# Чумная голова

Илья Сергеевич Ермаков

Пять друзей. Одно тело в бассейне. И лабиринт лжи, из которого нет выхода. Они дали себе новые имена: харизматичный лидер Вергилий, гений снов Коматозник, проницательная Груня, отзывчивая Вендетта и замкнутый Ихтис. Их дружба была идеальным убежищем от скучного мира – пока однажды ночью четверо из них не закололи пятого и не сбросили его тело в бассейн. Почему сны Коматозника материализуются наяву? Кого видит в летающей Акуле Ихтис и о чем молчит Груня, проникая в сознание «детей-маугли»? Что шепчут зеркала Вендетте и куда на самом деле уходит Вергилий по ночам, на «ту сторону»? Что свело их с ума? Тьма из прошлого или их собственные демоны? Но есть кто-то, кто знает правду. Кто-то, кто давно наблюдает из темноты. Кто-то, кто рисует кровавые лабиринты. Он вышел на охоту, и мир меняется. Грань между сном и реальностью стирается. Доверие становится оружием, а дружба – смертным приговором.

## Пролог

Они дали себе забавные прозвища: Ихтис, Коматозник, Груня и Вендетта. Четверо друзей мирно спали, закончив дело с телом (ха-ха, шутки про меня за 300 в студию!), пока их 5-ый товарищ – Вергилий – плавал лицом вниз в хлорированной воде бассейна, разбавленной кровью.

«О, капитан! Мой капитан!» (Стихотворение Уолт Уитмен 1865 г.) – так они к нему обращались. То же самое они твердили, вонзая по очереди лезвие кухонного ножа в спину 17 раз. Я сам подсчитал (для статистики, надо же хоть как-то развлекаться)! Вергилий был их негласным лидером, а теперь он, подобный морскому цветку с алыми лентами-листьями, замер на поверхности воды, точно космонавт в невесомости открытого космоса, охреневая от происходящего вокруг. Вот только Вергилий не видел ни звезд, ни планет. Он уже ничего не видел. Я об этом лично позаботился.

Честно говоря, вылетать на это дело не хотелось. После многочисленных ночных ДТП оставалось лишь одно желание – спрятать косу в кожаный футляр и хоть ненадолго отдохнуть от работы. Но долг зовет, поступил новый вызов. И я подумал: «Я пойду, убью его и вернусь» («Хороший, плохой, злой», 1966 г.). И наконец-то хоть часок-другой покемарю! В начале карьеры, конечно, я мечтал о насыщенных сменах. Сбылась мечта идиота! («Золотой теленок», Илья Ильф и Евгений Петров, 1931 г.). Пришлось вылетать.

И чего им не спалось? Прихожу, а там уже мордобой! Думаю: вот же народ для разврата собрался! («Калина красная», 1973г.). Словно одержимые, они напали на него вчетвером. То душить пытались, то забить руками-ногами до смерти (ха-ха). Коса никак не хотела его резать. Живучий оказался! Они дрались, кричали, ревели, рвали его на куски. Их никто не слышал на всей улице! Остальные с берушами спали или как? Потом они стукнули его по башке сковородкой, а затем в руках одного из них появился кухонный нож. И началась моя любимая часть!

Хрясь, хрясь, хрясь! Добивайте его уже! Я спать хочу! И коса, как масло разрезала его слабое тельце! Весь дом перепачкали кровью, неумехи! И зачем им понадобилось топить труп? Вергилий был уже нежилец, когда они пихнули его в воду. Тело поплыло к центру бассейна, оставляя за собой вишневый, подобный красному вину, ручеек.

А четверо убийц разошлись по комнатам. Кто-то лег там, где стоял, когда Вергилий испустил дух. И все уснули, как невинные младенцы, перемазанные кровью лучшего друга.

На трупике надеты лишь домашние серые шортики. Летом слишком жарко, а потому Вергилий предпочитал спать с голым торсом. Звезды смотрели на его спортивную спину, покрытую красными глубокими ранами. А на углу дома жалобно завывала домашняя лысая кошка.

Таким я его и забрал. Пришлось помучиться. Но я это сделал! Я сделал это, мам! Я на вершине мира! («Белая горячка», 1949 г.). Теперь можно и на боковую.

Лечу домой. А вдоль дороги – мёртвые с косами стоят. И тишина… («Неуловимые мстители», 1966 г.). Все мои клиенты за прошедшую смену. И Вергилий среди них, последний в 5-ом ряду. Спать, спать, спать! Пусть дальше сами без меня разбираются. Мое дело маленькое. Чирк-чирк косой, и труп готов! Не работа, а лафа! Только спать вечно мешают. И за что они так друг с другом, понять не могу? Видать, это их хобби любимое – подкидывать мне работенку.

Страдания юного Вергилия закончились. А мои вот будут длиться вечно. Что плохого в моей работе? С нее нельзя уволиться. Вот же проклятье! Я обречен.

Хватит о плохом. Вот я и дома. Пришло время забыться и заснуть! («Выхожу один я на дорогу», М.Ю. Лермонтов, 1841 г.).

## Второй пролог

Стая.

Я – стая.

Я – стая! Я – стая! Я – стая! Я – стая! Я – стая! Я – стая! Я – стая! Стая… ста… ст…

Лапы бьют по холодному мокрому асфальту. Я бегаю медленнее всех, но стараюсь. Отставать от стаи нельзя. Но они не бросят меня: схватят зубами за шею и потащат за собой во тьму. Мокрая шерсть 12-ти псов укутает меня и согреет.

Тяжело быть голокожим среди лохматой стаи. У каждого свои недостатки («В джазе только девушки», 1959 г.).

Холодный асфальт под моими лапами – единственное утешение в этом жестоком мире. Ветер пронизывает тощую шерсть, заставляя дрожать. Голод сводит живот, а жажда высушивает горло. Я брожу по улицам, выискивая объедки и милосердные сердца. Я – изгой, бродяга, чье существование не имеет значения.

Ночи особенно тяжелы. Я прячусь в углах и заброшенных зданиях, пытаясь найти убежище от холода и опасности. Страх преследует меня, ведь на каждом углу могут поджидать жестокость и безразличие.

Каждый день – борьба за выживание, каждый час – испытание на прочность.

Я не знаю, что меня ждет впереди. Может быть, я обречен бродить по улицам до конца своих дней? Но рядом со мной – моя стая. Мои братья. Я – часть их силы.

Я – стая! Вожак всегда мне говорил: «Мы с тобой одной крови – ты и я!» («Книга джунглей», Редьярд Киплинг, 1894 г.).

Мы поднимаем вой. И я вою вместе с ним. Нас боятся. Эти высокие двуногие существа нас избегают. Но они тоже могут быть опасными.

Перебегаем улицу. Направо.

В переулок!

Вперед-вперед-вперед!

Тяп-тяп-тяп – грязными лапами по асфальту.

Двуногие. Один большой. И двое поменьше. Они увидят нас…

Увидели…

Они что-то говорят на своем языке.

Заметили…

Бегом-бегом-бегом!

Убегаем во мрак – туда, где нас не найдут.

Чуть не попались…

Падаю на землю. Лицо смотрит в лужу. Что со мной не так?

Отчего мое лицо так напоминает морды двуногих?

Стая…

Стану ли я когда-нибудь частью тебя?

* * *

Елена спешно катила коляску по тротуару, торопясь домой. Уже темнело. Сапоги промокли, а каблучки стучали по лужам. Рядом бежали Бориска и Катька, ее дети, по 5-6 лет каждому. А в коляске спала маленькая София.

Стоило им повернуть за угол, как перед ними промчалась свора дворовых бездомных псов.

– Ой, мамочка! – Катька вцепилась в край материнского пальто.

Бориска застыл, словно вкопанный в землю.

– Не шевелитесь, – приказала Елена детям, прикрывая их собой, – пусть пробегут.

Псы бежали…

Один, второй, третий, четвертый, пятый…

Да сколько их тут?!

– Мам! – раздался голос Бориски. – Ты видела? Видела?

Видела…

Она видела…

– Мальчик! Там был мальчик! Он бежал на четвереньках вместе с собаками!

Ее голос дрожал:

– Знаю…

Стая скрылась во мраке.

– Что делать будем, мам? – раздался жалобный стон Катьки. – Нельзя же его там бросать… а вдруг…

– Мы с вами ничего не можем сделать. Идем дом…

– Но мам! – встрял Бориска. – Как же мальчик? А вдруг они его…

– Мы не можем ему помочь, милый. Пора домой. Но я… я знаю, куда можно позвонить.

– Ему помогут?

– Помогут.

Они пошли дальше.

Проходя мимо переулка, Елена осторожно заглянула во тьму. Там она увидела клубы грязной собачей шерсти, среди которых затесалась испачканная белая детская человеческая кожа.

## Предисловие от автора

Название этой книги с сюжетом не имеет совершенно ничего общего. А потому прошу тебя, дорогой читатель, бросить попытки ломать голову в поисках хоть какого-то маломальского смысла.

Все дело в том, что однажды я получил сообщение от своего друга, цитирую: «Ляя, только встал, голова чумная». На что я ему ответил: «Чумная голова, хорошее название для книги». Так оно и случилось.

Фраза «чумная голова» зарекомендовала себя слишком хорошо. Она так сильно мне приглянулась, что я решил вынести ее в заглавие романа. Вот только фантазии моей совершенно не хватило, чтобы найти этим 2-ум словам хоть какое-то обоснованное применение.

А потому выражение «чумная голова» еще будет встречаться в тексте на страницах книги. В нескольких местах я написал эти слова, чтобы оставить хоть какие-то отсылки к названию.

Я решил так: читатель прочитает их и подумает: «А, так вот, почему книга так называется!». Но на самом деле это в корне неверно! Почему нельзя просто так взять и («Властелин Колец. Братство Кольца», 2001 г.) выбрать и оставить то название, которое мне понравилось больше всего, даже если оно совершенно никаким образом не связано с сюжетом произведения?

Я автор, или кто? Верно?

Своим долгом я посчитал уделить этому обстоятельству время, дабы не вводить читателя в заблуждение и не утруждать его напрасными поисками скрытого смысла.

Пора возвращаться к книге. Итак, впереди тебя, дорогой читатель, ждет третий пролог (думал, что я остановлюсь на первых двух? Как бы не так!).

Приятного чтения!

## Пролог №3

Крупные ледяные капли дождя барабанили по церковному крыльцу.

Поток воды, хлынувший с небес, словно рыдание сонма ангелов, рассекал ночную беззвездную черноту. На улицах ни души: ни человеческой, ни звериной, ни потусторонней – призрачной, что беспокойно мечется между мирами.

Дедал, содрогаясь от холода и жгучей боли, стоял под крыльцом церкви, стуча острыми костяшками пальцев в дубовую дверь.

Тук-тук-тук!

– Отец Маркл!

Тук-тук-тук!

– Отец Маркл!

Тук-тук-тук!

– Отец Маркл!

В оконце зажегся теплый свет пламени свечи. Огонек приближался, разрастаясь, развеивая мрак притвора. Свет распылялся, занимая постепенно все пространство оконной рамы.

Тук-тук-тук!

– Отец Маркл!

Дверь приоткрылась, и во тьму тревожной ночи выглянуло худое морщинистое лицо, сменяющееся седой потрепанной бородой.

– Господь Всемогущий…

Дедал, обняв себя руками, весь трясся. Рассеченные красной раной губы посинели. Кожа лица побелела, словно вся жизнь покидала тело. По мокрым черным волосам стекали холодные капли дождя.

– Ты весь в крови…

– Отец Маркл…

Из глаз молодого юноши, ввалившегося от слабости на порог церкви, хлынули слезы.

– Иисус милостивый! Помоги нам сегодня!

Отец Марк поймал слабое тело Дедала худыми руками.

– Держись, Арка…

– Дедал, – оборвал внезапный резкий тон молодого человека священника.

– Да, Дедал. Держись. Я помогу тебе. Проходи скорее внутрь.

Отец Маркл затащил Дедала в притвор, и массивна дверь за их спинами с грохотом закрылась, приглушив дробь ливня.

– Я вызову «скорую»…

– Нет! Отец Маркл… не надо… никакой «скорой»…

– Ты весь в крови, Дедал! Я же не могу…

– Можете, – процедил стальной голос в ответ, – вы все можете… у вас есть бинты… аптечка… залатаете меня, и я пойду… утром…

– Делал, но я…

– Отец Маркл, ради Господа нашего Иисуса Христа, делайте, как я говорю.

Священнослужитель, придерживая Дедала под руки, притормозил и задумался о крайне неприятной ситуации, в которой он оказался. Святой отец уже дочитывал «Апокалипсис», как вдруг раздался стук в дверь.

«Это знак с Выши!» – подумал он и трижды перекрестился, а потом, поцеловав распятие, отправился встречать названного израненного гостя.

– Ладно, Дедал, я сделаю все, что в моих силах. Да поможет мне Бог.

– Спасибо, отец Маркл, спасибо вам… да подарит вам Господь долгих лет здравия… долгих лет…

Дедал медленно угасал, теряя сознание. Его тело становилось все слабее, а оттого тяжелее. Он повис на руках отца Маркла, словно тряпичная кукла.

– Не засыпай, Делал! Только не закрывай глаза, мальчик мой! Услышь меня во имя Господа нашего! Не смыкай веки, Делал! Не смыкай…

– Я стараюсь, отче…

– Идем, сын мой, идем в храм Божий…

Отец Маркл, крепче обняв Дедала, повел израненного юношу через мрак притвора к амвону и уложил его на ступеньки.

Вокруг слабо дребезжало тусклое пламя свечей, освещая лики святых на иконах. Храм давно погрузился в мирный сон. Но казалось, увидев гостя, иконы проснулись. Взгляды святых и мучеников приковались к отцу Марклу и Дедалу.

Усадив юношу на ступеньки, отец Маркл снял с плеч Дедала зеленую тонкую промокшую ветровку, успевшую пропитаться кровью. Затем он стянул белую, пропитанным алым, футболку, обнажив израненное тело Дедала. На нем остались только изорванные мокрые грязные джинсы и разваливающиеся темные кеды с белой подошвой.

– Господи помилуй, – отец Маркл троекратно перекрестился, узрев раны Дедала.

Тело ночного гостя, покрытое ранами и гематомами, истекало кровью.

– Мальчик мой, что произошло?

– Избили, – выдохнул Дедал.

– Господи Боже мой…

Дрожащими руками Дедал снял очки с разбитыми линзами и положил их аккуратно рядом на ступеньку.

– Нашли… загнали в подворотню… повалили… и забили… их было пятеро… забили кулаками… у кого-то нашлась «бабочка»… чирканули пару раз… запинали… и оставили лежать в луже грязи и дерьма, да простит меня, грешника, Господь за брань во храме Его! Лишь мой ангел-хранитель дал мне сил подняться на ноги, словно Лазарю, и пойти вперед… я пошел за светом, и свет привел меня к вам, отец Маркл… мне больше… некуда идти… дом Господня – мое последнее пристанище в эту ночь… и в этой жизни…

Отец Маркл приложил ладонь на лоб Дедала и произнес.

– Ох, Дедал… как же так…

Святой отец прикрыл глаза, запрокинул голову к потолку, и шепотом быстро помолился о здравии заблудшей души.

– Вы… поможете мне?..

Священник опустил тонкие длинные пальцы на раны Дедала. Кожа рук испачкалась кровью. Святой отец внимательно осматривал тощее тело юноши.

– Вы же были доктором?

– Только медбратом. И это было очень давно.

– Но навыки не позабыли?

Отец Маркл замер и внимательно посмотрел в серые глаза израненного гостя.

– Ты прав, Дедал. Не позабыл.

Отец Маркл встал, поправил увесистое золотое распятие на груди и произнес:

– Я сейчас же принесу все необходимое. Полагаю, я смогу обработать твои раны. Они не столь глубокие, но их очень много. И перебинтую их.

– Ошибаетесь…

Отец Маркл озадаченно нахмурился, и Дедал объяснил:

– Они глубокие…

Священник быстро перекрестился, пробормотав: «Как и у всех нас, грешников», и убежал в другую комнату, чтобы принести перевязочный материал, антисептики и медикаменты.

Дедал остался сидеть на ступенях амвона один в ожидании возвращения своего целителя.

Измазанная кровью рука Дедала, потянулась к куртке, лежащей рядом. Пальцы ловко заползли во внутренний карман и извлекли наружу записной блокнотик, одетый в кремовую кожаную обложку.

Дедал принялся судорожно перелистывать белые страницы, покрытые замысловатыми рисунками. Каждый из них изображал лабиринт, нарисованный красными чернилами. Нити, вырисовывающие запутанные хаотичные коридоры, были разной толщины.

Дедал открыл пустой разворот и ткнул кончик указательного пальца прямо в открытую кровавую рану на груди. Смочив ноготь кровью, он принялся чертить на белых страницах новый запутанный лабиринт, наполненный странными ходами, тупиками и многочисленными поворотами.

Дедал отдавался этому странному делу со всей увлеченностью и озабоченностью. И спешкой… надо было торопиться, пока святой отец не вернулся и не застукал его за странным занятием, больше напоминающим сектантский ритуал. Отец Маркл может не так понять.

