Виктор Нечипуренко
Монадология Лейбница: каббалистический эксперимент

ПРОЛОГ: НАЙДЕННАЯ РУКОПИСЬ

Прага, октябрь 2024 года

Доктор Ян Коларж нашёл рукопись в тот день, когда собирался уволиться из Страговской библиотеки.

Манускрипт лежал в деревянной шкатулке, запечатанной воском с монограммой "E.v.K.", между фолиантами по алхимии в самом тёмном углу хранилища. На первой странице латинская надпись гласила: "Monas videt omnia, sed caeca est ad se ipsam" – «Монада видит всё, но слепа к себе».

Ян раскрыл дневник. Страницы пестрели математическими формулами, напоминающими исчисления Лейбница, и чертежами зеркальных конструкций. Между строк проступали пятна, образующие странные узоры. На полях торопливые заметки на немецком: "Sie lebt!" – «Она жива!»

Последняя запись, датированная 15 ноября 1714 года, обрывалась на полуслове:

"Das Labyrinth öffnet sich. Ich sehe mich in tausend Spiegeln – Gott, Dämon, Nichts. Die Monade singt, und ich…"

Дальше – только чистые страницы. Но, как оказалось, не чистые. Под определённым углом света Ян различил водяные знаки, складывающиеся в геометрический лабиринт. В центре – круг, внутри которого бесконечно отражались другие круги, как матрёшка из зеркал.

Он перевернул шкатулку. На дне выгравирован год: 1714. И подпись: Erasmus von Kronberg, philosophus et alchimista.

Ян зажёг настольную лампу и начал читать с первой страницы.

Часть первая: Изгнание

I. Ганновер, 3 января 1714 года

Эразм фон Кронберг покинул дворец курфюрста через служебный выход, тот самый, которым пользовались слуги для выноса золы и нечистот. Подходящий знак, подумал он, поправляя промокший плащ. Снег шёл с самого рассвета, превращая улицы Ганновера в грязное месиво, где следы экипажей смешивались со следами нищих.

В кожаной сумке, прижатой к груди под плащом, лежало всё его имущество: три рубашки, потрёпанный экземпляр «Химической свадьбы Христиана Розенкрейца», астролябия отца и письмо. Последнее он получил вчера вечером, за час до того, как гвардейцы курфюрста явились в его лабораторию с приказом об изгнании.

Письмо было коротким:

«Доктор фон Кронберг, ваши исследования признаны несовместимыми с христианским учением. Придворный богослов обвиняет вас в попытке узурпировать прерогативу Творца через создание "искусственной души". Курфюрст Георг Людвиг, движимый милосердием, дарует вам жизнь, но требует немедленно покинуть Ганновер и все земли курфюршества. Возвращение карается смертью. Прилагается рекомендательное письмо к аббату Томасу из монастыря Святого Вацлава близ Праги, готовому предоставить вам убежище. Да простит Господь ваши заблуждения».

Подпись неразборчива. Печать – настоящая.

Эразм шёл по Лайнештрассе, мимо знакомых домов: вот лавка аптекаря Шмидта, где он покупал ртуть и серу; вот дом советника Мюллера, чья жена консультировалась у него по поводу бесплодия (он прописал ей настойку мандрагоры, и через год она родила близнецов); вот трактир «Золотой лев», где по четвергам собиралась негласная ложа алхимиков и философов, обсуждая «великое делание» под видом дегустации вин.

Всё это осталось в прошлом.

У городских ворот его ждала наёмная повозка – жалкая телега с одной лошадью, слишком старой для королевской конюшни. Возница, беззубый старик в дырявой шляпе, даже не поднял глаз.

– В Прагу, – сказал Эразм, протягивая серебряный талер.

Старик сплюнул в снег и кивнул.

II. Дорога (фрагменты из дневника Эразма)

8 января 1714

Четвёртый день в пути. Дороги размыты, лошадь хромает. Возница молчит – благо. У меня есть время обдумать случившееся.

Томас. Конечно, Томас.

