на сей гнетущей атмосфере холодного хмурого городка и непременно отвлекло бы меня от мрачных мыслей, а вашу очаровательную коллегу – немного повеселило.

Однако продолжающий злиться ассистент профессора оставил оправдания пациента без внимания и, громко брякая кухонной утварью, стал готовиться к согревающему чаепитию.

– Вааа-неееч-каааа, – громко «протрубил» с кровати Пётр Кондратьевич, предлагая отступившему с «поля боя» сопернику вернуться и продолжить словесную дуэль за Машеньку. – Елисей Афанасьевич велел вам поставить возле моёй койки какую-то диковинную штуку, котора заполнит мои пустующие в голове резервуары свежей информацией. Вы не запамятовали?

– У меня руки окоченели, – нашёл уважительную причину для невыполнения профессорского поручения обиженный ассистент, наливая себе в кружку горячий чай. – Вот отогреюсь немного и припру вам этот ящик. А пока обойдётесь и без телевизора. Вон как вам весело с Машей. А лучше попросите её показать вам «фокус» с клизмой. Ручаюсь, после этого «фокуса» вам точно будет не до телевизора.

– И то верно, – согласился с выкрикивающим с кухни злобным ассистентом Пётр Кондратьевич и, «включив» всё своё былое мужское обаяние, обратился к новой «даме своего сердца»: – Машенька, может, пока озябший установщик телевизоров чаю откушивает, вы мне расскажете о том, откель он знает о вашем «фокусе» с клизмой? Неужели до того как стать ассистентом профессора, он был вашим «ассистентом» для энтого «фокуса»? Ведь чтоб не сконфузиться перед своим первым пациентом, вы же должны были на ком-то отработать сей технически сложный «трюк»?

Медсестра, видя, что юмористические «уколы» со стороны пациента больно бьют по самолюбию Ванечки, старалась держать нейтралитет и больше не реагировать на остроумные шутки весельчака с купеческим прошлым, но «попавшая в рот смешинка» снова предательски растягивала его в широкую улыбку.

– А ты зря лыбишься, – выглядывая с кухни, ехидно предупредил Машеньку ассистент профессора, отхлёбывая из кружки горячий чай. – Он, между прочим, женат. Я подробно изучал его личное дело. И там написано…

– Никому не интересно, что написано на какой-то вонючей бумажке, – вновь перебил ассистента Пётр Кондратьевич и грозно посмотрел на подлого доносчика. – Гораздо важнее, что «написано» у человека на сердце и предначертано в его судьбе. И я не вижу ничего худого в том, что пока ты изучал моё дело, Машенька изучала моё тело. В конце концов, любая добросовестная медсестра должна хорошо знать особенности организма свово пациента. А то, что я по документам официально женат – ничего не значит. В вашей канцелярии, наверняка, есть справочка и о том, что я ОФИЦИАЛЬНО умер от холеры в 1900-м годе. К тому же я, между прочим, уже пятьдесят лет фактически не живу со своею женою. За то время она могла сто раз выйти замуж и нарожать кучу детей от посторонних мужчин. Так почему и со мною не могуть общаться одинокие и тоже имеющие право на счастье барышни? Мне что, коли я стал участником экспериментальной заморозки, теперича, только со Снегурочками можно флиртовать да Снежными королевами? Тоды выточите мне изо льда или слепите «снежную бабу» али разморозьте застывшую в льдине «мамонтиху». Ежели я не вправе проявлять симпатию к людям. И соблаговолите ко мне сию минуту пригласить профессора. Я имею желание немедля ему сообщить об том, что его ассистент препятствует эксперименту и запрещает младшему медицинскому персоналу возвращать пациента к полноценной жизни. Я думал, что СОВЕТСКАЯ НАУКА заинтересована в восстановлении ВСЕХ функций мово организма, а оказывается, некие сотрудники секретной лаборатории предпочитают, чтоб моя половая система оставалась по-прежнему замороженной, – громко и эмоционально размахивая руками, возмущался Пётр Кондратьевич, надеясь, что профессор его услышит и примет соответствующие меры по устранению этого недоразумения.

– Ничего я не запрещаю и не препятствую, – испуганно пробубнил Ванечка и спрятался за косяком кухни.

– ТодА тащи сюды энтот чёртов «ящик» и никогда боле не смей запрещать Машеньке улыбаться. Её улыбка – энто самое лучшее, что я видал в своёй жизни во сне и наяву, – требовательно выкрикнул Пётр Кондратьевич, грозя кулаком в сторону кухни.

– Не ругайтесь на Ванечку, – спокойным голосом попросила вспыльчивого пациента подошедшая к кровати заметно погрустневшая медсестра и протянула бывшему купцу гранёный стакан с холодной водой, чтобы тот успокоился. – Он умный и преданный науке комсомолец. Он радеет за успех эксперимента не меньше товарища профессора, потому и предупредил меня о вашем женатом положении. Не знаю, как в царской России относились к подобным излишествам, но в наше время, в Советской стране, многожёнство запрещено и карается законом.

– Вот те, на! – раздражённо воскликнул Пётр Кондратьевич и, выплеснув в стену воду из стакана, с грохотом поставил его на прикроватную тумбочку. – Опять расстрелом грозят. Да что у вас за страна нынче такая? В бога веришь – расстрел. В параллельные миры – расстрел. За любовь «с первого взгляда» – тоже расстрел…

– За любовь в нашей справедливой стране не расстреливают. А наказывают за прелюбодеяния, – язвительно уточнила медсестра и, на всякий случай, забрала с тумбочки тяжёлый стакан.

– Дык я ашо при прошлой власти венчался, и при нынешней энти документы поди давно уж утратили законную силу, – предположил Пётр Кондратьевич и критически заметил: – Да и как коммунистическое общество могёт признавать брак, заключённый ЦЕРКОВЬЮ? Вы же атеисты!

– Всё равно нужна официальная бумага о том, что вы холост, – твёрдо стояла на своём Машенька, решительно постукивая ноготками по стеклянному стакану. – А до тех пор прошу не нарушать принятых нашим обществом норм приличия и границ моего личного пространства.

– То бишь без бумажки… – хотел было сделать неутешительный для себя вывод Пётр Кондратьевич, но медсестра сделала его за пациента:

– Без бумажки – ты какашка.

– КАКАШКА? – повторил за медсестрой неприятное слово Пётр Кондратьевич, вытаращив от удивления глаза. Уж что-что, но такое услышать про себя успешный в прошлом купец и опрятный ухоженный щёголь, явно не ожидал.

– Да. Есть у нас такая мудрая поговорка, – улыбнувшись, ответила Машенька.

– МУДРАЯ? – спросил Пётр Кондратьевич, ещё больше выпучив глаза.

– Эта поговорка гласит о том, что пустым словам человека веры нет. Что без бумажки человек – НИЧТО, «пустое место». А с официальным документом – он уважаемый обществом человек. И по бумажке сразу видно – кто он, и что из себя представляет, – подробно объяснила побледневшему пациенту смысл народной мудрости заботливая медсестра и поправила сползшее с него одеяло.

– Вы хотите сказать, что для вас «бумажка» важнее, чем сам человек? – произнёс пересохшим ртом Пётр Кондратьевич, с тоской взирая на пустой стакан в руках девушки.

– Да, – уверенно кивнула головой молодая комсомолка и, вспомнив выражение Первого секретаря райкома комсомола, процитировала его: – Иначе в стране будет полный бардак.

– И «купеческому слову» боле никто не верит? – прохрипел Пётр Кондратьевич, переводя взгляд со стакана – на «ангела», постепенно превращающегося в «демона».

– Конечно, нет, – усмехнулась Машенька, и над её головой, вместо ангельского нимба, появились чёртовы рожки. – Мало того, у нас и купцов больше нет. Вы последний, кто себя таковым считает.

– Ну, энто не беда. Сие недоразумение можно легко исправить, – опустив поникшие глаза, тяжело вздохнул Пётр Кондратьевич и, не глядя на медсестру, протянул к ней свою ладошку. – Дайте мне яду, и я вмиг избавлю ваше «мудрое» общество от энтой последней купеческой «какашки», а себя – от душевных мучений и половых влечений.

– Это что ещё за разговоры? – повысив голос, пристыдила сникшего пациента встревоженная медсестра, оттолкнув от себя ладошку новоявленного суицидника и, уперев руки в бока, строго посмотрела на него. – Вы хотите перечеркнуть многолетние старания двух поколений учёных и разрушить труд всей жизни профессора?

– Да я, в обчем-то, изначально был не прочь участвовать в евонном эксперименте. И к профессору я отношусь с большим уважением. Но уж слишком болезненны и несовместимы с моёй привычной жизнью произошедшие за последние полста лет перемены, – не поднимая головы, с сожалением произнёс Пётр Кондратьевич и указал рукой на портреты Ленина и Сталина. – Видит Бог и энти уважаемые господа с портретов на стене, что я старался изо всех сил. Но, к сожалению, не смог. Единственной, ради коей я рискнул бы остаться в сей многострадальной стране в энто жуткое для меня время, могла стать ты. Но ты обернула мои чувства в бумажное «Свидетельство о браке» и хладнокровно их подожгла. Посему, прошу позволить мне съездить в Ленинград, взглянуть со стороны в последний раз на своейную бывшую семью, убедиться в том, что у них всё нормально и, со спокойным сердцем, упокоиться. А вы им позже сообщите, что я неудачно «оттаял» и эксперимент завершён. Я думаю, что они привыкли жить без меня и не сильно огорчатся, узнав о моёй смерти. А может, даже и вздохнут с облегчением, узнав, что сия неопределённая ситуация наконец-то разрешилась. Тяжёлый груз ответственности свалится с их плеч, совесть перестанет их «грызть», и они, отвязавшись от меня, заживут спокойной, свободной жизнью.

– Подождите, – вдруг, неожиданно и решительно остановила мрачные рассуждения пациента Машенька и жертвенно, делая после каждого слова паузу, взволнованно произнесла:

– А если бы… я… вам… дала…

После произнесённого самой красивой девушкой в СССР слова «дала» у Пётра Кондратьевича бешено заколотилось сердце, а в области паха слегка приподнялось одеяло. Однако, прозвучавшее следом слово «ШАНС» моментально остудило его пыл, вернуло сердцу прежний ритм, а одеялу – прежнюю ровность.

– … вы бы прогнали из своей головы эти мрачные мысли и согласились бы дальше участвовать в нашем научном эксперименте? – закончила начатую фразу медсестра и, слегка покраснев, стеснительно опустила глаза.

– Бесспорно, – пообещал Пётр Кондратьевич, прислонив руку к сердцу, как это делают во время клятвы. – В моёй голове просто не осталось бы места для мрачных мыслей, так как всё энто место было бы занято мыслями об табе.

– Тогда я вам дам шанс, а вы мне дадите своё «купеческое слово», что никогда больше не заикнётесь о самоубийстве и никакими другими способами не станете вредить этому научному эксперименту, – выставила своё условие для «сделки» Машенька и протянула пациенту руку, чтобы скрепить договорённости традиционным рукопожатием.

– Неужто мовО «купеческого слова» будет достаточно? – удивлённо хмыкнул Пётр Кондратьевич, видя в столь скорой смене веры какой-то подвох.

– Да, – подтвердила медсестра, продолжая держать перед собой протянутую пациенту руку.

– И мы не будем заполнять ваши сраные бумажки и нотариально заверять «филькины» расписки? – подозрительно прищурившись, смотрел Пётр Кондратьевич в неморгающие, честные и чистые, как голубое небо, глаза «ангела».

– Нет, – замотала головой из стороны в сторону доверчивая девушка, терпеливо ожидая, когда у пациента развеются последние сомнения в её искренности.

– В таком случае я даю Вам, Машенька, ЧЕСТНОЕ КУПЕЧЕСКОЕ СЛОВО, что боле никогда не заикнусь о самоубийстве и никакими другими способами не стану вредить вашему научному эксперименту, ежели ты поможешь мне адаптироваться в энтой жизни и позволишь мне не тока грезить о табе, но и оказывать табе знаки внимания, – торжественно произнёс Пётр Кондратьевич и, вместо того чтобы пожать руку «партнёру по сделке», поднёс её к своим губам и поцеловал.

Медсестра, брезгливо поморщившись, одёрнула свою руку и, потерев ею о халат, категорично потребовала:

– Только давайте без этих, ваших, барских замашек. Хорошо?

– Хорошо, – согласился Пётр Кондратьевич. – ТодА ты сама поцалуй меня, как у вас энто принято, у комсомольцев.

– Куда? В руку? – «сгорая» со стыда, растерянно спросила Машенька.

– Зачем, в руку? Энто ж «барская замашка», – пожал плечами Пётр Кондратьевич. – Цалуй сразу в алые, как пролетарское знамя, губы. По старой русской традиции обязательно нужно цаловать ТРИ раза. Но я готов пойтить на уступки и согласиться на один раз. Ежели у Советской власти нет покамест никаких других традиций.

Медсестра испуганно отпряла на полметра от кровати и отрицательно замотала головой.

– В губы не буду.

– Ну, тоды и я не буду держать своё «купеческое слово», – недовольно фыркнул Пётр Кондратьевич и демонстративно отвернулся от Машеньки – к стене.

– Могу поцеловать вас в щёчку, – после некоторых раздумий предложила медсестра, стараясь спасти «сделку».

– Ла-а-адно, цалуй в щёку, – нехотя согласился Пётр Кондратьевич, подставив стеснительной девушке выбранную ею часть лица. – Должны же мы подкрепить своейныи обещания каким-то ритуальным действом…

Медсестра, склонившись над уступчивым пациентом, зажмурилась, быстро чмокнула его в щёку и снова отпряла от кровати на полметра.

– Вы, вообще, уже обнаглели? – возмутился ассистент профессора, с грохотом поставив на прикроватную тумбочку тяжёлый телевизор. – Я стою около вас уже минут пять и слушаю, как вы спорите о том, кто кого и во что должен целовать. А потом ещё и смотрю на это. Хоть бы постеснялись, пошляки.

Машенька, вздрогнув от неожиданности, ахнула и закрыла лицо руками.

– Энто вам следовало бы стесняться, молодой человек, – лихо перешёл в контратаку Пётр Кондратьевич, памятуя о том, что лучшая защита – это нападение. – Как вам не стыдно глазеть на то, как люди лобзаются? Вы скомпрометировали мою даму, а посему я вызываю вас на дуэль. Какое оружие вы выбираете? Скальпель, шприц, клизму?…

Из-под рук, прикрывающих лицо медсестры раздался еле слышный смешок.

– В смысле? – оторопел ассистент профессора, наморщив покрывшийся испариной лоб.

– Вы обозвали наше невинное «воркование» – ПОШЛОСТЬЮ и должны за то ответить, – сурово обосновал причину вызова на дуэль Пётр Кондратьевич и обратился к продолжавшей прятать своё лицо медсестре: – Машенька, будьте так любезны, подайте мне одноразовую резиновую перчатку. По правилам этикета я должён швырнуть её в лицо энтому негодяю.

– А с чего это вы мне тут средневековыми традициями грозите? – нервно хихикнул Ванечка, медленно пятясь задом в сторону кухни. – Мы живём в двадцатом веке, в Советской стране, в которой дуэли запрещены. Если вы считаете, что я вас оскорбил чем-то, то пригласите меня на «товарищеский суд». А угрожать мне убийством вы не имеете права.

– А отчего энто вы честную дуэль обзываете убийством? – не согласился с определением соперника Пётр Кондратьевич. – Я же на вас не в подворотне, сзади, нападаю, а глядя в лицо предлагаю справедливый поединок. К тому же у вас предо мною будет явное преимущество. Ведь оружие, коим мы будем драться, выбираете вы, а не я.

– Ничего я выбирать не собираюсь, – решительно заявил ассистент профессора, продолжая трусливо пятиться к кухне.

– Жаль, – опечаленно скривил лицо Пётр Кондратьевич. – У нас был шанс войти в историю первыми и единственными в мире дуэлянтами, дерущимися «на клизмах»…

Не в силах больше подавлять в себе смех, медсестра убрала руки с лица и умоляюще посмотрела на беспощадного шутника, как бы прося его о том, чтобы тот сжалился и прекратил издеваться над Ванечкой и смешить её до слёз.

«Прочитав» по глазам девушки об её желании немедленно «потушить» назревающий конфликт, Пётр Кондратьевич великодушно спрятал свою острую юмористическую «шпагу» в «ножны» и примирительным тоном сказал ассистенту профессора:

– Ну, что ж, тоды просто извинитесь хотя бы пред Машенькой за то, что вы её вогнали в краску и в неловкое положение. А предо мною можете не каяться. Подключите мне сей диковинный «ящик» и идите с богом на кухню докушивать свой остывший чай. Кстати, убивать я вас и не собиралси. Вы ассистент профессора, а профессор мне как второй отец, давший мне вторую жизнь. Соответственно, вы становитесь мне «учёным братом». Младшим, глупым «братом». А вот от «сестры»-медсестры я официально отказываюсь. И настаиваю на том, чтобы Машенька была в моёй «второй жизни» – моёй «второй половинкой». «Ангелом-хранителем» моейных нежных чувств и сердечной усладой моёй души. А иначе затыкайте меня насмерть успокаивающими уколами мой страстный порыв али кастрируйте меня своейным острым скальпелем.

### Глава 3. Волшебный ящик

Обрадованный благополучным исходом конфликта, Ванечка на радостях попросил у Машеньки прощения за нечаянно нанесённые им оскорбления и, на всякий случай, за все те серьёзные рабочие моменты, которые могли быть расценены ею как умышленное сдерживание её очаровательной улыбки. После чего он притащил из кухни большую круглую стеклянную линзу, заполненную водой, и, поставив её перед маленьким экраном телевизора, включил этот волшебный «ящик».

Все эти таинственные манипуляции ассистента профессора напоминали Петру Кондратьевичу приватный цирковой номер, исполняемый специально приглашённым к нему молодым фокусником, в котором ловкий «иллюзионист» в белом халате с минуты на минуту собирался продемонстрировать лежачему «зрителю» нечто удивительное и незабываемое.

Терпеливые ожидания бывшего купца оправдались примерно через минуту, когда на засветившемся голубом экране телевизора появился, увеличенный в размерах стеклянной линзой, человек и стал с гордостью хвастаться о том, что в эксплуатацию сдана новая Шаболовская телевизионная башня, высота которой составляет 160 метров.

У Петра Кондратьевича волосы встали дыбом, и открылся от удивления рот. Он с ужасом смотрел то на говорящую голову телеведущего, то на «волшебный ящик» и недоумевал, каким образом голова без тела могла говорить. Он, конечно, знал о существовании фокуса «распиливание женщины напополам», но чтобы в ящике находилась одна голова без туловища, он видел такое впервые. Будучи страстным любителем книг, Пётр Кондратьевич сразу вспомнил известный роман Майна Рида «Всадник без головы» и подумал, что произведение «Голова без всадника» наверняка тоже имело бы не менее оглушительный успех, и будь он писателем, то немедля взялся бы за перо.

– Ну, я, наверное, пойду? – осторожно спросил увлечённого «телезрителя» Ванечка, когда репортёр в телевизоре на секунду замолчал, давая оператору возможность показать зрителям башню во всей её красе.

Пётр Кондратьевич, не закрывая рта и не отрывая глаз от экрана телевизора, согласно кивнул головой.

– Куда это ты собрался? – остановила Ванечку медсестра и поманила его указательным пальцем к себе. – Сейчас твоя очередь возле пациента сидеть.

– Маш, давай я попозже тебя сменю? – утомлённо застонал ассистент профессора и сделал несчастное лицо. – Да и Петру Кондратьевичу твоя компания приятнее, чем моя. Вон вы как быстро нашли общий язык.

Медсестра покраснела и гневно взглянула на Ванечку.

Ассистент профессора, испугавшись того, что опять ненароком обидел «объект вожделения» нервного пациента, подскочил к Машеньке и, виновато потупив взор, прошептал ей в ухо: – Прости, это не пошлый намёк, я имел в виду то, что ты на него оказываешь положительный эффект, а я – раздражительный. Поэтому пусть он немного успокоится, телевизор посмотрит, тобой повосхищается. А я пока обсужу с профессором эту ситуацию и посоветуюсь, как мне себя вести в подобных случаях.

– Ладно, иди, – махнув рукой, снисходительно разрешила медсестра, присаживаясь возле кровати «застывшего» перед телевизором пациента.

– Сменю тебя через часок, – пообещал Машеньке ассистент профессора и на цыпочках покрался к выходу.

Тем временем Пётр Кондратьевич досмотрел репортаж про Шаболовскую телевизионную башню, узнал о том, что Великобритания признала коммунистический Китай с Израилем, что в Москве между СССР и коммунистическим Китаем подписан Договор о дружбе, союзе и взаимопомощи в случае нападения агрессором на одну из стран сроком на 30 лет. А когда начался сюжет о появлении на улицах крупных городов нового вида общественного транспорта с интересным иноземным названием «ТРОЛЛЕЙБУС», работающего от электричества, лицо бывшего купца растянулось в ироничную улыбку.

– Что за чушь несёт энта симпатичная барышня, с таким сурьёзным лицом? Как могёт этакую махину двигать электричество?

– Это не самая большая «махина», которую может двигать электричество, – со знанием дела важно произнесла медсестра, взглянув на экран. – Взять, к примеру, то же самое метро.

– А энто ашо что за диковинное слово? – спросил Пётр Кондратьевич, переведя заинтригованный взгляд с телеэкрана – на Машеньку.

– Метро, это когда состоящий из нескольких вагонов электропоезд, мчится на большой скорости под землей, – объяснила медсестра, указывая пальцем на пол.

– ПОД ЗЕМЛЁЮ?! – воскликнул Пётр Кондратьевич, и его глаз нервно задёргался.

– Вы только поспокойнее реагируйте на то, что видите и слышите. Иначе я выключу телевизор, а потом «выключу» и Вас, каким-нибудь сильнодействующим успокоительным препаратом, – строго предупредила Машенька, погрозив пациенту тем же пальцем, которым она только что указывала на пол. – Не забывайте! Вы сейчас находитесь в 1950-м году. В современной, быстроразвивающейся Советской стране, а не в царской России, где людей возили в вагонах с запряжёнными лошадьми. Я понимаю, что по вашей логике подземные вагоны должны тягать запряжённые в них кроты, но сейчас «на дворе» двадцатый век, а не девятнадцатый. И, в отличие от буржуев, бессовестно эксплуатировавших раньше бедных рабов и несчастных животных, коммунисты заставляют работать на благо людей – машины. ИНДУСТРИАЛИЗАЦИЯ, – гордо промолвила модное слово Машенька, направив, активно сопровождающий её речь указательный палец, только теперь уже в потолок.

