# Протокол Лехи Два Шарфа

Пепел Феникса

Что опаснее в бандитских разборках автомат или человек, который не умеет врать? Алексей Два Шарфа с синдромом Аспергера не понимает шуток и иронии и живёт по инструкциям. Когда он со своим диктофоном идёт воевать с мафией, его считают сумасшедшим. Но в мире лжи его патологическая честность становится грозным оружием. Череда нелепых случайностей и его слепая вера в собственную миссию раз за разом вытаскивают его из-под пуль. Возможно, его спасает убеждённость, что он секретный агент в войне, которую ведёт только в своей голове.

## Глава 1. Протокол утра. Фантик.

Первый пояс. Шерстяной, темно-серый, шириной четыре с половиной сантиметра. Пряжка – тусклый металл, язычок с мелкими зазубринами. Алексей Ясный затянул его на привычное отверстие, третье от края. Давление возникло ровно там, где и должно было – не на ребрах, не на тазовых костях, а в промежутке между ними, на уровне семи сантиметров ниже пупка, где мышечный корсет был наиболее податлив для равномерного распределения нагрузки. Давление было постоянной величиной, Р, которую он узнавал с первого микросекунды. Это была первая константа утра.

Второй пояс. Стеганый, синтепон внутри, хлопковая ткань снаружи, салатового цвета, выцветшего до грязно-болотного. Застежка – широкая липучка, чья мелкая колючая часть уже начала терять агрессивность, оставляя на мягкой части меньше ворсинок, чем полгода назад. Он наложил его поверх первого, сместив ровно на ширину трех пальцев вправо, чтобы пряжки не соприкасались и не создавали локальной точки избыточного давления. Это была вторая константа.

Температура в квартире, измеренная ртутным термометром на кухне десять минут назад: +21 по Цельсию. Температура за окном, согласно прогнозу в газете «Рабочий путь», лежавшей на столе в прихожей: -8, ветер северо-восточный, 4 м/с, возможен снег. Логический анализ условий среды предполагал следующий набор одежды: термобелье, один свитер средней плотности, куртка зимняя, шапка, перчатки, шарф. Но логика была лишь одним из процессов. Протокол – был операционной системой.

Протокол «Одевание. Зимняя модификация» был инициирован 12 марта 1993 года в 07:45. С тех пор, независимо от фактической температуры, влажности и силы ветра, под верхней одеждой должны были находиться: два пояса, два шарфа. Причина не подлежала обсуждению или анализу. Она была аксиомой. Аксиома не требовала доказательств, она требовала исполнения.

Первый шарф. Темно-серый, акрил, длина 170 см, ширина 30. Без бахромы. Он обернул его вокруг шеи два полных оборота. Ткань слегка потертая, на ощупь напоминала сухую кожу ящерицы. Концы он заправил под уже надетую куртку, чтобы они не болтались и не могли за что-нибудь зацепиться.

Второй шарф. Синий с выцветшими бордовыми полосками, шерсть 80%, акрил 20%. Более грубый, колючий. На одном конце – незаметный дырявый участок, результат встречи с гвоздем на скамейке год назад. Он наложил его поверх первого. Теперь концы оказались снаружи. Он взял их в руки, сравнил длину. Левый был короче на приблизительно полтора сантиметра. Он потянул за правый, выровнял. Теперь разница не превышала двух миллиметров – допустимая погрешность. Он отпустил концы. Они легли параллельными линиями на груди.

Только тогда он поднял глаза к зеркалу в прихожей. Оно было старым, с потускневшей амальгамой по краям, отчего отражение в центре казалось неестественно ярким, выдранным из реальности. В этом ярком прямоугольнике висело его лицо. Бледная, почти фарфоровая кожа, на которой утренний свет из окна выявлял малейшие неровности – крошечный шрам над бровью, расширенные поры на крыльях носа. Волосы – темно-каштановые, прямые, подстриженные ровной челкой, которая заканчивалась ровно на линии бровей. Глаза серые. Но их цвет был не главным. Главным был фокус. Они смотрели не на отражение, не в себя. Они смотрели сквозь. Сквозь зеркало, сквозь стену за ней, сквозь слои штукатурки, кирпича и уличного воздуха. Они были сенсорами, настроенными на прием данных, а не на отдачу сигналов. Он не оценивал свой вид. Он проводил визуальную проверку системы на соответствие протоколу.

Он отвернулся от зеркала. Его взгляд скользнул по прихожей, фиксируя, но не осмысливая: коричневый линолеум с потертой дорожкой до двери, вешалку с единственным пальто, полку, где лежали ключи, кошелек и сложенный в квадрат проездной. Все на своих местах. Шум – нулевой. Можно выдвигаться.