Семь лет назад он был моим лучшим учеником. Способный юноша из бедной семьи, я выхлопотал ему стипендию при дворе. Он помогал в лабораторных работах: очищал серу, записывал результаты дистилляций, переписывал мои заметки. Я доверял ему. Дурак.

Прошлой осенью я показал ему чертежи «зеркальной сферы» – устройства, которое должно было стать воплощением идеи Лейбница о монадах. Томас слушал внимательно, задавал вопросы. Потом исчез на неделю. Вернулся бледный, со странным блеском в глазах. Сказал, что консультировался с придворным богословом отцом Кристофом по поводу «теологических импликаций» моей работы.

Я не придал значения. Ошибка.

Через месяц меня вызвали на допрос. Отец Кристоф зачитал список обвинений: «попытка создать искусственную душу», «узурпация божественной прерогативы творения», «использование каббалистических и языческих практик», «сношения с нечистой силой».

Все обвинения базировались на моих собственных записях, которые мог видеть только Томас.

Я спросил, где он. Мне ответили, что господин Томас фон Штайн (у него вдруг появилась приставка «фон»!) получил должность помощника придворного богослова и щедрое вознаграждение за «бдительность в защите веры».

Иуда продал Христа за тридцать серебреников. Томас продал меня за титул и кошелёк золота.

12 января 1714

Вчера проезжали мимо Нюрнберга. Город готовится к казни. На площади строят эшафот. Возница сказал, что какую-то женщину обвинили в колдовстве – якобы она превратила молоко соседки в кровь. Толпа уже собирается.

Я мог оказаться на её месте. Курфюрст Георг – человек расчётливый. Публичная казнь философа-алхимика создала бы ненужный скандал, особенно сейчас, когда он метит на английский трон. (Да, я знаю о его амбициях. При дворе все знают). Изгнание – элегантное решение: избавиться от еретика, не пачкая рук.

Но почему Прага? Почему именно монастырь Святого Вацлава? Почему именно к Томасу?

В рекомендательном письме сказано, что аббат Томас – «мудрый человек, понимающий сложность божественного творения». Что это значит? Намёк? Ловушка?

У меня нет выбора. Деньги кончатся через неделю. Зима в разгаре. Без крыши над головой я замёрзну.

15 января 1714

Сегодня ночью снился сон. Я стоял в комнате, полностью облицованной зеркалами – пол, стены, потолок. В центре левитировал хрустальный шар, внутри которого пульсировал золотистый свет. Я приблизился. В шаре отразилось моё лицо, но не одно – тысячи лиц, каждое чуть отличающееся от другого. В одном отражении у меня была борода, в другом – шрам на щеке, в третьем я был старым, в четвёртом – ребёнком.

Я протянул руку, чтобы коснуться шара. В этот момент все отражения заговорили одновременно, но разными голосами:

«Монада не имеет окон, через которые что-либо могло бы войти туда или оттуда выйти».

Я проснулся в холодном поту. Фраза из «Монадологии» Лейбница, параграф седьмой.

III. Прага, аббатство Святого Вацлава

Эразм увидел аббатство на закате 18 января. Оно возвышалось на холме к северу от Праги, окружённое голыми деревьями и стеной, частично разрушенной временем. Когда-то это был процветающий монастырь, основанный ещё в XIII веке чешскими королями. Теперь из восьми башен уцелели только четыре, окна зияли провалами, а колокольня накренилась, словно пьяный великан.

– Дальше не поеду, – объявил возница, останавливая телегу у подножия холма. – Место проклятое. Говорят, там монахи по ночам совершают чёрные мессы.

– Суеверия, – сухо сказал Эразм, хотя даже его передёрнуло от вида руин.

Он взял сумку и пошёл по заросшей дороге к воротам. Снег скрипел под ногами. Над аббатством кружили вороны, их карканье эхом отражалось от стен.

Ворота были приоткрыты. Эразм вошёл во двор. Посреди него стоял колодец с треснувшим срубом, из которого торчала замёрзшая верёвка. Справа – остатки трапезной, слева – келейный корпус, окна которого светились тусклым жёлтым светом.

– Доктор фон Кронберг?