– Я допускаю, что мир не стоит на месте и, нынче, вместо живых лошадей, «безлошадные кареты» двигают лошадиные силы, но соблаговолите мне объяснить, на кой чёрт поезд пускать под землёю? – уже гораздо спокойнее спросил Пётр Кондратьевич, мысленно умоляя научные приборы, фиксирующие физическое и психическое состояние его организма, чтобы они не «пищали» и не выдавали его возбуждённого состояния.

– Над землёй и без метро слишком оживлённое движение. Трамваи, автобусы, автомобили, а сейчас видите, ещё и троллейбусы запустят, – кивнув головой на телевизор, ухмыльнулась медсестра. – А под землёй нет никаких препятствий. Вжих, и ты уже на другом конце города. Удобно.

– Но как поезд могёт передвигаться под землёю? Да ашо и БЫСТРО? – продолжал недоумевать Пётр Кондратьевич, пытаясь представить себе эту картину.

– По глубоко вырытым тоннелям, – с таким спокойствием ответила медсестра, будто речь шла о чём-то естественном и знакомом каждому человеку явлении.

– Как дождевой червяк, что ль? – привёл дурацкую, но подходящую, на его взгляд, аналогию Пётр Кондратьевич, пожимая при этом плечами.

– Скорее, как механическая «электрозмея», быстро «ползающая» по прорытым кротами многочисленным, разветвлённым подземным тоннелям, – уточнила Машенька, немного «усовершенствовав» аналогию пациента.

– А под водою у вас поезда тож ходють? – поинтересовался Пётр Кондратьевич, вполне допуская и эту фантастическую возможность для передвижения современного человека.

– Под водой пока не ходят, – выразив на лице глубокое сожаление, честно призналась медсестра и оптимистично добавила: – Но когда мы «достроим» коммунизм, то обязательно решим и эту проблему.

– Не сумлеваюсь, – безоговорочно поверил Машеньке «на слово» Пётр Кондратьевич, вспомнив слова ещё тогда молодого учёного Елисея Афанасьевича, произнесённые им в далёком 1900-м году о том, что в будущем непременно научатся лечить холеру. – Тока вот я одного уразуметь не могу, какого рожна вам не нравится плыть «по старинке» на корабле?

– Потому, что мееедлеееннооо, – скривив гримасу, протянула медсестра, закатывая к небу глаза.

– Да куды вы всё торопитеся? – вновь «вспыхнул» Пётр Кондратьевич, потеряв психическое равновесие.

– Как куда? – удивлённо пожала плечами Машенька. – В СВЕТЛОЕ БУДУЩЕЕ.

– А нынче у вас что? – язвительно усмехнулся Пётр Кондратьевич. – ТЁМНОЕ НАСТОЯЩЕЕ?

– ТЁМНОЕ – это у нас ваше буржуазное прошлое, для вас по-прежнему являющееся настоящим. А сейчас у нас НОВОЕ НАСТОЯЩЕЕ, – пролепетала Машенька, гордо расправив плечи.

– А впереди вас ждёть СВЕТЛОЕ БУДУЩЕЕ, – закончил начатую очаровательной девушкой фразу Пётр Кондратьевич, косясь на выпертую под халатом грудь Машеньки.

– Именно так, – подтвердила медсестра и мечтательно устремила взгляд вдаль сквозь зашторенное тюлем окно.

Разочарованно выдохнув, Пётр Кондратьевич ещё раз убедился в том, что красивые девушки – плохие собеседницы и философские дискуссии лучше отложить до прихода профессора. А пока, чтобы не разрушать им же созданный идеальный образ совершенного ангела, тридцатисемилетний ловелас решил сменить тему и поговорить о чём-нибудь бессмысленно пустом или, просто, молча продолжить пялиться в телевизор и, временами, на грудь самой обольстительной девушки в СССР.

«Волшебный ящик», словно почувствовав желание лежачего зрителя, сменил на чёрно-белом экране сюжет о троллейбусах – на балетный спектакль «Медный всадник» и под музыку Рейнгольда Глиэра в увеличительной линзе, будто изящные беленькие медузы в аквариуме, стали плавно и грациозно «плавать» стройные балерины.

– О, глядите-ка, балет! – обрадовано указал рукой на телевизор Пётр Кондратьевич. – Интересно, а Матильда Кшесинская танцует?

– Кшесинская? – вопросительно наморщила лоб Машенька и задумчиво вытянула вниз подбородок. – Первый раз слышу о такой.

Пётр Кондратьевич хотел было снова огорчиться от невежества необразованной красотки, но, вспомнив о том, что на «дворе» сейчас 1950-й год и Матильда Кшесинская вряд ли смогла бы физически так шустро кружиться по сцене, снял с невинной девушки все подозрения в невежестве, а заодно, мысленно, снял с неё и белый халатик.

– Вы, наверное, сейчас о чём-то вкусном мечтаете? – просидев около минуты в полнейшей тишине, предположила бдительная медсестра, наблюдая за медленно вытекающей изо рта пациента слюнке.

– Да, я сильно изголодался за энти пятьдесят лет и с удовольствием утолил бы своёйный возросший аппетит первой попавшейся на мою «удочку» «рыбкой», – похотливо сверкая глазами, честно признался Пётр Кондратьевич, продолжая «пожирать» глазами юное, прячущееся под халатом, тело Машеньки.

– Рыбу вам нельзя, – отрицательно замотала головой неопытная в любовных делах девушка, поняв желание пациента буквально. – Профессор распорядился дать вам овсяный отвар, когда вы попросите еды. Если потерпите немного, то я разогрею его и принесу.

– Ну, что ж, придётся потерпеть, – разочарованно вздохнув, оставил всякие надежды на спонтанное соитие с только что сорвавшейся с его крючка малознакомой «рыбкой» Пётр Кондратьевич, согласившись на овсяный перекус.

– Я мигом, – пообещала ответственная комсомолка и, заботливо укутав вылезший во время разговора из-под одеяла голый торс пациента, умчалась на кухню.

Пока Машенька активно гремела на кухне кастрюлями, Пётр Кондратьевич нащупал под одеялом свой «проснувшийся» член и немного пожамкал его рукой, проверяя на твёрдость. Член оказался в полной «боевой готовности», способным «штурмовать» любую, даже самую непреступную, «крепость». Однако завоёвывать силой это чистое невинное существо в белоснежном халатике он не хотел. Да и бывший статус «прилежного семьянина» и «уважаемого в народе купца» не позволял ему опускаться до такой низости. Но в то же время, Пётра Кондратьевича поражал тот факт, с какой лёгкостью после развратного путешествия во сне по спальням самых красивых барышень Санкт-Петербурга он забросил свою шуструю «удочку» в сторону этой безумно красивой и робкой «рыбки», «плавающей» в опасной близости от него. Как просто в его голове рождаются столь пошлые мысли. И это при живой-то жене! Неужели, перелетев на этой ледяной «машине времени» из одной эпохи в другую, его тело осталось прежним, а нравы переродились в современные? Ведь раньше, прежде чем «нечаянно» прикоснуться рукой лишь к подолу платья возлюбленной, должно было пройти пару месяцев активных ухаживаний, а чтобы чмокнуть барышню в щёчку, нужно было сдерживать свои пылкие и страстные порывы минимум полгода. Наверное, за те пятьдесят лет, пока он находился в льдине, химические свойства воздуха на Планете изменились и попросту стали «пьянить» людей. А опьянённые люди гораздо смелее и раскованнее, нежели трезвые. Соответственно, оттаяв и начав самостоятельно дышать, он тут же пропитался этим современным духом свободы, бесстыдства, воодушевлённого оптимизма, и в одночасье превратился из серьёзного воспитанного дворянина в озабоченного бахвала и балагура, – нашёл единственное объяснение своему, столь смелому и пошлому, поведению Пётр Кондратьевич и, довольный своею логичной гипотезой, радостно смирился с новыми моральными принципами советского времени.

Чтобы на практике проверить эту научную теорию и окончательно убедиться в правоте своего предположения, автор «научной гипотезы» решил провести «лабораторный опыт» и прямо спросить у Машеньки об её взглядах на щекотливую в паху тему, как только та вернётся с кухни.

Поплевав на ладошку, Пётр Кондратьевич пригладил на голове торчащие в разные стороны волосы и сделал томительно-обольстительное выражение лица.

– Вы похожи на Гитлера со сбритыми усами, ждущего Еву Браун в первую брачную ночь, – захохотала вошедшая в лабораторию медсестра, с трудом удерживая перед собой стакан с овсяным отваром, чтобы не расплескать содержимое от смеха. – Вы хотите, чтобы я пролила вашу еду?

– Идьи сюда, майне кляйне «Ева»! Тфой «Гитлер» уже польгода никофо не «завоёвываль» и жаждет фероломно перейти все границы дозволенного и фторгнуться в тфой слабо укрепленный территория, – с немецким акцентом игриво произнёс Пётр Кондратьевич и поманил медсестру к себе пальчиком.

– А вот это уже не смешно, – застыв на месте, сурово сказала Машенька с окаменевшим лицом. – Вам повезло, что я юна и не была на фронте. Но даже мне хочется сейчас взять отцовский наградной пистолет и влепить вам промеж глаз пулю в лоб. Прямо сквозь вашу прилизанную чёлку.

– Прости меня за мой глупый «спектакль», – опомнившись, виновато потупив взор, промямлил Пётр Кондратьевич, обратно взлохмачивая чёлку. – Я хотел лишь подыграть твоёму воображению и не подумал о той боли, коию оставил сей мерзкий персонаж в сердце кажного советского человека. Пойми, я не пережил тяготы войны на собственной «шкуре» и мне пока трудно правильно реагировать на такое количество новой для меня информации.

– Ладно, на больных не обижаются, – немного смягчилась медсестра и протянула пациенту стакан с овсяным отваром. – Вот, пейте. Только не «залпом», а маленькими глотками. Приятного аппетита.

Пётр Кондратьевич взял стакан в руки, понюхал склизкую мутную жижу и сделал пробный глоток.

– Фу! – чавкая, поморщился недовольный пациент и брезгливо отставил стакан подальше от себя на невысокий обеденный столик, стоявший с противоположной от тумбочки стороны кровати. – Энто что, разогретая сперма?

– Это овсяный отвар, приготовленный по распоряжению товарища профессора, – обиженно протараторила Машенька, расстроившись из-за того, что она так старательно и с такой любовью готовила для «путешественника во времени» его первый завтрак, а он ему так не понравился, даже не смотря на то, что во рту у оголодавшего привереды пятьдесят лет не было и крошки.

– А ты не лжёшь? – прищурившись, спросил Пётр Кондратьевич и перевёл сомнительный взгляд на отставленный на обеденный столик стакан. – Энто точно овсяный отвар, а не семенная жидкость, коию наспускали для меня профессор с Ванечкой?

– Точно, – усмехнувшись, фыркнула медсестра и, покраснев от стыда, смущённо отвернулась к окошку.

– А отчего тодА энта жидкость тёплая, а не горячая? Словно её грели в яичках, а не в кастрюле, – не унимался мнительный параноик.

– Потому, что вам горячее нельзя, – потеряв терпение, привела убедительный аргумент Машенька, строго взглянув на зажравшегося гурмана. – И перестаньте такое говорить, а то меня стошнит.

– А я могу отказаться от сего «блюда» и попросить заменить его, хотя бы на куриный бульон? Можно даже на холодный, – недовольно поинтересовался Пётр Кондратьевич и требовательно посмотрел на Машеньку, как на нерасторопную официантку.

– Нет. Вы не в ресторане, – категорично отвергла альтернативное предложение пациента дерзкая медсестра и, сев на табурет возле кровати, воинственно закинула ногу на ногу. – Жрите то, что вам дали.

– Ну, что ж, «сперму», так «сперму», – обречённо произнёс Пётр Кондратьевич и, взяв со столика стакан с отваром, стал из него по чуть-чуть отпивать.

Машеньке вдруг стало жаль этого несчастного, изнурённого мужчину, перенёсшего серьёзную, неизлечимую болезнь, долгую пятидесятилетнюю заморозку, а вдобавок, чудом вернувшись с того света, ещё и получившего такую мощную психологическую травму, приправленную такой невкусной баландой. В душе доброй, ранимой и впечатлительной девушки тут же «заскребли кошки».

Она быстро поменяла воинственную позу на скромную и, взирая на то, с каким отвращением этот бедолага вталкивает в себя эту мутную, тёплую слизь, начала примирительно каяться:

– Вы простите меня, Пётр Кондратьевич, за грубость. Я честно сильно старалась, когда готовила вам этот отвар, и очень хотела, чтобы он вам понравился, но вы своим выпендрёжем меня взбесили. Вот я и сорвалась.

Бывший купец, никак не реагируя на слова медсестры, продолжал, морщась, трапезничать.

Желая хоть немного подсластить его горькую участь, сердобольная девушка осмотрелась по сторонам и, убедившись в том, что рядом никого нет, заговорщицки прошептала:

– Хотите, я вам леденцового петушка на палочке дам пососать?

– Лучше бы ты моёму «петушку» дала себя «поклевать», – подумал Пётр Кондратьевич, а вслух холодно произнёс: – Благодарю, но я уже сыт, – и демонстративно поставил на обеденный столик опустошённый наполовину стакан.

– Ну, Пётр Кондратьевич, – расстроено заскулила Машенька, и в её глазах заблестели слёзы. – Давайте мириться.

– Хорошо, я готов «зарыть» наш «топор войны» и примириться с тобою, ежели ты откровенно ответишь мне на мой пикантный вопрос, – снисходительно и великодушно выставил своё условие автор «научной теории», вспомнив о своём желании провести «лабораторный опыт» на Машеньке и понять, насколько пьянящий воздух свободы пятидесятых годов сокращает срок ухаживания за современными девушками, в отличие от барышень конца девятнадцатого века.

– Спрашивайте, – обречённо пошла на вынужденный компромисс бесстрашная комсомолка и, вытерев намокшие глаза, приготовилась к самому худшему.

Пётр Кондратьевич обрадованно заёрзал на кровати и, подложив подушку поудобнее под спину, перешёл из полулежащего положения – в сидячее.

– А вопрос мой, прост, – немного понизил градус напряжения псевдо «учёный», видя, как подопытная нервничает. И чтобы больше не томить побледневшую девушку, тихонько спросил: – Через какое время ты допустила бы к свому телу понравившегося табе ухажёра?

Медсестра, видимо ожидая более откровенного вопроса, с облегчением выдохнула и, придя немного в себя, начала рассудительно отвечать:

– В послевоенное время долго кокетничать с мужчинами опасно. Его может увести другая, более расторопная и решительная женщина. Но и сразу честной советской девушке ложиться в постель к мужику не к лицу. Тем более комсомолке. Прежде всего, мужчина должен стать для меня героем. И героем не в смысле совершения военного подвига. Достаточно просто защитить меня от хулиганов, спасти застрявшую в водопроводной трубе кошку, вынести из горящего дома беспомощную старушку. Кроме того, мой ухажёр должен недельку погулять со мной по парку, романтично держа меня за руку, покатать на лодке или на карусели, сочинить для меня хотя бы один стишок, подарить красивые цветы, ну и сводить в кино. Не думаю, что понравившийся мне мужчина успеет всё это проделать быстрее, чем за две недели.

– ДВЕ НЕДЕЛИ, – мечтательно повторил про себя Пётр Кондратьевич, обрадованный ответом Машеньки. – Всего через каких-то пару недель и дюжину простых поступков энта невероятно красивая девушка может оказаться в моёй постели, без халата и без панталон… Я обожаю середину двадцатого века! – в душе воскликнул азартный ловелас, а вслух расстроено промолвил: – Так долго?

– Придётся потерпеть, – кокетливо предупредила невинная недотрога в белом халате и, довольная примирением, встав с табуретки, принялась перебирать на лабораторном столе медицинские инструменты, как бы невзначай демонстрируя пациенту достоинства своей фигуры.

Следя за манипуляциями Машеньки, Пётр Кондратьевич с удивлением отмечал для себя тот факт, что из двух чудес двадцатого века – «волшебного ящика» и «ангела небесной красоты» – он безотрывно смотрит на второе. Хотя по идее «первое чудо» объективно гораздо чудеснее, нежели «второе», и с подобными чудесами он раньше никогда не сталкивался, в отличие от многочисленных «чудес» прекрасного пола. Но, видимо, природа берёт своё и определяет приоритетность «чудес», отталкиваясь в первую очередь от потребностей не головы, а головки.

А Машенька, ненавязчиво «мозоля» похотливый взгляд пациенту своими прелестями, а проще говоря, «вертя» перед ним «хвостом», с неменьшим удивлением думала о том, что оттаявший из льдины всего пару дней назад древний, старый, наглый и бесцеремонный «мамонт» волнует её сердце сильнее, чем её скромный, ревнивый и нерешительный ухажёр Ванечка, с которым она дружит уже два года. Ещё её смущало то, что она так легко допустила возможность обладать ею через две недели совершенно незнакомому пошляку, а хорошо знакомому Ванечке не позволяла даже думать об этом.

Шипение телевизора вернуло «мыслителей» из их внутренних монологов в реальность, и они продолжили общий диалог.

– О! «Волшебный ящик» поломался, – испуганно произнёс Пётр Кондратьевич, указывая рукой на шипящий бытовой электроприбор.

– Он не сломался, просто закончились телепередачи, – спокойно объяснила Машенька и, подойдя к телевизору, выключила его, вынув вилку из розетки.

– А скоро ль начнутся новые? – расстроенно спросил разочарованный телезритель голосом маленького мальчика, у которого закончилось время катания на аттракционе.

– Через три дня, – оптимистично пообещала медсестра. – Телевещание происходит два-три раза в неделю.

– А чем я буду заполнять свой досуг, кодА вы меня оставите ночью одного? – продолжал ныть Пётр Кондратьевич, не выходя из образа «маленького мальчика».

– Будете спать, – заботливо, по-матерински, ответила Машенька и вновь укутала пациента одеялом.

– Да что вы меня всё спать укладываете! – взбунтовался Пётр Кондратьевич и сбросил с себя одеяло в знак протеста. – Сотый раз вам повторяю: я почивал полста лет, и теперича желаю бодрствовать столько же времени.

– Ну, тогда я принесу вам книжки, – быстро успокоила «бунтовщика» смекалистая медсестра и, на всякий случай, поинтересовалась: – Вы же умеете читать?

– Я, конечно, не такой умный, как ваш профессор, но грамоте обучен, – гордо похвастался Пётр Кондратьевич, вздёрнув вверх нос.

– Вот и славно, – улыбнулась Машенька, взирая на то, с каким важным видом взрослый человек объявляет о том, что он, всего-навсего, умеет читать, и, сложив из пальцев два кругляшка, имитирующих оправу очков, прислонила их к своим глазам, изображая профессора. – Елисей Афанасьевич достал для внуков несколько интересных книг, и думаю, он с вами ими поделится.

– А есчё выдайте мне писчую бумагу и перо с чернилами, – взяв медсестру за руку, шёпотом попросил Пётр Кондратьевич и стал нежно гладить пальцем по её запястью. – Хочу попробовать себя в поэзии…

– Пошляк. «Кобель» нетерпеливый, – возмутилась невинная девушка, выдёргивая руку из вспотевшей ладони возбуждённого пациента.

– А чего здря время терять? – задал риторический вопрос Пётр Кондратьевич, огорчившись тем, что «рыбка» опять выскользнула из его рук. – Я не намерен табе давать повод оттягивать тот счастливый миг ашо на пару недель из-за отсутствия любовных стишков о табе. К тому же я не Пушкин, чтоб «наклепать» их за ночь двести штук. Дай бог «родить» хотя б один за энтот срок.

– Вы как мужлан. Прямолинейный и совсем не романтичный, – куксясь, охарактеризовала собеседника медсестра, коря его за негалантное к ней отношение. – Девушке приятнее, когда ей посвящают стихи сюрпризом. Неожиданно…

– Прошу прощения, сударыня, но для того, чтоб подготовить вам сюрприз и сбегать за листком бумаги, я должен, для начала, встать с кровати. А энтого мне не велит профессор, и атрофированные за полста лет ножные мышцы, – озвучил Пётр Кондратьевич объективную причину отсутствия в нём в данный момент галантности и беспомощно развёл руки в стороны.

Машенька вновь почувствовала себя неловко, и «сидящие» в её душе «кошки» стали опять готовить свои острые коготки, чтобы начать её скрести.

Неловкая ситуация разрешилась благодаря вошедшему в лабораторию Ванечке.

– Смена, – громко и печально объявил во всеуслышание ассистент профессора и понуро поплёлся к койке пациента.

– Состояние больного стабильное, удовлетворительное. Самостоятельно принял первую порцию пищи в виде овсяного отвара. Первичная реакция организма на отвар нормальная, отвержения не произошло. Просмотр телевизора вызвал у пациента положительную реакцию, страх и испуг не зафиксирован, – сухо и по-деловому отчиталась медсестра, уступая Ванечке место возле кровати.

– А кардиограмма мне говорит об обратном, – сурово пробормотал ассистент профессора, внимательно рассматривая длинную бумажную ленту ЭКГ. – Учащённое сердцебиение, нарушение ритма… Уверен, что если у него взять сейчас соответствующий анализ, то я увижу ещё и скачки адреналина в крови.

Машенька, почувствовав себя причастной ко всем этим физиологическим отклонениям от нормы, молча стояла, виновато опустив голову.

– И глаза у него красные, словно он не овсяный отвар пил, а спирт. Причём не разбавленный, – добавил Ванечка, переведя всё тот же пытливый взгляд с ленты ЭКГ – на пациента.

– Вы говорите обо мне как о лабораторной крысе, – возмутился Пётр Кондратьевич, встряв в профессиональный разговор коллег. – Однако в отличие от крысы, я всё слышу и всё понимаю. Не могли бы вы, прежде чем обсуждать меня в таком роде, усыпить подопытную «крысу», али оглушить?

Во всём виноватая «коза отпущения» Машенька стойко сносила поочерёдные удары ревнивых «самцов» и, надев на себя воображаемую непробиваемую «броню», терпеливо ждала, когда мальчики прекратят припираться и придираться к ней.

Ассистент профессора, довольный самоопределением пациента и его добровольным сравниванием себя с крысой, ехидно ухмылялся.

Обратив внимание на то, с каким удовольствием ассистент согласно кивает головой, представляя его подопытным грызуном, Пётр Кондратьевич понял, что коварная провокация противнику удалась и достигла своей цели.