Впрочем, он никогда ничего не понимал так, как надо.

Понимая, что он плохо видит, Дедал схватил разбитые очки, мигом протек запотевшие линзы, забрызганные каплями дождя, о край футболки и надел их. Он с неистовым усердием вырисовывал кровавый лабиринт. И уже вот-вот закончил его.

Осталось закрыть выход.

Последняя алая черта…

И дверь распахнулась.

Он успел. Дедал дорисовал лабиринт, не отрывая кровавый палец от бумаги, вырисовывая нить тонким слоем кончиком острого ногтя.

– Сейчас-сейчас, Дедал, сейчас я тебя вылечу!

Дедал быстро захлопнул блокнот, спрятал его под куртку и снял очки. Тут перед ним появился отец Маркл, вооруженный баночками с антисептиками, бинтами, ножницами, белыми полотенцами и чашей со святой водой.

Священнослужитель разложил все медицинские принадлежности на ступеньке и присел рядом с юношей.

– Потерпи, Дедал, я обработаю твои раны. Сперва… святая вода! Да поможет тебе исцелиться святой дух!

Отец Маркл смочил белое полотенце в золотой чаше со святой водой и принялся аккуратными мягкими движениями смывать ручейки крови с тела Дедала.

Вода, попадая в раны, вызывала немыслимые страдания. Дедал зажмурился и слегка взвыл.

– Потерпи, мой мальчик, потерпи немного… Господь с тобой. Он поможет. Он уже привел тебя на порог храма. Бояться больше нечего. Опасность позади.

Дедал постепенно привыкал к боли. Впрочем, он привыкал к разному виду боли всю свою жизнь.

– Что же ты им сделал, сын мой? За что они тебя так наказали?

– Ответ до смешного прост и глуп, отче…

Дедал прокашлялся и последнее слово сплюнул, как мокроту:

– Деньги…

– Ты залез в долги?

– Жизнь заставила. Так бы я ни за что… ай!

– Прости-прости, потерпи еще немного, вот так…

Отец Маркл заботливо омывал тело Дедала святой водой. Его дряблые руки порхали над израненной кожей и совершали мягкие аккуратные движения.

– До чего же довела тебя жизнь, Дедал…

По щекам страдальца заструились слезы.

– Я помню, каким ты был в детстве. Мама часто водила тебя в храм. Она сама была прихожанкой нашей церкви. Ты исправно посещал все исповеди и причастия по воскресеньям. Я помню тебя… ты был… необычным ребенком.

Дедал внимательно слушал речь святого старца.

– Не такой, как все…

Он всегда был особенным. Это приятно слышать.

– Ты намного опережал своих сверстников по развитию. Смышленым был, добрым. Да, Дедал, ты был очень добрым мальчиком. Я никогда не видел в тебе ни искорки подлости или детской жестокости. Даже на причастии ты плакался мне, потому что тебя посещали плохие мысли. Но плохие мысли посещают всех нас время от времени. И это не грех. Ты не сквернословил, не лукавил старшим. И ты был щедрым ребенком: ты частенько делился с друзьями просфорами. Хотя я помню, как они тебе нравились! Вот так…

Закончив омывать тело, отец Маркл оставил полотенце в чаше. Он взялся за бинты и оросил их раствором антисептика. Отец Маркл начал старательно обрабатывать каждую ранку, сменяя бинтовые салфетки.

– Потерпи, Дедал, потерпи. Ничего страшного. Все заживет. Раны затянутся. Я помню… помню, как разговаривал с твоими школьными учителями. Они рассказывали о тебе много интересного.

– Правда?

– О, да, они отмечали твои способности в учебе. Рвение. Усердие. Трудолюбие. И талант. Да, у тебя есть талант, без сомнения. Ты умел учиться. Ты посещал все внеклассные мероприятия. И даже… проявлял лидерские качества. Но с осторожностью.

– Мне не нравилось выпячивать…

– Да, это на тебя очень похоже. При всех своих ученических и творческих способностях ты всегда оставался в стороне от… общей тусовки, назовем это так, да? Ты не любил шумных компаний. А друзья…

– У меня их не было, святой отец.

– А как же…

– Приятели. Только приятели. Настоящим другом для меня была мама. И Бог. Наверное, да, Бог.

– Мне, безусловно, приятно это слышать, Дедал. Дружба с Богом – это звучит очень прекрасно. Но нельзя забывать про людей вокруг. Среди них есть много хороших ребят. И в том числе тех, кто мог бы стать тебе другом.

– С дружбой… у меня все сложно…

Отец Маркл не стал вдаваться в подробности личной жизни Дедала. Он на время умолк, сосредоточившись на обработке ран.

– Что еще вы помните, святой отец? – Дедалу захотелось продолжить разговор.

– Мама тебя очень любила. Она делала для тебя все возможное. И она многим пожертвовала. Особенно тяжело ей стало, когда пришлось растить тебя самой, в одиночку. Никто ей не помогал, кроме Бога. Вам обоим пришлось… непросто.

– Это правда.

– Я полагал, что все наладится, когда ты поступишь в колледж или институт. Почему же сейчас, Дедал? Почему у тебя возникли… трудности?

– Жизнь под откос пошла… денег не хватает.

– Конечно, я могу тебе помочь, если ты…

– Не стоит, святой отец. Я не хочу брать деньги у церкви.

– Не думаю, что Бог будет против помочь нуждающемуся в трудный час…

– Нет, отец Маркл, мое решение железно. Я справлюсь со всеми трудностями сам. Мне не нужны эти деньги.

Отец Маркл настаивать не стал.

– Как скажешь, Дедал… и все же мне стало немного не по себе, когда ты решил сменить имя, данное матерью при рождении, и начать новую жизнь. Куда же тебя она привела?

– К вам, святой отец… и к Богу…

– Мне даже страшно представить, через какие трудности тебе пришлось пройти на своем пути.

– И не пытайтесь представить. Все равно не сможете. Не поймете… меня никто… не понимает…

Отец Маркл замер, увидев, как Дедал отвел взгляд в сторону. Пальцы старика коснулись щеки юноши, заставляя глаза смотреть на него.

– Дедал… что бы ни случилось, в Божьем доме ты можешь быть откровенен. Если нужно, то я прямо сейчас исповедаю тебя…

Дедал промолчал в ответ. Вздохнув, отец Маркл приступил к перевязке ран. Он принес достаточный запас бинтов, чтобы замотать все повреждения на теле молодого человека.

В полной тишине он закончил перебинтовывать пациента.

– Исповедовать… – произнес Дедал.

– Ты что-то сказал? – не расслышал отец Маркл.

– Да…

Глаза Дедала посмотрели прямо в глаза священника. И в них что-то заискрилось. Отец Маркл заметил странный блеск, но не мог распознать его природы.

– Вы помните то причастие, отец Маркл?

– Дедал, у меня было множество причастий! Каждое воскресенье! О каком именно ты говоришь?

– О том самом, когда вы… сделали кое-что очень неправильное…

Последнее слово Дедал выдавил с нажимом.

– О чем ты говоришь, мальчик мой?

Святой отец испуганно взглянул на Дедала. Его руки по-прежнему оставались в крови. Он уже хотел их вытереть, но Дедал схватил священника за запястье.

– Дедал…

– Мне было четырнадцать лет, – голос Дедала набрал силу и твердость, – я стоял в очереди на причастие. Здесь, в этом самом зале, на этом самом месте. Вокруг собралось много прихожан. И среди них была одна девочка… она мне нравилась. Я был одурманен ее красотой. И любовью к ней. Всякой любовью…

– Дедал, я не понимаю…

– Так вспомните же! Я подошел к вам, чтобы испить кагора. Вы опустили свой взгляд вниз и не удержались от комментария. Вы помните, что вы тогда мне сказали, отец Маркл?

Но священник озадаченно покачал головой. Конечно, он уже не помнил. А если помнил, то не хотел вспоминать слишком детально.

Но пришлось…

– Вы опозорили меня, святой отец…

Он все вспомнил.

– Дедал… это была шутка…

– Вы пристыдили меня! У меня был пубертат!

– Дедал, я не думал, что ты так остро среагируешь на это… ты мог мне все рассказать… я бы извинился и…

Но Дедал будто его не слышал. Голос юноши срывался на крик.

– Что вы сказали мне, отец Маркл? Вы помните?! Что вы мне тогда сказали? При всем приходе! Что вы сказали, отец Маркл?

– Я же…

– Не помните? Поройтесь в закромах вашей памяти и вспомните все, как это было!

Отец Маркл, к своему сожалению, вспомнил все до мельчайших деталей.

– Дедал… прости меня… я не должен был… мой мальчик… как ты стал таким…

– «Я, конечно, рад, что ты так любишь Бога! Но не стоит всем так ярко демонстрировать свою любовь!» – это вы мне сказали! Вы посмотрели вниз! И сказали эти слова! Вы увидели мой стояк в штанах и сказали эти слова! Вы пристыдили меня перед всем приходом!

– Дедал… я же не хотел…

– Они смеялись надо мной! Все смеялись! И та девочка тоже смеялась! Вы хоть представляете, как мне было стыдно в тот момент?! Какого чувствовать все это, будучи подростком? Подростком, который сам этого всего стыдиться! Вы не подумали об этом?

– Дедал, прошу… успокойся… прости меня грешного… я виноват… я глупость сказал… я даже не подумал, что ты так можешь воспринять мои слова близко к сердцу… и в этом моя ошибка… я не подумал… для всех это была просто невинная шутка…

По щекам Дедала градом струились слезы. Его трясло от гнева.

– Невинная шутка? Они стояли и смеялись надо мной!

Отец Маркл упал ниц перед ним и провозгласил:

– Прости меня, Дедал! Прости меня грешного! Я каюсь! Я согрешил перед тобой и перед Богом! Я был недальновиден, глуп и наивен! Это было очень жестоко! Ты прав во всем! Дедал! Мне очень жаль…

Священник поднял взгляд на Дедала. Глаза старца покраснели от слез.

– Все из-за вас… – Дедал содрогался от ярости, разрывающей его изнутри, – я стал таким… из-за вас…

– Нет-нет, – рыдал отец Маркл, – Дедал… прошу… Ради Господа Бога Иисуса Христа нашего прости меня, глупца…

– Из-за вас у меня ничего не получилось… и я потерял ее…

– Дедал… мне жаль… правда, жаль…

– Все эти годы… я не понимал, что со мной не так. А потом понял… вы… только вы… во всем виноваты…

– Дедал, прошу… прошу тебя…

Дедал наклонился к отцу Марклу и издал душераздирающий вопль такой силы, что стены церкви затряслись, а пламя свечей начало тухнуть одно за другим.

– Господи помилуй! Господи помилуй! Это вы во всем виноваты! Господи помилуй! Господи помилуй! Это из-за вас я ничего не смогу! И ничего не добился! Господи помилуй! Господи помилуй! Меня от вас тошнит!

Он плюнул в лицо святого отца.

– Господи помилуй! Господи помилуй! Почему это со мной произошло? За что мне это все? Почему я? Чем я это заслужил, Господи? Господи помилуй! Господи помилуй! Почему я должен страдать? Пусть все страдают! Господи помилуй! Пусть они все сдохнут! Сдохнут!

А потом… в один миг случилось сразу две вещи. Первая – в одно короткое мгновение глаза Дедала налились кровью. Кровь покрыла не только белок, но и все глазное яблоко целиком. И вторая – вместо отца Маркла, на том месте, где он сидел, перепачканный кровью Дедала, возник алый всплеск.

Когда красный взрыв завершился, глаза Дедала вернули первоначальный вид.

В храме повисла тишина.

Дедал, перепачканный кровью, остался один. Голыми руками он протер лицо, спокойно надел треснутые очки и достал спрятанный под курткой блокнот.

Дедал открыл разворот с последним нарисованным лабиринтом, и его губы исказились в довольной улыбке.

Дедал встал, спрятал блокнот в задний карман джинс и направился к выходу. По пути в притвор он легким движением руки толкнул постамент с последней горящей свечой.

Раздался грохот. И пламя занялось.

Не глядя на огонь, Дедал покинул храм Божий и вышел в ночь навстречу дождю.

## Глава 1. О пользе пива

Сын: Берегите воду – пейте пиво! (Девиз дублинского клуба любителей пива «Guinness», 1935 г.).

Экспозиция: Российская Федерация. И-кий район. Город И. Ночь. Частный дом. Крыльцо. Во дворе в свете луны блестит вода в бассейне с подсветкой. Пробравшись через приоткрытую дверь дома, выбегает кошка породы сфинкс по имени Клеопатра, сокращенно Клео. На крыльце стоят пластиковые садовые коричневые кресла и кругленький столик. Воздух наполнен ночной прохладой. У горящих желтых фонариков кружится рой мушек. Трава на участке покрыта блестящей росой. Два человека, отец и сын, сидят на крыльце в креслах с высокими стаканами, наполненных пивом.

Описание отца: Поседевший рослый мужчина 55-ти лет с пивным животом. Обвислые щеки и лицо, покрытое мелкими морщинками. На нем висят черные трико и серая футболка с пятном от томатного соуса на левой стороне груди, напоминающее огнестрельную рану. Зеленые усталые глаза и сухая кожа рабочих рук.

Описание сына: Высокий молодой юноша 20-ти лет, полный бодрости и энергии. Блестящие зеленые глаза, стройное спортивное тело, каштановые короткие непослушные волосы и заостренные черты лица. Серые шорты и черная толстовка, накинутая на голое тело.

Отец: Вот это по-нашему! Присаживайся, давай скорее. И дай уже мне мое пиво! Во рту пересохло.

Сын: Держи, пап.

Отец: Спасибо, Вергилий. Курить будешь?

Сын: Не сегодня.

Отец: Как знаешь, как знаешь… Ты же курил?

Сын: Я и сейчас покуриваю, но реже.

Отец: Понял, мое дело предложить. Настаивать не буду.

Сын: За что пьем?

Отец: За те редкие минуты, когда мы вот так можем посидеть с тобой на воздухе, выпить по стакану пивка (чуть не сказал: «для научного рывка») и просто насладиться ночной летней тишиной.

Сын: Это настоящий тост, пап!

Отец: Тогда выпьем за него!

Сын: И Клео пришла!

Отец: Пусть присаживается на ступеньку рядом с нами. Вот так. Никогда бы не подумал, что смогу потерпеть кошку в своем доме.

Сын: Почему же в итоге потерпел?

Отец: Не знаю. Она хотя бы вонь не разносит. Живет и живет. Но, признаюсь, я не люблю котов. Всегда их гонял с участка прочь.

Сын: Да-да, пап. Вечно выбегал посреди ночи и шугал их. Мы с мамой всегда смеялись над этим. Такой грохот стоял! Ты постоянно прерывал их брачные игры.

Отец: Прекрасное пиво! Сейчас почти не осталось настоящего пива. В магазинах одно фуфло продают – жалкая пародия на пиво!

Сын: Тебя это оскорбляет?

Отец: Еще как! Раньше было гораздо лучше… да…

Сын: Мне нравится эта тишина. Здесь так спокойно становится под вечер.

Отец: Не замерзнешь?

Сын: Нет, порядок.

Отец: Ты всегда был горячим парнем, ха-ха!

Сын: Перестань!

Отец: Хм, ладно, рассказывай. Что там у тебя на ближайшие планы?

Сын: Учеба. Ты же все знаешь, так зачем спрашивать?

Отец: Я замечаю, что в последнее время ты невесело отзываешься об учебе. Что-то не так?

Сын: Не знаю…

Отец: Вергилий, ты же знаешь, что можешь рассказать мне все. Не уходи от разговора. Расскажи, я выслушаю.

Сын: Это сложно, пап. Ты меня…

Отец: Не пойму? Думаешь, я настолько стар, что не смогу понять твои юношеские проблемы? У тебя сейчас сложный возраст. Ты вступаешь в самостоятельную взрослую жизнь, и я хочу помочь, если могу это сделать. Так, в чем проблема? Что-то не так с учебой?

Сын: С учебой все нормально. Я отличник. И все успеваю. Долги не хватаю.

Отец: Рад это слышать! Мать очень тобой гордится!

Пауза.

Отец: Что не так?

Сын: Все ведь… дело в ней…

Отец: О чем ты, Вергилий?

Сын: Почему вы расстались, пап? Я знаю, что это не мое дело, но я никак не пойму. Мне всегда казалось, что ваш разъезд случился на ровном месте. Вы даже не ругались никогда друг с другом. Что произошло?

Отец: Видишь ли, Вергилий, я с твоей мамой познакомился примерно в твоем возрасте. Нам было комфортно друг с другом. Мы привыкли друг к другу, а оттого и поженились. А потом и ты появился. Но время шло, мы стали анализировать жизнь друг друга. Возможности. Вот, что стало причиной. Упущенные возможности.

Сын: Упущенные возможности?

Отец: Выбирая что-то, ты так или иначе отказываешься от всего другого.

Сын: Альтернативы исключают друг друга (Слова одного мудреца).