Эразм обернулся. В дверях келейного корпуса стоял человек в монашеской рясе. Даже в сумерках Эразм узнал его: тонкие черты лица, острый подбородок, серые глаза, в которых всегда читалось что-то неуловимо насмешливое.

Томас фон Штайн.

Нет, теперь – аббат Томас.

Семь лет не изменили его почти никак. Разве что появилась ранняя седина на висках и тонкая сеть морщин у глаз. Он стал старше, но не мягче. Напротив, в его осанке, в выражении глаз читалась жёсткость, почти жестокость.

– Томас, – Эразм сжал челюсти. – Или мне следует называть тебя «Ваше преподобие»?

Аббат улыбнулся. Та же улыбка, которую Эразм помнил: вежливая, почти тёплая, но не достигающая глаз.

– «Томас» вполне подойдёт, учитель. Мы ведь старые друзья, не так ли?

– Друзья? – Эразм шагнул вперёд, и только нечеловеческим усилием удержался от того, чтобы схватить предателя за рясу. – Ты предал меня! Ты украл мои записи и продал их богословам! Из-за тебя я потерял всё – должность, репутацию, дом!

Томас не дрогнул. Он смотрел на Эразма с тем же спокойствием, с каким энтомолог смотрит на бьющуюся в банке бабочку.

– Я спас вас, учитель.

– Что?!

– Вы не понимаете. – Томас сделал шаг навстречу. – Отец Кристоф хотел суда инквизиции. Публичного сожжения. Он называл вас «немецким Джордано Бруно». Я убедил его, что изгнание – более милосердный и благоразумный выбор. Курфюрст согласился. Вы живы благодаря мне.

– Чтобы я мог гнить здесь, в этих руинах?

– Чтобы вы могли продолжить работу. – Томас понизил голос почти до шёпота. – Здесь, вдали от придворных интриг и богословских споров. Здесь, где никто не будет мешать.

Эразм застыл.

– О чём ты говоришь?

Томас повернулся и жестом пригласил следовать за собой.

– Пойдёмте. Я покажу вам вашу келью. А потом – библиотеку. Думаю, вас заинтересует то, что я там собрал.

IV. Библиотека аббатства

Келья оказалась спартанской: узкая кровать, стол, стул, печь, в которой тлели угли. Эразм едва успел бросить сумку, как Томас повёл его длинным коридором вглубь монастыря. Они спускались по винтовой лестнице, всё ниже, пока каменные стены не стали влажными от подземной сырости.

– Эта часть аббатства построена на руинах более древнего здания, – объяснял Томас, освещая путь факелом. – Возможно, языческого храма. Или алхимической лаборатории времен Рудольфа II. Прага была центром оккультных наук в конце XVI века. Джон Ди, Эдвард Келли, Тихо Браге – все они работали здесь, при дворе императора.

Они остановились перед тяжёлой дубовой дверью, закрытой на три замка. Томас извлёк связку ключей и методично отпирал один за другим.

– Почему столько предосторожностей? – спросил Эразм.

– Увидите.

Дверь открылась. За ней простиралась обширная комната со сводчатым потолком, освещённая десятками свечей. Вдоль стен тянулись полки, забитые книгами и манускриптами. Посреди комнаты стояли три больших стола, заваленных раскрытыми фолиантами, пергаментами, алхимическими сосудами, астролябиями, зеркалами разных размеров.

Эразм медленно вошёл внутрь, не веря глазам.

На ближайшем столе лежала рукопись, исписанная знакомым почерком. Он поднял её, пробежал глазами первые строки:

«Монада есть не что иное, как простая субстанция, которая входит в состав сложных; простая, то есть не имеющая частей…»

– Лейбниц, – прошептал Эразм. – «Монадология».

– Не просто «Монадология», – поправил Томас, подходя ближе. – Полный черновик с авторскими правками и дополнениями. Лейбниц прислал мне его три месяца назад. Мы переписываемся.

Эразм поднял голову.

– Ты… переписываешься с Лейбницем? Как?

Томас взял с полки папку, перевязанную красной лентой, и протянул Эразму.

– Прочтите.