Решив переломить ход «сражения» в свою пользу, «тёртый калач» с купеческим прошлым применил ответный хитрый «манёвр» и притворился беспомощной, безоружной жертвой, атакованной агрессивным, вероломным и безжалостным профессионалом, вооружённым острым скальпелем и шприцем.

– То, что Ванечка меня терпеть не может – энто очевидно. И будь его воля, то сей чёрт брал бы у меня анализы и тыкал бы меня иголками до тех пор, пока бы я не издох от потери крови и не угодил прямо в ад. Но ты-то, мой белокрылый Ангел, должна меня окрылять и манить за собою в рай, – жалобно простонал Пётр Кондратьевич, простирая к Машеньке руки, как к божеству. – А ты говоришь обо мне, как энтот чёрт о крысе, а не как ангел о белом голубке, парящем от любви на седьмом небе.

Сентиментальная медсестра с умилением смотрела на мужественного, но такого ранимого человека, и в её глазах наворачивались слёзы.

– Вы нас неправильно поняли, – попытался перехватить инициативу ассистент профессора, чувствуя потерю стратегического преимущества. – Мы не относимся к вам, как к лабораторной «крысе». Просто мы должны неукоснительно соблюдать внутренние правила специального медицинского учреждения и говорить между собой используя профессиональную терминологию.

– Но меж вами находится ашо и живой, и весьма уважаемый в прошлом, человек, коего обижат ваша «профессиональная терминология», – напомнил «чёрту» о правилах хорошего тона Пётр Кондратьевич, продолжая тянуть руки к «ангелу».

– Мальчики, не ссорьтесь, – дружелюбно попросила Машенька неугомонных «дуэлянтов», пытаясь их примирить, и, подойдя к Петру Кондратьевичу, нежно опустила на кровать его тянущиеся к ней руки. – Вам нужно найти с Ванечкой общий язык, хотя бы на то время, пока его не сменит товарищ профессор. А я пока пойду, попрошу Елисея Афанасьевича о том, чтобы он выделил вам одну из своих, предназначенных для внуков, детских книг. Вряд ли вам будет интересно читать специальную медицинскую литературу. А других книжек у нас в лаборатории нет, – с сожалением сообщила пациенту заботливая медсестра, окидывая взглядом полки лаборатории. – Через пару дней возьму вам в якутской библиотеке Пушкина, а пока потренируетесь на детских сказках. А ещё попрошу профессора, когда он пойдёт менять Ванечку, чтобы он захватил для вас перо, чернила и тетрадь, – ласково пообещала будущему «поэту» «дама» его сердца и кокетливо подмигнула своему «рыцарю».

### Глава 4. Лис, воронёнок и заветный сыр

Как только Машенька вышла за дверь, Пётр Кондратьевич схватил Ванечку за халат и, подтащив его к себе, тихонько попросил:

– Ты могёшь сводить меня в уборную? Мне нужно упражняться самостоятельно испражняться.

– Вам пока рано вставать, – дёргаясь как собака на поводке, покряхтел ассистент профессора, стараясь освободиться от «захвата».

– Да как ты не уразумеешь, «чёрт безрогий», я не хочу обосраться при Машеньке, – процедил сквозь зубы Пётр Кондратьевич, ещё крепче сжимая в руке халат Ванечки.

– А-а-а, ну, тогда вам, точно, ещё рано вставать, – с той же ехидной улыбкой отказал озабоченному пациенту ассистент профессора и, отвернув голову в сторону, зажмурился, ожидая от старшего и более сильного соперника бурной неконтролируемой физической реакции, в виде «града» тяжёлых увесистых тумаков или элементарного удушения посредством его же собственного пояса от халата.

Однако, Пётр Кондратьевич, видя, как отчаявшийся «щенок» «порыкивает» на него, скалит свои юные зубки и, возможно, попытается его больно «укусить» при первой же возможности, (а у него для этого есть масса острых медицинских инструментов и фармацевтических препаратов) решил устранить соперника не физически, а более гуманным, менее кровавым и хитрым способом – «способом убеждения».

Изобразив на лице «обречённое уныние», мудрый «пёс» ослабил хватку и, отпустив халат, обиженно отмахнулся от дерзкого соперника.

– Ну и ладно. Насру прямо в постель. Иди, готовь чистую простынь.

Ванечка, представив, как ему придётся выгребать из-под этого взрослого мужика его дерьмо, а потом подтирать его грязную, вонючую задницу, поморщился. Он понимал, что этот засранец, не желая сконфузиться при Машеньке, поднатужится и обязательно воплотит свой «говённый» замысел во время его дежурства. Так сказать, «убьёт сразу двух зайцев»: и при Машеньке не обосрётся, и назло отомстит ему за отказ помочь сходить в туалет.

Положив на воображаемые весы «огромную кучу дерьма» пациента и свою ревнивую «мелкую пакость», ассистент профессора увидел, что «огромная куча дерьма» пациента очевидно перевешивает его «мелкую пакость». Сделав вид, будто он сжалился над пациентом, а вовсе не испугался «говнобомбардировки» противника, Ванечка примирительно улыбнулся и, активно закатывая рукава халата, снисходительно произнёс:

– Так и быть, спасу вашу влюблённую задницу, а заодно и вашу купеческую честь с репутацией. Поднимайтесь. Попробую вас довести до туалета.

– А ты не такой уж и чёрт, как я думал, – притворно удивился Пётр Кондратьевич, делая вид, что верит в столь скорую перемену настроения ассистента профессора и в его бескорыстное желание помочь конкуренту. – Права была Машенька, говоря о том, что ты добрый, хороший и преданный медицине человек. Кто знает? Может, мы с тобою подружимся, и опытный «кобель» откроет табе секрет о том, как стать счастливым…

Через мгновение, отсоединённый от всех жизнеобеспечивающих его организм систем и аппаратов, опираясь на хрупкого, тощего юношу, Пётр Кондратьевич, еле передвигая конечностями, медленно шаркал в сторону туалета. А минут через десять они вернулись, и побледневший бывший купец, обессилено рухнув на кровать, утомлённо простонал:

– Да-а-а, посрать так и не удалось. Видать, пока нечем.

– Но вы же не будете теперь меня этим шантажировать? – тяжело дыша, поинтересовался у измождённого пациента Ванечка и устало вытер со лба пот.

– Да что ты, Ванечка, ни в коем разе. Ты словно верный боевой товарищ волок меня из туалета, как раненого друга с поля боя. Не бзди и не переживай. Табя я не предам и нашу тайну «старшему» об энтом героическом «броске» в уборную не выдам, – торжественно пообещал Пётр Кондратьевич и резко перешёл на шёпот. – Ты лучше вот что, друг, поведай откровенно мне: насколько всё сурьёзно у табя с твоейною коллегой?

– С Машулей? – робко спросил Ванечка, отведя стеснительный взгляд в сторону.

– С ней, – вкрадчиво, на выдохе «прошипел» Пётр Кондратьевич, «удавом» вползая в личную жизнь дрожащего от страха молодого «кролика».

– Мы дружим с ней уже два года, – нехотя признался ассистент профессора, будучи не в восторге от выбранной пациентом темы для разговора.

– Два года просто дружите али «близко дружите»? – решил сразу выяснить степень серьёзности их отношений Пётр Кондратьевич, не обращая внимания на явное нежелание Ванечки говорить об этом.

– Вы меня простите, но это не ваше дело, – решительно ушёл от ответа ассистент профессора и направился к столу с медицинским инструментом, с видом шибко занятого человека.

– Ежели не хочешь говорить со мною, тодЫ веди меня в уборную опять, – выкрикнул в спину уходящего соперника опытный хитрец и издал ртом пердящий звук. – Желаю сызнова попробовать опорожниться. Али иди сразу за чистыми простынями. Я с детства какался, кодА меня оставляли без присмотра. По всей вероятности, у меня врождённое чувство страха от одиночества. Из-за сей фобии меня даже мать старалась никогда одного не оставлять.

– Вы же обещали меня этим не шантажировать, – фыркнул через плечо Ванечка, «застыв» на месте.

– Так и я не ожидал, что мой «боевой товарищ» бросит меня здесь одного, – язвительно обосновал причину нарушения данного Ванечке обещания бывший купец и обиженно отвернулся к стене.

– Близко мы с ней не дружим, – хмуро пробурчал ассистент профессора и, вернувшись к кровати, сел на табурет возле неё, как провинившийся перед хозяином дрессированный пёс. – Не хочу лишать её девственности до свадьбы. Вдруг у нас не получится и мы, в итоге, не поженимся? Как ей потом выходить замуж за другого, с такой репутацией? Поэтому я и веду себя с ней, как истинный джентльмен и честный советский гражданин.

– А поведай-ка ты мне как на духу, «джентльмен», не оттого ли ты решил блюсти её телесную чистоту, что она табе попросту НЕ ДАЁТь? – ухмыляясь, предположил Пётр Кондратьевич, бросив пренебрежительный взгляд через плечо.

– Не даёт? – вспыхнул «джентльмен» и возмущённо наморщил лицо. – Да в прошлом году, в колхозе, куда нас отправляли на один день на уборку пшеницы, я мог с ней переспать прямо в амбаре! Мы пережидали в нём сильный дождь с грозой, и наше спонтанное уединение в столь романтическом месте, видимо, взбудоражило кровь этой скромной девушки. Она бросилась в мои объятия и, трясясь от возбуждения, прижалась ко мне всем своим, намокшим от дождя, телом. Представляете, какие чудеса самообладания мне пришлось продемонстрировать, чтобы не воспользоваться её минутной слабостью?

– А… – хотел было прокомментировать услышанное Пётр Кондратьевич, но не успел. Молодой человек, «распушив хвост», словно павлин, продолжил кичиться своим «джентльменством».

– А на День её рождения я подарил ей настоящее ЭСКИМО! – выпучив глаза, с гордостью похвастался ассистент профессора, будто речь шла не о застывшем куске сладкого молока в шоколаде на палочке, а о самом крупном в мире бриллианте. – Когда она его, мыча от удовольствия, облизывала со всех сторон, то «обронила» такую фразу: «ЗА ТАКОЙ ПОДАРОК Я ИСПОЛНЮ ЛЮБОЕ ТВОЁ ЖЕЛАНИЕ. ПРОСИ ВСЁ, ЧТО ХОЧЕШЬ».

– Ну-у-у, энто есчё ничаво не значит, – усмехнулся Пётр Кондратьевич, с азартом развернувшись к собеседнику. – Барышни часто так говорят, вкладывая в смысл своейных слов всё что угодно, но тока не своё тело. А в амбаре Машенька, возможно, прижалась к табе и тряслась не от возбуждения, а от страху, – скептически заметил Пётр Кондратьевич, ища оправдание столь странному поведению для девственницы. – Есть люди, коие так шибко боятся грозы, что готовы не то что броситься в объятия первого встречного юноши, а готовы забраться в берлогу к дикому медведю, дабы за евонной лохматой и широкой спиною укрыться от сих страшных раскатов грома.

– Ну да, конечно. Так всё и было. Я же ЧМО, которое не могут желать красивые девушки, – огрызнувшись, капитулировал Ванечка и уставился на контрольно-измерительный прибор пульса пациента, мечтая всем сердцем о том, чтобы тот замер.

– А что означает сие странное слово ЧМО? – поинтересовался Пётр Кондратьевич, желая понять: хулит себя этот дерзкий щенок или хвалит.

– ЧМО – это Человек Морально Опущенный, – расшифровал таинственную аббревиатуру Ванечка, продолжая кукситься.

– Да, не считаю я табя за такого человека, – специально солгал хитрый «лис» и, чтобы глупый «воронёнок» выронил изо рта заветный «сыр», начал ему обильно льстить. – Ты без сомнения ДЖЕНТЛЬМЕН. Другой негодяй непременно воспользовался бы слабостью девушки и благоприятной обстановкой, но ты не такой. Ты умный, честный комсомолец, не запятнавший кровью невинной девушки своейной чистой души и белоснежной, как твой медицинский халат, будущей репутации СОВЕТСКОГО УЧЁНОГО.

Ванечке очень понравились аналогии, приведённые бывшим купцом, и он расплылся в довольной улыбке. А Пётр Кондратьевич, дав собеседнику пару секунд понежиться в «лучах славы», тут же «окунул» его в свои сомнения:

– Но в таком случае, на чём строится твоя уверенность в том, что до табя Машеньку не «протыкал» своейным «шприцом» какой-нибудь другой студент али какой-нибудь доктор «ловеласных наук»?

– На фактах, – уверенно заявил «растаявший» от комплиментов ассистент профессора и заговорщицки, в полголоса, пояснил: – Каждый год все сотрудники нашей лаборатории проходят медосмотр, и во время последнего в её карте, под штампиком гинеколога, я разглядел об этом соответствующую отметку.

– У-у-у, экий ты зоркий орёл, – щедро наградил хитрый «лис» ещё одним комплиментом окрылённого «воронёнка» и, по-дружески, погрозил ему пальцем. – Однако, мой юный друг, не забывай, что настоящие джентльмены НИКОГДА не заглядывають к мужчинам в игральные карты, а к женщинам – в медицинские … Но ты, бесспорно, заслуживаешь похвалы за двухлетнюю стойкость, половое воздержание и комсомольское терпение по отношению к объекту своёй страсти. А Машенька заслуживает того же – за бдение девичьей чистоты. Вы молодцы, – уважительно кивая головой, заключил Пётр Кондратьевич и мысленно добавил: «КАКОЙ ПРИЯТНЫЙ, НЕОЖИДАННЫЙ СЮРПРИЗ. МОЯ ЛЮБОВЬ НЕВИННА И ЧИСТА, КАК САМЫЙ НАСТОЯЩИЙ АНГЕЛ. КАК ХОРОШО, ЧТО РЯДОМ С НЕЙ ВСЁ ЭТО ВРЕМЯ БЛЕЯЛ НЕРЕШИТЕЛЬНЫЙ «БАРАН», А НЕ РЫЧАЛ ГОЛОДНЫЙ, МОЛЧАЛИВЫЙ, КРОВОЖАДНЫЙ «ВОЛК»».

– Спасибо, – вежливо поблагодарил пациента за добрые слова ассистент профессора и заботливо поинтересовался: – Покакать не надумали? А то меня скоро сменит Елисей Афанасьевич, а ему, в его возрасте, таскать на себе такого здоровенного мужика в туалет будет не под силу.

– Нет, благодарю вас, сударь, – приветливо улыбнулся Ванечке Пётр Кондратьевич. – Пописел самостоятельно, и за то ХВАЛА ГОСПОДУ БОГУ. А на «покакать», видимо, ашо организм недостаточно экскрементов накопил. Да и ноги ходить у меня боле устали, нежели попа – тужиться. Как почувствую щекотание «навозного жука» в своейной заднице, так сразу к табе за помощью и обращусь. А пока в моём животе порхают лишь бабочки, можь пойти отдохнуть, поспать, али снег на улице пособирать в ведро. В общем, хочу отпустить табя с дежурства пораньше. Как ты на сие смотришь?

– Да я бы с удовольствием, – грустно пожал плечами Ванечка. – Но нам категорически запрещено от вас отходить, даже на минуту.

– Вот досада, – поморщился Пётр Кондратьевич и расстроено откинул голову на подушку. – А я хотел побыть со своими мыслями наедине.

– А давайте я вас с вашими мыслями здесь, на кровати, оставлю, а сам отойду в сторону к операционному столу и поперебираю на нём медицинскую утварь? – нашёл подходящий способ угодить пациенту, не нарушая служебных обязанностей, ответственный «дежурный», сияя от восторга.

– Сделайте одолжение, милостивый государь, – радостно принял предложение Ванечки бывший купец, одобрительно кивнув головой.

Ассистент профессора, выставив перед собой оттопыренный вверх большой палец руки, заговорщицки подмигнул пациенту и, насвистывая себе под нос какую-то дурацкую мелодию, направился к операционному столу.

### Глава 5. Наедине с похабными мыслями

Оставшись со своими мыслями наедине, Пётр Кондратьевич первым делом подумал о том, что медсестра Машенька по возрасту годится ему почти в правнучки. Но с учётом его фактического тридцатисемилетнего возраста их восемнадцатилетняя разница ему уже не казалась такой огромной, что, бесспорно, бодрило его и хорохорило в интимном плане. А вот шестидесятидевятилетняя супруга и пятидесятиоднолетний сын «висели гирями» на его слабых ногах и не давали взмыть на «седьмое небо» от счастья к его голубоглазому ангелу Машеньке, что его сильно огорчало.

Конечно, нежные и страстные чувства к супруге Антонине Ермолаевне за время пятидесятилетней заморозки у Пётра Кондратьевича, в отличие от его организма, не остыли. Он по-прежнему её горячо любил и хотел как женщину. Но ту – девятнадцатилетнюю сочную девушку с упругой попой и пышной грудью, а не скукоженную шестидесятидевятилетнюю беззубую старушку с дряблой и морщинистой кожей.

В идеале он с удовольствием согласился бы выкинуть из своей жизни этот полувековой «спящий» период, чтобы принять в свою молодую семью голубоглазую «копию» своей жены и жить вчетвером: он, девятнадцатилетняя Машенька, девятнадцатилетняя Антонина Ермолаевна и годовалый сынок Филиппонька. Вот тогда он был бы абсолютно счастлив.

Пётр Кондратьевич даже представил себе такую картину: как летним жарким днём на берегу реки он с Филиппонькой на удочку ловит карасиков, Антонина Ермолаевна чистит пойманную ими рыбу, а Машенька жарит карасиков на костре. Затем они все дружно обедают, а вечером, уложив Филиппоньку спать, уединяются в спальне и при свечах начинают прелюбодействовать. Оргия длится до самого утра. Однако петухи не решаются кукарекать и, чтобы не мешать таинству любви, терпеливо ждут окончания соития. Соловьи не поют по тем же причинам. Кузнечики не стрекочут. Рыба в реке не плещется. Вдруг раздаётся звонкий громкий металлический звук: БРЯ-Я-Я-Я-ЯК…

– Что энто?! – испуганно спрашивает своих жён Пётр Кондратьевич.

– Может, это подкова, подвешенная «на счастье» над входной дверью, упала? – предполагает Антонина Ермолаевна, прикрывая рукой обнажённую грудь.

– Да это, скорее всего, завистливый кузнец кувалдой по наковальне вдарил, или поп в колокол. Дабы напугать нас, грешников, – уверенно заявляет Машенька, суетливо крестясь.

– Постой! Ты ж атеистка? – удивлённо спрашивает Машеньку Пётр Кондратьевич, грубо одёргивая её руку от лица.

– Ну, значит, не поп, а завистливый кузнец мешает нам совокупляться, – равнодушно отвечает Машенька и начинает натягивать на себя ажурные панталоны.

– Простите, если напугал, – виновато выкрикнул ассистент профессора, бесцеремонно ворвавшись в эротическую фантазию Петра Кондратьевича. – У меня с операционного стола железная банка с тампонами упала.

– БАНКА УПАЛА?! – возмущённо взвыл Пётр Кондратьевич и, сжимая от злости кулаки, раздражённо поинтересовался у неуклюжего «дежурного»: – Ванечка, а ты раньше кузнецом никогда не робил?

– Нет, – растерянно ответил ассистент профессора, поднимая с пола блестящий металлический предмет из нержавеющей стали. – А почему вы спрашиваете?

– Да уж больно у табя движения размашистые, – саркастично обосновал своё любопытство Пётр Кондратьевич, взмахнув обеими руками из стороны в сторону, словно дирижёр симфонического оркестра. – Для будущего хирурга энто большой изъян. Во время операции можь случайно оттяпать у хворого что-нидь лишнее.

– Не-е-ет, к больным пациентам я очень внимателен. Особенно к тем, кто на операционном столе, – улыбаясь, категорически не согласился с бывшим купцом будущий хирург, отрицательно мотая головой.

– Ну, коли ты к пациентам и впрямь внимателен, то наверняка должён помнить об том, что один из них дюже хотел побыть НАЕДИНЕ со своими мыслями, но сидящий в табе криворукий увалень не даёть ему энтого сделать, – тактично свалил всю вину на «третье лицо» Пётр Кондратьевич, чтобы слегка «отбелить» лицо самого «дежурного».

– Ладно. Пойду на кухню и попью чаю, чтобы вам не мешать, – поняв намёк, услужливо пробубнил ассистент профессора и, поставив банку на прежнее место, незаметно погрозил ей кулаком. – Простите ещё раз за мою неловкость.

– Тока заклинаю табя, Ванечка, громко не швыркай чаем и чайником не греми на кухне. Хорошо? – заранее предупредил юного растяпу опытный скептик, сильно сомневаясь в том, что тот способен выполнить его просьбу.

– Хорошо, Пётр Кондратьевич, попью чай холодным, – язвительным тоном пообещал дерзкий «дежурный», следуя от операционного стола к кухне.

– Вот, погань скудоумная! – мысленно выругался на молодого соперника Пётр Кондратьевич, услышав от того реплику про «холодный чай». – Совсем нюх потерял, «щенок глистастый». Ну, погоди! Через пару недель я к твоейной пустой голове рожки «приделаю», – пригрозил Ванечке бывший купец и начал представлять, как он это будет делать…

В его воображении, почему-то сразу появились пьяные хулиганы, которые стали грязно приставать к Машеньке, пытаясь её снасильничать прямо на операционном столе лаборатории. Двое держали её за руки и ноги, а третий, роняя на неё слюни, грубо рвал на ней одежду.

– Не смей касаться её своимя погаными лапами, мерзкое «животное»! – вставая с кровати, отважно выкрикнул Пётр Кондратьевич и, схватив с прикроватного обеденного столика железную кружку, вдарил ей обидчику по голове. Тот, на секунду застыв на месте, с грохотом рухнул под операционный стол. Хулиган, который держал Машеньку за ноги, схватил с операционного стола острый скальпель и, выставив его перед собой, смело пошёл на заступника. Пётр Кондратьевич уложил под операционный стол и второго бандита, оглушив его увесистой деревянной табуреткой. Третий насильник, державший Машеньку за руки, поднёс к её горлу нож и истерично заорал: «НЕ ПОДХОДИ, А ТО УБЬЮ!»

Пётр Кондратьевич остановился в полуметре от преступника и плавно поднял руки вверх, демонстрируя бандиту то, что не собирается его трогать. И как только насильник, успокоившись, немного ослабил хватку, бывший купец резко боднул его головой в нос. Упавший на пол со сломанным носом хулиган, корчась от боли, взвыл и, выронив нож, обхватил размозженное окровавленное лицо трясущимися руками.

Спасённая, вытирая на ходу слёзы, бросилась к герою в объятия.