Отец: Верно! Верно! Так и получилось со мной и твоей мамой. Нам было просто… очень комфортно друг с другом, поэтому мы и оставались вместе. Но в этой самой точке комфорта, в этой точке привыкания друг к другу, мы и застряли с ней. И в нашей жизни не было никакого движения. Твоя мама не хотела застревать, а я не мог стать ей трамплином для толчка перед прыжком. Только мягкой опорой, на которую она сможет приземлиться в случае падения. Понимаешь, о чем я, сынок?

Сын: Вы решили… выйти из зоны комфорта?

Отец: Если быть честным, то это она так решила. Твоя мама неожиданно поняла, что у нее только одна жизнь. Понимаешь? Эта мысль изо дня в день сводила ее с ума. Одна жизнь. И вот она. Она выбрала ее слишком рано. Слишком быстро. И выбрала слишком удобную и комфортную жизнь.

Сын: И что ей в этом не нравилось?

Отец: Вечная стабильность. Нет роста. Понимаешь, она не прожила первую часть жизни так, как хотела. Она сразу перешла в ту стадию, когда человек замедляется, заземляется и выбирает комфорт и покой. У нее все это было с самого начала. Она ничего не видела, нигде не была, ничего не достигала. Она вдруг поняла, что такая жизнь не для нее. И у нее появились амбиции. Вернее, у нее они всегда были. Но она их старательно сдерживала.

Сын: Сдерживала амбиции?

Отец: Да, даже когда мы поженились, я понимал, что она кладет на алтарь слишком многое. У нее тогда были зачатки великолепной карьеры. Но она отказалась от переезда. Она осталась со мной. И согласилась на твое появление.

Сын: И что сломалось потом?

Отец: Не сломалось. Оно… просто все стало так, как должно было быть с самого начала. Твоя мама, осознав скоротечность жизни, рванулась к большим вершинам. Она сказала себе: «я не хочу упускать момент». И она его не упустила. И тебе желает того же. Твоя мама не из тех женщин, которые согласятся на пожизненную роль домохозяйки. Даже если это будет привлекательная и красочная жизнь «американской домохозяйки». Нет, она не такая. Она выбрала карьеру и личные амбиции в жизни, которые никогда бы не реализовала останься здесь со мной. Поэтому она и уехала, когда ты стал достаточно взрослым. А я… понимаешь, под старость жизнь такая гадость («Евгений Онегин», А.С. Пушкин 1823 г.), вот я и не хочу ничего менять. Не такой я сильный для этого. Я уже стар. У меня есть моя «баранка». И долгая дорога. Так я отдыхаю от всего и вся. Жизнь дальнобойщика – вечная езда и редкие появления дома. Ее это тоже раздражало.

Сын: Наверное, я такой же, как она, но не такой.

Отец: Объясни. Я не понимаю.

Сын: Я и сам всего не понимаю, пап. Эта мысль: одна жизнь. Одна-единственная. Она меня так гнетет. Так хочется чего-то добиться, что-то сделать. Важное. Большое. У меня вот такая мечта есть, понимаешь? Наследить в мире. И я не знаю: поступаю я сейчас правильно или нет.

Отец: Мечты разные… И пути их осуществления тоже («Реквием по мечте», 2000 г.). Только тебе решать, как устраивать свою жизнь, Вергилий. Но сперва нужно все трезво взвесить и оценить обстановку. И что еще более важно – быть уверенным в своем решении.

Сын: Но я во всем сомневаюсь! Это касается и учебы. Я не уверен, что хочу становится юристом. Меня это сильно напрягает. С одной стороны, так много сил вложено. А с другой… я прямо чувствую внутри себя какое-то… отчаяние. Я не вижу своего будущего. Оно для меня – тьма. Туман. Непроглядная мгла, через которую я не могу прорваться и которой отчаянно боюсь. Я словно стою на краю пропасти. И прыгать мне придется в неизвестность… Понимаешь, пап? И мне тошно от этого. Тошно от самого себя.

Отец: Не впадай в отчаянье. Не имей такой привычки («Место встречи изменить нельзя», братья А.А. и Г.А. Вайнеры, 1975 г.). Запомни это, сынок, хорошенько.

Сын: Время идет, и мне кажется, что я ничего не успеваю. Я жить не успеваю! Что моя жизнь… не моя, а ее. И она слишком… стерильная. Слишком правильная.

Отец: А ты хотел бы шишки набивать? Мама для тебя сделала все, чтобы этого не случилось. Подумай об…

Сын: Да, знаю я! И от этого себя ужасно чувствую. Вроде у меня все хорошо… Но внутри этого «хорошо» нет. Да и вообще! Само слово – «хорошо», это, блять, никак! У меня «никак» дела. Понимаешь, пап?

Отец: Ты запутался, Вергилий.

Сын: Изо дня в день мне кажется, что я все делаю не так. Я только пытаюсь делать так, чтобы она рада была. Чтобы она гордилась мной. И если я что-то сделаю не так, как она себе представила у себя в голове, то все рухнет. И мир. И моя жизнь. И ее мир. Словно, клетка. Понимаешь? Я уже в клетке («Завтрак у Тиффани», 1961 г.). Что посоветуешь?

Отец: Быть честным перед самим собой. Пока что у тебя это неплохо получается. Остается что-то с этим делать.

Сын: Честность – понятие растяжимое («Чучело», Владимир Железников, 1975 г.).Просто у меня есть мечта прожить жизнь не просто так. Иногда мне кажется, что это мания величия, и я схожу с ума.

Отец: Ты не сходишь с ума, Вергилий. Это просто нереализованные амбиции. Все мы немного нарциссы, знаешь ли. И нереализованный нарцисс – самая страшная штука. Ты хочешь мечтать, но мечтать нужно по-крупному. Вот, держи-ка мои часы Вергилий. Носи и мечтай о чем-нибудь великом («Курьер», 1986 г.).

Сын: Они же очень ценные и…

Отец: Забирай. Я хочу, чтобы они были у тебя, когда ты… уйдешь. Мне так будет спокойнее, если там… с тобой будет частичка меня.

Сын: Спасибо, пап. Я буду их беречь.

Отец: Жить своей жизнью – это всегда страшно и тяжело. Пойми, я и сам… у меня такого не было.

Сын: Как же?

Отец: Пойми, я был слишком молод. Я встретил твою маму. Мне с ней было хорошо. Мы весело проводили время друг с другом и не думали ни о чем великом. Ни о какой карьере. Ни о каких мечтах. Мы были погружены сначала в несерьезную учебу, а потом в несерьезную работу. Нас объединял ты. И наш комфорт, который мы дарили друг другу. Но комфорт приелся ей… Быть может, она тоже поняла, что ее жизнь со мной слишком стерильная. Слишком правильная. И сейчас она сама желает тебе такой же жизни и устраивает ее для тебя. Мы с ней сами себе устроили такую жизнь. Обычную. Без изысков. Заземлились. И просто жили жизнь. Лично я всю жизнь стремился к спокойствию. И получил его только рядом с твоей мамой. Она понимала, что это правильно. Но не была к этому полностью готова.

Сын: Вот и я не готов принять это… Мы с ней в этом похожи. Но ее амбиции сводятся к карьере, к роли в жизни социума. К значимости для людей. У меня… нечто то же, но другое. Не в юриспруденции я себя вижу. Я просто… боюсь бросать учебу.

Отец: Не бросай. Доучись. И потом поймешь, чего хочешь на самом деле. Вернуться назад ты всегда сможешь.

Сын: Ты предлагаешь получить диплом ради нее? Чтобы она была спокойна? Жить той жизнью, которую она для меня создает, еще несколько лет ради нее?

Отец: Ты же понимаешь, что это будет правильно?

Сын: Не знаю, пап. Одобрила ли она такое решение, если бы я ей сказал, что ничего не хочу… если не хочу всей той жизни, которую она для меня строит? За каждый свой выбор придется самому расплачиваться! И я расплачусь!

Отец: А ты подумай, как она может расстроится, если ты откажешься от всего того, что она для тебя делает. Прости, Вергилий. Я хочу помочь тебе. Но твоя мама… быть может, она знает, как лучше?

Сын: В этом-то вся и проблема! Пап! Как ты не понимаешь? В этом все дело! Мне всегда кажется, что другим виднее, как лучше мне жить! И мама знает лучше! И ты! И ты на ее стороне! Вы оба! И сейчас…

Отец: Вергилий…

Сын: Вы оба желаете мне только добра!

Отец: Спасибо, что заметил…

Сын: Не издевайся! Но вы на все смотрите со своей колокольни! Но у меня вид… другой…

Отец: И что же ты видишь со своей колокольни, Вергилий?

Сын: Вижу что…

Пауза.

– Словно… мое место на той стороне…

Георгий Борисович вскинул брови. Он с удивлением уставился на сына, замерев с пустым стаканом пива в руках, по внутренним стенкам которого стекала белая пенка.

Вергилий взглянул на Клео, тершуюся головой о его ногу.

– Ты опять уходишь? – в голосе Георгия Борисовича появилась нотка дрожи.

– Мне нужно идти. Ты же знаешь: я должен. Мое место…

Георгий Борисович растерянно поставил стакан на столик. Его взгляд забегал по темной лужайке в поисках спасения, но его там не оказалось.

– Если ты так решил… я думал, ты останешься хотя бы до рассвета… когда я уеду…

Вергилий поднял глаза к звездам.

– Прости, пап, но мне пора.

– Сейчас?

Вергилий взглянул на наручные швейцарские часы, подаренные отцом.

– Сейчас.

Но он не мог уйти, не попрощавшись. Вергилий вернулся к отцу и крепко обнял его. Глаза Георгия Борисовича заслезились. Он несколько раз шмыгнул носом.

– Мне иногда кажется, что уход туда заменяет мне пулю и пистолет (Герман Мелвилл «Моби Дик, или Белый кит», 1850–1851 гг.). Только проходя через страдания, я ощущаю внутри частичку счастья.

– Не говори так, Вергилий…

– Я хочу говорить только правду, пап.

Вергилий уже хотел уйти, но слова отца заставили его замереть.

– Быть может, ты прав, Вергилий.

– В чем же?

– Каждый живет, как хочет, и расплачивается за это сам («Портрет Дориана Грея», Оскар Уайльд, 1890 г.). И тебе придется расплачиваться за каждый свой выбор. Как и мне. Как и твоей маме.

– Скажи мне одну вещь, пап.

Георгий Борисович, вытерев слезы, посмотрел на сына.

– Ты счастлив?

– Вергилий, ты – мое самое большое счастье. И мамино. Мы сами сделали такой выбор. И ты в этом не виноват.

– Спасибо за правду. Я ухожу. Мне пора на ту сторону.

Дыхание Георгия Борисовича прервалось на мгновение. Он сделал глубокий вдох и произнес судорожно на выдохе:

– Конечно… конечно…

И Вергилий, оставив отца на крыльце вместе с Клео, ушел на ту сторону.

## Глава 2. Утро доброе, мой мир («Доброе утро, мир», Ноя Сагив, 2019 г.)

Вендетта (друзья звали ее просто Винда) лениво надевала синий протез, служивший ей продолжением левой ноги, отсутствующей от коленного сустава. Она еще не до конца проснулась, щурясь от лучей яркого солнца, пробивающихся через окно. Пытаясь немного взбодриться, Винда тихонько напевала: «Ла-ди-да, ла-ди-да» («Энни Холл», 1977 г.).

– Ты разве не красилась вчера? – спросила Шарлотта.

– Определенно, красилась, но точно я не припомню, – нахмурилась Кэрри.

– Крашеная, крашеная, – причитала Саманта.

Вендетта не выдержала и, закончив надевать синий протез, ответила Отражениям:

– Ну почему же крашеная? Это мой натуральный цвет! («Любовь и голуби», 1984 г.).

– А откуда у тебя тогда проседь синих волос? – подметила верно Саманта.

Вендетта взглянула на темные длинные прямые волосы и заметила среди чернильных локонов синие проблески.

– Не знаю… – подумала она устало.

Впрочем, Вендетту внешние изменения, причем такие незначительные, не сильно беспокоили. С появлением Отражений она решила для себя, что она сумасшедшая, и это просто замечательно («Иметь и не иметь», Эрнест Хемингуэй, 1937 г.).

Каждому нужен кто-то, кто его выслушает («Призраки», Чак Паланик, 2005 г.). И Вендетту каждый день выслушивали 4 ее Отражения в зеркалах, которым она дала имена героинь из сериала: Саманта, Шарлотта, Кэрри и Миранда («Секс в большом городе», 1998–2004 гг.). Свои Отражения Вендетта видела в 4-ех зеркалах, расставленных по комнате. Девушки-близнецы могли общаться с ней весь день. И Вендетта не всегда могла заставить их уйти. Ей приходилось поддерживать с ними дружеские отношения, чтобы не сойти с ума окончательно.

– И все-таки это очень странно, согласись? – задумалась Миранда. – Еще вчера ты уснула без синих локонов, а сегодня проснулась с ними.

– Знаете, девочки, после вашего появления в моей жизни я уже ничему не удивляюсь, – Вендетта наконец встала с постели и потянулась, встречая новый день.

Отражения появились в ее жизни после автомобильной аварии, в результате которой она потеря ногу, парня и прошлую жизнь. Зато в новой жизни у нее появились Отражения и четверо прекрасных друзей: Вергилий, Ихтис, Груня и Коматозник.

Вендетта села за столик, над которым висело зеркало с Самантой. Она пыталась расчесаться, а Отражение постоянно поправляло волосы.

– Ты можешь хоть иногда не кривляться?

– Ой, прошу прощения, мисс. Мне хочется, чтобы ты видела себя чуточку лучше.

– А мне бы хоть иногда видеть себя настоящую…

– Но ты и есть настоящая! – возразила Кэрри.

– Мы настоящие! – добавила Шарлотта.

– Такие настоящие, что никогда не отстаете от меня.

– А мы тебе надоели? – не поняла Миранда. – Что это все значит? Ты устала от нас? Люди хотят, чтобы их окружали только зеркала («Источник», Айн Рэнд, 1943 г.). А мы – нечто большее.

«Нечто надоедливее», – подумала Вендетта.

После аварии Вендетта сильно похудела. Ей так и не удалось вернуться в свой прежний вес, чему она была даже рада. «Не было счастья, да несчастье помогло», – так она размышляла, радуясь своей болезненной стройности.

Лишившись нижней половины левой ноги, Вендетта получила стройную фигуру, а теперь еще и синие прореди волос среди темного блестящего прямого водопада, спускавшегося ей до пояса. Вендетта – девушка миниатюрная. Она не могла похвастаться высоким ростом или пышными формами. Все в ней было очень скромно и даже с недостатком (особенно по части конечностей), но Вендетта давно перестала унывать и страдать по всяким пустякам. И к своей внешности она относилась с иронией. Еще до аварии даже ее большие голубые глаза ей не нравились (уж слишком большими они были), но и эти переживания канули в Лету, когда Вергилий ей сказал: «Если я захочу умереть, то я утоплюсь. И сделаю это в твоих глазах, Вендетта».

Вендетта не переставала разглядывать редкие темно-синие волосы, так внезапно появившиеся этим утром.

– Есть предположения, что это может значит? – поинтересовалась Саманта. – Впрочем, что бы это ни было, они тебе идут. С ними ты выглядишь гораздо интереснее.

– У меня есть только одна гипотеза, – размышляла Вендетта вслух.

– И какая же? – настырно любопытствовала Шарлотта.

– Проделки Коматозника.

– Ах, наш сонный мальчик! – посмеялась Миранда. – Наконец-то ему приснилось что-то полезное.

Давая имена Отражениям, Вендетта рассчитывала, что хотя бы так начнет их отличать друг от друга. И несмотря на то, что каждая из них олицетворяла часть расщепленной личности самой Вендетты, настоящая Вендетта никак не могла отличить Отражения друг от друга. Шарлотта, Кэрри, Миранда и Саманта могли появиться в любых зеркалах. И Вендетта никогда точно не могла знать, кто из них кто. Все чаще Отражения сливались в одну единую цельную личность, и Вендетте оставалось только уповать на то, что это знак: она тоже становится более цельной.

Но целой Вендетта уже никогда не станет.

– Лучше бы ему приснилась твоя левая нога, – подметила Кэрри.

Как ни печально, но Вендетта не могла поспорить с этим.

– Когда-нибудь обязательно приснится, – Шарлотта наивно не теряла надежды.

– Да, но вот только это совершенно не дает никакой гарантии того, что у Винды появится нога взаправду, – напомнила Миранда, – он ведь не контролирует свой дар. Сны проникают в реальность абсолютно рандомно!

– Зато цифры на весах всегда будут радовать нашу Вендетту, – Саманта во всем старалась найти позитив. – Будем считать, она скинули лишние килограммы.

– Как ты можешь так говорить? – ахнула Кэрри.

– А что? Я что-то не так сказала? Винда, скажи, что я права! Я же ведь всегда права! После аварии ты стала выглядеть намного привлекательнее. А это в значительной мере радует меня.