Смоленск за дверью подъезда встретил его не картинкой, а совокупностью физических параметров. Первым был холод. Он ударил не просто по коже, а конкретно по лбу, скулам и подбородку, участкам с минимальной жировой прослойкой. Воздух имел температуру, ощутимо более низкую, чем в подъезде, и плотность, которая делала его вязким, почти осязаемым. Вторым – свет. Январьский, рассеянный тяжелым одеялом облаков, он был лишен тепла, только яркость. Он падал на снег, и снег, не белый, а грязно-серый, утрамбованный, покрытый рябью следов и полосами от шин, отражал его тускло, без бликов, как матовое стекло. Третьим – звук. Негромкий, низкочастотный гул города: далекий рокот двигателя, скрип снега под чьими-то сапогами вдали, приглушенные голоса из открытой форточки на втором этаже. И запах. Четвертым – запах. Сложная смесь: сладковатая гарь от печных труб частного сектора, резкая нота выхлопных газов, кисловатый оттенок мокрой шерсти (прошла женщина с собачкой) и под ним всем – стойкий, промороженный запах земли и камня, фундаментальный запах зимы в городе, который старше этой зимы на сотни лет.

Алексей сделал первый шаг. Его походка не была неуклюжей в смысле отсутствия координации. Она была неэкономной. Он ставил ногу прямо, с пятки на носок, с чрезмерным, ненужным подъемом колена. Длина шага – постоянная, около восьмидесяти сантиметров. Корпус не раскачивался для амортизации, оставался прямым, как столб. Руки двигались в противофазу ногам с малой амплитудой. Он не обходил лужицы талого снега, покрытые тонким ледком. Он наступал прямо в них, и хруст льда под подошвой был еще одним четким, предсказуемым тактильным и звуковым сигналом. Хорошо.

На пути к остановке «Улица Багратиона» он прошел мимо пяти человек. Женщина с тележкой-«кравчучкой», нагруженной сетками с картошкой. Ее дыхание вырывалось частым паром. Мужчина, скребущий скребком лед с лобового стекла «девятки». Звук металла по стеклу – визгливый, неприятный. Двое подростков, толкающих друг друга, их голоса – перекрывающие друг друга потоки нечленораздельных восклицаний и смеха. Старуха у подъезда, смотрящая куда-то в пространство. Он видел их всех с четкостью видеокамеры, но его мозг не ставил на них меток «сосед», «незнакомец», «угроза» или «безразлично». Они были движущимися объектами в поле зрения, частью фоновой активности среды. Их взгляды, если они на него падали, не регистрировались. Зрительный контакт – это обмен сигналами. Его система не была настроена на двусторонний обмен в случайном режиме.

Остановка. Бетонный павильон с разбитым стеклом в одной из рам. Внутри и вокруг – семь человеческих фигур. Расстояние между ними варьировалось от полуметра до двух. Алексей провел молниеносный расчет средней дистанции, добавил к ней пятнадцать процентов на личный комфорт и занял позицию в метре и двадцати сантиметрах от ближайшего человека – мужчины в синей куртке, смотрящего на часы. Он встал, поставил ноги на ширине плеч для устойчивости, опустил руки вдоль тела. Портфель из кожзама, черный, с потертостями на углах, висел в правой руке. Он не прислонился к стене павильона, не переминался с ноги на ногу, не пытался заглянуть вдаль, ожидая автобус. Он смотрел прямо перед собой на табличку с номером маршрута. Синие цифры «17» на желтом фоне. Краска слезала по краям. Его внутренний хронометр был запущен. Согласно расписанию, висевшему здесь же, но на него он уже не смотрел (расписание было загружено в память), автобус должен был прибыть через интервал от семи до двенадцати минут, зависящий от заторов на перекрестке улиц Кирова и Ленина. Среднее время в пути до пункта назначения – Институт повышения квалификации – составляло двадцать две минуты. Плюс-минус три минуты на погрешность.

Он ждал. Его сознание не блуждало. Оно находилось в состоянии низкоуровневого мониторинга: отслеживание времени, периферийное наблюдение за движением в поле зрения, анализ фонового шума на предмет сигнала – шума двигателя нужного типа. Мыслей в человеческом понимании – цепочек образов, воспоминаний, планов – не возникало. Был четкий, освещенный белым светом пульт управления с готовыми показаниями. Ожидание. Ожидание. Ожидание.

В это время, в пустой аудитории №14 на третьем этаже здания бывшего НИИ электронных приборов, пахло не электроникой, а пылью, старой краской и тлением бумаги. Воздух был спертым, несмотря на сквозняк из щели в раме. За длинным преподавательским столом, на котором лежала стопка папок, сидели двое мужчин. Они курили «Яву», не торопясь, растягивая время до начала формальности.