– Обожди, – бережно отстранив от себя Машеньку, тревожно произнёс Пётр Кондратьевич. – Не время пока миловаться. Нужно скорее бежать в соседний дом. Ведь перед тем, как прийти сюды, энти твари ограбили старушку и, заперев её внутри дома, подожгли его, чтоб скрыть все улики и устранить живого свидетеля. Вызывай пожарную команду, а я пока побегу спасать бабулю.

Спешно набросив на голое тело белый медицинский халат и всунув босые ноги в чёрные Ванечкины валенки, Пётр Кондратьевич быстро распахнул окно и, прошептав себе под нос: «Так будет быстрее», перекрестился.

– Постой! – вскрикнула Машенька. – На улице «минус сорок», замёрзнешь.

– Не замёрзну. В горящем доме пожарче будет, нежели в зверски натопленной бане, – успокоил заботливую девушку герой с купеческим прошлым и ринулся на помощь старушке.

Отвязав по пути одного из двух запряжённых в сани оленей, стоявших у крыльца, Пётр Кондратьевич запрыгнул на него верхом и, крепко вцепившись в ветвистые рога, пришпорив, направил понёсшееся галопом животное на горящую избу. Сходу, выбив копытами дверь, они заскочили в полыхающий дом, подхватили шаящую бабульку и «молнией» выскочили наружу.

Доставив дымящуюся, сильно напуганную старушку в секретную лабораторию, Пётр Кондратьевич вместе с Машенькой оказали пострадавшей первую медицинскую помощь: дали через маску подышать кислородом, оттёрли спиртом от сажи чумазое лицо и обработали мазью обожжённые участки кожи. После чего, расчувствовавшаяся бабулька, проронив слезу, обратилась к своему спасителю:

– Спасибо тебе, милок. Будь я помоложе, то, не раздумывая, отдалась бы тебе в знак благодарности прямо на этом операционном столе. А находясь сейчас в столь неприглядном преклонном возрасте, могу за отвагу твою наградить тебя лишь своими золотыми вставными зубами, – скрипучим голосом прокряхтела старушка и, взяв с операционного стола медицинские щипцы, полезла ими в свой рот.

– Что вы, не нужно! – остановил бабулю Пётр Кондратьевич и, забрав у неё щипцы, указал на цветочный горшок, который бабка крепко прижимала к себе второй рукой. – Ежели вам дюже хочется меня отблагодарить, то пожалуйте мне лучше сей аленький цветочек.

– Это простая герань, – засмеялась бабка и, подмигнув опалённому спасителю, протянула ему горшок с цветком. – Ну, коли он дороже для тебя чем мои золотые зубы, то забирай. А я, с вашего позволения, воспользуюсь вашим оленем и поеду на нём в Лапландию к своей сестре. Буду теперича у неё доживать свой век.

Как только старушка ускакала, Пётр Кондратьевич опустился на одно колено и, торжественно вручив Машеньке герань, с выражением произнёс:


– Дарю табе энтот цветок,

– Такой же красный, как у спасённой бабушки платок,

– Как флаг советский, как алый пионерский галстук,

– И как моя горячая, наполненная страстью кровь,

– Я жалую его табе, моя голубоглазая любовь!


Машенька бережно взяла из рук бывшего купца горшок с красной геранью, понюхала цветок и, прикрыв от удовольствия глаза, протяжно простонала.


– Мой милый! Смелый мой герой!

– Ложись на стол, я буду «спать» сейчас с тобой…


– Но я ж ашо не катал табя в парке на карусели и не вынул застрявшую кошку из водопроводной трубы, – перешёл на прозу немного растерявшийся герой, трясясь от возбуждения.

– Ни беда, – поставив горшок с цветком на тумбочку возле кровати и кокетливо скидывая с себя белый халатик, томно прошептала медсестра. – Вынимай свою «колбаску» и порадуй пока ею МОЮ «киску». Надеюсь, ты меня так рьяно будешь вертеть на своей «карусели», что от головокружения я окончательно «сойду с ума» от тебя…

Долго уговаривать героя оголённой девушке не пришлось. Пётр Кондратьевич, в одно мгновение, тоже сбросил с себя белый халатик со скоростью ящерицы, отбросившей свой хвост, и стряхнул с ног громоздкие валенки, да так рьяно, что один валенок чуть не сбил с тумбочки цветок, а второй «просвистев» над головой голой Машеньки улетел на кухню. Откуда через секунду донёсся громкий «БАЦ-Ц-Ц-Ц-Ц».

Пётр Кондратьевич, от резкого и звонкого звука зажмурился.

– Простите, ради Ленина, Сталина и всей Коммунистической партии, – виновато запричитал с кухни ассистент профессора, вновь ворвавшись в эротическую фантазию пациента. – Я нечаянно споткнулся о ведро и пролил всю талую воду. Профессор теперь меня убьёт.

– Не-е-е-ет, энто я табя убью! Вперёд профессора! – открыв глаза, истошно заорал на Ванечку Пётр Кондратьевич, неистово выглядывая из-за приподнятого в паху одеяла. – Я тока задремал, а тут ты со своённым поганым ведром впёрся в мой сон. Я от страха чуть не обделался! Твоё счастье, что во мне говна нет. А то бы табе щас пришлось не воду по всей кухне собирать, а дерьмо по всей лаборатории. Уйди с глаз моих долой, от греха подальше! Пока я табе энто ведро на башку не надел и банку с тампонами в жопу не вставил!

– Да ухожу я, ухожу. Не кричите, – напугано косясь на кровать, уведомил пациента ассистент профессора, торопливо перемещаясь с пустым ведром от кухни к выходу. – Пойду снова снег собирать, пока профессор не пришёл, – пояснил Ванечка, быстро напяливая на себя тулуп и валенки.

– Сгинь, нечистая! – громогласно завопил оставшийся без «награды» «герой» и, схватив с обеденного столика пустую кружку, швырнул ею в ненавистного «разрушителя» его эротических фантазий. – Чтоб ты тама окочурился на морозе, «погань внезапная»! Чтоб табя там олени обоссали, «снеговик» ты, пустоголовый! Чтоб табе поп свечку поставил «за здравие», и не просто поставил, а прямо в твою атеистическую задницу!..

Ещё минут пятнадцать слышал ассистент профессора в свой адрес доносившиеся через окно лаборатории проклятия, наполняя на улице ведро снегом. После чего крики пациента и пурга на улице стали постепенно стихать и в конце концов полностью умолкли.

### Глава 6. Путешествие в Америку

на «подземной лодке» или противостояние буржуазного белого гриба с красноголовиком


Прооравшись, Пётр Кондратьевич почувствовал некое облегчение в душе, и его самообладание вернулось. Пребывая в умиротворённой тишине, ему уже не хотелось всё метать и крушить, а хотелось мечтать и курить.

Приподнявшись в постели, заядлый курильщик окинул взглядом лабораторию и, не найдя то, чем можно было бы «подымить», вернулся к мечтаниям.

В этот раз он мысленно сел на воображаемый подземный поезд, который Машенька назвала таинственным словом «МЕТРО», и поехал на нём в Америку.

Пётр Кондратьевич наивно полагал, что под землёй поезд может «срЕзать» путь и пересечь Планету напрямую, через центр Земли, тем самым вдвое сократив расстояние до находившейся на противоположной стороне Планеты далёкой страны. А сам поезд он представлял в виде нескольких, сцепленных между собой, подводных лодок. Этаких «ПОДЗЕМНЫХ ЛОДОК», только не плывущих, а «ползущих» под землёй с большой скоростью. В его понимании вагон «подземного поезда» должен был быть гораздо меньших размеров, нежели вагон обычного поезда, и у него должна была быть не квадратная, а овальная форма «снаряда». Естественно, он должен был быть герметичным, чтобы вовнутрь не попадала земля с песком, и, конечно, БЕЗ окон.

– Что можно увидать в окно, быстро передвигаясь под землёю? – недоумевая, спрашивал сам себя Пётр Кондратьевич и тут же сам себе уверенно отвечал: – НИЧАВО. Тока темноту. Не то что червей, даже корни крупных деревьев невозможно разглядеть, несясь с большой скоростью под лесами и долами. Кроме того, случайно выпавший в тоннеле из земли камень могёт запросто разбить окно поезда и нанести увечья человеку.

Завершив внутренний монолог, Пётр Кондратьевич вернулся в воображаемый подземный поезд, только теперь через верхний люк (именно так представлял себе вход в вагон «подземной лодки» бывший купец), закурил почитаемую им кубинскую сигару «La Gloria Cubana», поставил перед собой на столик из красного дерева стакан настоящего китайского чая «императорский» в золотом подстаканнике, развалился на удобном мягком диване, обитом бархатом, и, открыв свежий номер своей любимой газеты «Санкт-Петербургские ведомости», начал коротать время «в пути».

Пётр Кондратьевич почему-то ощущал себя не обычным пассажиром, а царственной особой, этакой важной «птицей», а точнее – богатым важным «кротом» в меховой шубе, инкогнито путешествующим под землёй в вагоне повышенной комфортности, больше напоминавшем шикарные апартаменты фешенебельного отеля, нежели привычный взгляду обычного человека стандартный плацкартный вагон.

– Да-а-а, по всей вероятности, я не избавилси от своейных барских замашек. А таким я комсомолке Машеньке вряд ли приглянусь, – здраво размыслил Пётр Кондратьевич и быстро «пересел» в вагон попроще.

В этом вагоне бывший купец сидел в своих фантазиях уже на деревянной скамейке, курил замусоленную папиросу, а в руках держал свёрнутую в трубочку революционную газету «Искра».

Вагон был выкрашен в зелёный цвет военного образца с нарисованными красными окнами, а на стенах висели точно такие же, как и в секретной лаборатории, портреты Ленина и Сталина.

– Тьфу, – с отвращением брезгливо поморщился бывший купец. – Я похож на люмпена-пролетариата, тока что доевшего в канаве лошадь. Ну не способна такая ЦАЦА, как Машенька, обратить внимание на такое ничтожное существо, как сей мерзкий тип. Хоть убейте.

– Как скажете, – сурово произнёс неожиданно вошедший в тот же вагон товарищ Юровский и, взведя боёк пистолета, хладнокровно навёл его на «недобитого буржуя».

– Нет, не стреляйте! Я избавлюсь от сих барских замашек! Клянусь вам! – истошно заорал Пётр Кондратьевич и, крепко зажмурившись, вытянул перед собой обе руки, закрываясь ими от выстрела.

– Вы что, пугали его расстрелом? – удивлённо спросил энкаведешник, строго кивнув головой в сторону корчившегося перед ним бывшего купца.

– Никак нет, товарищ Красноголовиков, – растерянно пробормотал профессор, с неменьшим удивлением взирая на подскочившего в кровати пациента.

Пётр Кондратьевич, услышав знакомый голос, замер, медленно приоткрыл глаза и, увидев сквозь пальцы вытянутых перед собой рук стоявшего рядом с профессором энкаведешника в военной форме, снова зажмурился.

– Возможно, у пациента в детстве была какая-то психологическая травма, связанная с человеком в военной форме, – задумчиво предположил Елисей Афанасьевич, почёсывая затылок. – Но, судя по заспанному лицу пациента, это, скорее всего, обыкновенная реакция на увиденный во сне кошмар.

– А сейчас он до сих пор пребывает во сне или уже бодрствует? – тихонько, чтобы не разбудить, возможно, спящего человека, спросил у профессора товарищ Красноголовиков, склонив голову к его уху.

– Подозреваю, что в данную секунду у него «пограничное» состояние, – утвердительно ответил Елисей Афанасьевич, окинув пациента опытным взглядом.

В то время, пока вошедшие в лабораторию профессор с энкаведешником шептались между собой, обсуждая странную реакцию пациента на их приход, Пётр Кондратьевич успел немного успокоиться от того, что товарищ Юровский оказался простой фантазией, но в то же время успел и сильно напрячься от того, что красноармеец с фамилией Красноголовиков заявился к нему наяву, и у него тоже был с собой пистолет.

Сменившийся один страх на другой даже успел нарисовать в голове бывшего купца такую нелепую картину…

Будто бы он – это «белый (буржуазный) гриб», а товарищ Красноголовиков, соответственно – красный гриб «красноголовик», который решил очистить революционный «лес» от «белых», богатых, благородных элементов буржуазии.

– Пётр Кондратьевич, батенька, вам приснился страшный сон, или вас напугал военный мундир нашего гостя? – громко поинтересовался у своего пациента Елисей Афанасьевич, с осторожностью приближаясь к его кровати с товарищем Красноголовиковым.

Чтобы не подвести профессора, а заодно и избежать возможных расспросов незнакомого человека в военной форме о том, почему бывшему купцу грезится голенькая комсомолка Машенька и откуда оттаявшему «мамонту», проспавшему пятьдесят лет, известно о товарище Юровском, Пётр Кондратьевич изобразил на лице признаки «лёгкого помешательства» и начал импровизировать:

– Видите ли, Елисей Афанасьевич, до вашего приходу ко мне во сне явился Робинзон Крузо в красноармейской шинели и будёновке и спросил о трёх самых необходимых вещах, коие я взял бы с собою на необитаемый остров. Я в шутку ответил ему, что на необитаемый остров я взял бы с собою «золотую рыбку», бутылку со всемогущим Джином и «волшебную палочку». А он, замест того чтоб посмеяться, навёл на меня ружьё и, прицелившись прямо в моё бьющееся от волнения сердце, сурово предупредил об том, что «буржуйские замашки» не защитят «золотого мальчика» от свинцовой пули. И что спастися мне поможет лишь вера в светлое будущее, партбилет у сердца и заряженный «маузер», сжимаемый в мозолистой руке…

– А он мне нравится, – честно признался профессору товарищ Красноголовиков, уважительно качая головой и указательным пальцем перед носом проснувшегося пациента. – Продолжайте свой медицинский эксперимент и помните, что эта научная «бомба» должна морально уничтожить ваших капиталистических коллег и отбросить их «взрывной волной» на многие годы назад. Через пару дней его новые документы будут готовы, а через месяцок-другой мы сможем явить миру ПЕРВОГО СОВЕТСКОГО ПУТЕШЕСТВЕННИКА ВО ВРЕМЕНИ! Представляю, как эти вздёрнутые англо-американские носы грустно повиснут, почуяв запах нашей победы, – восторженно воскликнул энкаведешник, радостно похлопал профессора по плечу и, алчно взглянув горящими глазами на смирно лежавшую на кровати «научную бомбу», воодушевлённо покинул секретную лабораторию.

– У-ф-ф, – с облегчением выдохнул профессор и провёл ладошкой по мокрому лбу. – Кажется, пронесло.

– Судя по вашей реакции, Елисей Афанасьевич, энтот военный человек пришёл сюды, чтоб кого-то из нас двоих расстрелять, а в итоге помиловал обоих, – в шутливой манере попытался разрядить напряжённую обстановку Пётр Кондратьевич, видя, как профессора до сих пор потряхивает от волнения. – Поведайте, ежели не секрет, кто энтот добрый человек и почему вас от него ПРОНЕСЛО?

– Этот военный человек – главный куратор нашего научного эксперимента. И от него зависит наше будущее, – с придыханием объяснил Елисей Афанасьевич, вытягивая указательный палец к небу.

– Говоря иными словами, ежели бы ему не приглянулось то, что он увидал, то меня бы «усыпили» как боле ненужную лабораторную крысу, а вас, профессор, бы перевели в обычный военный госпиталь бинтовать раненых? – иронично предположил Пётр Кондратьевич, незаметно посмеиваясь над тем, с какой лёгкостью этот тщедушный пожилой атеист передал их судьбы не в руки Господа, а в окровавленные руки военного профессионала, для которого «убить человека» – это всё равно что повару оторвать голову петуху, чтобы сварить из него суп.

– Да, что-то наподобие этого, – продолжая глубоко вздыхать, грустно подтвердил профессор и тут же радостно заулыбался. – Но сейчас нам это не грозит. Перед нами только что «включили зелёный свет» и продлили «проездной абонемент» ещё на пятьдесят лет. Так что предлагаю это важное событие прямо сейчас и отметить.

Азартно потирая ладошки, профессор направился к прозрачному стеклянному шкафу с медицинскими препаратами и, вынув из него заполненный пузырёк, потряс им перед собой:

– Сейчас мы с вами, Пётр Кондратьевич, спиртику бахнем. Так сказать, за ваше новое рождение и за рождение нового этапа нашего научного эксперимента.

– С превеликим удовольствием, – бодро поддержал идею профессора психически истощённый пациент, давно мечтающий снять таким образом стресс накопленный за последние пару дней после пробуждения.

– Только вы, батенька, сильно не увлекайтесь. Ваша печень ещё очень слаба и может омрачить нашу с вами общую радость, – строго предупредил Елисей Афанасьевич, отстраняя руку с пузырьком на недосягаемое расстояние для больного. – Поэтому мы с вами выпьем чисто символически. По «капельке».

– А вас не пужает то, что моя нервная система не выдержит всех энтих эмоциональных потрясений и омрачит нашу с вами общую радость вперёд печени? – ехидно поинтересовался у профессора любитель крепких напитков, видя, как пузырёк с исцеляющим душу «эликсиром» отдаляется от него в противоположную сторону.

– Но я же давал вам валерьянки? – напомнил забывчивому симулянту профессор, ища взглядом подходящую пустую «тару» для смешивания спирта с водой.

– Профессор, ну я же не кот… Меня лучше успокаивает водочка, а не валерьяночка, – жалобно простонал Пётр Кондратьевич и нервно задёргал левым глазом, демонстрируя Елисею Афанасьевичу высокую степень расшатанности своих нервов.

– Ладно, так и быть, налью вам граммов двадцать ради столь радостного события, раз уж обещал, – усмехнувшись, сжалился над артистичным пациентом профессор, смешивая в пробирке спирт с водой. – Но только с условием, что вы закусите выпитое овсяным отваром.

– Ну, вы и хитрец, профессор, – захохотал Пётр Кондратьевич, перестав дёргать глазом. – Я же нисколечко не захмелею. Вы бы ашо мне предложили двадцать граммов водки запить литром огуречного рассола.

– А вы хотели бы «нажраться» как свинья, облевать здесь всё, обоссаться, а утром, на рассвете, «опохмелиться» девятью граммами свинца, которыми нас щедро угостит товарищ Красноголовиков? – попытался угадать желание пациента мудрый «прорицатель», сосредоточенно разливая готовый напиток равномерно по двум пробиркам.

Бывший купец, резко перестав смеяться, побледнел, и его праздничное настроение вмиг улетучилось.

– Не бойтесь. Никто нас не расстреляет, – поспешил успокоить и приободрить поникшего пациента профессор, увидев сквозь пробирки его подавленное состояние. – Но и вы должны помнить о том, что отныне вы отвечаете не только за свою жизнь, но и за весь наш дружный коллектив. Случись с вами какая-нибудь беда – проблемы будут у всех. Я понимаю, что вы к этому относитесь достаточно легкомысленно. Ведь вы, по большому счёту, в случае смерти, ничего не теряете. Так как сейчас вам фактически и физически столько же лет, сколько и было до заморозки. Умерли бы вы от холеры «вчера», или завтра умрёте с похмелья, для вас большой разницы нет. А, например, для меня это будет равносильно потере пятидесяти лет моей жизни. Моей ЛУЧШЕЙ жизни, которые мне уже никто не вернёт. Это вы проспали пятьдесят лет, будто одну ночь, и проснулись, не постарев ни на один день. А я эти пятьдесят лет провёл возле вашего заледеневшего тела, трясясь над ним и оберегая его целыми днями и бессонными ночами. Представляете, что будет со мной, если с вами, не дай бог, сейчас что-то произойдёт? И это ещё ничего, если я просто сойду с ума… В этом случае моя жизнь только поменяет форму и станет мифической, беззаботной сказкой, не имеющей смысла и морали, с окружающими меня, такими же странными, как и я, персонажами. А если меня парализует, и я превращусь в онемевший молчаливый «овощ»? Моя и без того несчастная семья, неделями, месяцами, годами не видящая своего мужа, отца, деда, станет ещё более несчастной, если им вместо мужа, отца и деда вернут молчаливый «овощ», на который они неделями, месяцами и годами вынуждены будут смотреть с утра и до вечера.

– Простите меня, профессор, за моё безрассудство, – виновато потупив взор, произнёс Пётр Кондратьевич, нахмурив брови. – С одной стороны, я понимал, что ваш научный подвиг, коий вы совершили, бесценен. Ведь вы не просто спасли мне жизнь, а практически дали мне НОВУЮ. Для меня вы, опосля всего энтого стали таким же родным человеком, как супруга и сын. Да вы, практически, стали моим вторым отцом. Но, с другой стороны, я действительно до конца не осознавал ту цену, коию вы заплатили за энто, и продолжаете платить ныне. Я не давал себе отчёта в том, что, ежели я умру, то вам, сии «уплаченные» годы, действительно никто не вернёт. Я хоть и не успел пока «нажраться», но почувствовать себя эгоистичной «свиньёю» уже успел.

– Не драматизируйте, – добродушно, по-отцовски улыбнулся профессор. – Я делал это по доброй воле и по собственному желанию. Ведь там был и мой научный интерес. Кроме того, вы уплатили за это немалые деньги. И если бы не вы, то, скорее всего, я не состоялся бы как учёный, и эту мою лабораторию закрыли бы уже в 1901 году. Поэтому моя благодарность вам столь же велика. А если учесть то, что я вас считаю своим научным «детищем», то, соответственно, вы для меня тоже как родной сын.

– Ну, тодА давайте, «папенька», за то и выпьем, – предложил Пётр Кондратьевич, поудобнее усаживаясь в кровати.

– Давай, «сынуля», – согласно кивнул профессор и протянул пациенту одну из пробирок. – Только подождите пока, не пейте. Я сейчас принесу вам «закуску».

– А куриного бульончика у вас там, случайно, не завалялось? – с надеждой в голосе спросил у Елисея Афанасьевича Пётр Кондратьевич, беря из его рук пробирку. – А то я овсяный отвар нынче уже откушивал.

– А хотите, я вам сладкий «гоголь-моголь» из сырого яйца взболтаю? – находчиво предложил профессор, радостно подмигнув пациенту.

– Мне не хотелось бы вас утруждать и долго «греть» в руках энти несчастные двадцать граммов водки, – вежливо отказался от десерта искушённый гурман с купеческим прошлым, сделав «жалостливое лицо». – Поэтому давайте «согреем» наши души сим стерильным, как и вся наша отечественная медицина, спиртным напитком и «закусим» выпитое согласно русской традиции троекратным поцелуем.

– Ну-у-у, такой тост грех не поддержать, – усмехнулся профессор, обтирая рукавом халата рот.

