София Титлина
Компас

Глава первая и единственная

Сегодня утро начинается не рано. Утро – понятие очень растяжимое. Рано – тоже. Скажу иначе: сегодня начинается. Начинается примерно так же, как и всегда.

Мама встает в 7.30 и дает бабушке таблетки. Врачи считают, что их лучше принимать еще лежа в постели. Кот Инжир считает, что пришло время завтрака, ведь тот, кто встает первым, – встает, чтобы его покормить. Папа спит. Еще недавно он говорил, что не может спать после 7 утра даже по выходным – когда ходил на работу. Но теперь может. Даже по будням. Он недавно вышел на пенсию.

Мама кормит кота, заваривает чай и бабушке ромашку от кашля. Почему бабушка кашляет, никто точно не знает. Мы уже возили ее два раза на исследования, консультировались с кардиологом, пульмонологом и терапевтами, сдавали анализы, выслушивали разные гипотезы и лечили ее от них.

После завтрака кот приходит ко мне на утренние обнимашки. Утром он особенно ласковый. Как бы глубоко я ни спала, я поворачиваюсь на левый бок и запускаю его под одеяло. Инжир ложится мне на левую руку, вытягивается вдоль моего тела и прижимает свою сладкую черную мордочку к моей щеке. Я глажу его свободной рукой. Он урчит. Мы бы лежали так вечно, но обычно вечность заканчивается по будильнику.

Мама разбирает посудомоечную машину. Завтракает. Она любит завтракать в одиночку – это то немногое время, которое она может посвятить только себе. Ну как «только себе»? Пока она ест, на плите у нее варится еда для кота. Каждый день мама опаздывает на работу, потому что до официальной работы у нее есть еще одна, домашняя.

В 8.30 мама идет будить бабушку. Как она говорит «поднимать бабушку». И хотя поднимается бабушка с постели все же сама, в этих словах много правды.

Я ставлю будильник на 9, но всегда просыпаюсь раньше. Когда…

– ПЕРЕСАЖИВАЙСЯ! – почти кричит мама, чтобы бабушка ее услышала. Ну или «ВЫТИРАЙСЯ», «ОДЕВАЙСЯ» или еще что-нибудь. Поспать в этом доме невозможно. Во сколько бы ты ни легла, как бы ни спала, какой бы ни был день недели – ты либо «поднимаешь бабушку», либо лежишь в постели и слушаешь, как это делает кто-то другой.

Нашей бабушке 92 года. Они с мамой всю мамину жизнь живут вместе, а я – всю свою живу с ними. Когда по утрам мамы нет дома или она болеет, бабушке помогаю я.

– Доброе утро! – Мы заходим в комнату и раздвигаем шторы.

Хорошо, когда после этого в комнату входит солнце. «Какой хороший день, правда?», – тогда говорит бабушка. Ее комната на восточной стороне, как и моя.

– Доброе утро, – отвечает бабушка сквозь сон.

– Как спалось? Как себя чувствуешь?

– Хорошо.

Сегодня ее «хорошо» – это и вправду «хорошо». Дело в том, что бабушка всегда говорит, что все хорошо. В этой вроде бы простой, но такой сложной фразе кроется ее удивительная сила духа. «Бабушка боец», – так говорят у нас в семье. Она никогда не жалуется. Это особенно сбивает с толку врачей. Приезжает к нам скорая помощь: «Как вы себя чувствуете, Марина Борисовна?». «Хорошо», – без тени сомнения отвечает бабушка, у которой болит сердце. Зная эту ее особенность, мы давно научились по одному выражению лица понимать, как она себя чувствует.

Вчера бабушка тоже спала «хорошо», хотя на самом деле просыпалась от кашля каждый час. Вместе с ней просыпалась и мама. Ночью мама слушает бабушку по радио-няне. Если бабушке действительно становится плохо, она зовет маму. Впрочем, гораздо чаще мама встает к бабушке по своему ощущению, что ей нужна помощь. Когда мама уезжает, я беру радио-няню к себе. Спать с радио-няней еще нужно привыкнуть. Бабушка раз пять-семь за ночь встает в туалет. Скрипит кровать, шуршат носовые платочки и туалетная бумага, стучит чашка о тумбочку. Иногда бабушке не спится, и она что-то шепчет – то ли считает, то ли повторяет стихи. А иногда она похрапывает во сне. Но все это мелочи, если ее не мучает кашель. В такие ночи встаешь к ней раз, другой, третий, а иногда лежишь, смотришь в потолок и надеешься, что она сама перестанет кашлять. А потом стыдишься и вскакиваешь с постели еще быстрее. Утром чувствуешь себя зомби, а бабушка говорит: «Хорошо спала. Кашляла? Не помню такого».

– Давай померяем давление.

Пока бабушка лежит, меряем давление на обеих руках и записываем его на бумажку.

– Все, – сообщает она. Днем бабушка диктует цифры, но лежа ей неудобно.

– Вставай по-тихонечку, – снимаем одеяло и относим его на балкон: пусть проветрится к следующей ночи.