Первый – Игорь Васильевич Морозов, организатор курсов. Мужчина пятидесяти с небольшим, в добротном, но сильно потертом на локтях и воротнике пальсе серого цвета. Под пальсе – свитер с высоким воротником. Лицо интеллигентное, усталое, с глубокими складками от носа ко рту и тяжелыми веками. Глаза смотрели с привычной, врачебной отстраненностью, в которой, однако, проглядывало разочарование, прошедшее стадию горечи и превратившееся в нечто плоское, бытовое. Он держал сигарету небрежно, мизинец чуть оттопырен.

Второй – его приятель, зашедший случайно, от нечего делать в слякотное утро. Помоложе, лет сорока пяти, в дубленке из рыжеватого овчинного меха, уже лоснящейся на сгибах рук. На голове – кепка-«восьмиклинка». Лицо широкое, обветренное, с постоянной полуулыбкой человека, который давно решил, что мир – дурное место, но в котором можно устроиться с относительным комфортом. Он поставил на пол кейс из черного дерматина с поцарапанными уголками.

– Ну как, контора твоя? – спросил Дубленка, выпуская колечко дыма, которое поплыло к потолку и растеклось по трещине в штукатурке.

– Держимся, – отозвался Морозов, не отрывая взгляда от окна, за которым копошился серый, низкий город. Голос у него был глуховатый, с легкой хрипотцой – от курения, от усталости, от всего сразу. – Предпринимательство, блин. Букварь для взрослых. С одной стороны – халтура, с другой – надо как-то жить. А тут вот последний поток дожевываю. Через полчаса придут, вручу им бумажки – и конец цирку.

– Что это за курсы такие на частного детектива, на девять месяцев? – Дубленка фыркнул, стряхивая пепел на бетонный пол. – Разве ж тут научишь? Это ж, я слышал, или ментовский стаж нужен, или лицензия МВД. Твоя бумажка что, лицензию дает?

Морозов медленно повернул к нему голову. Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки, лишенной всякой радости.

– Дает. Дает право повесить ее в рамку над диваном и говорить гостям: «Вот, когда-то учился». Можно. Я же не дурак, я программу составлял. Напихал туда документы законодательства РФ, Уголовный кодекс, всякие подзаконные акты. Несколько методик – наружное наблюдение, опрос, как фотографировать незаметно. Статей из журналов «Милиция» и «Человек и закон» надергал. Книг по теме – от классической «Криминалистики» до мемуаров каких-то сыщиков. Даже Шерлока Холмса с ними читал, для антуража. Чтобы пахло нафталином и романтикой.

– И у кого спросом пользуется? – Дубленка протянул слово «спросом», скептически растягивая губы.

Морозов взял еще одну затяжку, долго выдыхал, глядя на сизый, медленно тающий дым.

– Контингент… специфический. Подростки, которые «Крепкого орешка» насмотрелись и думают, что частный детектив – это когда ты в кожанке, с «вальтером» и разговариваешь сквозь зубы. Люди в возрасте, которым не сидится на пенсии, хотят почувствовать себя нужными, «в теме». Домохозяйки, что сериалов на REN TV наглотались про маньяков и следователей-ясновидящих. Мечтатели. Каждому – по фантику. Блестящему. Красивому.

Он замолчал, прищурясь. Потом, словно решившись, повернулся к приятелю полностью.

– Но есть один такой… Алексей Ясный. Двадцать лет. С ним – отдельная история. Я, между прочим, дипломированный психиатр, понимаешь? Первая специальность. И могу сказать тебе профессионально: у него классический синдром Аспергера. И, по всей видимости, так называемый савантизм.

– Это как «Человек дождя»? – в голосе Дубленки прозвучал неподдельный, почти детский интерес.

– В какой-то степени. Только у Дастина Хофмана там математический гений был. А у этого – в области памяти и аналитического раскладывания по полочкам. Информацию ест большими ложками. За эти девять месяцев он проглотил всю программу – все эти кодексы, методики, статьи – и может тебе сейчас процитировать любой абзац дословно. С номером страницы. Память феноминальная. Абсолютная. Он как… звукозаписывающее устройство в плоти. Включаешь – и он тебе выдает лекцию, которую слышал полгода назад, без единой ошибки.

– И что, гений получается?