После чего «близкие родственники» звонко чокнулись пробирками и, опустошив их до дна, скрепили свой «родственный союз» троекратным христианским поцелуем.

### Глава 7. Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке

Откровенный мужской разговор о бабах, о тяжёлых судьбах, больших сосульках и цветах…


Минут тридцать, чуть захмелевшие от выпитого натощак, биологический «отец» с биологическим «сыном» изливали друг другу душу, подробно повествуя о тяжёлых ударах судьбы и встречающихся на их жизненном пути «чёрных кошках», периодически перебегавших им дорогу.

Пётр Кондратьевич в основном жаловался на психологические травмы, полученные им в детстве: об отцовских карасиках да о несчастной «первой любви». А Елисей Афанасьевич – о многочисленных завистниках, то и дело «вставляющих палки в колёса» его разгоняющейся профессиональной карьеры.

А когда заботливый «отец» всё же уговорил «сына» съесть разогретый овсяный отвар, а тот, в свою очередь, уговорил «отца» выпить под «горячее» ещё по двадцать граммов разбавленного спиртика, их беседа приобрела более откровенный характер.

– Елисей Афанасьевич, ужель вам опосля всех энтих интриг и «выстроенных» вокруг вашего научного эксперимента препонов не хотелось плюнуть на всё, отвезти меня к реке Лена и отправить сию глыбу льда в долгое плавание к Северному Ледовитому океяну, в коем давно «бороздят» застывшие во льду мамонты?

– Что вы такое говорите! – возмутился профессор и раскраснелся ещё сильнее, только в этот раз уже от негодования, а не от алкоголя. – Вы никогда не были для меня пустой «глыбой льда». Я всегда относился к вам, к замороженному, как к живому человеку. Я разговаривал с вами, делился с вами своими переживаниями, успехами и неудачами. Я рассказывал вам свежие новости, вытаскивал вас на мороз, когда аварийно отключали электричество и купленная мной на ваши деньги немецкая холодильная камера не работала.

– Теперича понятно, отчего меня во время пятидесятилетнего сна постоянно знобило, – сделал про себя логический вывод Пётр Кондратьевич, продолжая внимательно и молча слушать трогательную тираду погрузившегося в приятные воспоминания профессора.

– А однажды я даже познакомил вас со своей невестой, моей будущей женой, которая меня к вам ревновала и немного обижалась на меня за то, что я провожу больше времени с вами, чем с ней, – улыбаясь, произнёс Елисей Афанасьевич, и в его глазах навернулись слёзы. – Позже я постоянно показывал вам наши общие семейные фотографии, в том числе своих постепенно растущих дочерей, а недавно я перед вами хвастался фотографией первого внука.

– Как энто ми-и-и-ило, – расчувствовавшись, протяжно проскулил Пётр Кондратьевич, сложив бровки «домиком». – Но как вы всё успевали: познакомиться со своею будущей невестой, жениться, «наделать» детей? Вы же проводили большую часть свово времени в лаборатории?

– В этом суровом климате, чтобы не замёрзнуть и не превратиться в ледышку, нужно постоянно заниматься любовью, а для этого нужна партнёрша и немного свободного времени, – отшутился профессор, краснея теперь уже от стыда. – Вот мне и пришлось пойти на поводу у своего инстинкта самосохранения и обзавестись женой. Ну а у тех, кто постоянно занимается любовью с ЖЕНОЙ, вскоре и появляются дети.

– Профессор, тока не говорите мне, что вы занимались срамными делами при мне, в сей лаборатории, – настороженно попросил Пётр Кондратьевич, подозрительно щурясь.

– Если честно, то вторую дочку мы зачали именно здесь, – нехотя сознался Елисей Афанасьевич, стеснительно опустив глаза «в пол».

– Но я надеюсь, хотя бы не на мне? – брезгливо поморщившись, спросил у седовласого извращенца, воспитанный по христианским традициям, бывший купец и испуганно икнул.

– Нет, – хихикнул советский учёный, на секунду представив эту нелепую картину. – Вы находились в отдельном и ОЧЕНЬ прохладном соседнем помещении, в котором я неминуемо столкнулся бы с проблемами потенции. Да и заниматься этим на вас, согласитесь, было бы неудобно, скользко и зябко для партнёрши.

– Вы меня успокоили, – с облегчением выдохнул Пётр Кондратьевич, поигрывая отсоединёнными от него присосками электронного кардиографического аппарата.

– А почему вы отключены от жизнеобеспечивающих систем и аппаратов? – возмущённо воскликнул профессор, с ужасом наблюдая за игривыми манипуляциями пациента с деталями медицинского оборудования.

– Да-а-а, энто я… отсоединил их, чтоб они… – тут же перестав играть присосками, начал невнятно что-то мямлить Пётр Кондратьевич, пытаясь на ходу придумать какую-то вескую причину своего отключения, дабы не навлечь праведный гнев Елисея Афанасьевича на Ванечку, которого он обещал не выдавать. – В общем, я отсоединился от всех энтих проводков потому, что они сковывают мои движения. Одно дело, кодА человек неподвижно лежит в коме, и другое дело, кодА ему хочется больше двигаться, а сии проводки мешають ему энто делать. Что я как «щенок на поводке», привязанный к кровати… У меня отличное самочувствие. Я накопил за пятьдесят лет много энергии, и мне не терпится её поскорее выплеснуть. Да и организьм мой начнёт лепше функционировать, ежели я стану больше его нагружать физически. Ведь так?

– Та-а-а-ак… – протянул профессор, краснея от возмущения и накаляясь, словно утюг. – А кто из моих ОТВЕТСТВЕННЫХ помощников, интересно, дежурил до меня? И почему этого легкомысленного сотрудника не было возле вас в момент моего прихода сюда с товарищем Красноголовиковым?

Видя, как над головой хлипкого юноши «сгущаются тучи», Пётр Кондратьевич, почему-то, не стал «подливать масло в огонь» и «топить» соперника в гневе его непосредственного начальника, а наоборот, решил спасти конкурента, чтобы в честной борьбе за сердце и другие привлекательные части тела Машеньки вырвать у Ванечки красивую победу, а не подлую.

Резко сменив стиль общения на виновато-покорный, пациент умело и, нужно отдать ему должное, очень артистично изобразил на лице испуганное покаяние.

– «Царь-батюшка», Елисей Афанасьевич, не вели казнить Ванечку за его халатность и отдавать его под расстрел товарищу Красноголовикову, а вели мне слово молвить, – схватив руку профессора, взмолился Пётр Кондратьевич и попытался прильнуть к ней губами, чтобы поцеловать.

– Вы это бросьте, – строго потребовал от бывшего купца Елисей Афанасьевич, решительно освобождая свою руку. – Сейчас не те времена. И я вам не «царь-батюшка», а лишь Главный научный сотрудник этой лаборатории. К тому же, подобное ханжество является не только «дурным тоном» для советского человека, но и негигиеничным, антисанитарным действием. Поэтому прекратите этот «цирк» и переходите сразу к делу. Что вы мне хотели этакого сказать, что могло бы уберечь этого разгильдяя от дисциплинарного наказания?

– Я хотел поведать вам о том, что Ванечка отсутствовал во время вашего прихода не по своёй воле, а по моёй. Энто я его от себя спровадил, – взял всю вину отсутствовавшего дежурного на себя Пётр Кондратьевич и, скорчив измученную гримасу, начал оправдываться: – Опосля того, как Ванечка поставил предо мною сей адский «чудо-ящик» с говорящей живой головою без туловища…

– Телевизор, – сосредоточенно уточнил профессор, пытливо всматриваясь в глаза собеседника.

– Да-да, телевизер, – повторил за учёным Пётр Кондратьевич, с опаской косясь на волшебный агрегат. – Так вот, опосля того, как Ванечка его включил, и сеанс шоковой телетерапии начался, мне дюже захотелось какать. Воспользовавшись моментом, когда Ванечка удалился в кухню откушивать чаю, я тихонько отцепил от себя всю энту «паутину» из проводов и попытался пойтить в уборную. Однако моя попытка оказалась неудачной. Сильное головокружение, подкашивающиеся ноги и прочие слабости вернули меня обратно в койку. Дабы скрыть следы несостоявшегося побега в туалет, я набросил на себя одеяло, так как сил обратно нацепить на себя проводки уже совсем не было. Силы покинули меня вместе с желанием какать. Видимо, услышав подозрительные звуки от моей возни, Ванечка быстро вернулся с кухни и, сев на табурет возле кровати, впился в меня своейным гипнотическим взглядом. Меня от энтого тут же стало клонить в сон, а он, «матросня пихальная», как назло, глаз с меня не спускал и следил за моим состоянием словно «ветеринар» за засыпающим от наркоза «котом», чтоб затем его немедля кастрировать. Чтоб сохранить свои яички я и пошёл на сию хитрость и отрядил его на улицу за большой сосулькой.

– За сосулькой? – недоумевая, переспросил Елисей Афанасьевич, думая, что ему это послышалось.

– Я наврал Ванечке про то, что опосля разморозки на меня беспрерывно обрушиваются панические атаки и преследують фобии того, что я могу полностью растаять аки Снегурочка и превратиться в лужу. И что ежели рядом со мною, на кровати, будет лежать огромная сосулька, то мне станет гораздо покойнее. Точно так же, как и верещащему от страха грудному младенцу, к коему подложили в койку родную мать, чтоб тот угомонился и прекратил орать, – перейдя на шёпот и озираясь по сторонам, объяснил профессору находчивый лжец причину появления в его рассказе сосульки.

– Оригинально, – удивлённо усмехнулся профессор и тут же обеспокоенно поинтересовался: – А с чего вы решили, что Ванечка хочет вас кастрировать? И как давно у ваших яичек возникла эта фобия?

– Не пужайтеся, Елисей Афанасьевич, с головою у меня всё в порядке. Мой рассудок растаял вместе с мозгом, но пока ашо не «потёк». Так что психиатры ваше «детище» у вас не отымут, – быстро успокоил профессора Пётр Кондратьевич, видя к чему тот клонит. – Дело в том, что Ванечка больно сильно ревнует ко мне Машеньку. Вот у меня и возникли сии ассоциации с «котом» и «ветеринаром». Вы же знаете, что ревнивые безумцы в состоянии аффекта способны пойти и не на такое…

– А что у Ванечки был повод ревновать к вам Машеньку? – так же настороженно, но уже без тревоги на лице полюбопытствовал профессор, одновременно проверяя одной рукой у пациента пульс, а другой рукой «измеряя» на лбу температуру тела.

– Конечно, нет, – уверенно солгал Пётр Кондратьевич, не моргнув и глазом. – Как можно ревновать к беспомощному, прикованному к постели человеку? Вот ежели бы Машенька сама залезла ко мне в койку, то сие могло б стать веским поводом для ревности. Но вы же понимаете, что советская комсомолка никогда бы не опустилась до такого сраму. Я, порой, не скрою, открыто восхищаюсь еённой красой, и осыпаю её комплиментами, но я считаю энто признаком хорошего тона и постулатом правильных манер воспитанного человека, а не прелюбодеянием. По крайней мере, в царские времена сие было этической нормой. Вспомните Пушкина, Чехова, Тургенева, Толстого… А вот что навоображал себе энтот скудоумный мальчишка, я не ведаю. Можь, он думат, что обычный приветственный поцелуй в ручку могёт довести даму до вершины блаженства и навек покорить еённое сердце? К тому же, какое право он вообче имеет ревновать Машеньку к кому бы то ни было? – возмущённо задал риторический вопрос Пётр Кондратьевич, сильно повысив голос. – Он ей что, супруг али суженый? Наскока я разумею, Машенька – барышня свободная.

– Ну, не кипятитесь вы так, – умиротворённым тоном посоветовал профессор, по-дружески похлопывая ладошкой по плечу подскочившего на кровати возмущённого пациента. – Вы же мудрый, взрослый мужчина и должны понимать то, что Ванечка находится в том романтическом возрасте, в котором у юношей в крови бушует тестостерон. А вот что касается Машеньки, то здесь я с вами соглашусь. Ванечка действительно официально не имеет на неё никаких прав, так как она совершенно свободна. Но и вы не имеете право на неё претендовать. Ведь у вас, осмелюсь вам напомнить, есть и жена, и сын…

– Обождите, профессор, ничаво боле не говорите, – закрыв глаза и прикрыв уши руками, остановил Елисея Афанасьевича взволнованный пациент и, промолчав несколько секунд, открыв глаза, продолжил: – Раз уж я, благодаря вашему таланту, уверовал в чудеса современной медицины, то отчего бы мне не уверовать и в такие мистические проявления, с коими я столкнулся опосля разморозки? Дело в том, что как тока я пробудился от пятидесятилетнего сна и увидел пред собою голубоглазого ангела, я грешным делом подумал, что ваш эксперимент не удался, и я оказался в раю, на небесах. Но потом, кодА я окончательно осознал то, что исцелён и спасён, в моёй голове мелькнула смелая мысль: «А ЧТО, ЕЖЕЛИ МОЯ ДРОЖАЙШАЯ СУПРУГА, АНТОНИНА ЕРМОЛАЕВНА, НЕ ЖЕЛАЯ РАССТАВАТЬСЯ СО МНОЮ НА ПЯТЬДЕСЯТ ДОЛГИХ ЛЕТ, УПРОСИЛА ВАС ЗАМОРОЗИТЬ И ЕЁ?»

– Ну-у-у, знаете! – отрицательно замотал головой Елисей Афанасьевич, растерянно пожимая плечами. – Такого я…

– Да ладно, профессор, – отмахнувшись рукой, вновь перебил учёного Пётр Кондратьевич. – Вы же видали мою супругу и не станете со мною спорить о том, что Машенька является живым воплощением Антонины Ермолавны. Тот же возраст… Цвет волос… Фигура… Рост… Черты лица… Единственное несовпадение – голубой цвет глаз, вместо болотно-зелёных. Но сему несоответствию я нахожу единственное объяснение… Вероятно, во время заморозки её болотно-зелёный цвет принял холодно-голубой оттенок льда, что вас, логично, напугало, и вы решили с правдой обождать и радостную новость мне пока не сообщать. А здря! Цвет глаз не повод душу мне терзать. И ежели вы мне приготовили сей приятный сюрприз, то самое время вам в сём признаться, – дрожащим голосом призвал профессора открыть ему медицинскую тайну Пётр Кондратьевич и затаил дыхание.

– Прошу прощения, но это лишь ваша фантазия. Красивая, не спорю, но фантазия, – с сожалением произнёс Елисей Афанасьевич, с глубоким сочувствием взирая на несчастного пациента. – Вот вы, только что, напомнили мне о своей супруге, и я, к своему удивлению, только сейчас мысленно тоже обнаружил бесспорное внешнее сходство Антонины Ермолаевны с Машенькой. Но как же вы не заметили различий в голосе, в чертах её характера? Ведь вы же общались с Машенькой? Да и как бы я смог уговорить вашу супругу выдать себя за мою медсестру? И, главное, зачем?

– Ваши доводы неубиваемы, – после некоторых раздумий согласился с профессором Пётр Кондратьевич, направив «потухший» взгляд на заснеженное окно. – Вы тока что разбили моё сердце. Было бы лучше, ежели бы вы енто сделали тогда, когда оно было замороженным. И мне было бы не так больно, и оно тогда было более хрупким.

– Чем это я вам разбил сердце? Тем, что не заморозил вместе с вами и вашу жену? – категорически отказался признавать себя виновным Елисей Афанасьевич, недовольно обращаясь к неблагодарному пациенту. – Если причина в этом, то вот что я вам на это скажу… Во-первых, у меня не было такого количества глицерина. Я на вас, на одного-то, кое-как «наскрёб» нужный объём, а для вашей жены мне пришлось бы собирать глицерин не по всему Якутску, а по всей стране. И я не уверен, что в 1900-м году во всей Российской империи можно было сыскать хотя бы половину необходимого для заморозки количества глицерина. А во-вторых, для этого должно было быть такое же, как в вашем случае, серьезное медицинское обоснование и добровольное желание самой Антонины Ермолаевны. А у меня на руках в тот момент не было ни того, ни другого, ни третьего. К тому же так рисковать жизнью здоровой, молодой и красивой девушки мне не позволили бы ни профессиональная этика, ни человеческая честь и совесть. Так что вы уж извините меня ещё раз за то, что я вас разочаровал. Хотя я совершенно не вижу причин для страданий. Ваша жена жива и здорова. Не понимаю, почему от вас исходят такие трагические вздохи разочарования?

– Потому что время «застыло» тока у меня, а у супруги оно безвозвратно «утекло» в печальное будущее, – грустно заметил Пётр Кондратьевич, продолжая смотреть в сторону заснеженного окна. – Ведь вместе со временем во мне застыла и любовь. А кодА она оттаяла, то с печалью обнаружила, что тот, благоухающий афродизиаками наикрасивейший цветок с едва раскрывшимся бутоном, уже увял, скукожился и высох… А рядом с ним стоит точно такой же, благоухающий афродизиаками наикрасивейший цветок и есчё даже с нераскрывшимся бутоном, с одним-единственным отличием: небесно-голубым оттенком глаз… Вот оттого и вздохи разочарования, что тот цветок – не тот…

– Теперь понятно, – укоризненно покряхтев, догадался профессор и задумчиво покачал головой. – К сожалению, время к нам беспощадно. А вот как вы поступите с увядшим, но ещё живым «цветком» – решать только вам.

– Вы предлагаете мне преданно любить «гербарий»? – ехидно спросил Пётр Кондратьевич, развернув голову к профессору. – Но энто же нечестно – обманывать и делать вид, что твои чувства по-прежнему пылают страстью к сухим, увядшим лепесткам?

– Время безжалостно уродует тела людей, но их души оставляет молодыми, – философски подметил Елисей Афанасьевич, на секунду «примерив» на себя рясу священника. – Можно же любить и уважать человека за его ум, порядочность и доброту. Но я вам в этом деле не советчик. Вы взрослый, умный человек и сами разберётесь в своих чувствах.

Пётр Кондратьевич вновь устремил свой взгляд на морозные узоры на стекле заснеженного окна, а Елисей Афанасьевич – на свой, стоявший на полу, возле кровати пациента, потёртый кожаный саквояж.

– Ах, да! Совсем забыл! Машенька сообщила мне о том, что вы просили у неё что-нибудь почитать и на чём-нибудь пописать, – шлёпнув себя ладошкой по лбу, воскликнул профессор и, открыв саквояж, с которым он пришёл в лабораторию с товарищем Красноголовиковым, аккуратно вынул из него красочную книжку, несколько листов бумаги, чернильницу и перо. – Вот, это вам. Читайте и пишите на здоровье. Надеюсь, вы не донесение будете писать на меня или на моих сотрудников?

– Ну что вы, Елисей Афанасьевич, я не настолько отморозил себе мозги, чтобы писать доносы на людей, даровавших мне вторую жизнь, – добродушно улыбаясь, обрадованно ответил Пётр Кондратьевич, бережно беря из рук профессора долгожданные гостинцы. – Опосля полувековой зимы в мою душу пришла весна, запели соловьи, и неожиданно проснулась тяга к поэтическому творчеству.

– Да вы ещё и романтик? – удивлённо поднял брови профессор. – Теперь мне даже без очков видны поводы для ревности моего ассистента, – иронично погрозил пальцем Елисей Афанасьевич и строго предупредил: – Настоятельно прошу вас всех не превращать лабораторию в театральную сцену, и не играть здесь «Отелло», «Ромео и Джульетту» и не устраивать в лаборатории гусарские дуэли. Вы все живые мне нужны. Договорились?

– Я с лёгкостью бы дал вам «честное комсомольское слово», но поскольку меня ашо не приняли в ряды сей могущественной организации, я не имею право им пользоваться. А вот «честное купеческое слово» я вам дать не могу, так как моё горячее сердце, боюсь, может не выдержать и нарушить данное холодной головой обещание. Так что не обессудьте, – развёл от бессилия руки в стороны Пётр Кондратьевич и, чтобы не нервировать пожилого человека, оптимистично добавил: – Но точно смею вас заверить в том, что не стану никого душить, травить и, тем более, стрелять из пистолета. Даже, ежели ваш ассистент нанесёт мне унизительное оскорбление.

– Благодарю вас, – почтенно склонил голову перед здравомыслящим пациентом Елисей Афанасьевич, вытянувшись в «струнку». – Спасибо и за это.

Вдруг, неожиданно, в лабораторию вбежал запыхавшийся Ванечка с ведром, до краёв заполненным небольшими сосульками и с испугом виновато посмотрел на профессора.

– А что, большой сосульки не нашёл? – не дав открыть рта ассистенту профессора, громко выкрикнул с кровати Пётр Кондратьевич и расстроено добавил: – Ну что ж, придётся обнимать ведро. Жаль тока то, что в нём «мальцы» растают быстро. А вот огромную сосульку я мог бы обымать подольше.

– Простите меня, товарищ профессор, – не обращая внимания на непонятные слова пациента, затараторил Ванечка, на ходу судорожно снимая с себя верхнюю одежду.

– Можешь не извиняться, – великодушно освободил своего ассистента от ненужных оправданий, Елисей Афанасьевич, махнув в его сторону рукой. – Мне Пётр Кондратьевич уже объяснил причину твоего отсутствия, и я вас всех простил. Но впредь прошу меня в курс дела всё же ставить.

– Даю вам «честное комсомольское слово», что такое больше не повторится, – торжественно поклялся Ванечка, прислонив руку к сердцу.

– А этот, видишь, в отличие от тебя, запросто поклялся, – прошептал бывшему купцу профессор, кивнув головой в сторону своего приободрившегося ассистента.

– Молод ашо и глуп, – шепнул в ответ Пётр Кондратьевич и, положив книжку и писчие принадлежности на краешек обеденного столика, громко крикнул Ванечке: – Неси скорей сюды ведро! Мне кажется, что моё сердце дюже горячо и топит меня изнутри нещадно.

Ванечка, совершенно не понимая, о чём идёт речь, не стал задавать лишних вопросов, а просто схватил ведро с сосульками и быстро поднёс его к кровати требовательного пациента.

– Не сочиняйте ерунды. Ничто у вас внутри не тает, – сурово погрозил пальцем профессор мнительному выдумщику с купеческим прошлым и, незаметно, заговорщицки ему подмигнув, обратился к своему ассистенту: – А вас с Машенькой, на будущее, настоятельно прошу сразу сообщать мне о подобных желаниях пациента и не проводить без моего ведома никаких дополнительных процедур.

– А-а-а, – растерянно вращая зрачками, протянул Ванечка, окончательно перестав понимать, что происходит и о каких процедурах идёт речь.