Все же Вендетту напрягал тот факт, что Отражения не затыкались ни на минуту. Из-за этого, оставаясь наедине с собой, она никогда не могла остаться наедине с собой… А потому Вендетта скорее торопилась собраться и выбежать на улицу, встретить компанию друзей, чтобы наконец избежать общества самой себя.

Порой прибывание с самим собой становилось невыносимо.

Пока Отражения спорили о лишних килограммах (и бесполезных конечностях), создавая белый шум, который Вендетта пропускала мимо ушей, телефон прислал уведомление из чата «Звезды Ералаша» («Ералаш», 1974-2021 гг.).

– Что там такое? – сразу подметила Шарлотта.

Вендетта взглянула на сообщение.

– Они скоро приедут. Нужно поторопиться.

Увидев сообщение, Вендетта расцвела. Наконец-то друзья спасут ее от общества Отражений, и у нее начнется нормальный день!

– Тогда поторопись, – скомандовала Миранда, – прическа, макияж, платье, сумочка… ничего не забудь!

– И без вас справлюсь, – махнув рукой, Вендетта приступила к сборам.

Она крутилась по комнате, собирая сумочку, а голоса Отражений, не замолкая, продолжали командовать и комментировать каждый ее шаг. В какой-то момент Вендетта чихнула, и весь квартет дружно ответил: «Будь здорова!».

– Для других людей услышать «будь здоров» в пустой квартире обернулось бы неприятностями, – пошутила Вендетта.

Но только не для нее.

Между делом Вендетта написала сообщение в чат: «Коматозник, спасибо за синие волосы. Очень круто!».

Чтобы хоть как-то отвлечься от излишних комментариев Отражений, Вендетта продолжила напевать незамысловатую песенку:

– Ла-ди-да, ла-ди-да…

* * *

Проснувшись, Коматозник взглянул на обнаженную Груню, лежащую рядом с ним. Ее светлые волосы волнами растекались на подушке, а на белой нежной коже лица играли солнечные зайчики. Она уже просыпалась, а потому он помог ей покинуть сон окончательно аккуратным поцелуем в щечку. Ему нравилось обнимать ее, прижимаясь к ней всем голым телом. Так он сделал и сейчас, не обращая внимания на утреннюю эрекцию. Только рядом с Груней он мог быть самим собой, не стесняясь своей болезненной худобы, и странных, порой неприятных мыслишек, которым он частенько с ней делился. Она всегда внимательно его слушала и давала обратную связь. За это он был ей очень благодарен. Груня дарила ему тот покой и душевный уют, к которому он стремился всю свою жизнь.

Груня наконец проснулась, открыв зеленые глаза. Она тепло улыбнулась ему и не сдержалась – погладила его волнистые рыжие локоны, спадающие на плечи. Груня смотрела в медовые глаза Коматозника, видя в них саму себя. Именно это ее привлекало в нем. Он отражал ее. Она не оставалась в тени. Только рядом с Коматозником Груня раскрывалась миру, как личность. Он помогает ей в этом. Можно сказать, он открывал ее миру. Рядом с ним все ее лучшие черты подчеркивались и заострялись.

– Что будем делать? – спросила она.

– Может, поцелуемся? – предложил Коматозник («Курьер», 1986 г.).

– Давай.

Он ощутил ее влажные губы на своих губах. Груня игриво покусывала его нижнюю губу, чувствуя колючую щетину. Медленно возбуждаясь, она скинула одеяло и забралась на него сверху, обняв лицо Коматозника ладонями. По всему его телу прошла волна приятной дрожи, когда он почувствовал прикосновение ее нежной кожи к своему лицу. Груню нисколько не смущали сухая кожа рук Коматозника и его шрамы на теле: красные ленты на бедрах, рубец после аппендэктомии в левой подвздошной области и многочисленные рубцы на спине и руках, оставшиеся от побоев минувших лет. А его не смущали ее серебряные растяжки на животе и небольшая грудь, но с широкими ореолами и толстыми сосками. Их ничто не пугало и не смущало друг в друге. Они принимали друг друга целиком и полностью такими, какими они были, со всеми изъянами, недостатками, прыщиками, шрамиками, растяжками, жирками, родинками и волосками.

Им обоим было по 20, и они радовались, что могут наслаждаться друг другом, пока так молоды и счастливы.

Коматозник уже коснулся аккуратно кончиком языка ее языка, как вдруг внезапно зазвонил телефон, завибрировав на прикроватной тумбочке.

Груня неспешно прервала поцелуй и потянулась за телефоном. Коматозник не сводил взгляда с ее груди, поглаживая кончиками пальцев нежную кожу спины Груни между маленькими складочками.

– Да? – ее лицо мгновенно посерьезнело. – Его нашли? Где? Он один? И сколько их там? Стая?! Ладно, мы что-нибудь с этим сделаем. Тогда мы не будем приезжать в Центр, а сразу выедем на место, хорошо. Да, да, ждите нас. И все подготовьте, я сразу им займусь. Хорошо. Все, на связи.

Короткий разговор закончился, и Груня, отбросив телефон в сторону, вернулась к Коматознику.

– Что там? – встревоженно спросил он.

– Мальчик-пес. С ним целая стая. Его нашли. Нам нужно выезжать, пока он еще там. Найдем его и привезем в Центр.

– Тогда я напишу Вергилию.

– Хорошо.

Коматозник взял свой телефон и принялся печатать сообщение в чате «Звезды Ералаша». Груня тем временем покинула постель. Она принялась кружиться в забавном танце. Коматознику нравилось, когда она танцевала без одежды.

Она поднималась на носки, кружилась, разводила руками в стороны и даже подпрыгивала, имитируя балетные движения. Ее танец был легкий и незамысловатый. Она танцевала под музыку, которая играла только в ее голое. Это была музыка ее души. Она плавно водила руками по воздуху и совершала аккуратные пасы. Она легко наклоняла голову то вправо, то влево, словно разминала шею. Груня танцевала с прикрытыми глаза, подглядывая за Коматозником, уткнувшимся в телефон.

– Написал, – он положил телефон на тумбочку и перевел взгляд на Груню.

– Давай собираться, – она замерла, прервав танец.

– У нас еще есть время. Вергилий сначала заедет за Ихтисом. Потом к нам.

– А мы успеем?

– Успевает всюду тот, кто никуда не торопится («Собачье сердце», Михаил Афанасьевич Булгаков, 1925 г.).

Груня нежно улыбнулась и направилась к постели.

– Иди ко мне, милая.

Она прыгнула в объятия Коматозника, и они наконец смогли вернуться к поцелую, который так бесцеремонно прервал звонк.

Груня сжимала в пальцах его огненные волосы, а он не переставал гладить ее спину и ягодицы. Она прижималась бедрами к его телу, а он покрывал ее шею нежными поцелуями. Потом раздался звук уведомления на телефоне.

– Что там? – взволнованно спросила Груня.

Коматозник, расстроившись, что ему снова приходиться отвлекаться от Груни, взял телефон и быстро прочитал уведомление.

– У Винды волосы посинели.

– Правда? – удивилась Груня.

– Ей очень нравится.

– Тебе это приснилось?

– Да.

– А что еще тебе сегодня снилось?

Коматозник отложил телефон и повернулся лицом к Груне. Она прижалась к нему и положила голову ему на плечо, чтобы он чувствовал ее кожу своей.

– Море. Мы на песчаном берегу с тобой. Голые. Бежим купаться, а там… красные рыбки. И мы плывем, а твои волосы синеют и становятся в тон неба. Мы целовались под водой, а потом…

– А потом? – она игриво улыбнулась.

– Рыбы щекотались…

– Что? – она не сдержала смешок.

– Прости, но это было, правда, смешно!

– Коматозник! Да ну тебя!

– Я же не виноват, что чешуя такая щекотная, когда скользит по голой коже!

Груня звонко рассмеялась и чмокнула его в губы.

– А ты смотрел мои сны? – с интересом спросила она.

– Только подглядывал. Одним глазком.

– И что ты видел?

– Зеленые поля, покрытые росой. Ты бежишь босиком по траве. И падаешь. Ты смотришь на небо и начинаешь смеяться. И никто во всем мире тебя не слышит. А потом начинается закат, и на твою кожу тонкой пеленой ложится алый свет. Ты замираешь…

Улыбка медленно сползла с лица Груни.

– И?

– Я не хочу продолжать.

– Ты должен закончить, Коматозник. Таковы правила. Рассказывай сон до конца.

Он подвинулся ближе к ней и коснулся рукой ее щеки, медленно поглаживая.

– Тебе становится страшно.

– И чего же я боюсь?

– Заката мира. Ты боишься, что реальность рухнет. Исчезнет. И я… исчезну вместе с миром…

По щеке Груни медленно потекла слеза, и Коматозник смахнул ее большим пальцем.

– Надеюсь, тебе никогда это не приснится, – сказала она.

– Только ты можешь охранять мой сон и беречь его от кошмаров.

Так оно и было. Лишь Груня могла проникнуть в сознание Коматозника, чтобы оградить его разум от потенциальных ночных кошмаров. Этого боялась вся компания. Если Коматознику приснится плохой сон, то жди беды в реальном мире.

– И почему волосы стали синими у Винды, а не у меня? – Груня сменила тему, сыграв обиженным голосом.

– Такая вот неопределенность, – задумчиво ответил Коматозник, – а ты хотела стать как Мальвина?

– Представь себе!

Она засмеялась и навалилась на Коматозника сверху. Он крепко обнял ее, позволяя их ногам переплестись.

– Ах, Мальвина, Мальвина моя! Пропала Мальвина, невеста моя! Она убежала в чужие края… Рыдаю, не знаю – куда мне деваться. Не лучше ли с кукольной жизнью расстаться? – весело пропел Коматозник («Приключения Буратино», 1960 г.).

– Ах, вот как! Значит, я для вас кукла, поиграете вы мной, изломаете и бросите? («Жестокий романс», 1984 г.) – посмеялась Груня.

– Я никогда вас не брошу!

Коматозник и Груня снова забрались под одеяло, не желая расставаться ни друг с другом, ни с чудесным утром, мечтая, чтобы оно длилось вечно.

* * *

Вергилий открыл дверь ключом и вошел в квартиру. Он аккуратно снял обувь и зашел в комнату, где застал своего товарища Ихтиса, лежащего в постели и читающего «Хребты Безумия» Лавкрафта.

В комнате царили чистота и порядок. Кусочек хаоса представлял собой лишь стул у рабочего стола, на котором висели джинсы и белая рубашка.

– И зачем я тебе вообще дал запасной ключ? – Ихтис опустил книгу на живот страницами вниз.

– Чтобы я им воспользовался, – ответил Вергилий.

– Плохо выглядишь.

– Хорошо, что ещё вообще живу («17 мгновений весны», 1973 г.). У меня есть новости.

Ихтис лежал, укутавшись в зеленое постельное белье, украшенное милыми желтыми цветочками. На стенах комнаты висели картины, представляющие собой разные пейзажи из миров Лавкрафта. Солнечный свет тщетно пробивался сквозь плотные коричневые ночные шторы. Над кроватью висел зажженный светильник, прикрепленный к стене. Ихтис жил в квартире-студии, его убранство было скромным, но ухоженным.

Ихтис провел пятерней по белым взъерошенным коротким волосам и сел в постели, подперев подушку под спину. Ихтису 19. Он – бледнокожий альбинос с красноватой радужкой глаз и ростом Вергилию по плечи. Острые скулы и подбородок, тонкие длинные пальцы и россыпь бледной пигментации на груди. Губы Ихтиса – две бледные синеватые полоски, едва отличающиеся от цвета кожи.

– Валяй, порадуй меня! («Внезапный удар», 1983 г.), – бросил Ихтис в Вергилия.

– Мы так и будем разговаривать цитатами?

– Конечно, это же фишка этой книги! Так в чем же дело?

– Звонила Груня. Они нашли нового пациента.

– И кто на сей раз?

– Мальчик-пес.

– Когда выезжаем?

– Немедленно. Ты вообще читаешь «Звезд Ералаша»?

– Я читаю Лавкрафта.

– Мои поздравления. Нам нужно собрать друзей по-быстрому («Смешарики», 2004-2012 гг.). Мигом одевайся, и я жду тебя в «Бозоне Хиггса».

Вергилий уже хотел развернуться и уйти, но Ихтис его остановил.

– Вергилий.

Когда он развернулся, то Ихтис уже стоял в одних серых трусах и искал подходящие джинсы, висящие на спинке стула. Его фигура была болезненно тонкой, и со стороны он больше напоминал странного вида вытянутый вверх многоугольник. А тонкие ноги смотрелись, как ножки циркуля.

– Что еще?

– Я давно не видел Акулу, – произнес Ихтис.

Вергилию это не понравилось. Он прошел в комнату и присел на край кровати, дожидаясь, пока Ихтис оденется.

– Вы разговаривали в последний раз?

– Нет, ты же знаешь, что она не очень разговорчивая, – Ихтис вдевал тонкие руки в рукава голубой рубашки.

– Может, она просто уплыла по делам?

– Она всегда плавала по городу. Мы то и дело встречались с ней взглядами. Раньше я видел ее почти каждый день. А сейчас все реже и реже…

– Сколько ты ее не видел?

– Неделю. Так долго еще никогда не было.

– Что-то меняется…

Ихтис застегнул ширинку светлых джинс и присел рядом с Вергилиям, натягивая белые носки.

– Что там у тебя, Вергилий, на той стороне?

– Неспокойно. Тревожно мне, Ихтис.

– Отчего?

– Отец утром уехал. Пусто стало как-то в доме. Даже Клео поникла.

– Сколько его не будет?

– Месяц.

Ихтис закончил надевать носки и с волнением взглянул на друга. Лицо Вергилия сделалось мрачным и невеселым. Былая бодрость, с которой он вошел к нему в квартиру, мгновенно рассеялась.

– Есть что-то еще?

– Дурные сны.

– Хорошо, что ты не Коматозник… что за сны, Вергилий?

– Я вижу памятник. Свой памятник. Весь из золота. Он стоит в самом центре города, и люди проходят мимо. Они даже не замечают его величия, не понимают, что я для них сделал. И я смотрю на этот памятник. Я понимаю, что мне никогда не стать таким. Это та вершина, к которой я отчаянно стремлюсь, но не могу ее достичь. Каждый раз, приближаясь к цели, я срываюсь. И не понимаю, чего хочу. А этот памятник такой красивый, Ихтис, такой величественный. Я в лучшем своем виде. Я – мечта. Я – идеальный. Он выражает меня и все то, чего я достиг и сделал для людей. Но я… не хочу быть этим памятником, Ихтис.

– Почему же?

Вергилий грустно усмехнулся и ответил:

– Его голуби загадили.

Вергилий делает короткую паузу, за время которой Ихтис успевает приобнять его за плечи.

– Я не хочу, чтобы на меня срали голуби, Ихтис. Я этого не заслужил, понимаешь?

– Может, расскажешь обо всем Груне? Она сможет помочь, – предложил Ихтис.

– Нет, Ихтис. Со своими проблемами я хочу разобраться самостоятельно.

– И на что тебе друзья, если ты не хочешь выливать на них свои психологические отходы? Для этого и нужны друзья, Вергилий!

– Порой мне кажется, что ты уже захлебываешься в моих отходах… прости меня, Ихтис. Прости, что постоянно выливаю на тебя все это, но ничего не делаю с собой.

– Вергилий.

Они посмотрели друг другу в глаза. Ихтис опустил тонкие длинные пальцы на плечи друга. Только рядом с Вергилием Ихтис словно делался настоящим – таким спокойным, мягким, внимательным и учтивым. Он всегда тщательно подбирал и говорил правильные слова, действовавшие на Вергилия лучшим образом. На такого Ихтиса Вергилий мог положиться. Он был уверен, что Ихтис знает, как лучше поступить и как ему помочь.

– Тебе не за что передо мной извиняться. Все в порядке, дружище. Я с тобой. И остальные тоже. Мы тебя не подведем. Никогда. Позади… в нашей жизни случилось слишком много дерьма. И еще больше, возможно, грядет в будущем. Но разве это повод останавливаться? У тебя просто горячая пора.

– У меня всегда горячая пора.

– Поэтому мы тебе нужны. А ты нужен нам.

– Спасибо тебе за все, Ихтис. Я тебя очень ценю.

Ихтис одобрительно покачал головой и улыбнулся в ответ.

– Ты знал, что у Винды посинели волосы утром? – спросил Ихтис, сменив тему.

Вергилий выгнул бровь и озадаченно нахмурился.

– И ты еще смеешь меня обвинять в том, что я не читаю «Ералаш»?! – усмехнулся Ихтис. – Идем, пора заводить «Бозон Хиггса» и собирать друзей. Выльешь оставшиеся отходы на меня по дороге.

Ихтис похлопал Вергилия по плечу и вскочил, прихватив со стула черную маленькую сумочку на ремешке.

– Предлагаю после работы поехать на озеро, – еле слышно произнес Вергилий, стараясь словно для самого себя найти какую-то радость во всем происходящем.

– Он живой! Живой! («Франкенштейн, или Современный Прометей», Мэри Шелли, 1818 г.) Узнаю своего славного милого доброго Вергилия!