Бабушка садится и свешивает ноги с кровати. Врачи давно сказали ей, что резко вставать нельзя. А сейчас она уже и не может резко.

Высыпает таблетки из коробочки на ладонь.

– Четыре? – Бабушка всегда утоняет, сколько таблеток она пьет, хотя ни их названий, ни назначения она не знает.

Мама заранее раскладывает таблетки по коробочкам. Одна коробочка – один день. В каждой – таблетки на утро, ужин и перед сном. Когда она занята этим, с ней ни в коем случае нельзя разговаривать. Иначе она может ошибиться и придется все переделывать. Я называю это «баланс». В моем детстве мама работала бухгалтером и делала ежеквартальный баланс на дому. В эти дни она закрывалась в комнате с компьютером и сидела там до ночи, злая на все и всех. Отвлекать ее было так же чревато, как и в случае с сортировкой таблеток.

– Пересаживайся, только аккуратно.

Бабушка пересаживается с кровати на туалет. По квартире она не ходит последние два года. У нее сильно кружится голова, она может упасть или, как она говорит, «завалиться». И хотя согласно ее словам «Упаду – не пропаду», лучше ее подстраховывать и в комнате. Ночью она справляется сама.

Мама приносит воду в ведерке, чтобы бабушка подмылась над туалетом. В душе мы моем ее раз в месяц, по выходным, когда она хорошо себя чувствует, и удается ее уговорить, что все будет в порядке – в общем, целая история, но по частям она моется каждый день.

Бабушка вытирается, надевает чистые трусы, пересаживается обратно на постель и снимает ночную рубашку. С тех пор, как бабушка перестала ходить по квартире, она очень исхудала. У нее торчат ключицы и плечи, но грудь по-прежнему остается пышной. А еще у бабушки ужасно милая попка, она обвисает в форме груши, когда бабушка стоит. Раньше мне казалось, что в старости не может быть ничего симпатичного, но тогда я просто не любила по-настоящему ни одного старика. Когда я начала ухаживать за бабушкой, я стала иначе относиться к ним, ко всем. С нежностью. В детстве бабушка называла меня грубиянкой, и мне казалось – скорее всего, справедливо, – что я явно не ее любимая внучка. Она больше любила мальчиков.

Всю одежду, которую бабушка снимает с себя – утром и вечером – мы кладем в стирку. Иначе может появиться запах. Проще запускать стирку каждый день. Понять, что именно отдает мочой в шкафу – сложнее, перестирывать весь шкаф – сложнее.

Мама придумала делать бабушке лимфо-массаж. Она сама обожает его и делает каждое утро кактусовой щеткой, а для бабушки сшила мягкую рукавичку из полотенца. Один день мы разгоняем бабушке кровь сухой рукавичкой, а на следующий – мокрой – такая вот замена душу.

Мама идет в ванную, выливает ведро в унитаз и приносит еще одно ведерко с чистой водой и тазик. Забавно, что раньше люди носили воду из колодца, а теперь вот – из крана.

Бабушка моет руки над тазиком и умывается.

– Хорошо, спасибо! – радуется бабушка, она любит воду.

Умываться сидя на кровати неудобно, вода течет с локтей, поэтому мы подкладываем пеленку. Лучше, чтобы она умывалась до того, как оденется, иначе одежду придется менять, а для нее это тяжело.

Мама подает бабушке сегодняшний наряд: брюки, кофту с длинным рукавом, носки и майку. Все это мы достаем из шкафа вечером, чтобы не тратить время утром. Одевается бабушка сама.

– Подышать надо?

Кивает, хотя и по лицу все видно. У бабушки было четыре инфаркта. Обычно после нагрузки ей становится тяжело дышать. Год назад мы купили кислородный концентратор, как в американских сериалах про больницы. Он подает кислород через прозрачный шнурок, который вставляется человеку в нос. А еще с помощью него можно делать кислородные коктейли.

Пока бабушка «дышит», мама одевается на работу. Затем помогает бабушке пересесть на кресло-каталку. Иногда после этого бабушке снова нужно «подышать». Когда она готова, мама везет ее на кухню, а в комнате открывает окно. Когда говоришь людям: «Помогаю бабушке», им и в голову не приходит, сколько это подразумевает мелких действий – и сколько времени они занимают в сумме. Каждое «подышать», «отдохнуть», сходить с тазиками и ведром пару-тройку раз только за утренний час.

Встаю я. Последние пять лет, с ковида, я работаю из дома. Выход на карантин изменил всю мою жизнь – к лучшему. Раньше мне казалось, что у нас классный офис, но как только я попробовала удаленку, поняла, что в офис не вернусь. Многие говорят, что им скучно дома, ну а мне скучать некогда.

С завтрака и до возвращения мамы бабушка переходит под мою ответственность.

Я наливаю ей цикорий – он же «кофе» – и ставлю чашку на тарелку. Бабушка все напитки пьет с сахаром и насыпает его сама. 2 ложки с горкой часто рассыпаются по дороге. А еще бабушка никогда не размешивает их до конца, но класть меньше отказывается.