– Что, «А-А-А»? – раздражённо передразнил своего ассистента Елисей Афанасьевич. – Неси ведро с сосульками на кухню и подмени меня на пару часиков. Мне нужно срочно подкорректировать восстановительную программу пациента с учётом его возникших физиологических потребностей и желаний.

– Слушаюсь, товарищ профессор! Будет сделано! – выпрямив спину, на военный манер, радостно заверил Елисея Афанасьевича Ванечка и, обрадованный тем, что наконец-то начал понимать то, чего от него хотят, потащил ведро с сосульками на кухню.

### Глава 8. Оттаявшая память вспоминает слово месть

Провожая уходящего профессора взглядом, Пётр Кондратьевич «наткнулся» им на висевший на вешалке у входной двери тулуп Ванечки с Машиной облезлой телогрейкой из меха непонятного животного и, как только Елисей Афанасьевич закрыл за собой дверь, удивлённо сморщив подбородок, громко спросил у громыхавшего на кухне железным ведром «сборщика» снега и сосулек:

– Ванечка, а почему тока ваша с Машенькиной верхняя одёжа висит на входе? Профессор у вас что, «морж», коий не мёрзнет, выходя на белоснежные улицы Якутска лишь в своёйном белоснежном медицинском халатике?

– Его дублёнка висит в его рабочем кабинете. А мы с Машенькой раздеваемся здесь потому, что наши жилые комнаты находятся на втором этаже и бегать туда каждый раз, перед тем, как выйти на улицу, неудобно, – выглянув из кухни и убедившись в том, что профессор ушёл, объяснил Ванечка и вновь скрылся за закутком кухни.

– А отчего вы не сымаете своейные тужурки в прихожей? – не унимался любопытный пациент, видя в этом явное нарушение санитарных норм. – Ведь с висящих в стерильной медицинской лаборатории меховых тулупов на пол «спрыгивают» миллионы микробов, коие тут же разбегаются по всему помещению.

– Не смешите меня! – хихикнула снова высунувшаяся из-за угла голова Ванечки и тут же исчезла. – Здесь на улице так холодно, что все существующие в природе микробы давно вымерзли, и наши тулупы столь же стерильны, как и халат у профессора. Да и прихожей у нас нет. Елисей Афанасьевич переделал её и часть коридора в «холодный бокс», в котором вы и пролежали пятьдесят лет.

– А где я буду проживать до отъезда в Ленинград, кодА оклемаюсь и встану на ноги? – всерьёз заволновался Пётр Кондратьевич, услышав про «холодный бокс».

– Товарищ профессор хочет уступить вам свою комнату, а сам планирует временно «переехать» в рабочий кабинет, – вытирая о вафельное полотенце руки, ответил Ванечка, выходя из кухни.

– А евонная жилая комната тож находится на втором этаже? – перестав кричать, спокойным голосом поинтересовался Пётр Кондратьевич, мысленно хваля гостеприимного профессора за то, что тот собирается пожертвовать ему свою жилплощадь и лишить себя ради него привычного комфорта.

– Да. Комната профессора находится прямо над нами, – сухо подтвердил Ванечка, вешая полотенце на спинку кровати пациента. – А на первом этаже расположен его рабочий кабинет, основная рабочая зона с операционной, где мы сейчас находимся, и кухней в закутке, а между ними «холодный бокс», узкий коридор до кабинета Елисея Афанасьевича, лестница на второй этаж и под ней выход на улицу.

– Немаленькая у вас лаборатория, – уважительно закивал головой Пётр Кондратьевич, окидывая взглядом стены и потолок просторного помещения.

– Вы мне зубы не заговаривайте, – «помаячил» указательным пальцем перед лицом пациента Ванечка и присел на табурет возле кровати. – Расскажите лучше, что вы такого наговорили профессору, что он тут же не снял с меня скальпелем скальп и не поставил мне двухлитровую «штрафную» клизму за моё отсутствие?

Пётр Кондратьевич, на секунду представив своего соперника со снятым скальпом и клизмой в заднице, сначала пожалел о том, что спас этого дурня, а себя лишил такого удовольствия: с наслаждением наблюдать за столь зрелищной экзекуцией, но потом, хоть и нехотя, но всё же похвастался своей великолепной находчивостью:

– Я солгал Елисею Афанасьевичу про то, что боюся полностью растаять, и о том, что упросил табя, в связи с энтим, отыскать для меня на улице ОГРОМНУЮ сосульку, коия будет лежать подле меня в койке и сдерживать таяние.

– Ну, вы и артист, – иронично фыркнул Ванечка, переплетая на груди руки. – И профессор в это поверил?

– Как видите: скальп у вас на месте и клизма сзади не торчит, – с досадой констатировал сей очевидный факт Пётр Кондратьевич, поочерёдно указывая рукой на голову и на жопу ассистента профессора. – А вот как так совпало то, что вы возвернулись в лабораторию именно с сосульками… Для меня до сих пор остаётся большой загадкой. Ну, али маленькой мистической тайной.

– Да никакой тайны в этом нет, – скептически возразил пациенту Ванечка, отмахнувшись от него рукой. – Когда я вышел на улицу за снегом, я случайно увидел над окном соседнего дома «грозди» недавно образовавшихся сосулек. Видать, хозяева кипятили белье, и пар из форточки сделал своё полезное дело и превратил снег в сосульки. Я подумал, что из полного ведра сосулек воды получится намного больше, чем из заполненного снегом ведра, и с азартом принялся собирать ценный «груз». Я так увлёкся процессом, что потерял счёт времени, да и собирать их было непросто. А когда вспомнил о том, что меня давно уже должен был сменить на посту профессор, то чуть в обморок не упал. Хорошо, что вы меня подстраховали и, можно сказать, спасли меня от сурового наказания. Теперь я ваш должник, – щедро предложил свои услуги «спасителю» ассистент профессора и тут же опомнившись, нахмурился. – Но заранее предупреждаю: Машеньку я вам не уступлю.

– Можешь не распаляться. Ничаво ты мне не должён, – освободил Пётр Кондратьевич Ванечку от каких бы то ни было обязательств. – Я лишь исполнил данное табе обещание:

не предавать табя и не выдавать нашу тайну «старшему» о том героическом «броске» в уборную. А вот что касается Машеньки, то мне твои уступки здеся без надобности. На пути к ейному сердцу я смету любые преграды, а об такие хлипкие и тощие, как ты, – даже не спотыкнуся.

– Ну, это мы ещё поглядим, – обиженно огрызнулся Ванечка и, вынув из кармана медицинского халата сложенную в несколько раз газетную страницу, принялся разгадывать в ней кроссворд.

Пётр Кондратьевич тоже решил воспользоваться возникшей тишиной и, взяв в руки красочную, принесённую профессором, книжку с названием «Белоснежка», погрузился в чтение.

Жадно «проглатывая» одну страницу за другой, увлечённый интересным сюжетом, «путешественник во времени» с удивлением обнаружил в сказке явное сходство с теми трагическими событиями, которые произошли в его жизни наяву, где в роли спасшего его ПРИНЦА выступил добрый ПРОФЕССОР; в роли злой МАЧЕХИ-ОТРАВИТЕЛЬНИЦЫ – завистливый местный узкоглазый купец; ну, а он сам, естественно, оказался в главной роли несчастной БЕЛОСНЕЖКИ.

Огорчённого печальными воспоминаниями Петра Кондратьевича утешало только одно: что, в отличие от злой мачехи из сказки, поручившей егерю убить Белоснежку и в доказательство её смерти вырезать и принести ей лёгкие и печень мёртвой девочки, узкоглазый якутский купец решил порешить его более гуманным способом, подмешав в чай «холерную воду». А вот «процедура отмщения» новоявленному поклоннику сказочной литературы очень понравилась. Дочитав сказку до конца, Пётр Кондратьевич, со зловещей улыбкой на лице, представил то, как узкоглазый якутский отравитель танцует на его с Машенькиной свадьбе в раскалённых башмаках, после чего мучительно умирает на глазах счастливых молодожёнов.

– Какая странная у вас улыбка, – отметил профессор, проверяя пульс у смотревшего в потолок пациента. – Вы как будто не рады, что я опять сменил Ванечку. И пульс у вас учащённый.

– А, энто вы, Елисей Афанасьевич? – вздрогнув от неожиданности, испуганно произнёс Пётр Кондратьевич, будучи уверенным в том, что рядом с ним по-прежнему находится ассистент профессора, молча разгадывающий кроссворд. – Я и не заметил, как вы поменялись.

– Отчего тогда у вас такая странная улыбка? Вы опять «поцапались» с моим ассистентом? – трогая лоб, настойчиво интересовался профессор, беспокоясь за самочувствие своего подопечного.

– От сей книжки, – честно признался Пётр Кондратьевич, развернув книгу обложкой к профессору. – Помните, как вы в 1900-м годе, прям перед самой заморозкой, сравнили меня с «Белоснежкой», коия должна была спокойно спать и не ворочаться во сне от того, что узнала правду о том, кто «её» заразил холерой?

– Может, я и говорил такое, – неуверенно подтвердил профессор, не придавая особого значения словам, невзначай брошенным много лет назад. – Но не берусь утверждать. С тех пор прошло пятьдесят лет, и я сейчас точно не вспомню, что «нёс» в тот, волнительный для меня, исторический момент.

– А я помню дословно, – похвастался бывший купец, гордо вздёрнув подбородок.

– И немудрено, – усмехнулся профессор. – Ведь для вас, фактически, это произошло буквально на днях, а не пятьдесят долгих лет тому назад. А теперь представьте, сколько информации протекло по моей памяти за эти годы. Поэтому вполне возможно, что эту маленькую и незначительную фразу могло запросто «смыть» из моей, бушующей и бурлящей всякими событиями, памяти и унести в небытиё.

– Значится, принесённая вами книга – энто просто мистическое совпадение, а не ваш хитрый умысел? – прищурившись, спросил Пётр Кондратьевич, внимательно следя за реакцией собеседника.

– Конечно, совпадение, – уверенно заявил профессор, снимая с себя очки и убирая их в нагрудный карманчик медицинского халата. – А вы подумали, что я специально принёс вам эту книгу, чтобы напомнить вам о вашем отравителе?

– Честно сказать, мыслишка такая была, – подозрительно приподняв бровь, ответил Пётр Кондратьевич и тут же подвёл итог: – Но ежели сие и впрямь простое совпадение, как вы утверждаете, то я благодарю Господа Бога за то, что он вложил в ваши руки именно энту, а не какую-то другую книгу. И теперича, чтоб справедливость восторжествовала, я буду молить энтого же Бога о том, чтоб тот узкоглазый грешник не помер раньше часа мовО возмездия, и перед тем, как предстать перед судом Всевышнего, предстал перед моим «самосудом».

– Забудьте об этом! – воскликнул профессор, нервно топнув ножкой. – Мне ещё этого не хватало! Чтобы моё научное «детище» погрязло в разборках пятидесятилетней давности, подвергая опасности себя и труд всей моей жизни.

– Тода вы должны «стереть» мне память либо помочь мне в отмщении, – деловым тоном предложил Пётр Кондратьевич и, на всякий случай, поинтересовался: – Вы же не хотите, чтоб зло победило добро и осталось безнаказанным?

– Я не хочу становиться соучастником преступления, – категорически отверг предложение пациента Елисей Афанасьевич, обтирая рукавом покрывшийся испариной лоб.

– А я и не предлагал вам преступать закон, – наигранно удивился Пётр Кондратьевич и снисходительно уточнил: – Я вам предложил лишь поучаствовать в торжестве справедливости.

– В Советском суде это будет трактоваться как ПРЕСТУПЛЕНИЕ, – сдавленным голосом зашипел законопослушный гражданин и ответственный коммунист, с опаской озираясь на портреты Ленина и Сталина.

– Елисей Афанасьевич, я не смогу жить, ежели не отомщу энтой гадине. Моё сердце не выдержит и разорвётся от одной тока мысли о том, что сей урод где-то рядом живёт и пиво с мёдом пьёт, – трясясь от ненависти, злобно прорычал Пётр Кондратьевич, сжимая кулаки.

– Нет! Нет! Нет! И ещё сто раз, нет! – твёрдо стоял на своём профессор, продолжая изо всех сил возмущённо топать ножкой. – Вам нужно думать о светлом будущем, а не о тёмном прошлом.

– До чего же вы лицемерный народ КОММУНИСТЫ, – саркастично ухмыльнулся бывший купец, всем своим видом выражая глубокую неприязнь к этим, марширующим «строем», фанатичным людям. – С благоговением думаете о СВЕТЛОМ БУДУЩЕМ в заляпанной кровью алой пролетарской рубахе…

– Я понял, – вдруг осенило побелевшего от страха профессора, быстро нашедшего оправдание этим страшным словам. – Сейчас же поздняя ночь, вы спите и бредите во сне. А то, что вы спите с открытыми глазами, так это побочный эффект от пятидесятилетней заморозки. Ваши глаза так долго были сомкнуты, что сейчас не закрываются даже во сне, – взволнованно объяснял пациенту, себе и висевшим за спиной портретам, причину этого медицинского феномена Елисей Афанасьевич, торопливо пропитывая кусок марли жидкостью из пузырька, вынутого из левого кармана своего медицинского халата. – Вам нужно спать с закрытыми глазами. Сейчас я вам протру глазки этой микстуркой, вы их прикроете и сразу перестанете бредить. Ведь сон с закрытыми глазами лечит намного эффективнее, нежели с открытыми. И уже завтра утром, когда вы проснётесь и увидите перед собой Машеньку, вы в этом сами убедитесь. Уверяю вас, от вашего ночного бреда не останется и следа.

– Да я не… – хотел было с чем-то не согласиться Пётр Кондратьевич, но не успел. Профессор ловко заткнул пациенту влажной марлей рот и через пару секунд глаза буйного «бредуна» закатились, а веки стали плавно смыкаться.

### Глава 9. Любить или убить?

Утром, как только Пётр Кондратьевич открыл глаза, он увидел перед собой попу, стоявшей к нему спиной, медсестры Машеньки, наводившей порядок на столе с медицинскими инструментами.

Вожделенно улыбнувшись, он слизнул вытекшую изо рта слюнку и подумал:

– А ведь профессор прав. Есть вещи, о коих бредить гораздо приятнее и безопаснее. Вот ежели бы Машенька ответила мне взаимностью и соблаговолила бы впустить мою «тычинку» в свой «пестик», то я, возможно, и забыл бы навсегда об энтом узкоглазом чёрте и о своейной «поносной вендетте». А пока, оттаявшее во мне, жгучее желание пятидесятилетней давности «расквитаться» с отравителем, нисколечко не уступает моёму новому горячему желанию – обладать сим голубоглазым ангелом.

Продолжая «пожирать» глазами сочные ягодицы привлекательной медсестры, мечтающий пациент укладывал на воображаемые чаши весов «Машеньку – против узкоглазого отравителя»; «Машеньку – против супруги с сыном»; «Машеньку – против ста пудов моржового зуба»; и, даже, «взвесил» Машеньку – с вагоном золота и всеми сокровищами мира. Но во всех случаях Машенька уверенно перевешивала противоположную чашу воображаемых весов.

– Энто оттого, что предо мною маячит сия аппетитная попа, – убеждал себя возбуждённый «взвешиватель». – А вот ежели бы предо мною сейчас находилась мерзкая узкоглазая рожа мово отравителя, то чаша весов, наверняка, склонилась бы в еённую сторону.

– Чья аппетитная попа перед вами маячит? – возмущённо спросила проснувшегося пациента Машенька, повернув к нему покрасневшее от смущения лицо.

Догадавшись о том, что он произнёс последнюю фразу не про себя, а вслух, глаза Петра Кондратьевича, растерянно «забегали» по сторонам и, наткнувшись на лежавшую под рукой детскую книжку, сосредоточенно застыли на ней.

– Энто я про еённую попу, – оправдываясь, ткнул пальцем находчивый пациент в нарисованную на одной из последних страниц Белоснежку, лежавшую в хрустальном гробу.

– Вас привлекают попы мёртвых девушек? – с ужасом поинтересовалась Машенька, перестав возиться с инструментами.

– Не-е-ет! Что ты! – отрицательно замотал головой Пётр Кондратьевич. – Ты всё не так поняла. Дело в том, что я перед сном читал энту книгу и вспомнил о своёй беде. Ты же, наверняка, читала в истории моей болезни о том, что меня в 1900-м годе заразили холерой?

– Читала о том, что вы болели холерой, – холодно подтвердила Машенька. – Но то, что вас заразили этой болезнью, там не написано.

– А меня заразили, – жалобно оповестил медсестру бывший купец, делая несчастное выражение лица. – Мне подмешал в чай холерную воду местный узкоглазый купец, коий напужался честной конкуренции и решил меня, таким образом, извести с энтого свету. Вспомнив об том, я задумался и уснул. А пока почивал, мне приснилась полунагая Белоснежка, танцующая в прозрачном платье «танец живота» и вопрошающая меня нежным голосом: «ЧЕГО БЫ ТЫ СЕЙЧАС ЖЕЛАЛ БОЛЬШЕ ВСЕГО НА СВЕТЕ: «ЛЮБИТЬ» ИЛИ «УБИТЬ»»? И я ответил ей: «КОНЕЧНО ЖЕ, ЛЮБИТЬ!» Она, виляя задом, мне, кокетливо, в ответ и говорит: «А ПОЧЕМУ?» И я, не отрывая взгляда от её зада, ей честно и отвечаю: «ДА ПОТОМУ, ЧТО ПРЕДО МНОЮ МАЯЧИТ ЭТА АППЕТИТНАЯ ПОПА. А ВОТ ЕЖЕЛИ БЫ ПРЕДО МНОЙ СЕЙЧАС НАХОДИЛАСЬ МЕРЗКАЯ УЗКОГЛАЗАЯ РОЖА МОЕГО ОТРАВИТЕЛЯ, ТО ЧАША ВЕСОВ, НАВЕРНЯКА, СКЛОНИЛАСЬ БЫ В ЕЁННУЮ СТОРОНУ». Ну, мол, в сторону «убить», – на всякий случай пояснил Машеньке смысл произнесённого им вслух выражения ловкий врунишка и наигранно «надел» на себя образ «невинной паиньки».

– Вам, наверное, книжки перед сном лучше не читать, – обеспокоенно посоветовала Машенька и, ревниво зыркнув на лежавшую в хрустальном гробу Белоснежку, продолжила возиться с медицинскими инструментами.

Кое-как выкрутившись из этой сложной ситуации, Пётр Кондратьевич с облегчением выдохнул и, чтобы поскорее забыть этот конфуз, быстро перевёл внимание с себя – на собеседницу.

– А табе снятся дурацкие сны?

– Иногда снятся, – не поворачивая головы, сухо ответила Машенька, старательно выкладывая прокипячённые стеклянные шприцы на стерильную марлю.

– А срамные? – вытягивая шею, задал провокационный вопрос любопытный поклонник, пытаясь разглядеть на её лице реакцию на услышанное.

– Кстати, недавно мне приснился один дурацкий сон, – задумчиво призналась Машенька, пропустив мимо своих ушей вопрос про «срамные сны».

Оставив шприцы в покое, она развернулась к пациенту и, облокотившись одной рукой на стол, закатив глаза к небу, стала искать в своей памяти содержание того сна…

Простояв в этой молчаливой позе примерно полминуты, медсестра таинственно улыбнулась и, опустив глаза, отрицательно замотала головой.

– Нет, мне неловко рассказывать вам такую чепуху.

– Отчего? – расстроился заинтригованный слушатель. – Ежели там речь идёт о чём-то непристойном, то не стесняйтесь. Рассказывайте всё наиподробнейшим образом.

– Пошляк! – вспыхнула Машенька и густо зарделась. – Нет там ничего такого.

– Тем более, – удивлённо хмыкнул Пётр Кондратьевич. – Чаво тодА ерепениться?

– Ладно, расскажу, – кокетливо согласилась медсестра и, строго пригрозив указательным пальцем, предупредила: – Только вы не смейтесь надо мной.

– Клянусь Святыми угодниками, – пообещал бывший православный и перекрестился.

– Кем? – переспросила Машенька, впервые слыша данное словосочетание.

– Не важно. По-вашему энто как «ЧЕСТНОЕ КОМСОМОЛЬСКОЕ», – не желая вдаваться в подробности, вкратце объяснил молоденькой атеистке значение данной клятвы Пётр Кондратьевич и, подложив руку под голову, приготовился слушать «сонную исповедь» юной собеседницы.

Машенька собралась с мыслями, переступила с ноги на ногу и, сменив опорную руку, начала своё повествование…

– Пару дней назад, приснилось мне, будто зашла я в наш центральный якутский магазин, а в нём на прилавках вместо тушёных консервов, круп, мыла да соли – лежат дорогие зарубежные дефицитные товары лёгкой промышленности: тирольские шляпы, французские духи, немецкие лакированные туфельки на платформе, итальянские шёлковые комбинации, американские ситцевые платья с кружевными воротничками… Я, не веря своим глазам, истерично смеясь от счастья, скупаю всё подряд, и, что самое интересное, деньги у меня в кошельке не заканчиваются. Затем, сгребаю всю эту кучу купленного барахла в охапку и бегу скорее домой, чтобы перед товарищем профессором и Ванечкой похвастаться, а навстречу мне идёт наш Первый секретарь райкома комсомола и сурово говорит: «КАК ТЕБЕ НЕ СТЫДНО, МАРИЯ?! ТЫ ЯКУТСКАЯ КОМСОМОЛКА, А НЕ КАКАЯ-ТО ТАМ БУРЖУЙСКАЯ ПОДСТИЛКА, ПРОМЕНЯВШАЯ СВОЮ ЧЕСТЬ СОВЕТСКУЮ НА ТОВАРЫ ЗАГРАНИЧНЫЕ. НЕ ДЛЯ ТОГО НАШИ ОТЦЫ С ДЕДАМИ КРОВЬ ПРОЛИВАЛИ, ЧТОБЫ ИХ СОВЕТСКИЕ ДОЧЕРИ НА СЕБЯ ЭТОТ ВРАЖЕСКИЙ СРАМ НАЗДЁВЫВАЛИ».

– Дурак, твой Первый секретарь райкома. И невежа. А ты его слухаешь, – не выдержав, прервал рассказ Машеньки холёный щёголь, знающий толк в хорошей и качественной одежде.