## Глава 3. Дети-Маугли

– О, капитан! Мой капитан! – радостно провозгласили дружным квартетом Коматозник, Груня, Винда и Ихтис, когда наконец расселись в стареньком красном фордике с кодовым именем «Бозон Хиггса».

Фордик принадлежал отцу Вергилия, и тот вручил машину сыну. Мама хотела купить ему новую. Она предлагала вместо «Бозона» навороченный хавал, причитая: «Тебе нужна лодка побольше» («Челюсти», 1975 г.). Но Вергилий наотрез отказался променивать свой любимый уютный старенький «Бозон Хиггса» на гребанный танк, в которым он ни с одного двора не выедет.

Вергилий за рулем, Ихтис – по правую руку на пассажирском сиденье, а остальные в тесноте да не в обиде ютились на задних сиденьях.

Вергилий одет в однотонную белую футболку, джинсовые шорты и белые кеды. Ихтис предпочитал более щегольской стиль: рубашка и светлые джинсы. Коматозник не изменял черному цвету даже летом: черная футболка с черепом и черные джинсовые шорты. Груня была в белом топе, коротких шортиках и сандалиях. Вендетта предпочитала закрывать как можно больше частей своего тела, а потому носила спортивные персиковые штаны, вязаный белый легкий свитер и кеды.

Ихтис оглянулся, одарив друзей радостной улыбкой и воскликнул:

– Ба! Знакомые все лица! («Горе от ума», Александр Сергеевич Грибоедов, 1822–1824 гг.). Как у вас дела, ребята? Винда, отличные волосы! Коматозник, ты славно постарался! Мое уважение стилисту! Это из-за них ты так долго собиралась?

– А что? – Вендетта подпрыгнула и смущенно заправила локон черно-синих волос за ухо. – Вы меня долго ждали?

– Пустяки! Даже самая собранная женщина не может собраться, когда дело доходит до любви («Секс в большом городе», 1998–2004 гг.), – философски произнес Ихтис.

– Ихтис, перестань! – бросила в него Груня. – Сейчас нам не до этого.

Ихтис заметил, как Коматозник держит Груню за руку, и не сдержался от очередного комментария:

– О, вы, которые умеете любить! ("Элегия из Тибулла", К. Н. Батюшков, 1815 г.). Когда на свадьбу приглашаете?

– Мы еще… думаем об этом, – растерянно ответил Коматозник, глупо косясь на Груню.

– Жду приглашения следующим летом!

– Все сказал, Ихтис? – шикнула на него Груня.

– Ты же знаешь, милая, при виде вас мне сложно остановиться.

Ихтис, закончив приветствовать друзей, развернулся лицом к лобовому стеклу и мельком взглянул на Вергилия, тот уже заводил мотор «Бозона Хиггса».

– Груня, – подал голос Вергилий, – какой у нас план? И к чему такая спешка?

– Ты же знаешь, что работа никогда не ждет, – ответила она, – на мне весь Центр даже в выходные дни.

– Да на тебе пахать надо! («Служебный роман», 1977 г.).

– Ихтис! – шикнула на него Груня.

– Молчу-молчу, – он виновато поднял ладони вверх, словно сдавался.

Груня открыла сообщения на телефоне и рассказала о грядущей задаче:

– Мальчик-пес в окружении стаи собак прячется на Парковой улице, рядом с заброшенным детским садиком. Туда нам и надо, Вергилий.

– И сколько в стае собак? – серьезно спросил Вергилий.

– Этих сведений не уточняли…

– Что ж, выходит, мы даже не знаем, с каким врагом имеем дело. Псы будут защищать мальчика, считая его своим. Нужен хороший план.

– Хватаем мальчишку и бежим, – предложил Ихтис.

– А ты не сможешь с ним связаться на расстоянии? – предложила Вендетта Груне.

– Мои способности не настолько сильны, чтобы действовать на расстоянии, мне нужен прямой контакт глаз и желательно касание к коже. Так что план Ихтиса мне не кажется таким уж безумным. Не станем же мы колотить дворовых псов?

– Резонно подмечено, – согласился Вергилий, – предлагаю обсудить все по дороге.

– И как всегда, действовать по обстоятельствам! – добавил Коматозник.

С этими словами Вергилий вдавил педаль газа, и «Бозон Хиггса» устремился по городу И. в направлении Парковой улицы.

Город уже проснулся. Покинув территорию частного сектора, они выехали в центр, где на шумных перекрестках ютились машины и люди. На улице стоял зной, и Вергилий поспешил включить кондиционер.

Центр города шумел, пыхтел, кряхтел, мчался, спешил, летал, играл и пел. Многоэтажные высотки, пешеходные улицы, кофейни, кафе, рестораны, пабы, бары, парикмахерские, магазины, троллейбусы, маршрутки, автобусы, такси, пешеходы, собаки, кошки, голуби, светофоры, рекламные щиты, билборды, дорожные знаки, парки, скверы, мосты, река, церкви, храмы, заправки, памятники, музеи, театры – все задвигалось, все проснулось, все начало жить бурную жизнь.

Город И. мало чем отличался от других провинциальных российских городов. Особенностью оставалось то, что он располагался на двух холмистых берегах реки, а потому дороги то поднимались вверх, то спускались вниз. На улицах тут и там разбросаны круговые перекрестки, в которых водители частенько путались, а поэтому активно сигналили, создавая постоянный шум.

Город И. сочетал в себе современные новостройки-многоэтажки, пятиэтажные хрущевки и пятна частного сектора, напичканные тут и там, прямо в центре города. Словом, этакий город-деревня, где нашлось место современному мегаполису, каменным джунглям и почти нетронутой природе на окраинах.

Ребята любили свой небольшой город. И не собирались уезжать. Здесь у них было все то, что им нужно. Они не стремились ни в душные столицы, ни на восточные границы страны. В И. они находили размеренную и спокойную жизнь.

– Жаль, что твои подруги, Винда, не могут выйти из зеркал и помочь нам хотя бы сегодня, – воображал Ихтис.

– Знал бы ты, как я этого порой боюсь, – шепотом произнесла Вендетта.

И в следующий миг она увидела в зеркале над панелью приборов свое Отражение. Она не могла сказать, кто из четверки это был. Шарлота-Миранда-Саманта-Кэрри нахмурилась и озадаченно произнесла:

– Ты боишься нас?

Вендетта не стала ей отвечать. Вслух.

Она все чаще ловила себя на том, что порой проникновение Отражений в ее личную жизнь запредельное. И она до конца не знала, на что они способы.

«Бозон Хиггса» рассекал улицы города. И в какой-то момент Ихтис вжался в кресло, схватившись за ручку двери потными пальцами.

– Что случилось? – забеспокоился Вергилий.

– Акула…

– Ты ее видишь?

Ихтис переводил взгляд с лобового стекла на соседнее окно.

– Она только что вынырнула у границы моста, поднялась в воздух и нырнула в асфальт вон за той кофейней!

– Это же хорошие новости, ведь так, Ихтис? – подался вперед Коматозник. – Ты давно не говорил о ней. Я уже начал думать, что ты перестал ее видеть.

– Да нет, все в порядке, просто сегодня она была ближе, чем обычно, – оправдался Ихтис.

И только Вергилий знал, что эта встреча с Акулой – первая за долгое время.

– Тебе стало легче? – осторожно спросил друга Вергилий.

Ихтис посерьезнел. Весь его юмор и лучезарность тут же испарились. На Вергилия смотрел тот самый Ихтис, которого он знал. Вернее, та часть его личности, которая была знакома ему больше всего.

– Пока не знаю, – неуверенно ответил Ихтис.

Тем временем Вендетта вела мысленный диалог с кем-то из Отражений в зеркале. Вернее, это был скорее монолог Саманты или Кэрри.

Отражение настойчиво вещало:

– Между прочим, Винда, Миранда переживает за тебя. И Шарлотта. В последнее время ты стала другой. Мы тебя не узнаем. Такое чувство, что ты немного запуталась. И почему ты так постоянно косишься на Вергилия? Что ты задумала? Иногда твое восхищение им нас раздражает. Рядом с ним ты, как дурочка, вообще не замечаешь всего происходящего вокруг тебя. Не замечаешь нас. Только не начинай избегать зеркал, милая. И не вздумай, вернувшись домой, нас закрыть тканями! Не забывай – мы читаем все твои мысли. Вернее, почти все. Помни о главном: мы – части тебя самой. И тебе от нас никогда не избавиться.

Последние слова грозным эхо разносились в голове Вендетты.

– Все в порядке? – Груня беспокоилась за подругу. – Я чувствую, что ты взволнована. Хоть и вида не подаешь. Но меня не обманешь.

– Это просто…

– Отражение?

– Да, – созналась Вендетта.

– Все хорошо?

– Да, просто они стали слишком общительны в последнее время.

Вергилий, услышав разговор за спиной, поймал себя на мысли, что сегодня утром все их способности активировались. И его пребывание на той стороне прошлой ночью тоже нельзя было назвать легким.

– Винда! Твои волосы! – заметил Коматозник. – Они снова стали черными.

– Правда? – Вендетта умышленно взглянула в зеркало.

Синие локоны, прятавшиеся среди черных прядей еще утром, сейчас исчезли.

– Сон закончился, – выдохнул Коматозник.

– Жаль, а мне так понравилось.

– Тебе они очень шли, – кивнула Груня.

«Бозон Хиггса» сделал крутой поворот. На углах домов появились таблички с надписью «Парковая улица».

– Мы совсем рядом, – скомандовал Вергилий. – Приготовьтесь. Действуем оперативно и не мешкаем.

– Хватаем и бежим? – переспросил Ихтис.

– Считай, ты у нас сегодня отвечаешь за план.

Вергилий припарковался неподалеку от заброшенного детского сада. В этой части улицы оказалось пусто. Вергилий заглушил мотор.

– Находим парнишку, хватаем его и бежим, – повторил Ихтис, – вопросы есть? Вопросов нет. За мной! («Белое солнце пустыни», 1969 г.).

Двери «Бозона» открылись, и вся команда вышла на улицу.

– И где его искать? – спросила Вендетта.

– В переулке за заброшенным садиком, – объяснила Груня.

Среди покосившихся построек прошлого века ютился разваленный детский сад с крошащимися стенами. Прямо за ним тянулся переулок, заполненный мусорными баками. В тот узкий проход не проникал ни единый лучик солнца. Зажатый между заброшенным садом и многоэтажным офисным зданием, переулок стал домом для стаи дворовых собак.

Туда-то вся компания во главе с Вергилием и направлялась.

– Девчонки, не спешите так, – притормозил их Коматозник, – давайте-ка мы первые пойдем.

Коматозник вырвался вперед и занял место в процессии рядом с Вергилием и Ихтисом. Груня и Вендетта вдвоем составляли второй ряд.

– Парни, давайте помедленнее, – скомандовал Вергилий, – надо сначала аккуратно заглянуть в переулок с поворота и проверить обстановку. Нужно убедиться, что мальчонка там.

Друзья вытянулись цепочкой и прижались спинами к кирпичной стене. Вергилий оказался первым у поворота в темный переулок. Пришло время проверить обстановку.

Он наклонился за угол и осмотрелся.

Мусорные баки. И псы. Свора дворовых псов. Все спали. И голый мальчик среди них…

– А вот и Джонни («Сияние», 1980 г.), – тихо произнес Вергилий сам себе.

– Он там? – не выдержала Груня.

– Его окружает по меньше мере 10 дворняг. Быть может, где-то в тенях спрятались и другие.

– И что будем делать? – в голосе Вендетты появилась дрожь.

– Они все спят. Я смогу незаметно прокрасться и схватить мальчика.

– И не забудь ему рот закрыть, чтобы он не позвал на выручку своих блохастых товарищей, – напомнил Ихтис.

– Дело говоришь. Я пошел.

Собравшись с мыслями, Вергилий тихим осторожным шагом вошел на территорию темноного переулка. Ихтис и Коматозник аккуратно наблюдали за другом, готовые прийти на помощь в случае катастрофы.

Вергилий предпочитал сам идти навстречу всем опасностям, учитывая то, что он с регулярной периодичностью сталкивался с ними на той стороне. Впрочем, это только собаки… хотя – как посмотреть. Что хуже: стая дворовых собак или один крокодил, который по неизвестным причинам завелся весной в канализациях города?

Вергилий, стараясь не разбудить стаю псов, пробирался к мальчику. Ребенок спал в окружении трех собак, гревших его своей шерстью. Все эти собаки – его семья. Вергилий поймал себя на мысли, что сейчас собирается украсть ребенка у целой стаи матерей.

К счастью, никто не проснулся. Вергилий искренне надеялся, что ему все же удастся выкрасть мальчика незаметно. Но законы жанра не позволяют сделать все ровно и гладко.

Не будем тратить время. Итак, Вергилий хватает ребенка на руки, зажимает ему рот, но тот успевает жалобно тявкнуть, как щенок.

И свора просыпается.

– Вот черт… – первым ахнул Коматозник.

– Хьюстон, у нас проблемы! («Аполлон-13», 1995 г.), – выкрикивает Ихтис и бежит на помощь.

Коматозник и Ихтис прорываются в переулок, а Вендетта и Груня испуганно дружно ахают за их спинами.

Свора мигом вскакивает, очнувшись от сна, и срывается с места.

Погоня.

Вергилий, прижимая ребенка к себе, бежит к машине. Коматозник и Ихтис бегут мимо него, прорываясь к псам, которые уже летят, раскрыв пасти, в спину Вергилию.

Удар. Кулаком. По носу.

Хрясь!

Ихтис чувствует холодную слизь на костяшках.

– Бежим! Бежим! Бежим!

Рядом Коматозник пихает ногой пса по морде, и тот отскакивает прочь.

– Все в «Бозон»! Назад! В «Бозон»! В «Бозон»!

Отбросив прочь двух псов, прикрыв спину Вергилия, Коматозник и Ихтис разворачиваются и присоединяются к дружному бегству. Не думая ни секунды, Коматозник берет Груню на руки, а Ихтис хватает Вендетту.

Трое парней стремительно бегут, а за ними – стая дворняг, жаждущая вернуть члена стаи.

– Скорее! Скорее! Скорее!

Мальчик кусает Вергилия за руку, зажимающую его рот.

– Ай!

Приходится обнять мальчика двумя руками, и маленький щенок начинает лаять, зовя семью на помощь.

Псы лают вместе с ним.

– В «Бозон»! В «Бозон»!

Пик-пик!

Фордик открыт.

Друзья, оторвавшись от стаи, запрыгивают в машину. Ихтис берет мальчика-щенка на себя, усаживая его к себе на колени. Один из псов уже подбежал к машине, и Груня, успела толкнуть его дверью в морду, а потом захлопнула.

– Поехали! Поехали! Поехали!

Вергилий быстро завел фордик, включил заднюю передачу и вдавил на педаль газа. Псы бежали им навстречу.

Разворот. Передняя. Поворот. И газ!

– Газ! Газ! Газ!

«Бозон Хиггса» умчался прочь от песьей стаи.

Но один из ее участников находился с ними в салоне! Мальчик дергался, дрался, кусался и жалобно лаял.

– Груня, ты взяла какое-то успокоительное? – пожаловался Ихтис, не справляясь с мальчишкой.

– Откуда? Я только из дома!

– Как мы вышли на задание и не подготовились?

– Да у нас всегда так!

– Вот именно! Не думаешь, что пора что-то менять?

– Дай его сюда, я займусь им сейчас же! Я отключу его!

– Да, держи-держи! На!

Ихтис просовывает голову ребенка через салон на заднее сиденье. Груня, поймав взгляд мальчика, создала между ними контакт глаз и запечатлела его.

Груня обняла ладонями голову ребенка.

Не моргая, она продолжала смотреть ему в глаза. Ребенок постепенно переставал дергаться. Движения его становились вялыми.

А потом… потом мальчик-пес уснул.

– Спасибо, Груня! – выдохнул Ихтис. – Я уж испугался, что буду возиться с этим собачонком всю дорогу.

Ихтис вернул мальчика себе, прислонил грязнулю к чистой рубашке и уложил голову парнишки на плечо.

– Фух, – присвистнул Коматозник, – отличная работа.

– Уже какой раз убеждаюсь, что отсутствие плана – лучший план! – посмеялся Вергилий.

– Ловко ты того пса ногой ударил! – поддержал товарища по поединку Ихтис.

– И ты тоже не промах!

– Мы победили! («Жизнь прекрасна», 1997 г.) – радостно воскликнула Груня.

Коматозник и Ихтис дали «пять» друг другу.

– А я так напугалась, – отдышалась Вендетта, – я ведь боюсь собак. Травма с детства. Помню, у одной бабки была овчарка немецкая. Так она расхаживала по городу и заставляла ее лаять на всех детей. И на меня. Натерпелись мы все двором с ней ужаса! Каждый раз угрожала всем, что отпустит свою Герду с поводка и даст ей нас загрызть. Словом, городская сумасшедшая.

– Ты никогда не рассказывала, – ужаснулась Груня.