Встает папа. Пока мы на кухне, он моется и делает зарядку. За едой он любит слушать радио, а не наши разговоры. От радио у бабушки начинает болеть голова. Любой фоновый шум действует на нее плохо, включая разговоры между собой, которых она не слышит.

– Что ж так громко-то, – любит приговаривать папа, прикрывая уши.

– Зато ты тоже будешь меня слышать, – с улыбкой намекаю на то, что он и сам уже слышит не очень.

На самом деле я в ужасе от мыслей, что скоро придется ухаживать за родителями. И в еще большем ужасе, что не придется совсем, ведь это – сложное, но все же драгоценное время, которое ты проводишь с любимыми людьми. Именно оно сблизило нас с бабушкой по-настоящему, хотя мы всегда находились рядом. Бабушка сидела со мной в детстве и жила на даче каждое лето до моих 12 лет, хотя всю жизнь ненавидела загородную жизнь («никогда не понимала этих дачников»). Тогда я была слишком мала, чтобы узнать ее, затем – слишком занята учебой и работой. Мне повезло, что бабушка дожила до 2020 года, когда мы сели на карантин и стали больше общаться. Так, день за днем, месяц за месяцем, работая на удаленке, я обрела Семью. Чужие люди – новые помощницы, психологи, знакомые – часто представляют меня либо героиней, либо жертвой обстоятельств. Я терпеть не могу ни того, ни другого. Всё это однобокая неправда, так что в разговорах я предпочитаю обходить стороной эту огромную часть своей жизни.

На завтрак бабушка предпочитает творог с сахаром, разбавленный кипятком. Его она может есть каждый день.

– А хлеб есть?

Хлеб у нас дома есть всегда, но без этого вопроса не обойтись: «Я не могу без хлеба, я дитя войны», – любит говорить бабушка. Когда началась война, бабушка закончила первый класс, ей было 9 лет. В школу тогда шли с 8 лет.

– Следит, да?

– Да.

Кот сидит на стуле и следит за тем, как мы едим.

– Он уже завтракал?

– Конечно, – но Инжир не против позавтракать еще раз, желательно чем-то краденым. Со стола ему есть нельзя, заболит живот, но жизнь его ничему не учит – так что надо быть начеку. Инжир тоже так считает и принюхивается, морща носик и прикрывая глаза.

– Смотри, какое небо голубое, – стол у нас стоит у окна, а из окна видно парк. Наверное, поэтому у меня нет привычки смотреть за едой в экраны. Мы с бабушкой всегда обращаем внимание на цвет неба: я чаще в хорошую погоду, чтобы порадовать ее, она – когда пасмурно, говорит: «Дааа, скучновато за окном».

– Замечательное, – сегодня кивает бабушка. – «Весна! Как много в этом звуке для сердца русского слилось! Как много в нем отозвалось!», – цитирует бабушка Пушкина.

– Ага, только «Москва!», а не «Весна!», – подсказываю я, – «Москва! Как много в этом звуке…».

– Точно. Совсем забыла всё.

Тут бабушка лукавит. Даже если бы она забыла 90% стихов, которые знает наизусть, она все равно помнила бы в несколько раз больше меня. Учить стихи – ее детское хобби. Она говорит, что бросалась к входной двери при каждом звонке, чтобы прочитать гостю по памяти.

Бабушка ест творог вприкуску с хлебом. Себе я достаю йогурт, наливаю чай, отрезаю лимон, грею хлеб – в тостер не влезает порция на двоих.

Спрашиваю:

– Какой сейчас месяц?

Каждый день мы повторяем месяц, число, день недели. Несколько раз в день. Год повторять бесполезно. Бабушка живет в «две тысячном» или «две тысячи каком-то» – с разрывом более 20 лет. При этом она отлично помнит, сколько ей лет и в каком году она родилась. Иногда мы заставляем ее высчитывать год, но она все равно его тут же забывает.

– Март.

– Правильно. А число?

– Не знаю. Двадцать пятое?

– Нет. Недавно же 8 марта было.

– Девятое?

– Мы вчера 8 марта праздновали?

– Не помню.

Пока мы молоды, мы делим память на хорошую и плохую. В старости все делится на «давно» и «не помню». Бабушка, как большинство людей преклонного возраста, лучше всего помнит то, что было давно. Хуже всего – то, что случилось недавно. Сейчас, мне кажется, она не помнит почти ничего, кроме детства. «Недавно» же стало поглощать в себя все больше событий. Она забыла, что мы делали только что, как жила со мной на даче 20 лет назад, как сидела со старшими внуками 30 лет назад, где жила после своей первой квартиры, откуда съехала в 40 лет. Для нее есть только «здесь и сейчас» и время, пока были живы ее родители. Иногда мне становится страшно, что я тоже забуду всё и всех, что еще даже со мной не случилось.

– А какой сегодня день недели?

– Среда.

– Почти, четверг. 8 марта было в субботу, а сегодня какое число?

Я пытаюсь заставить ее пользоваться мозгом: размышлять, включать логику, считать, вспоминать. Если этого не делать, с каждым днем она будет соображать все хуже. Мы не можем улучшить ситуацию, но стараемся тормозить процесс изо всех сил.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.