– Почти гениальность, да. Но с чудовищной ограниченностью. Он ни в какую не может в контекст. Понимаешь? Слова для него – это просто слова. Значения, зафиксированные в словаре. Он не слышит, что имеется в виду. Сказать ему «да я тебя в трех соснах запутаю» – он искренне начнет искать хвойную посадку и пытаться понять, как в ней можно запутать человека. Шутки, сарказм, ирония – для него это как статический шум в эфире. Белый шум, который надо отфильтровать, чтобы добраться до «полезного сигнала». А обмануть… его обмануть проще, чем ребенка. Ребенок хоть чувствует подвох на каком-то животном уровне, интуиция срабатывает. А у него – чистая, стерильная логическая схема. Подсунешь ему ложную посылку – он выведет из нее безупречный, с точки зрения формальной логики, и абсолютно неверный в реальности вывод. Мир для него – это огромная, сложная, но неполная инструкция. И кто-то злой вырвал оттуда половину страниц, где как раз объяснялось, что такое «имеется в виду», «подразумевается» и «понимается без слов».

– И зачем ему твой сертификат? С такими-то данными…

– Мечтает. Искренне, до дрожи в пальцах. Уверен, что станет частным детективом и будет бороться со злом. В юридический институт его, понятное дело, не взяли – медкомиссия сразу все увидела. Он так и сказал: «Приняли за душевно больного». А он себя таковым не считает. Он нашел меня. И верит. Верит, что этот кусок бумаги с печатью, которую я за сто рублей в киоске за углом сделал, – это ключ. Код доступа.

– Жалко пацана, – пробормотал Дубленка, глядя в пол.

– Не говори, – Морозов потушил окурок в стеклянной пепельнице, сделанной из банки от горчицы. – Мир сломает его за неделю. Или он, не дай бог, попытается сделать что-то по инструкциям из тех книг… Но мой сертификат… – Он махнул рукой, широким, усталым жестом. – Да, фантик. Блестящая обертка от конфеты, которую никто никогда не делал. Конфеты внутри нет. Не было и не будет. Но иногда, понимаешь, только фантик и остается. От всей конфеты. Пусть хоть порадуется блеску.

В коридоре послышались шаги, приглушенные голоса. Дверь в аудиторию скрипнула. Вошли первые слушатели – пожилая женщина в синем берете и с авоськой, и двое щегловатых парней в куртках, стилизованных под косухи, с неприязненно оглядывающие обшарпанные стены. Мужчины за столом моментально замолчали. Морозов откашлялся, стряхнул пепел с пальто, его лицо застыло в маске делового, слегка отчужденного внимания. Приятель отодвинулся чуть в сторону, сделав вид, что изучает огнетушитель в углу.

Через пять минут, ровно в десять ноль-ноль, пришел и Алексей. Он вошел не как другие – не заглядывая, не смущаясь. Дверь открылась полностью, и он переступил порог своим характерным, размашистым, будто преодолевающим невидимые препятствия шагом. Он был упакован в свою многослойную экипировку: объемная куртка синего цвета, два шарфа – серый и синий с полосками – лежали на груди параллельными линиями. В правой руке – черный потертый портфель. Он не оглядел помещение. Его взгляд, прямой и не мигающий, сразу нашел Морозова за столом и зафиксировался на нем, как луч целеуказателя. Он прошел к первому ряду кресел, отодвинул одно с тихим скрипом, сел. Портфель поставил на колени, положил на него ладони сверху. Сидел неподвижно, спина прямая, взгляд прикован к источнику сертификатов. Он не смотрел на соседей, не перешептывался, не ерзал. Он ожидал. Система находилась в режиме готовности к приему артефакта.

Когда все собрались – человек двенадцать разного возраста и вида – Морозов встал. Он произнес несколько коротких, заученных, как мантра, фраз о завершении плодотворного курса, о приобретенных знаниях, которые, несомненно, пригодятся в жизни, пожелал всем успехов и удачи. Его голос звучал ровно, профессионально-нейтрально, без следов недавнего разговора о фантиках. Затем он взял первую папку с края стопки, открыл список.

Началось вручение. Он вызывал по фамилиям. «Семенова Мария Ивановна». Женщина в берете подошла, получила папку, пожала протянутую руку, что-то прошептала, улыбнулась натянутой улыбкой. «Кузнецов Артем». Один из парней в косухе забрал свой документ, уже листая его, с полупрезрительным интересом. Процедура шла быстро, ритуально.

– Ясный Алексей.

Алексей поднялся. Его движение было не резким, а точным, как движение механизма. Он подошел к столу, остановился на расстоянии вытянутой руки. Морозов протянул ему папку – такую же, как всем, из серого картона, с тисненой надписью «Сертификат».

– Поздравляю, Алексей, – сказал Морозов. И в этот момент, на долю секунды, его врачебная маска дрогнула. В глазах, обычно отстраненных, вспыхнула сложная, мгновенная смесь: что-то вроде профессионального любопытства к феномену, тень сожаления, тяжелая капля цинизма и, может быть, самая крошечная искорка чего-то, что почти походило на вину. Все это пронеслось и погасло.