Однако девушка, словно загипнотизированная, не выходя из своего сна, продолжала говорить:

– Заплакала я, отбросила шмотьё в сторону, встала перед Первым секретарём райкома комсомола на колени и говорю: «ПРОСТИТЕ МЕНЯ, ТОВАРИЩ АНДРЕЙ, ЗА МОЮ СЛАБОСТЬ МИНУТНУЮ. ГОТОВА СМЫТЬ С СЕБЯ ЭТОТ ПОЗОР КРОВЬЮ». А он, не дрогнув ни единым мускулом на лице, вынул из кобуры пистолет, взвёл боёк, хладнокровно навёл дуло на меня и, сквозь зубы «процедил»: «КРОВЬЮ, ТАК КРОВЬЮ». Я от страха зажмурила глаза, обхватила его ноги, и как заору: «НЕТ, НЕ СТРЕЛЯЙТЕ! Я ИЗБАВЛЮСЬ ОТ ЭТИХ БУРЖУЙСКИХ ЗАМАШЕК! КЛЯНУСЬ, ВАМ!»…

Пётр Кондратьевич, услышав точно такую же фразу, какую он говорил под дулом пистолета товарищу Юровскому в поезде из своего сна, моментально покрылся мурашками, открыл от шока рот и вытаращил глаза.

– Да, не переживайте вы так, – поспешила успокоить впечатлительного пациента заботливая медсестра, видя, в каком тот находится состоянии. – Ведь это всего лишь дурной сон. Я даже не успела узнать, застрелил он меня или простил, так как проснулась в тот же миг целой и невредимой в своей уютной кроватке, правда, в холодном поту и с учащённым сердцебиением.

Но Пётр Кондратьевич не слышал слов утешения голубоглазого ангела. Он в панике сравнивал в уме эти два сна и пытался разгадать эту мистическую загадку.

– Что сие было? Параллельные сонные миры? Сон во сне? Простое совпадение? А может, я в сию секунду сплю и вижу сон о том, что Машеньке приснился сон, коий в то же время снился мне? А ежели энто знак судьбы? Тода что сим знаком хочет мне сказать судьба? – судорожно осыпал себя нелепыми вопросами Пётр Кондратьевич и не находил на них ответов. – А вдруг те сны хотят упредить нас с Машенькой об опасности, грозящей нам обоим? Иль указать на то, что мы друг другу ПОЛОВИНЫ? Нет, мне нонеча не стоит напрягаться, а следует во всём спокойно разобраться. Ну а сейчас могу от страха и старанья обосраться, а вот до правды так и не добраться. А посему немедля мысли все о снах отбрось, как осенью рога отбрасывает лось, – мысленно приказал себе бывалый охотник и вернул внимание Машеньке.

– Ну наконец-то, – радостно всплеснула руками расстроенная медсестра. – Ваш мутный взгляд навёл свой фокус на меня. Вы что, не слушали, что вам сказала я?

– Прости, немного я ушёл в себя, – виновато скривил лицо Пётр Кондратьевич, продолжая рифмовать свои мысли с вопросами Машеньки. – Но будучи «в себе», я слушал всё, что ты мне говорила.

– Вы были так напуганы моим рассказом, что я хотела уж бежать за профессором, – обеспокоенно сообщила пациенту Машенька, надевая ему на руку манжет тонометра. – Позвольте, я измерю вам артериальное давление и приму соответствующие меры, если оно у вас подскочило. Я не хочу, чтобы мой сон стал причиной вашего инфаркта или инсульта. Ведь если это случится, то товарищ профессор измерит мне давление на шее…

– Ваш сон тут совершенно ни при чём, – послушно выпрямив руку для измерения, поспешил снять с девушки вину за своё эмоциональное «окаменение» Пётр Кондратьевич и внезапно проболтался: – Намедни я увидел абсолютно схожий с вашим сон. От энтого и впал в оцепенение.

– Правда?! – удивилась Машенька, на секунду перестав пшикать резиновой грушей, нагоняющей воздух в манжету. – Прошу вас, расскажите!

– Давай, потом? – поморщившись, мысленно коря себя за болтливость, предложил уже «развесившей уши» медсестре скрытный пациент. – Боюсь опять разволноваться.

– Да вы, вроде, в норме, – померив давление, вытаскивая из ушей стетоскоп и снимая с руки пациента манжету, намекнула Машенька на то, что собеседник совершенно спокоен и может прямо сейчас удовлетворить её любопытство. – Давление у вас невысокое. Лишь пульс немного учащён.

– Вот видишь? А с пульсом шутки плохи, – иронично напомнил медицинскому работнику всем известную истину Пётр Кондратьевич, считая это уважительной причиной для молчания. – И дабы мой пульс не участился пуще прежнего, давай пока забудем о моём сне и вернёмся в твой.

Машенька молча пожала плечами.

– И начнём мы с товарища Андрея… – задумчиво предложил хитрый симулянт голосом земского следователя и на секунду задумался. – Кстати, а почему твово Первого секретаря райкома зовут товарищ Андрей, а не товарищ Атырдьях али товарищ Болторхой? Почему меня окружают люди только с русскими именами? Машенька, Ванечка, Елисей Афанасьевич, товарищ Красноголовиков… Я точно в сей момент нахожусь в Якутске? Али вы меня, пока я был куском льда, «сослали» в Сибирь, подальше от любопытных глаз?

– Не волнуйтесь. Вы находитесь в той самой якутской лаборатории, в которой вас заморозил товарищ профессор пятьдесят лет назад, – заверила мнительного пациента Машенька и усмехнулась. – Если вы не узнали лабораторию, то в этом нет ничего удивительного. С тех пор она сильно изменилась в лучшую сторону, чего не скажешь о самом городе. Елисей Афанасьевич нам недавно говорил, что Якутск ничуть не изменился за последние пятьдесят лет, и он, в шутку, даже называл его «столицей древних Мамонтов». Что касается окружающих вас людей с русскими именами, так это простое стечение обстоятельств. Нас с Ванечкой как способных студентов перевёл сюда из «Первого Московского ордена Ленина медицинского института» товарищ Красноголовиков по просьбе товарища профессора. Потому как Елисей Афанасьевич, по словам товарища Красноголовикова, не очень доверяет якутским медикам. Товарищ Андрей прибыл в эти края по комсомольской путёвке, осваивать территории Крайнего Севера. А про товарища Красноголовикова ни я, ни кто другой вам ничего не скажет. Вся информация о нём засекречена, а сам он вряд ли вам что-то расскажет. Но когда вы встанете на ноги и самостоятельно выйдете в город, вы увидите собственными глазами, что вокруг вас находятся одни якуты. Продавцы в магазине, милиционеры, учителя, шофёры, фельдшеры, не говоря об ОЛЕНЕВОДАХ.

– Ладно, своё место пребывания я определю, кода вылезу из постели, – «закрыл» эту тему Пётр Кондратьевич, быстро утратив к ней интерес. – А мы всё же вернёмся к вашему Первому секретарю райкома комсомола и твоёму сну… Как ты думашь, ежели бы ты не пробудилася в тот момент, кода товарищ Андрей навёл на табя пистолет и осталась во сне, он бы в табя выстрелил? – с хитрым прищуром спросил Пётр Кондратьевич и вытянул в сторону девушки сжатый кулак с торчащим из него указательным пальцем, имитирующим пистолет.

– Я думаю, что выстрелил бы, – грустно ответила медсестра, с тоскою взирая на кончик указательного пальца пациента.

Примерно на минуту в лаборатории воцарилась полнейшая тишина.

– А ты никогда не ловила себя на мысли о том, что во снах мы часто совершаем поступки, коие никогда бы не совершили наяву? – всерьёз задумавшись, поинтересовался у Машеньки высоконравственный, порядочный и хорошо воспитанный семьянин, вспомнив о самых красивых барышнях Санкт-Петербурга, которых он без устали и стеснения грязно «любил» в своём продолжительном сне.

– Честно сказать, я во снах себя веду так же нерешительно, как и в жизни, – не согласилась с утверждением пациента скромная медсестра, медленно скручивая в руках манжет тонометра.

– То бишь сметать с прилавков все дефицитные импортные товары в охапку – энто, по-твоему, вести себя НЕРЕШИТЕЛЬНО? – захохотал Пётр Кондратьевич, увидев в словах девушки явные противоречия.

– Это редкое, ни сказать ЕДИНСТВЕННОЕ, исключение, основанное на «женской слабости», – обосновала своё нестандартное поведение во сне Машенька. – Ведь в любых других обстоятельствах я была бы «тише воды, ниже травы». И если бы во снах люди, как вы говорите, совершали поступки, которые никогда бы не совершили наяву, то я бы, наоборот, не купила в том магазине ни одной вещи. А вот случись такая ситуация по-настоящему, то я, наверняка, поддалась бы искушению и нахватала бы товара на все деньги.

– Даже ежели бы возле прилавка сего магазина стоял ваш Первый секретарь райкома комсомола с направленным на табя пистолетом?

– Я думаю, наяву он бы не препятствовал моим покупкам. Ведь я же эти вещи не крала бы, а покупала бы их за советские, честно заработанные деньги, – с надеждой в голосе ответила сильно сомневающемуся пациенту медсестра и повернула голову к портретам Ленина и Сталина, словно ища в их молчаливых взглядах поддержку.

– А как ты думашь, почему табе приснилася именно покупка вещей, а не, например, нагой Ванечка? – задал каверзный вопрос Пётр Кондратьевич, с видом опытного психоаналитика, «съевшего» на этой теме ни одну «собаку».

– Я, честно сказать, не знаю. А вот медицинские учебники говорят о том, что сны – это проекция мыслей человека. Проще говоря: о чём человек чаще всего думает, то ему и снится, – ответила прилежная заочница мединститута, сославшись на научную литературу.

– Значится, ты, хищная распутница в «овечьей шкуре», чаще думаешь об одетом товарище Андрее с его начищенным пистолетом, нежели о голеньком Ванечке? Раз именно он табе и привиделся? – сделал неутешительный вывод Пётр Кондратьевич, ревниво включив в их любовный «треугольник» ещё один «угол», превратив ТРЕУГОЛЬНИК – в любовный ЧЕТЫРЁХУГОЛЬНИК.

– Это значит, что я чаще думаю о том, что лежит на прилавках магазина, а не о том, что «стоИт» или лежит в штанах у мужиков, – грубо отвергла оба варианта пошлого пациента Машенька, вновь покраснев от смущения. – Ведь магазин – это то единственное место, где наяву могут сбыться все мои мечты.

– А у табя их разве много? – вскинув брови, удивился Пётр Кондратьевич такому «мечтательному аппетиту» юной особы.

– Много, – алчно ответила девушка, сверкая глазками.

– Я всегда думал, что мечта у человека должна быть всего одна, – высказал распространённое в народе мнение бывший купец и иронично улыбнулся. – И у вас энто, наверняка, СВЕТЛОЕ КОММУНИСТИЧЕСКОЕ БУДУЩЕЕ…

– Это не мечта, а вера. Вера в светлое будущее, – гордо, устремив взгляд вдаль, фанатично пояснила пациенту преданная делу коммунизма советская комсомолка и, опустив глаза, тут же превратившись в обычную девушку из глубинки, с теплотой в голосе, стеснительно произнесла: – А мечта – это не будущее, а НАСТОЯЩЕЕ. То, чего тебе больше всего хочется в данный период времени. Сейчас. Сегодня. А не завтра и, уж тем более, не ПОСЛЕзавтра.

– Всё одно, – стоял на своём Пётр Кондратьевич. – Я отчего-то был уверен в том, что мечт много быть не может. Вот много желаний – может быть. А мечта – энто что-то светлое, большое и сокровенное. Оттого она и должна быть ОДНА.

– Одна большая мечта редко у кого сбывается, – пессимистично озвучила свои собственные статистические данные расчётливая медсестра и звонко щёлкнула в воздухе пальцами. – Поэтому я и «разбила» свою потенциальную большую мечту на много маленьких. Я лучше буду скромно радоваться даже самой маленькой своей сбывшейся мечте, нежели буду сильно грустить о том, что моя БОЛЬШАЯ мечта несбыточна.

– Ну, хорошо, – согласился с доводами практичной девушки бывший купец, увидев в ней родственную купеческую душу и недюжинную предпринимательскую жилку. – И об чём же ты, интересно, мечтаешь? Могёшь поведать?

– Могу, – уверенно кивнула головой Машенька, не считая эту информацию конфидециальной.

– А ты не боишься того, что ежели ты расскажешь мне о своейных мечтах, то они не сбудутся? – предостерёг неосторожную болтушку от негативных последствий неравнодушный поклонник и, со знанием дела, добавил: – Есть такая примета.

– Это всё суеверия и предрассудки прошлого, – усмехнувшись, отмахнулась рукой от живого представителя того-самого «прошлого» современная медсестра, кладя тонометр на стол с медицинскими инструментами. – Советская молодёжь ни в тёмные приметы, ни в бога не верит, а верит в …

– СВЕТЛОЕ БУДУЩЕЕ, – хором произнёс вместе с Машенькой, предвидевший очевидный ответ, Пётр Кондратьевич, и самодовольно улыбнулся.

– Может, вы и о моих мечтах мне сами расскажете? Коли научились так ловко читать мои мысли? – предложила «читателю мыслей» удивлённая медсестра.

– Ну, уж нет. Увольте. «Читать» чужие мысли про мечты – моветон, – отшутился Пётр Кондратьевич. – «Прочтите» вслух их сами. Не сочтите за труд. Сделайте одолжение.

– Охотно, – не став «ломаться», приняла предложение тактичного джентльмена Машенька, давно «сгоравшая» от желания с кем-нибудь посудачить о своих грёзах (поскольку близкие подруги были далеко от Якутска и продолжали очно учиться в мединституте, а обсуждать это с партийным товарищем профессором или с серьёзно увлечённым научной медициной Ванечкой ей было неловко) и, покорно присев в глубоком реверансе, с придыханием, начала озвучивать пациенту пункты своего «мечтательного списка»: – Прежде всего, я мечтаю о нейлоновых чулках! В конце войны их можно было достать через американских солдат, но на улицах Якутска, сами понимаете, быстрее можно встретить белого медведя, нежели американца, поэтому, я надеюсь, хотя бы, на капроновые… Мечтаю о настоящей помаде! А то когда для блеска губы вазелином мажу, складывается впечатление, будто я только что ела жирный беляш… Ещё я хочу тушь для ресниц, пудру, духи «Красная Москва», – загибая пальцы, сосредоточенно перечисляла свои тайные желания юная девушка, боясь что-нибудь забыть от волнения. – Юбку-«карандаш», воротник из чернобурки, и-и-и … – протянула молодая комсомолка, после чего стыдливо опустив глаза, неожиданно замолчала.

– И-и-и? – вопросительно передразнил смолкшую медсестру Пётр Кондратьевич, тем самым давая ей понять то, что пауза слишком затянулась.

– И всё, – коротко отрезала Машенька, поставив в перечне мечт точку.

– Ты что-то явно не договариваешь, – прищурившись, погрозил пальцем Пётр Кондратьевич. – Клянусь своёй оттаявшей потенцией, что ты утаила от меня минимум одно из своих желаний.

– Не давите на меня, – попросила прозорливого, взрослого и опытного в этих делах мужчину Машенька, признав факт своей скрытности. – В каждой женщине должна быть загадка и тайное желание, которое она скрывает даже от самых близких подруг.

– Ну, хоть намекни, – взмолился заинтригованный пациент, сомкнув перед собой ладони по-индийски.

– Выражаясь вашим, «купеческим» языком, это «интимная вещь дамского туалета», – с трудом выговорила данное словосочетание смущённая девушка, густо покраснев.

– Ну, почему женщины всегда мечтают о каких-то туалетах и вещах, и никогда не мечтають о мужчине? – громко воскликнул Пётр Кондратьевич и хлопнул руками по одеялу от негодования. – Вот я мечтаю тока о табе, а ты о какой-то пудре, о духах, чулках и воротнике из чернобурки…

– Вы не правы. На самом деле всё наоборот, – не согласилась с «заведённым» пациентом уравновешенная медсестра, заступаясь за всю женскую половину человечества. – Девчонки с детства грезят все о мужественном и красивом ПРИНЦЕ. О «принце на белом коне».

– Энто пока они юны, наивны и не алчны, – саркастично уточнил продолжающий нервничать «знаток женских сердец». – И то, скорей всего, для девочек сей ПРИНЦ – энто собирательный образ их будущего благополучия, состоящий не из плоти и крови, а из духов, чулок, воротников из чернобурки, да и ашо из БЕЛОГО КОНЯ. Их «принц» – энто «источник» неиссякаемого благосостояния во взрослой жизни. В обчем, не человек, а сундук с материальными ценностями. Оттого-то женщины и называют свово суженого али супруга – «дорогой».

– Вы говорите о грязных продажных женщинах, – брезгливо поморщившись, догадалась Машенька и, гордо выпрямив спину, твёрдо заявила: – А советские женщины не такие. Советская женщина скорее выйдет замуж за простого работягу, чем за расфуфыренного ПРИНЦА. Для настоящей комсомолки и партийной женщины недопустима даже мысль о материальных благах, не говоря об их наличии. В мужчинах мы ценим трудолюбие, силу, смелость и заботу о любимой женщине, а не толщину их кошелька. К тому же, в будущем, когда мы достроим коммунизм, денег вообще не будет. Всё будет для всех БЕСПЛАТНО.

– Ты энто серьёзно? – иронично простонал Пётр Кондратьевич, сложив брови «домиком».

– А я что, похожа на клоуна? – с той же горделивой осанкой, спросила медсестра и высокомерно взглянула на пациента.

– То бишь, ежели табе одновременно предложат руку и сердце молодой американский миллионер и молодой советский рабочий с завода, то ты выберешь работягу? – выпучив глаза, осторожно поинтересовался у молодой патриотки бывший состоятельный купец и с испугом затаил дыхание в ожидании нелепого ответа.

– Пф-ф-ф, – усмехнувшись, фыркнула Машенька. – Тут даже и думать не над чем. Вот если бы у меня был выбор между советским рабочим с завода и деревенским советским трактористом, то в этом случае ещё было бы над чем «поломать» голову. Ведь деревенские парни потрудолюбивее, а вот городские – пообразованнее деревенских. В общем, у каждого свои плюсы. А у американских миллионеров одни только минусы: жадность, алчность, продажность и прочие недостатки.

Слушая Машеньку, Пётр Кондратьевич с ужасом думал о том, как энтот голубоглазый ангел, способный парить высоко в облаках, может ползать по сей засранной, грешной земле и произносить своим ангельским голоском такие адские и глупые речи? Какой дьявол сумел убедить энту «райскую птичку» добровольно сложить своейныи белые крылья и променять свободу – на энту скудную, тесную, душную «красную клетку»? Кто энтот злой колдун, у коего поднялась рука превратить сего, воспевающего светлые и вечные чувства, ангела – в попугая, без устали повторяющего коммунистические лозунги? Энто ж как нужно было «прополоскать» мозги обычной рядовой медсестре из захолустья, чтоб она беспрестанно думала о светлом будущем ГОСУДАРСТВА, а не о своёйном личном светлом будущем?

Бывшему купцу стало так жалко эту обманутую, доверчивую девушку, что он решил, во что бы то ни стало «сорвать» с неё тяжёлые советские «оковы», «разогнуть прутья этой тёмной клетки» и выпустить невинную «птичку» на волю. Но для начала ему нужно было избавиться от «голубка» Ванечки, который сидел с ней в этой же «клетке» и терпеливо ждал, когда гордая «птичка» в отсутствии альтернативы наконец обратит на него внимание и пустит его к себе «под крылышко».

Чтобы не затягивать с этим вопросом, хитрый «освободитель красивеньких птичек» тут же принялся незаметно выщипывать из «голубка» серые пёрышки…

– А что, твойный СОВЕТСКИЙ трудяга Ванечка табя разве не балует дорогими подарками? – с издёвкой спросил непритязательную мечтательницу Пётр Кондратьевич, указывая на то, что женихи с «рабочим» социальным статусом вряд ли смогут исполнить её мечты. Даже такие маленькие.

– Почему не балует? Балует, – сама ответила на свой же вопрос Машенька и, в доказательство своих слов, вынула из кармана белого медицинского халата красный, спелый фрукт. – Вот, угостил меня этим яблоком. Его ему привёз знакомый торговец с юга за высокую цену. Для этих мест это большая экзотическая редкость.

– Почему же ты его до сих пор не съела? – удивился страстный яблокоед, с детства обожающий этот кисло-сладкий фрукт.

– Хотела вам его переподарить, – честно поделилась своими планами с пациентом Машенька и стеснительно протянула ему аппетитный плод. – Я яблоки не очень люблю, а вам сейчас витамины очень нужны. К тому же в нём большое содержание железа. А оно поможет через кровь насытить ваши органы кислородом. В общем, быстрее поставит вас на ноги.

– Ну, ежели сие яблоко быстро поставит меня на ноги, то не откажусь от твово гостинца, – благодарно кивнул головой Пётр Кондратьевич, аккуратно беря из руки медсестры красный фрукт.

Потерев им об одеяло, бывший купец, облизываясь, поднёс его ко рту и, собравшись уже было впиться в него зубами, вдруг резко остановился.

– А энто яблоко точно не отравленное? – настороженно спросил ротозей, однажды уже откушавший чаю с холерой, и покосился на подозрительно довольную своим совершённым добрым поступком Машеньку. – Твой Ванечка тот ещё «змей». Он запросто мог табе, как Еве, подсунуть сей «запретный плод», чтоб ты меня им отравила.

– Змей, как вы говорите, «подсунул» запретный плод Еве и Адаму, для того, чтобы они «согрешили», а Ванечка этого ТОЧНО не хочет, – ехидно улыбаясь, привела стопроцентный неубиваемый аргумент медсестра, полностью исключающий участие ассистента профессора в возможном заговоре.

Пётр Кондратьевич, заручившись гарантиями Машеньки, жадно впился в сочное яблоко и, откусив от него почти половину, громко зачавкал.

– Только пережёвывайте тщательно, – настоятельно порекомендовала заботливая медсестра, настороженно следя за тем, с каким остервенением пациент уничтожает бедное яблоко. – Вашему опустошённому желудку будет тяжело переваривать большие куски пищи.

– Ерунда. Справится, – заверил Машеньку, брызгающий во все стороны яблочным соком, Пётр Кондратьевич, набитым ртом. – Яблоки – энто не еда, а вода.

Медсестра, чтобы не смущать пациента своим присутствием и не отвлекать его от столь приятного процесса, тактично удалилась ненадолго на кухню. А когда вернулась, прихватив с собой стакан воды на случай, если пациенту всё же потребуется запить съеденный фрукт, застала яблокоеда довольным и спокойно лежащим на своей кровати.