– Теперь все позади, – успокоил всех Вергилий, – пациент у нас. Едем в Центр.

И «Бозон Хиггса» направился к следующей цели – Центр «Вторая жизнь».

* * *

В Центре психологической помощи «Вторая жизнь» велась работа по возвращению в социум людей-Маугли – тех, кто слишком долго провел в компании зверей и был ими выращен, как полноценная особь. Эти люди в своем сознании считали себя животными. И Груня занималась тем, чтобы убрать страшные воспоминания и адаптировать такого «Маугли» к жизни в человеческом обществе.

Основная часть пациентов Центра – дети. Те дети, которые с раннего детства, были выброшены из жизни людей и попали в лапы зверям, которые их приютили. Из всех взрослых в Центре безуспешно лечилась старушка с деменцией, считавшей себя кошкой.

Она осталась совсем одна и жила в окружении 40-ка представителей семейства кошачьих. В какой-то момент пожилая женщина встала с кресла и опустилась на четвереньки. Она подползла к миске с жидким кормом, лизнула его и произнесла свое первое «мяу». И все многочисленные питомцы приняли нового члена пушистой семьи.

Сколько Груня ни работала с ней, ей так и не удавалось вернуть Тамаре Степановне человеческий рассудок. Она ползала на четвереньках (кажется, ревматоидный артрит вылечился), мяукала, скидывала вещи со столов врачей, драла обои ногтями и искала тапочки, чтобы справить нужду.

Над Тамарой Степановной работа велась уже 2 года. Точно так же Груня не смогла преуспеть в лечении мальчика Миши, которого в детстве отчим запер в курятнике. И там и оставил. Тогда Мише было 3. Прожил он там 5 лет. Сейчас ему уже 17 лет. И он до сих пор складывает руки в виде крыльев и кудахчет. Питается только птичьим кормом. В курятнике он провел слишком много времени, а потому его сознание безвозвратно повредилось. Груня не могла найти в его мыслях ничего человеческого.

Спасти ей удалось семилетнюю девочку Соню. Вот она, с веселыми белыми косичками в розовом платье, стоит и рисует на холсте двухметрового крокодила с улыбкой Моны Лизы («Самая обаятельная и привлекательная», 1985 г.). У нее очень хорошо получается! Соня не забыла своего Гену. Гену выловили из канализаций и доставили в местный зоопарк, куда Соня иногда ходит к нему на свидания. Но за год работы Груня смогла полностью адаптировать Соню к нормальной человеческой жизни. Спустившись в канализацию, друзья обнаружили Соню, смеющуюся, сидящую верхом на огромном крокодиле. Страху они в тот день натерпелись немалого. А еще испачкались будь здоров!

Но Груня очень гордилась результатом. Сейчас шла подготовка к тому, чтобы определить Соню на учебу в школу. О жизни с Геной у нее остались только приятные воспоминания. Но теперь она сама решила для себя начать новую страницу жизни.

Нового пациента сначала завели в санитарную комнату. Его вымыли, вычистили, постригли, дали одежду – белую пижаму. И он проснулся.

Пробудившись ото сна, мальчик чуть не загрыз санитарку, одевавшую его. Она быстро отпрянула назад. Коматозник, Ихтис и Вергилий поспешили на помощь. Они схватили мальчика и затолкали его в детскую стеклянную комнату. И закрыли двери. Мальчик лаял на стекло и царапал его стриженными ногтями.

– Сможешь с ним справиться? – спросила Вендетта у Груни.

– Попробую, – пожала плечами она в ответ, – неизвестно сколько времени он прожил в стае. Но судя по тому, что мне быстро удалось его усыпить, я думаю, что шансы все же есть. Надо только найти его память и поработать с человеческими воспоминаниями. А вы займитесь поисками его родных. И тех, кто оставил его на улице. Нужно восстановить данные его личности. А я пошла.

– Мадам Сухарева берется за дело! – звонко воскликнул Ихтис.

Коматозник взял ее за руку и остановил.

– Я с тобой пойду.

– Не надо. Я справляюсь.

– Тогда… будь осторожна.

– Как всегда.

Пара обменялась легким поцелуем, и Груня открыла дверь в комнату, где ее ждал настоящий дворовый щенок в человеческом обличии.

Остальные с волнением наблюдали за подругой через прозрачное стекло.

Груня закрыла за собой дверь и замерла напротив мальчика. Тот сидел на четвереньках на полу, хищно оскалив зубы. Она выставила правую ладонь вперед, давая понять, что не желает ему зла. Он не понимал человеческой речи, а потому Груня молчала. Она осторожно присела на колени и жестом подозвала мальчика к себе.

Сначала он боялся. Но потом накопил гнев. Оттолкнувшись ногами, он бросился вперед, скаля зубы и громко лая. Он прыгнул прямо на Груню. Она поймала ребенка, повалилась вместе с ним на мягкий ковер и надавила пальцами на виски.

Мальчик замер.

Они смотрели друг на друга.

Груня проникала в сознание мальчика, выискивая в нем человеческие зачатки. Она блуждала в лабиринтах памяти, проникала в самые глубокие мысли, врывалась в подсознание и доставала то самое человеческое «я», что было давно утеряно.

Она находилась внутри разума мальчика около 2-х часов. По истечении этого времени, когда их контакт глаз наконец прервался, мальчик послушно отполз от нее. Агрессия исчезла. Он не встал на две ноги. Но, ползая на четвереньках, молча ушел в угол и лег спать.

У Груни получилось. Она поделилась радостной новостью с друзьями. Она нашла очень глубоко что-то человеческое. И теперь сможет вытащить это наружу. А за это время друзьям удалось узнать, что мальчика оставила мама на улице, когда ребенку было 4 года. Вероятнее всего, у нее не хватало денег на его содержание. И ничего умнее она не придумала, чем выбросить ребенка на улицу. Сейчас ему уже 5 лет. Звали его Максим. Он целый год прожил в обществе стаи, но в человеческом он прожил дольше. А потому это оставляло надежду, что вернуть мальчика в социум людей получится быстро.

– Я немного устала, – Груня присела в кресло в холле Центра с белыми стенами.

– Самое время подкрепиться, – предложил Коматозник.

– Верно! Верно! – поддержала товарища Ихтис. – Я без пропитания оставаться не могу! («Собачье сердце», 1988 г.)

– Хорошая идея, – согласился Вергилий, – обсудим все новости в спокойной обстановке, а потом поедем купаться. Сегодня мы сделали большое дело.

## Flashback 1

– Зачем ты нужна мне такая, безногая?

Эти слова эхом разносились в голове Вендетты в те времена, когда она еще не получила имя «Вендетта».

– Ничего, отрастут твои ноженьки, проживешь как-нибудь.

Отзвук мужского голоса дразнил с печальной иронией снова и снова, не давая покоя.

– Ты ходить уже не сможешь, а мне жить как-то надо. Ты же все понимаешь, да?

Голос мешал ей спать. Из-за него она просыпалась каждую ночь в поту, ощущая острую боль в отсутствующей конечности. Это были фантомные боли.

– Знаешь, мне кажется, что у нас все равно ничего бы не вышло.

Слушая бесконечные жалкие оправдания в своей голове, Вендетта катила инвалидное кресло к краю моста.

Дело было на закате.

Алое небо распахнуло над ней широкие облачные крылья. Розовое солнце медленно уходило под воду. Озеро блестело и переливалось серебром. На водяной глади играли желтые, синие и белые краски, рассыпанные нелепыми броскими мазками до самого горизонта.

Ей даже казалось, что между водой и небом скользил неуловимый еле заметный изумрудный проблеск.

За спиной по мосту неслись редкие автомобили: вжух-вжух-вжух. Ее спину каждый раз обдавало морозной волной ветра. Но никто не остановился. Никто не вышел из машины посреди моста.

Никто не думал предотвратить падение девушки, сидящей в инвалидном кресле, в холодные озерные пучины.

– Ты же все понимаешь, да? Ты же простишь меня? Не обижаешься на меня, правда, милая? Ты же понимаешь, что я не могу. Жизнь у меня одна. И мне тоже очень тяжело. Мне очень жаль, но не будь эгоисткой.

Звуки голоса, который еще недавно так нежно ласкал ее слух, теперь бросали в дрожь. И по щекам струились слезы.

– Не будь эгоисткой.

– Не будь эгоисткой.

– Не будь эгоисткой.

– Не будь эгоисткой.

– Всего одна ноженька… не велика потеря. Проживешь.

– Не велика потеря.

– Не велика потеря.

– Не велика потеря.

– Проживешь как-нибудь…

Розовый диск смазался от слез.

Пальцы врезались в колеса каталки и крепко сжались. До острой боли. Пусть кровь пойдет – все равно.

Она подкатила кресло вперед. К самому краю.

Колеса зависли над обрывом. Правая нога вышла за пределы моста.

Оттолкнуться… и упасть.

Вот и все, что ей осталось.

– Сегодня хороший день для смерти («Коматозники», 1990 г.), – произнесла она вслух.

А голос в голове твердил:

– Я не заметил ее на повороте. Ты же сама видела… все случилось очень быстро. Аварию нельзя было предотвратить. Никто бы не справился с управлением. Я ничего не мог изменить.

И никто уже ничего не изменит.

Ничего в ее жизни не будет. Жизни не будет. Счастья не будет.

Счастья не было! И нету! И не будет никогда! («Царевич Проша», 1974 г.).

А зачем ей такая жизнь, в которой уже никогда не будет счастья?

– Я ничего не мог изменить.

– Аварию нельзя было предотвратить.

– Не будь эгоисткой.

– Зачем ты нужна мне такая безногая?

– Всего одна ноженька… не велика потеря. Проживешь.

– Ничего, отрастут твои ноженьки, проживешь как-нибудь.

– Знаешь, мне кажется, что у нас все равно ничего бы не вышло.

– Ты ходить уже не сможешь, а мне жить как-то надо. Ты же все понимаешь, да?

Да, пришло время умереть.

Она смотрит в лицо солнцу.

И катится вперед…

Ближе, ближе, ближе…

Уже наклон.

Внизу вода.

Она блестит.

Она ждет ее.

Еще чуть-чуть…

Она закрывает глаза, и кресло наклоняется вниз.

Падать… Падать! Падать! Падать!

Впереди лишь смерть и…

Замерла.

– Я так не думаю, – прозвучал голос за спиной.

– Что…

Она открывает глаза и смотрит на воду. Она висит над высотой. И не падает. Что-то сзади держит ее.

Она не смотрит назад, а жалобно просит:

– Отпусти! Сейчас же!

– И не подумаю.

– Глупая! Дай мне умереть!

– Ни в коем случае. Только не сегодня.

Она уже хотела оттолкнуться от каталки и спрыгнуть, но кресло мигом отводят подальше от края моста и разворачивают боком.

– Что? Что ты делаешь, тупица? Я тебя просила об этом? Кто дал тебе право решать, что…

Их взгляды встретились.

Она увидела зеленые глаза, подобные тому блеску на горизонте. Светлые волосы гладкими волнами струились, падая на плечи. На девушке были тонкие джинсы, белые кроссовки и коричневый кардиган, надетый поверх белой футболки.

Незнакомка держала в руках черную урну. С прахом.

– Ты такая красивая.

Это сказала не она. Это сказали ей.

– Почему ты это сделала? – спросила она у незваной спасительницы.

– Хотела, чтобы ты составила мне компанию, – та пожала плечами.

Девушка развернула ее лицом к закату, а потом села рядом на край моста.

– Что… что ты делаешь? – не понимала Вендетта.

– Просто любуюсь закатом. Вместе с тобой. Он красивый. Ты выбрала чудесное место.

– А ты все испортила!

Девушка негромко хмыкнула в ответ.

– Может, расскажешь, что произошло?

– И почему я должна перед первой встречной что-то…

Но она сдалась.

Она неожиданно приняла новую реальность – она не умрет сегодня. Вендетта устало вздохнула, примиряясь с новым положением вещей. Признаваясь честно самой себе, она решила, что уже не так сильно хочет умирать. Тем более солнце уже зашло. Красиво не получится.

– Все случилось просто и прозаично. Слишком жизненно и оттого слишком жестоко. Никакой романтики.

– А какая должна быть романтика в том, чтобы потерять ногу?

Хм, она в чем-то права.

Вендетта не хотела признаваться себе в этом, но незнакомка начинала ей нравится.

– Я ехала на машине со своим женихом. Свадьба должна была состояться через 2 недели. Мы как раз ехали в салон, чтобы выбрать мне свадебное платье. То есть я бы пошла туда, а он бы отправился по своим делам. В общем, не суть. Перекресток был нерегулируемый. Мы повернули, и навстречу выехал школьный автобус. Забавно, не так ли? Он дал лево руля, а я попала под удар. Не зря говорят, что самое безопасное место за водителем. Проснулась уже в больнице. Левую ногу сильно сдавило. Некроз. Гангрена. Ампутация.

– И вы расстались?

– Он сказал, что я не нужна ему такая безногая. Да, мы расстались. И вот я здесь.

– Ну и дура!

– Эй!

Незнакомка хихикнула.

Теперь даже Вендетта понимала всю абсурдность своего положения. Она лишилась ноги незадолго до свадьбы. И теперь из-за какого-то мудака решила умереть насовсем, лишив себя возможности попробовать начать жить заново.

– А ты… ты пришла развеять прах? – осторожно спросила Вендетта.

– Да, матери.

– Ой…

– Ничего. Она умерла уже давно. Я ее не знала. И вот решила, что больше не могу держать урну в доме. Ее нужно отпустить.

Вендетта не стала вдаваться в расспросы, а просто дождалась, когда девушка решилась сама все рассказать.

– Мама была… глупенькой и наивной женщиной. Она быстро влюбилась. Рано вышла замуж. И совсем ничего не знала о своем избраннике, о моем отце. А он и не думал рассказывать самые страшные секреты. Но она была счастлива, пока не узнала правду.

Незнакомка повернулась к Вендетте и взглянула ей прямо в глаза, добавив:

– У отца был ВИЧ.

Вендетта от неожиданности прикрыла рот ладонями.

– Но мама начала принимать терапию и все равно забеременела. Она снизила вирусную нагрузку. Так вышло, что я родилась с отрицательным ВИЧ-статусом. Но маме повезло меньше. Во время беременности она заболела. Что-то с легкими. Она долго ходила по врачам. И они сделали глупую ошибку. Никто не удосужился сделать ей рентгенологическое исследование легких. Все ссылались на беременность. Были девяностые, понимаешь? Они чего-то боялись. В итоге, уже после моих родов вскрылась еще одна правда. У мамы был туберкулез. На последней стадии.

– Ох, это ужасно…

– Ей было 25 лет. Люди, страдающие туберкулезом, очень молодо выглядят. У них розовые губы, румянец на щеках и густые ресницы. Это парадоксально и странно, не правда ли? При этом чувствуют они себя просто ужасно. Мама долго не могла оправиться после родов. И роды были непростые. Меня вытаскивали щипцами, потому что мама потеряла сознание. Она немного восстановилась. И наконец смогла встать на ноги. А я лежала в другом отделении для новорожденных. Меня показали ей через стекло. Тогда она впервые увидела меня. Мама была очень больна, но очень счастлива. Бабушка рассказывала, как мама, увидев меня впервые, улыбалась. На ее глазах появились слезы счастья. Она была так слаба… но так счастлива одновременно. Счастливая несчастная 25-няя девушка…

Незнакомка приоткрыла крышечку урны – раздался щелчок.

– Мама умерла на следующий день.

Урна открылась.

– Ее кремировали. И бабушка воспитывала меня всю жизнь. Отец так и не объявился в моей жизни. А мама всегда была рядом, стояла на полке. Бабушка не решалась развеять прах. Но я решилась. И мне кажется, что это очень красивое место.

– Я думаю, твоей маме бы здесь очень понравилось.

– Спасибо.

И незнакомка без лишних слов перевернула урну и развеяла прах по ветру. Серое облачко потекло над водной гладью и растворилось в воздухе.

– Вот и вся история, – с этими словами девушка закрыла урну и поставила ее рядом.

Она посмотрела на Вендетту и сказала:

– Знаешь, что тебе нужно сделать?

Та озадаченно посмотрела на нее.

– Отомстить.

Вендетта не сдержала смеха.

– И как ты себе это представляешь? Придавить его школьным автобусом?

Девушка забавно улыбнулась в ответ.

– Нет, все проще. Просто стань той, о потери которой он пожалеет. Начни жить лучшую жизнь. Стань лучшей версией самой себя. Стань самой прекрасной и успешной. Потеря одной конечности не станет оправданием для жалости к себе. Ты добьешься счастья и без ноги. Жизнь не заканчивается, так ведь? И твоя счастливая жизнь станет местью для него. Ты сама станешь местью. Ты и есть вендетта.

– Вендетта… мне нравится.

– Звучит, как новое имя. Сильное имя для сильной девушки, вступающей в новую счастливую жизнь.

– Да, звучит круто. Спасибо.

Вендетта.

– Мне кажется… я наконец стала собой. Я начинаю это чувствовать.

И голос бывшего исчез из головы.

Он пропал, как только она получила новое имя.