– Спасибо, – произнес Алексей. Его голос был ровным, монотонным, лишенным каких-либо модуляций, которые могли бы передать радость, волнение или благодарность. Это был голосовой сигнал подтверждения приема.

Он взял папку. Не открыл ее, не заглянул внутрь. Он развернулся и тем же четким шагом вернулся на свое место. Сесть. Положить портфель на соседнее кресло. Открыть папку. Внутри лежал лист бумаги формата А4, довольно плотный, с водяными знаками. Вверху – герб России (неточный, с размытыми деталями). Посередине – красивым, но стандартным шрифтом набранный текст о прохождении курса. Внизу – подпись Морозова и круглая печать с текстом «Частное образовательное учреждение «Феникс». Печать была сочной, фиолетовой, немного смазанной на одном краю. Он посмотрел на нее несколько секунд, затем на подпись. Потом аккуратно, не сгибая, вернул лист в папку, закрыл ее. Положил папку в портфель. Застегнул молнию на портфеле. Положил портфель обратно на колени. Сложил руки сверху. И снова уставился в пространство перед собой, ожидая, когда Морозов объявит окончание мероприятия. Он не улыбался. Не обменивался взглядами с соседом. Не вздыхал с облегчением. Его лицо было маской абсолютной концентрации на текущем процессе. Процесс «Получение сертификата» был завершен успешно. Артефакт помещен в хранилище. Система готова к переходу к следующему пункту распорядка дня.

Для человека в потертом пальсе за столом это был фантик. Блестящая пустышка. Для системы «Алексей Ясный», сидящей на стуле с прямым позвоночником и руками, сложенными на черном портфеле, это был материальный токен, подтверждающий смену статуса в внутренней базе данных. Из студента в детектива. Логика не требовала эмоций. Она требовала перехода к следующему действию. Следующее действие было запланировано на 14:00. Объект: майор милиции Игнатьев. Местоположение: РУВД Заднепровского района. Алексей ждал сигнала к окончанию текущего сеанса, чтобы начать движение по заданным координатам.

## Глава 2. Майор и протокол диалога

Следующий пункт расписания. Координаты: РУВД Заднепровского района, кабинет 214. Объект контакта: майор милиции Игнатьев Алексей Петрович. Основание для контакта: отчет о завершении подготовительного этапа и согласование плана основного этапа операции. Алексей выдвинулся из здания института ровно в 10:35. Предполагаемое время в пути пешком – 28 минут с учетом средней скорости 5 км/ч и трех регулируемых переходов. Он двигался по улице Бакунина, переходящей в улицу Кирова.

Смоленск в районе полудня представлял собой среду с повышенной плотностью сигналов. Движение транспорта – более интенсивное, хаотичное. Грузовики с грохотом перекатывались по трамвайным рельсам, утопленным в асфальт. «Газели» с затемненными стеклами резко перестраивались, не включая поворотников. Пешеходный поток стал гуще, люди двигались встречными курсами, создавая турбулентные потоки. Алексей корректировал свой маршрут, не замедляясь, обходя объекты по предсказуемым траекториям: женщина с коляской свернет к магазину, двое мужчин остановятся поговорить у подъезда. Он не смотрел им в лица, его взгляд был направлен на три-четыре метра перед собой, анализируя пространство как навигатор.

На углу улицы Кирова и переулка Паркового находился сквер. Вернее, то, что от него осталось: пять голых, корявых лип, скамейки с облупившейся краской и засыпанная снегом, утоптанная до состояния асфальта клумба. Здесь плотность пешеходов снижалась. Алексей, проходя мимо последней скамейки, зафиксировал периферийным зрением аномалию.

У фонарного столба стоял мужчина. Пожилой, лет семидесяти, в длинном, до пят, драном ватнике темно-зеленого цвета, перевязанном по талии веревкой. На голове – шапка-ушанка с оторванным одним ухом. Лицо обветренное, в глубоких морщинах, усы и борода седые, спутанные. Он стоял, покачиваясь на месте, и что-то бормотал себе под нос, глядя в пространство. Это был Игорь.

На тротуаре, в десяти метрах от него, мальчик лет семи лепил из грязного снега бесформенную крепость. Игорь перестал качаться. Его взгляд, мутный и расфокусированный, медленно пополз в сторону ребенка. Он сделал шаг от столба. Еще шаг. Его рука в обтрепанной варежке поднялась, палец вытянулся, указывая на мальчика. Бормотание стало громче, превратилось в неразборчивые, но настойчивые звуки, приглашающие к контакту.

Из подъезда ближайшего дома выскочила женщина, мать. Лицо ее, обычное, усталое, исказилось мгновенной гримасой чистого, животного страха. Она не закричала. Она метнулась к сыну с такой скоростью, что подбила ком снега. Схватила ребенка за капюшон куртки, дернула на себя так, что он чуть не упал.