Эразм развязал ленту. Внутри лежали письма – десятки писем, исписанных мелким аккуратным почерком на латыни, немецком и французском. Он узнал стиль Лейбница: плотная аргументация, изящные формулировки, математические выкладки на полях.

Первое письмо датировалось августом 1713 года:

«Достопочтенному аббату Томасу,

Ваше письмо заинтриговало меня. Вы пишете о возможности практического воплощения теории монад – создания артефакта, который мог бы служить "физической моделью" метафизического принципа. Идея дерзкая, возможно, даже опасная, но не лишённая интеллектуальной привлекательности.

Однако позвольте предостеречь: монада, по определению, не имеет окон. Она не взаимодействует с другими монадами напрямую. Любая попытка "создать" монаду обречена на провал, ибо монады творятся исключительно божественным актом. То, что вы предлагаете, в лучшем случае будет симулякром, зеркалом, отражающим иллюзию единства.

Тем не менее, если вы намерены продолжить исследования, я готов предоставить теоретические основания. Прилагаю черновик моей недавней работы. Надеюсь, она окажется полезной.

С уважением,

Г. В. Лейбниц

Ганновер, 15 августа 1713»

Эразм медленно опустил письмо.

– Ты… – голос дрогнул, – ты продолжил мою работу?

– Нашу работу, учитель. – Томас обошёл стол и взял в руки хрустальную сферу размером с апельсин. Она мерцала в свете свечей, внутри неё плавали какие-то золотистые нити. – Вы начали, я продолжил. Семь лет назад вы показали мне чертежи «зеркальной монады». Идея была гениальной, но неполной. Вы хотели создать устройство, отражающее вселенную, но не понимали главного: монада не отражает вселенную – она есть вселенная, свёрнутая в точку.

Эразм смотрел на сферу, как завороженный.

– Что это?

– Первая попытка. Неудачная. – Томас положил сферу обратно на стол. – Хрусталь, ртуть, порошок золота, заклинания из «Clavicula Salomonis». Я следовал вашим чертежам, но чего-то не хватало. Сфера оставалась мёртвой. Красивой, но мёртвой.

Он повернулся к Эразму, и в его глазах вспыхнул фанатичный огонь.

– Тогда я обратился к Лейбницу. Его «Монадология» дала ключ. Монада – не механизм. Это математический принцип, облечённый в метафизическую форму. Чтобы создать монаду, нужно не зеркало, а… уравнение. Живое уравнение.

– Живое уравнение? – Эразм нахмурился. – Это оксюморон.

– Нет. – Томас вернулся к столу и начал лихорадочно перебирать пергаменты. – Лейбниц разработал исчисление бесконечно малых. Он показал, что непрерывность можно выразить через дискретность. Монада – это дифференциальное уравнение реальности. Каждое мгновение она "вычисляет" следующее состояние вселенной, интегрируя все прошлые состояния.

Он нашёл нужный лист и ткнул пальцем в формулу:

– Смотрите. Это ряд Лейбница для π. Бесконечная сумма, сходящаяся к конечному значению. Разве это не метафора монады? Бесконечная перспектива, свёрнутая в одну точку.

Эразм почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он семь лет считал Томаса предателем, мелким интриганом, продавшим учителя ради карьеры. Но теперь…

Теперь он видел перед собой одержимого. Человека, который не просто продолжил работу, но довёл её до границ возможного. И, возможно, перешагнул эту границу.

– Почему ты не сказал мне раньше? – прохрипел Эразм. – Почему весь этот фарс с изгнанием, с обвинениями?

Томас отложил пергамент и посмотрел на учителя с жалостью.

– Потому что в Ганновере вас бы сожгли. Не сразу, но сожгли. Отец Кристоф был неумолим. Мне пришлось убедить его, что вы – заблудший философ, а не опасный еретик. Что изгнание исправит вас. – Он сделал паузу. – И потому что здесь, в Праге, нет придворных шпионов, нет богословских цензоров. Здесь мы можем работать свободно.

– Мы?