– Выходит, ты тоже начала новую жизнь? Ты наконец простилась с прахом матери. И словно это… большой шаг, так ведь?

– Знаешь, а ты права. Мне тоже нужно новое имя.

Обе призадумались.

– А чем… чем ты занимаешься?

– Работаю с детьми в Центре психологической помощи. Недавно только отучилась и приступила к собственной практике. Центр называется «Вторая жизнь».

– Что-то вроде… детского психиатра?

– Не совсем так, но что-то очень похоже на то. В основном я специализируюсь на адаптации детей к социуму. Мои пациенты, так называемые, дети-Маугли.

– Вот же класс… а такие существуют?

– И их куда больше, чем ты можешь себе представить.

– Выходит, ты, как Груня Сухарева?! Женщина-детский психиатр!

– Хах, знаешь, я ведь слышала о ней. Да…

– Груня… а тебе нравится?

– Груня? Милое имя. Даже не знаю…

– А я думаю, что оно тебе очень подходит. Мир нуждается еще в одной Груне. И ты достойна этого имени. Я это чувствую.

– Тогда решено! Я стану Груней.

Груня поднялась на ноги и мельком взглянула на часы.

– Одна кофейня еще работает. Мы как раз успеем до нее доехать и взять кофе с собой. Что скажешь? – предложила Груня.

– Я ничего не ела сегодня…

– Ого! Непорядок! Это недоразумение срочно нужно исправить!

Груня взялась за ручки кресла и покатила его по мосту к берегу.

– Вперед-вперед, за кофе!

Ветер развивал длинные черные волосы Вендетты. В этот день, первый день своей новой жизни, она почувствовала себя живой.

Впервые за всю свою жизнь.

## Интерлюдия. Ихтис

Кровь.

Она хлестала по моему лицу снова и снова, когда я вонзал нож в его спину.

Это так приятно…

Моя рука не чувствовала веса ножа. Я сжимал рукоять легкой, но крепкой хваткой. И ощущал, как лезвие пронзает кожу и мышцы. Как острие разрезает плоть Вергилия…

У меня судороги по всему телу. Так прекрасно… так восхитительно… хочется еще и еще…

Я не мог остановиться. Я замахивался и рубил снова. Опять и опять! Нож протыкал его спину, выходил из раны, стреляя алым всплеском, и снова входил в теплое тело.

Моя рука летала. Я чувствую взмахи: легкие, волшебные, приятные. Она все еще летает. Мышечная память не дает забыть. А по кончикам пальцев текли вибрации от ножа, когда лезвие разрезало плоть Вергилия.

И остановиться невозможно.

Пальцы замерзли. И я открыл глаза.

На дворе все еще стояла ночь.

Мокрое и холодное прилипло ко мне. Рубашка… испачкалась в крови Вергилия. Я осмотрелся: все вокруг в крови. Красные струйки кляксами бегут по дорожкам и утекают в воду бассейна.

Я лежу у самого края бассейна и ощущаю волосами прохладную воду. Пора проснуться.

Почему мое тело такое слабое? Будто не мое. Я оставляю нож в стороне, и он скатывается и с тихим «буль» падает в бассейн. Черт с ним!

Опираясь на руки, я пытаюсь подняться. Это непросто. Приходиться заставить себя перевернуться на живот и держать голову приподнятой, чтобы не уткнуться лицом в воду.

Вергилий… лежит в воде. Мертвый.

Мой лучший друг…

Я встаю на четвереньки, как собака, и только из этого положения наконец поднимаюсь на две ноги. Они держат меня из последних сил.

Оглядываюсь: всюду кровь. И бардак. Столик разломан. Стулья раскиданы по лужайке. Пара садовых светильников сломана. Вода в бассейне окрашена в бардовый цвет.

Где-то на дне лежит кухонный нож.

Мои руки по локоть перемазаны кровью. Рубашка порвала. Вергилий порвал, когда еще пытался со мной драться.

Его тело неподвижно зависло в водной глади.

Убили его… мы его убили… вместе…

Вергилий…

А я зарезал его ножом. Колол в спину… сколько раз? Не помню.

Картинки из воспоминаний стреляют в голове. Он убегал. Я гнался за ним. И дырявил его тело ножом.

Мне так хотелось, чтобы он наконец сдох…

Вергилий… мой славный милый добрый Вергилий…

Господи, что же я наделал?

## Глава 4. Красные рыбки

На обед они заехали в кафе самообслуживания. Это было скромное заведение, рассчитанное для быстрых семейных и студенческих перекусов, а также занятых людей, спешащих по делам. Пройдясь вокруг шведского стола и собрав на подносах самые разные блюда: уха, лагман, салат «Цезарь», оливье, хот-доги, пицца «Пепперони», жареная картошка, овощи на гриле, сырники со сгущенкой, блинчики с кленовым сиропом, лимонный чизкейк, тирамису и 5 стаканов кофе, друзья заняли круглый столик у окна. Кафе располагалось на третьем этаже офисного здания, а потому из окна открывался вид на летний город И., дышащий и живущий своей ничем непримечательной обыденной провинциальной спокойной жизнью.

За столом друзья еще раз обсудили операцию по спасению Максима из лап стаи дворовых собак. Груня отметила, что ее дар обострился. Чем больше она занимается с детьми, тем сильнее он становится. Ей с каждым разом все легче проникать в самые таинственные глубины человеческого подсознания, искореняя оттуда все чужеродное и неправильное – то, что мешает жить спокойной жизнью.

Непринужденную беседу прервало появление странных осадков за окном.

– Ой! – воскликнула Вендетта. – Глядите! Что это?

Все выглянули в окно.

– То, из чего сделаны сны («Мальтийский сокол», 1941 г.), – ответил Коматозник.

Им открылось странное, но восхитительное зрелище: ясное небо, ни единого облачка, и сквозь бесконечную синеву прорывался сном красных мелких огоньков. Они падали вниз. И приближаясь к земле, огоньки превращались в крохотных красных рыбок.

Ливень из ласковых рубиновых блестящих рыбок накрыл город И. Рыбки, сыплясь дождем с неба, падая на асфальт, растворялись в легкой облачной алой дымке и исчезали без следа.

– Твоих снов дело, дружище? – спросил Ихтис.

– Они снились ему сегодня, – кивнула Груня, – мы с ним плавали в море. И там были…

– Красные рыбки, – закончил за нее Коматозник.

Казалось, наблюдая маленькое чудо – сон, прорвавшийся в реальность самым необычным образом, Коматозник сам испытывал не меньшие восторг и удивление, чем все остальные присутствующие.

К этому невозможно привыкнуть. Сколько раз такое с ними происходило? Да постоянно! Но всякий раз они удивлялись снам Коматозника, проникнувшим в реальный мир, как настоящему волшебству, увиденному впервые.

Все вокруг принялись вставать со своих мест и подходить к окну, чтобы посмотреть на чудо, открывшееся их глазам.

– Смотрите!

– Мам, гляди!

– Рыбный дождь?

– Это же рыбный дождь!

– А из них можно сделать уху?

– Они исчезают! Они не остаются на земле!

– Это просто невероятно!

– Пойдем на улицу!

– Я хочу потрогать рыбок!

– Так красиво!

– А что это значит?

– Как это возможно?

– Не все ли равно?

Так и было. Что значит этот рыбный дождь? Что значат их способности? И откуда они взялись?

Не все ли равно?

– У тебя прекрасные сны, Коматозник, – произнес Вергилий, – вот бы и мне видеть такие же…

Последние слова Вергилий сказал с заметной тоской. Груня, взглянув на него, забеспокоилась.

– Вергилий, что-то случилось?

Он лениво крутил вилкой в листьях салата. И даже не прикоснулся к своему американо.

– Ничего, не обращай внимание, Груня.

Но эти слова произвели обратный эффект – привлекли внимание всех остальных за столом.

Красные рыбки сыпались дождем за окном, а друзья смотрели на своего товарища, на лице которого отражалась болезненная грусть.

– Что с тобой? – не понимал Коматозник. – Ты словно неприкаянный сегодня…

Ихтис все это время молчал. Вергилий пару раз покосился на него, но тот сделал вид, что слишком увлечен разглядыванием рисунков на кофейной пенке.

– Не хочу вас грузить, ребята, – отнекивался Вергилий.

– Ты чего?! – Вендетта положила ладонь на руку Вергилия. – Грузи нас столько, сколько потребуется. Мы все переживем. Прошу, Вергилий. Не молчи. Если тебя что-то гнетет – дай нам понять. Быть может, мы сможем помочь? Мы ведь одна команда, правда?

– Да, Вергилий, конечно, – кивнула Груня, – мы тебя всегда готовы выслушать. Не стоит замалчивать проблемы. До добра это никогда не доводит.

– Они правы, – Коматозник сложил руки на груди посерьезнел, – если с собой что-то происходит, то нам стоит быть в курсе дела.

– Проблема в том, – Вергилий украдкой взглянул на Ихтиса, хранившего смиренное молчание, – что я и сам не до конца во всем разобрался…

Вендетта подвинула стул ближе к Вергилию. Она взволнованно разглядывала его печальное лицо, вселявшее в нее тревогу и даже страх.

– Попробуй, – попросила она, – у тебя все получится.

Вергилий отложил вилку в сторону и пробежался взглядом по компании друзей. Все они взволнованно смотрели на него, ожидая его слов.

– Это все из-за учебы… наверное, из-за учебы. Мне кажется, что я уже ничего не хочу, – осторожно начал Вергилий.

– Что-то случилось в институте? – пыталась разобраться Груня.

– Нет, ничего не случилось. Все дело во мне и в моих тараканах. Это… сложно объяснить. Порой мне кажется, что я делаю что-то не так. И никак не могу понять… как определить, что ты все делаешь правильно? Но это ощущение… чувство не своей жизни меня не покидает вот уже несколько лет. Когда я думаю о юриспруденции, то… что-то сжимается в груди. И становится как-то не по себе. Неприятно так. Словно я нахожусь не в своей тарелке, понимаете?

– Тебе не нравится учиться? – прямо спросила Вендетта.

Вергилий покачал головой.

– А что насчет профессии? Учеба – всего лишь перевалочная станция («Нешкольный учитель», 1987 г.). Что происходит с тобой, когда ты представляешь себя в будущей профессии? Неужели, тебе никогда не хотелось встать на суде и сказать: «Ваша честь, я протестую!»?

– Знаешь, Коматозник, сейчас мне кажется, что мне этого никогда не хотелось. Это не мои слова. Я даже не могу представить себя в зале суда. Это маме надо, а не мне. Но она столько сделала для меня. Столько в меня вложила. Я просто не могу… подвести ее ожидания. Не могу ее предать. Не могу нахалтурить. Я не могу…

– Позволить себе ошибиться, – закончила за него Груня.

Вергилий, подумав, кивает. Он пытается взять себя в руки и делает несколько глотков американо.

– Ихтис учится на филолога. Он любит книги и пошел туда, где будут говорить только о книгах. Ты, Груня, добилась больших успехов в собственном деле. Учеба на психолога только пошла тебе на пользу. Коматозник работает в IT, не выходя из дома, и прекрасно зарабатывает! Винда, после травмы ты наконец восстанавливаешься, чтобы продолжить учебу на финансиста. Вы все устроены! И я со своей юриспруденцией… как огородное пугало на магистральной трассе, ни к месту («Берегись пешехода», 1999 г.).

– Если честно, то и я уже ни в чем не уверена, – задумчиво произнесла Вендетта, – я пошла на финансиста, потому что мама этим занималась. И после аварии вся моя жизнь переменилась. И главное событие не протез, а вы. Мои друзья. Мне словно хочется замедлиться. Заземлиться. И подумать о том, как стоит жить дальше.

– А я пошел в IT только потому, что все туда пошли, – шмыгнул носом Коматозник, – стадное чувство, знаете ли. Все прыгают с крыши, и я прыгаю! Меня это напрягло. Я смотрел вокруг и видел, как все уходят в IT-профессии. И я подумал: «Может, мне тоже так надо? Может, другим виднее, как лучше жить? Может, они все делают правильно, а я могу ошибиться?». Так я и оказался в профессии.

– А я пошел в филологический по собственной глупости, – хмыкнул Ихтис, – я так люблю книги, что совсем не подумал о взрослой серьезной жизни. Зачем мне это образование? Книги я и так могу все прочитать. И кем я буду работать? Учителем? Вы шутите? Заниматься наукой? Где я и где наука? Переводчик… ну, не знаю. Что-то не тянет как-то. Словом, я вообще не продумал стратегию жизни. Все было спонтанно. И теперь вот расплачиваюсь за это.

– А я… я… – Груня растерялась, – я стала заниматься тем, чем занимаюсь благодаря своей силе. Без дара я бы тоже… наверное, ничего бы не понимала. Открыв в себе способность, я поняла, что смогу использовать ее на благо людей. И теперь работаю в центре, который практически не спонсируется. И в общем… у меня все тоже… сложно как-то…

Вергилий поочередно одарил озадаченным взглядом каждого из своих друзей. Все они скрывали личные переживания о будущем, которое виделось им крайне туманным и непонятным.

– Вы хотите сказать, что мы все немного запутались? – подвел итог Вергилий.

– Похоже на то, – кивнула Вендетта.

– И у нас есть это лето, чтобы во всем разобраться, – поддержал друзей Ихтис, – быть может, мы еще сможем что-то придумать? Вместе. И помочь друг другу?

– Хорошая мысль, – согласилась Груня, – мы еще можем поставить жизнь на паузу. Этим летом. У нас есть возможность все обдумать, как следует. И, Вергилий, мы поддержим тебя в любом случае – знай это. Какое бы ты ни принял решение, мы всегда на твоей стороне. Помни об этом.

Его губы превратились в нечто, напоминающее улыбку. Впервые за все время, проведенное в стенах кафе.

– Спасибо, друзья. Мне очень приятно и важно было услышать от вас эти слова.

А затем на телефон Коматозника пришло звуковое уведомление. Он вынул телефон из кармана, взглянул на экран, и рыжие брови его взметнулись вверх.

– Что там? – спросила Груня.

– Плохие новости.

Груня склонилась над плечом Коматозника, а он прочитал:

– Сегодня утром было обнаружено исчезновение отца Маркла, священнослужителя церкви Гроба Господня. В церковном зале найдены следы крови, но тела нет. В церкви случился пожар, но соседи успели вызвать пожарных. Церковь не сгорела. Следствие начинает проверку. Поиски преступника, так-так, поиски тела… все в крови… священника жестоко убили. Или похитили… но крови столько много… после такой потери никто не выживает. Предположительно, нападение совершено минувшей ночью.

– Какой кошмар… – ахнула Вендетта, – жил себе и жил… кому вообще понадобилось убивать священника? Или уж тем более похищать его? Человек смертен, и это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен! («Мастер и Маргарита», Михаил Афанасьевич Булгаков, 1928-1940 г.).

– Вот в чем фокус… да уж, и кто мог такое сотворить? – Груня покачала головой.

– Согласен, кошмарная история. Поп в гостях, черти на погосте («Капитанская дочка», Александр Сергеевич Пушкин, 1836 г.). Надеюсь, его поймают.

Пока Груня, Коматозник и Вендетта бурно обсуждали зверское исчезновение священника, Ихтис и Коматозник смотрели друг на друга так, словно видели напротив себя приведение.

В голове каждого из них крутилось всего два слова: «Он вернулся».

И они жутко сверлили сознание, оставляя стреляющую боль в черепе.

Он вернулся. Он вернулся. Он вернулся. Он вернулся. Он вернулся. Он вернулся. Он вернулся. Он вернулся. Он вернулся. Он вернулся.

Он вернулся.

Он вернулся.

Он вернулся.

Он вернулся.

– Он вернулся…

– Ты что-то сказал, Ихтис? – не расслышала его Вендетта.

– Нет, я… мне надо…

Ихтис уже вставал с места.

– Я хочу подышать. Мне что-то поплохело. Бедный священник. Я пойду. На рыбок… посмотреть…

– Я с тобой, не против? – вскочил Вергилий.

– Что? – не поняла Груня. – Вы куда?

– Порядок, подождите нас здесь, ладно?

– Ладно… – растерянно ответила Вендетта.

Вергилий и Ихтис уже достаточно привлекли к себе внимание. Озадачив троих друзей, они выскочили из зала, быстро спустились по лестнице и оказались на крыльце офисного центра.

На улице все еще шел дождь рубиновых рыбок.

– Какого черта, – выругался Вергилий.

Ихтис тяжело дышал. Он не находил себе места. Его голова вращалась из стороны в сторону. Он вышагивал, расстреливая взглядом окружающий мир.

– Ихтис, – громко произнес Вергилий.

Но тот не унимался.

– Ихтис! Успокойся!

Но все тщетно.

– Он вернулся. Он вернулся. Он вернулся. – повторят Ихтис. – Как это возможно? Это он, Вергилий! Это он!

– Да, знаю я!

– Он вернулся. Он опять в игре. Это он! Проклятье! Вергилий…

– Ихтис! Постой!

– Это он! Он! Это Дедал!

И все замерло, когда он это произнес.