– Ты что?! – ее шепот был громче крика, сдавленный, сиплый. – Никогда! Никогда не приближайся к этому мужчине! Слышишь? Никогда!

Мальчик, испуганный больше ее тоном, чем непонятной угрозой, кивнул, широко раскрыв глаза. Женщина бросила быстрый, полный ненависти и отвращения взгляд на Игоря, который замер в своем движении, и, крепко сжимая руку сына, почти побежала прочь, увлекая его за собой.

Игорь опустил руку. Он постоял секунду, потом медленно повернулся и, бормоча, направился обратно к своему фонарному столбу, пошатываясь.

Алексей наблюдал эту сцену. Его мозг зафиксировал последовательность событий: Объект А (старый мужчина) предпринял попытку вербального контакта с Объектом Б (ребенок). Объект В (взрослая женщина, предположительно мать Объекта Б) прервала контакт, удалила Объект Б из зоны взаимодействия, сопроводив действие вербальной инструкцией запретительного характера и выраженной негативной эмоциональной окраской. Основание для ее действий осталось неясным. Объект А не проявил признаков агрессии, только намерение к коммуникации.

Обычный человек, вероятно, продолжил бы путь. Для Алексея возник информационный пробел. Запрет без объяснения причины нарушал логическую последовательность. Он свернул с основной траектории и направился к фонарному столбу, сократив шаг за два метра до объекта.

– Здравствуйте, – произнес он ровным голосом, останавливаясь на дистанции полутора метров. – Вы хотели о чем-то сообщить тому ребенку?

Игорь медленно поднял голову. Его глаза, водянисто-голубые, с желтоватыми белками, сфокусировались на Алексее с трудом. В них не было ни злобы, ни безумия в классическом понимании. Была глубокая, выжженная пустота, в которой плавали осколки мыслей.

– С Новым годом! – вдруг выпалил Игорь громко, неожиданно звонко. Его голос был хриплым, но сильным.

Алексей моргнул. Календарная дата была 6 января. Новогодние праздники, согласно общепринятому календарю, длились до 7 января. Констатация факта была корректна, хотя и не несла новой информации.

– Да, – подтвердил Алексей. – С Новым годом.

Игорь фыркнул, и из его горла вырвался звук, похожий на сухой кашель или смех.

– Новее видали.

– Новее, чем этот, еще не был, – констатировал Алексей, следуя формальной логике. Следующий календарный год наступит через 359 дней.

– Был, был! – оживился Игорь, тыча пальцем в воздух перед носом Алексея. – Тебя тогда просто еще не было. Ну, и меня тоже. Много-много лет назад был самый-самый новый год. Остальные все… подражатели просто. Пальчики оближешь.

Логическая ошибка. Календарная система не подразумевает «самый новый» год. Каждый новый год замещает предыдущий в линейной последовательности. Алексей классифицировал высказывание как алогизм, возможно, метафору, но контекст для ее расшифровки отсутствовал.

– Вы почему такой злой? – спросил Алексей, переходя к следующему наблюдаемому параметру – эмоциональной окраске речи объекта.

– Злой? Я? – Игорь нахмурил свои седые брови. – Я не злой. Я ненавижу новые года. Вот и все.

– Сильно привязываетесь к старым? – спросил Алексей, пытаясь выстроить причинно-следственную связь.

– Нет. Их я тоже ненавижу. Просто не так сильно, как новые.

Уравнение не сходилось. Если объект ненавидит все элементы последовательности, то дифференциация интенсивности ненависти требует дополнительного переменного.

– Что-нибудь значительное случилось в новом году? – спросил Алексей, проверяя гипотезу о травматическом событии, привязанном к временному маркеру.

– У меня отчим умер, – мрачно ответил Игорь, глядя куда-то поверх головы Алексея.

– Ваша мать, наверное, испытало горе? – спросил Алексей.

Лицо Игоря исказилось. Пустота в глазах на мгновение сменилась вспышкой непонятной, но яркой эмоции.

– Слушай, ты мою мать сюда не приплетай! – прорычал он.

– Не понял. Вы же начали рассказывать про отчима, – сказал Алексей, возвращаясь к исходной точке диалога для проверки своей логики.

– Про отчима, да. А при чем тут моя мать? – Игорь смотрел на него с искренним, неподдельным недоумением.

В базе данных Алексея всплыло определение. Он вызвал его и процитировал вслух, стараясь говорить максимально четко:

– Отчим – это, по определению, муж матери по отношению к ее детям от предыдущего брака или от другого мужчины. Если она у вас есть, конечно. Извиняюсь заранее за необходимость уточнения.