– Да, учитель. – Томас протянул руку. – Простите меня за обман. Но я сделал это ради общей цели. Помогите мне завершить то, что мы начали семь лет назад. Создадим монаду.

Эразм смотрел на протянутую руку. Часть его хотела ударить Томаса в лицо. Другая часть – та, что всю жизнь искала истину, невзирая на цену, – жаждала схватить эту руку и не отпускать.

Он посмотрел на рукопись Лейбница. На хрустальную сферу. На полки, полные запретных знаний.

Медленно, словно во сне, Эразм протянул руку и пожал ладонь бывшего ученика.

– Покажи мне, – сказал он тихо. – Покажи всё, что ты узнал.

Томас улыбнулся. На этот раз улыбка достигла глаз.

– Начнём с параграфа седьмого «Монадологии». Лейбниц пишет: «Монада не имеет окон, через которые что-либо могло бы войти туда или оттуда выйти». Это ключ. Если монада замкнута, как она отражает вселенную? Через предустановленную гармонию, установленную Богом. Но что, если мы сможем воспроизвести эту гармонию искусственно?

Он взял свечу и поднёс к зеркалу на стене. Отражение пламени заплясало в глубине стекла.

– Зеркала не взаимодействуют друг с другом напрямую. Но расположите их правильно, и они создадут систему отражений, где каждое зеркало содержит образы всех остальных. Это и есть предустановленная гармония в миниатюре.

Эразм кивнул, чувствуя, как старое возбуждение исследователя пробуждается в груди.

– Значит, нужна система зеркал, расположенных по определённой геометрии. Какой?

– Лейбниц предлагает геометрию монадической иерархии. – Томас развернул большой пергамент с чертежом. – Смотрите. Центральная монада – хрустальная сфера. Вокруг неё – двенадцать зеркал, расположенных по углам икосаэдра. Платоново тело, символ космоса. Каждое зеркало отражает сферу и одиннадцать других зеркал. Получается система из 144 отражений первого порядка, 1728 – второго, и так до бесконечности.

Эразм провёл пальцем по чертежу.

– Бесконечность отражений в конечном пространстве. Это… элегантно. Но как оживить систему? Зеркала останутся зеркалами.

Томас наклонился ближе, глаза блестели.

– Через ритуал. Алхимический и каббалистический. Лейбниц, конечно, не одобрил бы, он рационалист. Но я изучал труды Парацельса, Агриппы, Флудда. Они говорят об «анима мунди» – мировой душе, пронизывающей всё сущее. Если мы сможем привлечь частицу этой души и заключить её в систему зеркал…

– …монада оживёт, – закончил Эразм шёпотом.

Они смотрели друг на друга в свете свечей, учитель и ученик, предатель и преданный, объединённые безумной мечтой создать то, что создавать не дано человеку.

А за окном выла вьюга, и вороны кружили над аббатством, словно предчувствуя, что здесь, в подземной библиотеке, двое безумцев собираются взломать печать, отделяющую материю от духа, время от вечности, человека от Бога.

Часть вторая: Переписка и замысел

I. Из переписки Эразма фон Кронберга и Готфрида Вильгельма Лейбница (январь-март 1714)

Прага, аббатство Святого Вацлава

25 января 1714 года

Достопочтенному господину Готфриду Вильгельму Лейбницу,

Простите, что обращаюсь к Вам через посредничество аббата Томаса, но обстоятельства сложились так, что прямая корреспонденция из Ганновера для меня закрыта. Аббат уверяет, что Вы знакомы с моей ситуацией и проявляете интерес к нашему совместному проекту.

Я изучил Вашу "Монадологию" – труд поистине революционный. Ваша идея о том, что вселенная состоит из бесконечного множества "простых субстанций", каждая из которых отражает целое с уникальной перспективы, перекликается с древней герметической максимой: "Как вверху, так и внизу". Но позвольте задать вопрос, который мучает меня с первого прочтения.

В параграфе 7 Вы пишете: "Монада не имеет окон, через которые что-либо могло бы войти туда или оттуда выйти". Если монады абсолютно замкнуты, как они могут отражать друг друга? Вы отвечаете: через "предустановленную гармонию", установленную Богом. Но это, простите за прямоту, похоже на deus ex machina – божество, призванное объяснить необъяснимое.