Вергилий схватил Ихтиса и крепко обнял, прижимая к себе.

Алые рыбки продолжали сыпаться с небес, плюхаться на асфальт и растворятся тонкой дымовой струйкой.

– Спокойно, дружище, – Вергилий прижимал к себе Ихтиса изо всех сил. – Спокойно. Я с тобой. Тише-тише, приятель. Еще ничего не случилось. Мы даже не знаем…

– Знаем! Хватит обманывать себя! Это он, Вергилий! И ты прекрасно это знаешь!

– Да-да, возможно… это он. И что с того?

Ихтис отпихнул от себя Вергилия. Он с ужасом уставился на друга, нахмурив тонкие белые невидимые брови.

– Что с того? Он найдет нас… меня… найдет и сделает это с нами… со мной…

– С тобой.

Ихтис замер.

Его алые глаза излучили нездоровый блеск.

– Что ты сейчас сказал? – Ихтис произнес это очень медленно, продумывая каждую интонацию Вергилия.

Вергилий обреченно выдохнул и потянулся к Ихтису, но тот отпрянул назад.

– Это ведь ты, Ихтис. Ты… его создал…

Ихтис вертел головой.

– Нет… ты же ведь… сделал это!.. А я…

– Я лишь исполнил ее последнюю волю, – голос Вергилия оставался спокойным, – а Дедала создал ты, Ихтис. Не отрицай.

– Ты обвиняешь меня? Вергилий… что… что, прости, я такого сделал?

Пауза.

– Полюбил ее.

Все замерло в душе Ихтиса. Ему было неприятно слышать эти слова от Вергилия. Он рассчитывал на поддержку. На слова по типу «Ты не виноват». Но их не прозвучало. Он виноват. И это уже никак не исправить. И Вергилий в этом уверен. А если Вергилий в чем-то уверен, то ему, Ихтису, точно не стоит сомневаться. Ему же всегда виднее. Он всегда прав.

– Будешь курить? – предложил Вергилий.

– Давай.

Вергилий достал сигареты, зажигалку, и они закурили. Вот только Ихтису легче от этого не становилось.

Они стояли под козырьком и смотрели на ливень алых рыбок.

– Как думаешь, что он задумал? – поинтересовался Вергилий у Ихтиса.

– Отомстить. Всем. За все.

– Ты помнишь ту историю с отцом Марклом?

– Да, он постоянно из-за этого переживал. И шутка священника сыграла с ним… злую шутку. Господи, что я несу?

– Все в порядке, Ихтис. Ты прав. Но он пошел на убийство, понимаешь? И не просто на убийство. Он копит силы.

– Для последнего удара.

Двое парней мрачно переглянулись. Они уже чувствовали, по кому будет нанесет этот удар.

– Его нужно остановить, – решил Ихтис.

– Да, но пока что мы не знаем, где он. И что задумал делать дальше. Но следы… они остаются. Не бойся, Ихтис. Мы обязательно его найдем.

– Или он найдет нас.

Вергилий, выпустив облачно дыма, подошел ближе к Ихтису, приобнял его и похлопал по плечу.

– Не бойся, Ихтис. Не бойся. Ему до нас не добраться. Он испугается. Он просто жалкий трус.

– Знаешь, Вергилий. Она ведь снится мне… я вижу ее во снах.

– Расскажи.

– Она лежит передо мной в белых листьях роз. Голая. И я руками развожу кожу на ее животе. Я вижу ее внутренности. Я ныряю прямо в нее… и плыву… так тепло, приятно быть внутри нее… не считай меня сумасшедшим!

– Я так не считаю. Как спокойна была бы жизнь без любви, как безопасна, как безмятежна, и как скучна… («Имя Розы», Умберто Эко, 1980 г.). Ты скучаешь по ней, и я тоже. Она была и моим другом, не забывай. Но если ты можешь двигаться дальше. А я знаю – ты это можешь, Ихтис, как бы о себе ни думал. То Дедал не может. Он застрял. И его застревание приводит к печальным последствиям. Жить прошлым – прямой возврат к смерти («Гранатовые сады», Жуэль Зорге, 1973 г.).

Ихтис докурил и сбросил окурок в мусорный бачок. Дождь из рыбок прекратился. Последние алые огонечки растворились в воздухе и исчезли.

– Интересно, что Коматознику приснится в следующий раз? – задумался Вергилий.

– Пора вернуться к ним. Они ничего не должны знать, так ведь?

– Ни слова о нем. Мы не должны их впутывать в свою войну. Будем хранить тайны от друзей до самого конца.

## Flashback 2

Ихтис, когда он уже был Ихтисом, сидел в запыленном баре, забитом пьяницами (такими, как он сам), заваленном дурманом, заволоченном дымом сигарет, пропитанном спиртом и заглушенном невеселой музыкой.

В голове туман. Тело мятое, ватное, тряпичное, пустое, мертвое.

Мир плавал перед глазами. Ихтис глядел на дно пустой рюмки и попросил бармена налить еще.

Выпил.

Еще.

Выпил.

Еще.

Выпил.

– Кто там сидит?

На другой стороне барной стойки, уткнувшись в лужу собственной пожелтевшей слюны, сидел тощий коротко стриженный рыжий небритый парень в черной футболке с черепом на спине.

– Понятия не имею, – ответил трезвый голос бармена откуда-то сверху, – он здесь уже 3 часа.

– Надо же…

Мир менялся. Или Ихтис менялся. Не важно. Он двигался в направлении рыжего парня в черной футболке с черепом. Оп-оп-оп, и вот он уже сидит на высоком неудобном табурете (от которого ноют ноги и спина) рядом с этим рыжим парнем в черной футболке с черепом.

На стойке стоят пустые рюмки с пожеванными лимонными дольками.

– Наливай.

Налили. Чпок – поставили на стойку.

– Эй, п-с… эй ты…

Ихтис толкает парня в плечо и прерывает сладкий сон.

– Что у тебя? – спросил Ихтис.

Ответ:

– Баба.

– И у меня.

– Пьем?

– Пьем.

Они выпили.

– Рассказывай, – велел Ихтис.

Налили еще. Поставили. Чпок. Чпок. Две рюмки.

– Я любил ее, – выдавил рыжий парень в черной футболке с черепом.

– Та же херня.

– Херня…

– Что дальше?

– Я… растворился в ней…

– И ты лох, да?

– Да?

– Пьем.

Выпили.

Еще.

– Что дальше?

– Мы встречались 2 года. Она была для меня всем. Любовницей. Напарницей. Другом.

– Лучшие друзья парней – их матери («Психо», Роберт Блох, 1959 г.).

– Верно. За это надо выпить.

– Пьем.

Выпили.

Еще.

– Дальше, – велел Ихтис.

И рыжий парень в черной футболке с черепом продолжил:

– Потом выяснилось, что все это время она мне изменяла с другими парнями. Она меня не любила, понимаешь? Она делала для меня все. И потом сказала мне, что никогда ничего не хотела делать для меня. Я рассчитывал на серьезные отношения. Я хотел жениться на ней. Она всякий раз делала мне мозги и говорила: «Зачем я тебе такая нужна? Поиграешься и бросишь. Найдешь кого-то получше». А мне не нужно было лучше. Мне нужна была она. Она ускользала как… как рыба… понимаешь? А я ее держал крепко… как мыло, понимаешь? Я вот хотел, чтобы у нас с ней все получилось. Я чувствовал, что это мой человек. Мы могли общаться обо всем на свете. Мы смеялись. Ели. Гуляли. И трахались. Боже, как же мы много трахались. Каждый день, представляешь? Она делала все для меня. И я делал все для нее. У нас не было друг для друга запретов. Никаких табу. Никакого стеснения. Я обожал ее. И я думал, что она обожает меня. Я был счастлив, понимаешь? Я птицей счастья в небо взлетел, а она меня пристрелила. Она мне в лицо сказала, что никогда меня не любила. Что она трахалась со всей общагой, а не только со мной. И она сказала вот что: «Либо у нас просто секс, либо у нас ничего общего не будет». И закрыла дверь за собой. И я остался один, представляешь? И знаешь, что мне друг сказал? Что я должен быть счастлив блять! Что я должен петь и танцевать от радости. У меня есть девушка для секса без обязательств, а меня блять на куски разрывает изнутри. Мне блять так больно… я не могу… это просто пиздец! Либо секс, либо ничего. И я выбрал второе.

– Парень…

– За это надо выпить.

Выпили.

Еще.

– И что потом? – спросил Ихтис.

И рыжий парень в черной футболке с черепом ответил:

– Я ее бросил. И она во всем обвинила меня. Она сказала, что я тварь, мразь и последняя гнида на свете. Я бы все равно ее бросил. Я бы уехал. Я навешал лапши на уши. Я такой, как и все мужики. А я не бил ее. Не ругал. И голоса не повышал. Ни слова не сказал ни про ее курение, ни про пирсинг, ни про татуировки. А другие бывшие ее колотили, швыряли, не доверяли, ругали за курение, за пирсинг, за татушки. Они относились к ней, как к суке. Понимаешь? Они использовали ее для секса. И она это чувствовала. Им ничего другого не нужно было от нее. Они не ценили ничего из того, что она для них делала. А она делала для них все. Старалась. Готовила. Убирала. Любила. Развлекала. Дарила подарки. Ласкала. И она все это делала для меня. А потом сказала, что притворялась. Что все это было не по-настоящему. А я не верю… не верю, что это было все неискреннее. Это не может быть обманом. Причем, я для нее делал все. Всякий раз я водил ее в рестораны, кафе, кино, театры, музеи, клубы, поездки. Постоянно дарил подарки, цветы… у нее всегда были цветы. Раки, свечи, розы, музыка, романтика. Я делал для нее все. И она говорит, что я – тварь. Все это – игра. Ложь. Средство достижения одной-единственной цели – ее тела. А мне… а мне нужна была она… как человек… я любил ее и постоянно говорил ей об этом, давал ей понять… строил планы… и что в итоге? Либо секс, либо ничего. И я – чудовище, монстр, играющий в любовь. Я не умею любить. Так вот она мне сказала!

Выпили молча.

Не чокаясь.

Еще.

– Почему она выбирала мудаков, которые ее наебывали? Почему она сделала то же самое со мной? Мудаки создают сук. А суки создают мудаков. Это замкнутый порочный круг. И я не хочу стать мудаком. Почему она не увидела во мне хорошего парня? Я же блять лучший парень на свете!

– У всякого свой вкус: один любит арбуз, а другой – свиной хрящик («Жестокий романс», 1984 г.). Ты никогда не станешь мудаком. Ты хороший парень. Она слишком «хороша» для тебя. И поверь, ты найдешь ту, кто будет ценить все то, что ты делаешь. Того, кто не будет играть с тобой. Того, кто будет тебя любить за то, что ты у него есть.

– Пьем.

Выпили.

Еще.

А потом рыжий парень в черной футболке с черепом спросил у Ихтиса:

– Что случилось с тобой?

Ихтис осмотрелся вокруг: мужики, опьянев до беспамятства, валились на пол. Вместе с собой на пол они уносили бокалы, выпивку, столики и стулья.

– Мужики вокруг так и падают, так и падают… («Девчата», 1961 г.).

Рука машинально потянулась к рюмке.

Еще.

Выпить… еще…

Выпили.

– Она умерла, – сорвалось с губ Ихтиса.

– Оуч…

Слезы затмевали вид.

Выпили. Не чокаясь.

Еще.

– Рак.

– Черт… парень…

Рыжий парень в черной футболке с черепом наклонился к Ихтису ближе, обнял его руками и уткнулся лбом в его лоб.

– Это такое… дерьмо…

– Дерьмо… да…

– Пиздец…

– Я… я просто…

– Ничего не говори. Пьем.

Выпили.

Еще.

Выпили.

– Еще…

– Мне жаль, чувак, – сказал рыжий парень в черной футболке с черепом.

– Да, такая вот… ситуёвина…

Выпили.

Еще.

И рыжий парень в черной футболке спросил:

– Какой она была?

– Как в книжках. Как в самых лучших историях о женщинах, которые рождаются раз в столетия. Но такие, как она, рождаются раз в тысячу лет. Она была… Богом дарована этому миру. И мне. Но ненадолго. Бог ее забрал у меня. И я его блять ненавижу за это.

По щекам Ихтиса струились слезы.

– Я любил ее… безумно… она была моим собственным ангелом. Моей душой. Мы растворились друг в друге полностью. Я отдал ей все, что имел. И она отдала мне всю свою лучшую жизнь. Лучшие годы до самой смерти… Она сгорела от болезни. От нее ничего не осталось. Когда я видел ее в последний раз… это был кто-то другой. Она… она была где-то там, где-то очень глубоко… и ее уже невозможно было достать. Бог забрал мою милую…

Выпили.

Еще.

– Мы закрываемся, – произнес трезвый голос бармена откуда-то сверху.

И рыжий парень в черной футболке с черепом, обняв Ихтиса, сказал:

– Так это нельзя оставить. Едем ко мне. У меня там есть… продолжение, – он метнул взглядом в сторону опустевших рюмок.

Ихтис повеселел и ответил:

– Заметьте, не я это предложил («Покровские ворота», 1983 г.).

– Вам чем-нибудь помочь? – это снова был трезвый голос бармена откуда-то сверху.

– Мальчик, ты не понял! Водочки нам принеси! Мы домой летим! – усмехнулся рыжий парень в черной футболке с черепом.

– Понял, сейчас сделаем («Брат 2», 2000 г.).

– Вызываем такси.

Выпили.

Еще.

Они вышли на улицу в ночь, и рыжий парень в черной футболке с черепом согнулся пополам. Его вырвало на асфальт, а Ихтис поддерживал его слабое тельце, чтобы оно не рухнуло наземь.

– Порядок?

– Да-да, благодарю.

Приехала машина.

И они поехали домой.

Ихтис и рыжий парень в черной футболке с черепом сидели на заднем сиденье, наклонившись друг к другу, касаясь висками. Мир менялся вокруг Ихтиса. Все покрывалось черной рябью. Огни за окнами слепили.

Он летел, летел, летел…

– Приехали.

– Наверх, наверх, наверх, – повторял рыжий парень в черной футболке с черепом.

Они пришли в его квартиру. На кухне зажегся маленький огонек. На столе появились бутылка водки и рюмки. Они сели и выпили. Еще.

Выпили.

Еще.

– Я не понимаю, почему это происходит с хорошими парнями. Я же хороший парень?

– Ты – самый лучший парень.

– И чем я ее не устроил? Почему она так со мной поступила? Почему я влюбляюсь в каких-то городских сумасшедших?

– Она тебя не достойна, парень. Поверь мне. Я знавал таких женщин. Считай, что Бог уберег тебя.

– А ведь я летал на крыльях счастья. Их словно вырвали из спины, обрубили, обрезали. Прямо в полете… прямо на пике. У меня не успели разбиться розовые очки. Воздушные замки не рухнули. Это я рухнул мордой об асфальт, когда… когда все понял… резко так. Все переменилось в один день. А я ведь плакал… раз 5 или 6 за время отношений. Она говорила… такие вещи, которые я ей прощал. Я закрывал глаза на очень многое.

– Например?

– Она не хотела, чтобы я рассказывал о ней своим родителям. Она очень боялась моей матери. Она боялась, что я могу… что-то сделать с ней.

– Почему?

– Я рассказал о том, как на мою бывшую напали в подъезде. Она зашла, а там стоял наркоман. Он заколол ее иглой под ребра. Дважды. Он преследовал ее, и ей пришлось переехать. А моя мама обладает определенным… весом в обществе. Ее она боялась. И так вот… она мне выдала: «Давай! Рассказывай все своей мамочке! Но если меня заколют иглой в подъезде, то виноват в этом будешь ты!».

– Ох, черт… она сумасшедшая!

– Потом она пошла к бабке-гадалке. И так ей нагадала, что нам не быть вместе. После этого начались измены с ее стороны. Она уже не рассчитывала ни на какое будущее со мной. Гадалка ей сказала, что я буду неудачником.

Ихтис спрятал лицо в руках.

– Она просто чокнутая! Бог отвел! Отвечаю!

Выпили.

Еще.

– Она… умирала у меня на глазах. Я видел ее угасание. Я видел, как жизнь покидает ее тело. И я стоял… и ничего не мог сделать. Я бы подарил ей весь мир. Я хотел дать ей ту жизнь, о которой она мечтала. Она мечтала о жизни со мной… она сама так мне сказала! Она никогда не злилась. Не несла ерунды. Не раздражала меня. И всегда принимала мою сторону. Она танцевала… ах, как красиво она танцевала! Как кружилась на носках! Как пела песенки в ночи… кружась в комнате… и все это было только для меня… я лелеял ее. Я обожал ее… безумно…

– Безумно…

– Никогда я не встречу такого же прекрасного человека, как она. И никогда не смогу никого полюбить сильнее, чем любил ее.

– Не говори так…

– Я это знаю. Понимаешь? Просто знаю. Такое… не повторяется… Никто в моей жизни не получит от меня любви больше, чем получила она. Я отдал ей себя всего. И она отдала мне себя всю. И ушла…