Игорь замер. Казалось, его мозг с трудом перемалывал это формальное определение. Потом он медленно, очень медленно покачал головой.

– Ах… ее еще и быть не должно… Ну и язык у тебя, – прошептал он. – Теперь я понимаю, почему тебя все придурковатым называют.

– Извините? – Алексей отклонил голову на два сантиметра в сторону. – Скорее, так называют вас. На основании поведения и высказываний, наблюдаемых третьими лицами, о чем свидетельствовала недавняя ситуация с женщиной и ребенком.

Игорь надул щеки, его глаза расширились.

– Нас? Ты снова семью трогаешь…

– Нет. Семью вашу по своей воле я не затрагивал еще ни разу, – возразил Алексей, чувствуя, что диалог теряет логическую связность, но не понимая, где произошел разрыв. – Если вернемся на несколько фраз ранее, то вспомним, что в первый раз я заговорил о матери в контексте ваших слов об отчиме. Это был логичный переход, а не «затрагивание».

– Вот именно! Зачем задел? Мать отдельно, отчим отдельно! – Игорь почти кричал теперь, размахивая руками.

– Такого, извините меня, не может быть, – твердо сказал Алексей, цепляясь за якорь формальной логики в тонущем диалоге. – Если, конечно, под отчимом вы не подразумеваете нового мужа вашей бабушки. Но тогда это будет дедушка, а не отчим. Существует путаница в терминах.

Игорь закрыл лицо руками и издал долгий, стонущий звук.

– Так… теперь уже и про бабушку начал чушь нести… – он опустил руки, и в его взгляде появилось что-то новое – решимость, смешанная с обидой. – Все. Мужская гордливость моя не успокоится. Давай драться.

Алексей взглянул на его трясущиеся руки, на согнутую спину.

– Зачем? – спросил он, не понимая цели физического конфликта в контексте терминологического спора.

– Боишься? – Игорь выпрямился насколько мог, пытаясь выглядеть грозно.

– Я не боюсь, – констатировал Алексей. Физиологический страх в данной ситуации не регистрировался. – Я не могу драться за просто так. Мне нужно основание. Логическое или правовое.

Игорь занес руку для удара, который, вероятно, был бы больше похож на медленное касание.

– Я тебе сейчас дам все основания!

В этот момент с другой стороны сквера раздался резкий, привычный Алексею голос:

– Ясный! Отойди от него! Чего связался?

Алексей повернул голову. К ним быстрым, уверенным шагом шел мужчина в милицейской шинели, без головного убора, с проседью на висках и усталыми, но острыми глазами. Майор Игнатьев. Его лицо выражало раздражение и досаду.

– Здравствуйте, товарищ майор, – поздоровался Алексей, поворачиваясь к нему всем корпусом. – Мы с этим гражданином обсуждали терминологические неточности в определении родственных связей.

Майор, не отвечая, схватил Алексея за рукав и оттащил на несколько шагов в сторону от Игоря, который, увидев милицию, тут же съежился, забормотал что-то невнятное и засеменил прочь, к другой скамейке.

– Ты вообще в своем уме? – прошипел Игнатьев, не выпуская рукав. – Это же Игорь-безумный. Весь район его знает. Он не в себе. Совсем. С ним разговаривать – только время терять и нервы трепать.

Алексей выровнял рукав, поправив складки ткани.

– По вашему определению, он «не в себе». Однако он является источником вербальной информации. В учебном пособии «ф» под редакцией Карпова, 1994 года издания, на странице 47, прямо указано: «Информационную ценность может представлять сообщение от любого лица, вне зависимости от его социального статуса или психического здоровья. Задача оперативника – отделить релевантные данные от эмоционального или патологического шума». Его высказывания, хоть и алогичны, содержат эмпирические данные о его личном опыте. Например, упоминание об отчиме.

Майор Игнатьев смотрел на него несколько секунд, его раздражение постепенно сменялось знакомым, тяжелым чувством – смесью жалости и недоумения. Он вздохнул, потер переносицу.

– Боже мой… С такой-то памятью тебе бы в филологический, цитаты из классиков зубрить. Или архивариусом. А ты… – он махнул рукой.

– Я посвятил свою жизнь борьбе с организованной преступностью, – четко, как по протоколу, заявил Алексей. – Это моя основная цель.

– В юридический-то не взяли, – констатировал майор, не как вопрос, а как напоминание о непреложном факте.

– Да. Приемная комиссия, а затем и медицинская комиссия, вынесли вердикт о моей, якобы, психической неполноценности, – сказал Алексей. В его голосе не дрогнула ни одна нота, это была констатация системной ошибки. – Они ошиблись. Я не признаю их диагноз, так как он не соответствует моим внутренним критериям функциональности. И я не понимаю, на каких основаниях другие считают меня таковым. Моя когнитивная система работает иначе, но она работает.