Я предлагаю другую интерпретацию, основанную на каббалистической доктрине "цимцум" – божественного сокращения. Каббалист Исаак Лурия полагал, что Бог создал мир через акт самоограничения, "освободив пространство" для творения. Монады, по этой логике, – не закрытые коробки, а зеркала, обращённые вовнутрь. Они не имеют окон наружу, потому что "наружу" не существует – существует лишь бесконечная глубина отражений внутри.

Зеркало, как известно, не имеет собственной сущности. Оно существует лишь как отражение того, что перед ним. Но что, если расположить два зеркала друг напротив друга? Возникает "коридор бесконечности" – каждое зеркало отражает другое, создавая бесконечную регрессию образов. Не является ли это физической моделью Вашей монадической вселенной?

Аббат Томас и я намерены проверить эту гипотезу эмпирически. Мы хотим создать систему зеркал, расположенных по геометрии, основанной на Вашей математике, и ритуально "активировать" её, призвав то, что каббалисты называют "шхина" – божественное присутствие. Если наша теория верна, система должна стать "искусственной монадой" – замкнутым отражением вселенной.

Прошу Вашего совета: считаете ли Вы эту затею осуществимой? И если да – не опасна ли она?

С глубочайшим уважением,

Эразм фон Кронберг

Ганновер, 10 февраля 1714 года

Уважаемый доктор фон Кронберг,

Ваше письмо заставило меня провести бессонную ночь в размышлениях. Ваша интерпретация "цимцум" интригует – я давно интересуюсь каббалой, хотя и с осторожностью, подобающей христианскому философу. Действительно, идея божественного сокращения перекликается с моей концепцией "возможных миров": Бог выбирает актуализировать один из бесконечного множества миров, тем самым "ограничивая" свою абсолютную потенцию.

Что касается Вашей метафоры зеркал – она элегантна, но упускает ключевой момент. Зеркала отражают лишь поверхность, образ. Монада же отражает не образ, а сущность – всю вселенную в её метафизической полноте. Разница между зеркалом и монадой подобна разнице между портретом и душой.

Тем не менее, я допускаю, что система зеркал может служить аналогией или даже "окном" в монадическую структуру реальности – не саму реальность, но её тень, как платоновские формы отбрасывают тени в пещере.

Теперь о практической стороне. Вы пишете о "ритуальной активации". Здесь я должен быть предельно ясен: я не одобряю магических практик. Мой метод – математика и логика, не заклинания. Однако я признаю, что существуют силы, которые наука пока не объяснила. Парацельс был шарлатаном, но его идея о "соответствиях" между макрокосмом и микрокосмом не лишена смысла.

Если Вы настаиваете на эксперименте, предлагаю следующее:

1. Геометрия должна быть безупречной. Используйте икосаэдр – двадцатигранник, каждая грань которого – равносторонний треугольник. Это максимально симметричная фигура после сферы. Разместите зеркала в вершинах, направив их к центру, где поместите хрустальную сферу.

2. Сфера должна быть абсолютно чистой, без единого изъяна. Малейшая трещина исказит отражения, нарушив гармонию.

3. Активация (если она вообще возможна) должна происходить в момент астрономического значения – солнцестояние, равноденствие, затмение. Древние не были глупцами; они понимали, что космические циклы влияют на земные процессы.

Теперь о риске. Вы спрашиваете, опасна ли эта затея. Честно? Не знаю. Если монада действительно отражает всю вселенную, то создание искусственной монады может быть актом богохульства – попыткой узурпировать божественную прерогативу творения. В лучшем случае Вы получите красивую безделушку. В худшем… Помните миф о ящике Пандоры? Некоторые знания лучше оставить запечатанными.

Но я знаю Вас, доктор фон Кронберг. Если Вы решили открыть ящик, никакие предостережения Вас не остановят. Так что позвольте дать последний совет: ведите подробный дневник. Если что-то пойдёт не так, пусть хотя бы потомки узнают о Вашей ошибке.