– Да-а-а, – удовлетворённо протянул Пётр Кондратьевич, держа перед собой раскрытую книгу со сказкой. – Ежели бы я был Белоснежкой и знал, что мне подсунули отравленное яблоко, то я, наверное, всё равно бы его слопал. Причём не надкусил бы его, как она, а сгрыз бы его полностью. И вообче, энта история стала такой популярной, что надкусанное Белоснежкой яблоко вскоре может стать новым символом яда, заменив собою изображение черепа с костями. Аптекари будут рисовать сей знак на бутылях с отравляющими веществами али на упаковках с ядовитыми порошками. Ну, али на товарах подобного предназначения. Согласись, надкусанное яблоко ведь смотрится куда приятнее, нежели голый череп?

– Не знаю. Мне кажется, что если символом яда станет надкусанное яблоко, то люди подсознательно будут бояться срывать эти плоды с деревьев и есть. В итоге этот замечательный фрукт незаслуженно станет продуктовым изгоем, – выразила своё мнение начитанная девушка, ставя не пригодившийся стакан с водой на прикроватный столик пациента.

– Согласен. Не стоит ставить «клеймо смерти» на сей прекрасный и ПОЛЕЗНЫЙ фрукт, – отказался от своей оригинальной идеи автор нового символа яда, поразмыслив над мудрыми словами юной девы. – Хотя мне было бы «нА руку», ежели бы люди подсознательно боялись употреблять яблоки. Мне бы тода больше досталося.

– Обжора, – усмехнулась Машенька, по-дружески потрепав волосы на голове пациента. – Ой, простите, – тут же опомнилась девушка, резко одёрнув руку. – Я это сделала спонтанно.

– Ничего страшного, – поспешил успокоить напуганную медсестру Пётр Кондратьевич. – Табе я дозволяю гладить меня «против шерсти» в любое время. Даже кода я почиваю. И ежели желаешь, то твой «котик» может при энтом мурлыкать и нежно тереться о твоейную ногу…

– Спасибо, вы очень щедры, – захохотала Машенька. – Мне очень нравятся мужчины с хорошим чувством юмора, но это не значит, что они могут бессовестно тереться о мою ногу.

– Ну вот… Я ашо ничаво не успел сделать, а меня уже натыкали носом, словно нашкодившего котёнка, – возмутился холёный «мартовский кот» и обиженно отвернулся от объекта своей страсти. – Хорошо есчё, что не кастрировали, пока я спал, – пробурчал Пётр Кондратьевич, продолжая пребывать в образе расстроенного «кота».

– Вы хотите, чтобы я умерла со смеху? – просмеявшись, адресовала свой вопрос шутнику медсестра, вытирая носовым платочком слёзы.

– Я хочу, чтоб мы умерли с тобою в один день и час, и желательно от захлестнувшей нас с тобою волны удовольствия, образовавшейся во время бурного и сладострастного соития, – романтично и поэтично признался Пётр Кондратьевич, мысленно преклонив колено пред «Дамой своего сердца».

– А вот сейчас вы не смешно пошутили, – покраснев, разочарованно произнесла Машенька, нахмурив брови. – Тем самым вы сделали несколько шагов назад от того места, где вы меня к себе недавно так легко расположили. Видимо, я вас сглазила.

– Наверное, я был с тобою в сей момент немного дерзок, но в том вина Амура, пронзившего своей стрелой мне сердце, – попытался оригинально оправдаться перед девушкой Пётр Кондратьевич, свалив всю вину на мифический персонаж.

– Прошу вас, не усугубляйте своё и без того сложное положение. Иначе я буду вынуждена совсем отказаться от данного вам по глупости обещания и полностью аннулировать его, – строго пригрозила распоясавшемуся пошляку расстроенная девушка. – На сегодня лимит шуточек исчерпан. Я попрошу товарища профессора додежурить за меня эту смену, так как хочу немедленно покинуть и вас, и секретную лабораторию, чтобы побыть одной и всё хорошенечко обдумать. И вам рекомендую сделать то же самое.

– Какая собака табя укусила? – нервно разведя руки в стороны, крикнул Пётр Кондратьевич вслед уходящей от него медсестре. – Тока что мирно беседовали-беседовали, вдруг БАЦ и на что-то обиделась…

Машенька встала на полпути как «вкопанная» медленно развернулась к вопрошающему лицом и воинственно прищурила оба глаза.

– Ваш озабоченный бешеный «кобель» меня «укусил», – вспыхнув, грубо ответила медсестра и стала медленно надвигаться на пациента, словно разъярённая «тигрица» на трусливого «дрессировщика». – Вы постоянно говорите со мной в неуважительном и унизительном тоне, будто я какая-то аморальная «давалка подзаборная», а не советская комсомолка и приличная девушка. Где ваши купеческие манеры? Если вы не видите во мне личность, а видите лишь аппетитный «кусок мяса», то я вам окажусь не по зубам, клянусь вам. Не скрою, сначала вы меня очаровали своим чувством юмора и благородными мужскими поступками, когда защищали мою честь перед Ванечкой. Я даже допустила мысль о том, что вы способны покорить и моё сердце, несмотря на нашу с вами большую разницу в возрасте. Но ваши постоянные пошлые намёки сильно портили моё хорошее впечатление о вас. Первое время я старалась не обращать на них внимания, принимая их за чересчур откровенные комплименты, а сегодня, когда вы об этом заявили всёрьёз, я поняла, что вы не шутите и хотите покорить не моё сердце, а другие мои органы. Простите за откровенность, но вашей любовницей я не буду. Так понятнее?

– Господи, – вжавшись в кровать, испуганно воскликнул Пётр Кондратьевич и перекрестился. – В ангела вселился демон…

Разбудившая в себе «безжалостного монстра» медсестра стервозно ухмыльнулась, затем резко переменилась в лице и, склонившись над пациентом, ласково и по-доброму пролепетала:

– Ангел непременно изгонит из себя демона и станет прежней милой и доброй Машенькой, если наше с вами общение обретёт сугубо деловой тон: без комплиментов, без пошлых намёков и романтической поэзии в мой адрес, – выставила единственное условие лежачему поклоннику оскорблённая девушка, при котором у них, возможно, сохранятся нормальные, ДРУЖЕСКИЕ отношения.

– Ты ставишь точку в нашем неначавшемся романе? – спросил Пётр Кондратьевич, схватившись за сердце. – Так скоропостижно? Не подумав? В состоянии аффекта?

– Да, – серьёзно ответила Машенька, опустив глаза. – Так будет лучше и для вас, и для меня.

– А как нам быть с твоим вчерашним обещанием? – обиженно напомнил «забывчивой» девушке «партнёр» по их недавней, заключённой между ними, сделке.

– Я шанс давала вам по-честному, но вы его, прошу прощения, просрали, – с сожалением сообщила пациенту медсестра, издав губами соответствующий последнему слову, звук.

– А мне вот чудится, что ты умышленно «водила меня за нос», а нынче просто нашла предлог, чтоб разорвать наш уговор, – заподозрил Пётр Кондратьевич своего «партнёра» по сделке в недобросовестном исполнении взятых на себя обязательств.

– Отчаяние вам не идёт, – разочарованно поморщилась Машенька, замолчав на пару секунд. – Вы ведёте себя как «обиженный мальчишка». Где ваше статное самообладание и хладнокровное купеческое достоинство?

Пётр Кондратьевич, почувствовав себя средневековым рыцарем, ловко сбитым с коня этой юной и хрупкой принцессой, не желал сдаваться и, опершись на огромный опыт в подобных ситуациях, хотел было попытаться «приподняться» в её глазах, но воинственная «принцесса» не позволила павшему «рыцарю» этого сделать и стала «укладывать его на обе лопатки» тяжёлыми вопросами:

– Быть может, вы хотите мне солгать, что вас оклеветала я? И вы на самом деле подумывали вовсе не о том, как затащить меня в кровать, а лишь о том, как поскорее развестись с женой, чтобы со мною сочетаться официальным браком?

Обезоруженный первым же правдивым вопросом, «рыцарь» сразу, молча, признал своё поражение и сдался на милость победителю. Однако, беспощадная «принцесса» продолжала добивать поверженного колкими, острыми и очень болезненными вопросами:

– Неужто видели во мне вы мать своих будущих детей, а не ублажающую вас в лаборатории вульгарную особу в коротком беленьком халате медсестры? И вас влекла, конечно же, не грудь моя и попа, а мой покладистый характер и искренняя добрая душа?

– Довольно, – остановил Пётр Кондратьевич, топчущегося на его авторитете, демона, забравшегося в тело прекрасного ангела. – Я признаю, что мою голову посещали грязные мысли о твоённом чистом и невинном теле. Но её также посещали и мысли о нашем общем будущем: с детьми, со свадьбой и с домашним очагом.

– Врун, брехло, фигляр, сивый мерин, старый кобель, мордофиля, бесстыжий и неугомонный кролик, – неистово бранила нерадивого ухажёра «кипевшая» от злости Машенька, продолжая нависать над беспомощно лежавшем на кровати пациентом.

Пётр Кондратьевич, не моргая, безотрывно смотрел в голубые глаза самого красивого в мире «палача», справедливо «кромсавшего» на куски его пылающее от любви сердце и не мог проронить ни слова. Лицо Машеньки было так близко от его лица, что он чувствовал её тёплое дыхание и терпкий аромат, по всей видимости, не очень дорогих духов. Он не хотел верить в то, что через мгновение этот светловолосый ангел «выпорхнет» из его рук и, взмыв высоко-высоко, станет для него недосягаем. А потом Пётра Кондратьевича вдруг осенило, и он понял то, что это, скорее всего, его соперник Ванечка, совершив гнусный колдовской обряд, «вселил» в ангела-Машеньку мерзкого демона и подослал его к нему с «отворотным яблоком», чтобы тот «отравил» их зарождающиеся светлые чувства. Главным доказательством этой логичной версии служил тот факт, что все эти обидные гадости Пётр Кондратьевич наговорил Машеньке сразу после того, как съел это «отравленное» яблоко.

Решив как можно скорее расколдовать Машеньку и изгнать злобного «демона» из тела доброго «ангела», Пётр Кондратьевич, недолго думая, впился своими губами в губы трепещущегося в его сильных руках ангела.

Сначала «демон» в теле Машеньки несколько секунд яростно сопротивлялся, но потом волшебные чары развеялись, и, вернувшийся в тело Машеньки «ангел», покорно сложил свои «крылышки» на грудь расколдовавшего её «принца» и поддался поцелую.

### Глава 10. Заморозка отношений

или перевод их в платоническое состояние


Выпрямив спину после протяжённого поцелуя, Машенька, пряча от стыда глаза, пошатываясь от кружившей голову «пьянящей» страсти, отошла от кровати пациента и, закрыв лицо ладошками, обречённо простонала:

– Что вы наделали?! За этот аморальный поступок на рабочем месте, меня теперь исключат из комсомола, уволят с работы и отчислят из института.

– Энто ашо ничаво, – сдерживая улыбку, сочувствующе подыграл медсестре Пётр Кондратьевич, будучи уверенным в том, что она его разыгрывает. – А вот ежели об энтом прознает товарищ Красноголовиков, то табя могуть и расстрелять за этакое «преступление».

Однако, Машенька, не обращая внимания на скрытый сарказм пациента, продолжала горестные стенания:

– Как я теперь буду смотреть в глаза Ванечке, товарищу Андрею, Елисею Афанасьевичу?

– Гордо. Влюблёнными, счастливыми глазами, – перестав иронизировать, спокойно ответил Пётр Кондратьевич, совершенно не видя в этом крамолы.

– Вы что, не понимаете? – убрав ладошки с заплаканного лица, обратилась к бессердечному распутнику, «обесчещенная» девушка. – Вы мне только что сломали жизнь.

– Чем?! Поцелуем? – нервно усмехнувшись, вспылил Пётр Кондратьевич, округлив глаза от удивления. – У вас что, в советской стране есть закон, запрещающий целоваться?

– Закона такого нет. Но «товарищеский суд» существует, – с прискорбием сообщила неосведомлённому «путешественнику во времени» о новых «институтах» современного общества, Машенька, шмыгнув носом. – И на этом суде меня заклеймят так, что я после этого за всю жизнь «не отмоюсь».

– Как сие возможно? Закона – нет, а суд – имеется? – немного оторопев, язвительно спросил бывший купец, неплохо разбирающийся в основах юриспруденции.

– А вот так: государство меня за это осудить не может, а товарищи – могут. Потому этот суд и называется «товарищеский», – объяснила элементарную для любого советского человека вещь Машенька, и совершенно непонятную для предпринимателя из царской России.

– И что, твои «товарищи» табе могуть за один невинный поцелуй испортить всейную жизнь? – не веря своим ушам, пытался «измерить» уровень маразма у «СОВРЕМЕННОГО СОВЕТСКОГО ОБЩЕСТВА» бывший купец, пребывая в глубоком шоке.

– Это не простой, безобидный поцелуй двух влюблённых голубков на последнем ряду в кинотеатре, а настоящая АМОРАЛЬЩИНА, – впав в ступор, произнесла побледневшая комсомолка, уставившись в «одну точку» на полу. – Целоваться на рабочем месте в СЕКРЕТНОЙ советской лаборатории с женатым мужчиной, да ещё и являющимся ценнейшим, единственным в мире, живым биологическим доказательством превосходства советской науки над западной – это тяжкое преступление этических и профессиональных норм. Такого безрассудного и безнравственного поступка «товарищеский суд» мне никогда не простит.

– А что? Энто такая всесильная организация, перед коей табя не смогёт защитить даже самый лучший адвокат из Москвы? – скептически поинтересовался Пётр Кондратьевич, не воспринимая всерьёз слова напуганной молоденькой девчушки, способной в этом возрасте всё слишком сильно преувеличивать и «раздувать из мухи – слона».

– Да, – апатично подтвердила Машенька неуязвимость данной организации перед любыми правозащитниками. – «Товарищеский суд» – это, примерно, то же самое, что и инквизиция в старину, только ПАРТИЙНАЯ.

– А вот сейчас ты меня и впрямь напужала, – закашлявшись, прокряхтел бывший купец, вытирая со лба холодный пот.

У Машеньки из глаза выкатилась очередная слеза и, скользнув по щеке, глухо шлёпнулась на пол, в ту самую точку, куда и был направлен её отрешённый взгляд.

– Обожди-обожди, не ставь на своёй судьбе прежде времени крест, – замахал перед собой руками Пётр Кондратьевич, давая понять отчаявшейся девушке то, что в её молодой жизни ещё не всё потеряно. – Раз уж я ненамеренно «поломал» табе жизнь, то дай мне возможность её и «починить».

– Склеить разбившуюся чашу невозможно, – философски заметила медсестра, меланхолично наблюдая за тем, как вытекающие из её глаз слёзы постепенно заливают ту пресловутую точку на полу.

Пётр Кондратьевич, нахмурив брови, задумался.

– А что, ежели мы просто представим, будто сего поцелуя и вовсе не было? – радостно воскликнул «подкованный» в юридических вопросах «тёртый калач», вспомнив поговорку: «Не пойман – не вор». – Тода, получается, твоённым «товарищам» табя и осудить будет не за что. Ибо подтвердить факт поцелуя никто не смогёт. Ведь нас никто и не видал. А я умею держать «язык за зубами». Да и табе болтать об сём нет резону… Как говорится: «шито-крыто».

Машенька, перестав лить слёзы, на мгновенье ожила, и в её остекленевших глазах промелькнула надежда на спасение. Но потом она вновь сникла и, с благодарностью взглянув на заботливого ухажёра, холодно произнесла:

– А совесть? Как мне обмануть свою комсомольскую совесть?

– А ты вали всю вину на меня, – добровольно согласился стать «козлом отпущения» Пётр Кондратьевич. – Энто ж я табя поцеловал, а не твоя «совесть» толкнула табя в мои объятия. Посему совесть твоейная абсолютно ЧИСТА.

– А ведь так оно и было на самом деле, – подтвердила обрадованная девушка, мысленно снова прокрутив в голове эту ситуацию от начала и до конца.

– НУ! А я табе, об чём твержу? – воскликнул Пётр Кондратьевич, радостно подпрыгнув на кровати.

Машенька начала энергично ходить по лаборатории из стороны в сторону, задумчиво вращая небесно-голубыми зрачками. Затем она опустилась на табурет возле кровати пациента и, обхватив ладошками горячую голову, сосредоточенно произнесла:

– Допустим, мою совесть мы только что «отмыли» от этой «грязи». Теперь осталось как-то «стереть» из памяти сам поцелуй.

– Какой поцелуй? – удивлённо спросил Пётр Кондратьевич, артистично наморщив лоб. – Ты энто об чём?

Медсестра, выглянув из-под прижатых к голове ладошек, осторожно ответила:

– Ну-у, мне показалось, что вы пять минут назад меня пытались силой поцеловать…

– Табе показалось, – твёрдо заявил Пётр Кондратьевич, многозначительно приподняв вверх одну бровь. – Люди, начитавшись всяких пошлых романов, часто выдают желаемое – за действительное.

Медсестра, приняв намёк на свой адрес, стыдливо покраснела.

Заметив это, внимательный пациент, тут же «переадресовал» этот намёк с девушки – на себя:

– Вот я, к примеру, прочёл перед сном книгу о Белоснежке… А утром мне «привиделось», будто меня угостили ядовитым яблоком, я его съел и начал говорить «отравленным» языком всякие гадости. Но сие же не означает, что так оно и было на самом деле? Я пролежал пятьдесят лет во льду, и у меня ашо не «оттаяло» желание целовать дам. Тем более – силой. Я так слаб, что не могу самостоятельно вылезти из энтой постели, не то что затащить в неё барышню.

– Ну, хорошо, – вставая с табурета, согласилась принять за мираж этот инцидент окончательно успокоившаяся медсестра и тут же строго предупредила влюбчивого пациента: – У человека может быть временное помутнение рассудка, приведшее к непреднамеренной ошибке. Но если подобная «галлюцинация» у нас с вами вновь повторится, то я буду вынуждена, во имя сохранения своей девичьей чести, просить товарища профессора о переводе меня в другую лабораторию.

– Нет-нет, молю табя! Сжалься надо мною! – испуганно запаниковал Пётр Кондратьевич, схватив Машеньку за руку, чтобы та не ушла. – Ежели табя заменют на какую-нибудь старую скрягу, то у мово организьма больше не будет стимула восстанавливать важные для мужчины функции. Я зачахну, меня разобьёт хандра, и я издохну от тоски и простатита. А профессор умрёт от инфаркта, кодА узнает, что евонный «цветочек», за коим он ухаживал пятьдесят лет, увял. Посему ты уж прояви героизм и своё комсомольское сознание и ради советской науки позволь мне хотя бы со стороны любоваться тобою, восхищаться и иногда, «пожирать» твоё аппетитное тело глазами. Табя ж моё поклонение ни к чему не обязыват, да и честь твоейную энто никоим образом не замарает.

– Ради советской науки я, может, и соглашусь на платоническую форму наших с вами отношений, но и вы тогда должны держать себя в руках, а НЕ МЕНЯ, – тактично намекнула на свою полную физическую «неприкосновенность» ответственная комсомолка, пытаясь демонстративно освободиться от сильного захвата.

Пётр Кондратьевич покорно разжал свою кисть и с большой неохотой выпустил нежное, как облачко, «крылышко» ангела из своих рук.

– Но даже если вы мне дадите своё «купеческое слово» и пообещаете больше не прикасаться ко мне физически, то мне всё равно будет немного неловко «ловить» на себе ваш вожделенный взгляд и чувствовать, как вы меня им раздеваете, – грустно призналась Машенька, потирая только что освобождённую руку.

– Разве? – искренне удивился знаток женской психологии. – А я почему-то всю жизнь полагал, что дамам льстит внимание мужчин и им дюже нравится, кода у кавалеров блестят на них глаза и топорщатся усы… Таких ангелов, как ты, сие должно «окрылять».

– Избалованным аристократкам и вульгарным капиталистическим особам, может быть, и льстит внимание посторонних мужчин, а вот советским женщинам приятно лишь внимание своих официальных мужей, – твёрдо заявила Машенька, стирая с лица остатки недосохших слезинок.

Только сейчас, услышав фразу про «официальных мужей», Пётр Кондратьевич понял смысл всех этих жеманств молоденькой девочки, категорически не желавшей становиться любовницей взрослого мужчины. Сердцем он чувствовал, что будь он сейчас холостым работягой, сделавшим Машеньке предложение «официально выйти за него замуж», то она, не раздумывая, приняла бы его и без угрызения комсомольской совести страстно целовалась бы сейчас с ним прямо на рабочем месте – в этой СЕКРЕТНОЙ советской лаборатории, наплевав и забыв про то, что он намного лет старше её и даже про то, что он является ценнейшим, единственным в мире, живым биологическим доказательством превосходства советской науки над западной.

Не видя дальнейшего смысла «штурмовать» этот неприступный «бастион», отверженный «рыцарь» принял решение временно отступить со своими «спермо-войсками» на прежние позиции и бросить все силы на своего ГЛАВНОГО узкоглазого врага и на не дающую ему пятьдесят лет покоя МЕСТЬ.

### Глава 11. Деловое предложение

Упросив профессора достать для него спортивные снаряды и смастерить ему над кроватью самодельный тренажёр, Пётр Кондратьевич приступил к изнурительным тренировкам, и уже через неделю он мог самостоятельно не только вставать с кровати и посещать туалет, но и принимать пищу вместе с другими сотрудниками лаборатории на кухне.

По словам профессора, столь скорое восстановление организма пациента произошло потому, что фактически Пётр Кондратьевич пролежал в искусственной коме не пятьдесят долгих лет, а чуть больше недели. Соответственно, его органы, мышцы и суставы просто не успели атрофироваться за эти дни. Заморозка, на удивление, бережно отнеслась к физиологии пациента, сохранив её практически в «рабочем» состоянии. Проще говоря, жизнь бывшего купца замерла на месте в 1900-м году, как «стоп-кадр» в биографическом документальном фильме, и через пятьдесят лет застывшая «картинка» ожила, и его жизнь продолжилась с того самого места, на котором и остановилась.

Елисей Афанасьевич, как и планировал, сразу переселил дорогого пациента в свою комнату на второй этаж, а сам, отвергнув предложение нового «постояльца» жить с ним в одной комнате, переехал в рабочий кабинет на первый этаж.

Чтобы обогащать кровь кислородом и «прокачивать» ослабшие лёгкие воздухом, Пётр Кондратьевич совершал ежедневные непродолжительные прогулки по улице. Однако в целях безопасности и дабы избежать «рождения» различных слухов о нём среди местного населения, по личному распоряжению товарища Красноголовикова, он мог это делать только вечером, когда стемнеет, и исключительно в компании профессора, Ванечки, Машеньки или самого товарища Красноголовикова.