С уважением и тревогой,

Г. В. Лейбниц

P.S. Аббат Томас просил передать Вам расчёты углов отражения для икосаэдра. Прилагаю. И да поможет Вам Бог.

II. Из дневника Эразма (февраль-март 1714)

18 февраля 1714

Получил ответ от Лейбница. Его тревога осязаема даже сквозь вежливые формулировки. Он прав: это опасно. Но разве любое подлинное познание не опасно? Галилей рисковал жизнью, глядя в телескоп. Везалий рисковал душой, вскрывая трупы. Мы рискуем… чем? Рассудком? Возможно. Но цена знания всегда высока.

Томас уже начал искать материалы. Вчера он вернулся из Праги с куском горного хрусталя размером с человеческое сердце. Кристалл безупречен – ни единого включения, абсолютная прозрачность. Стоил целое состояние. Я спросил, откуда деньги. Томас уклончиво ответил, что "монастырь имеет благодетелей". Не хочу знать подробностей.

Сегодня ночью не мог заснуть. Всё думал о зеркалах. Почему зеркало отражает? Кажется очевидным: свет отскакивает от гладкой поверхности. Но это объяснение механики, не сути. Зеркало – это граница между мирами. По одну сторону – реальность, по другую – её двойник, инверсия. Левое становится правым, правое – левым. Что ещё инвертируется? Время? Душа?

В еврейской мистике говорится, что зеркала опасны, потому что могут захватить часть души смотрящего. Потому в доме покойника зеркала завешивают – чтобы душа не застряла между мирами. Что, если это не суеверие? Что, если зеркало действительно является ловушкой для чего-то нематериального?

23 февраля 1714

Томас показал мне старинную книгу, которую откопал в библиотеке – "Сефер ха-Марот", "Книга Зеркал". Рукопись начала XIV века, приписываемая каббалисту Давиду бен Йехуде хе-Хасиду. Текст на иврите, Томас переводил с трудом, но суть ясна.

Хасид утверждает, что Бог создал мир через десять "сфирот" – эманаций божественного света. Высшая сфира, "Кетер" (Корона), – источник всего. Низшая, "Малхут" (Царство), – материальный мир. Между ними – восемь промежуточных стадий, каждая из которых отражает предыдущую, но в уменьшенной, затемнённой форме. Таким образом, мир – это система зеркал, где каждое зеркало отражает божественный свет, но теряя часть яркости.

Потрясающая параллель с Лейбницем! Его монады – это сфирот, переведённые на язык метафизики. Каждая монада отражает Бога (или "предустановленную гармонию", что то же самое), но с уникальной степенью ясности. Высшие монады – ангелы, чистые духи – отражают почти совершенно. Низшие – животные, растения, минералы – лишь смутно.

Но вот что интересно: Исаак Лурия пишет о "разбиении сосудов" ("швират ха-келим"). Изначально божественный свет был слишком ярок для сфирот-сосудов. Они разбились, и осколки упали в материальный мир. Эти осколки – "клипот", скорлупы, ловушки света. Каббалистическая практика "тикун" направлена на собирание осколков, восстановление сосудов, возвращение света к источнику.

Не является ли наша "искусственная монада" попыткой "тикуна"? Мы собираем осколки (зеркала), выстраиваем их в гармоническую систему (икосаэдр), призываем свет (ритуал)… Не восстанавливаем ли мы один из разбитых сосудов?

Или, что более пугающе, не создаём ли мы новую "клипу" – ловушку для света, которая никогда не должна была существовать?

2 марта 1714

Томас закончил обработку хрусталя. Мастер-гранильщик, старый еврей из Йозефова (еврейский квартал Праги), придал кристаллу идеальную сферическую форму. Когда я впервые взял сферу в руки, меня поразила её тяжесть – словно в ней заключена плотность целой вселенной.

Положил её на стол у окна. Солнечный луч, преломляясь в хрустале, расщепился на радужный спектр. Семь цветов танцевали на стене. Семь цветов – семь планет – семь дней творения. Совпадение? Нет. В природе нет совпадений, есть лишь непознанные закономерности.