Майор молчал, глядя куда-то за его спину, на грязный снег.

– Но я разработал альтернативный план, – продолжил Алексей, открывая портфель и доставая оттуда папку с сертификатом. Он продемонстрировал документ. – Я окончил девятимесячные курсы частного детектива. Получил квалификацию.

Игнатьев мельком, почти с брезгливостью, глянул на бумагу.

– И что?

– Дальнейший план состоит из четырех этапов, – Алексей говорил быстро, ровно, как докладчик на совещании. – Этап первый: идентификация и выбор целевой группировки низового уровня. Этап второй: проникновение в ее структуру с целью изучения поведенческих паттернов, сленга, иерархии. Этап третий: повышение статуса внутри группировки до уровня правой руки лидера или условного лидера. Этап четвертый: сбор исчерпывающей информации о деятельности данной и конкурирующих группировок, их связях, местах хранения общака, оружия. После этого – передача информации в компетентные органы, а именно, в РУБОП, для проведения скоординированной силовой операции по полной нейтрализации организованной преступности в городе. Я готов выступить в качестве агента под прикрытием.

Он закончил. Стоял, держа папку в вытянутой руке, глядя на майора своим прямым, бесстрастным взглядом. Снег тихо падал редкими хлопьями.

Майор Игнатьев медленно поднял глаза на его лицо. Он посмотрел на эти серьезные, ничем не моргающие глаза, на два аккуратно уложенных шарфа, на идеально застегнутую куртку. Он увидел не агента, а мальчика, живущего в жестком, выдуманном им мире инструкций, где все раскладывается по полочкам, а бандиты – это просто мишени в учебном пособии. Глубокое, ледяное сожаление сжало ему горло.

Он вздохнул еще раз, на этот раз сдавленно.

– Хорошо, – сказал он тихо. – Как только, так сразу.

Алексей наклонил голову.

– Уточните, пожалуйста. «Как только» – это привязка к какому событию?

– Как только у тебя появятся реальные данные, а не фантазии. Конкретные имена, факты, адреса, – машинально ответил майор, желая лишь прекратить этот разговор. – С пустыми руками сразу наверх, в РУБОП, я пойти не могу. Меня там осмеют. Понял?

Алексей кивнул. Его мозг зафиксировал задачу. «Как только» = получение массива конкретных данных. «Пустые руки» = отсутствие оного массива. Следовательно, препятствие на пути к сотрудничеству с РУБОПом – отсутствие первичной информации. Для ее получения необходимо приступить к Этапу один (идентификация группировки). Логично.

– Понял, – сказал он вслух. – Спасибо за указание.

Он аккуратно положил сертификат обратно в портфель, застегнул молнию, повернулся и тем же ровным, размашистым шагом направился прочь от сквера, корректируя курс. Первичную информацию о низовых группировках, согласно его исследовательским выкладкам, можно получить в местах их стихийного сбора. Центральный рынок. Следующая точка маршрута: Центральный рынок.

Майор Игнатьев смотрел ему вслед, пока прямая, неуклюжая фигура в двух шарфах не скрылась за углом. Потом он сплюнул в снег, достал из кармана пачку «Беломора», закурил. Через минуту из здания РУВД вышел его коллега, лейтенант Семенов, помоложе, с озабоченным лицом.

– Алеша, это опять тот… Ясный? – спросил Семенов, подходя.

– Он самый, – мрачно ответил Игнатьев.

– И что он хотел?

– Хочет уничтожить организованную преступность в городе. В одиночку. Агент под прикрытием.

Лейтенант фыркнул, но смешка быстро слетела с его лица, когда он увидел выражение Игнатьева.

– Ты серьезно? Он же… он же не в порядке.

– А когда он в порядке был? – тихо спросил Игнатьев, глядя на тлеющий кончик сигареты. – Года до девяносто третьего, наверное.

Он замолчал, затягиваясь. Семенов знал эту историю в общих чертах, но молчал, давая выговориться.

– Хорошие люди, – продолжил Игнатьев, его голос стал глуше, ушел внутрь. – Не коммерсанты даже, а реставраторы. Картины, иконы. Мастерская у них была. Честимые. Правильные до мозга костей. Бандиты, само собой, пришли – «крышу» ставить, долю требовать. Они – ни в какую. По закону живем, и все. Дважды предупредили. В третий раз… Долго рассказывать. В общем, отняли у них все. А Леха тогда из веселого мальчугана превратился с закрытого и странного мальчишку.

– И что теперь с ним будет? С такими-то идеями…

Майор Игнатьев посмотрел в сторону, куда ушел Алексей. В его глазах была беспомощная, горькая усталость.

– Не знаю, Серега. Честно – не знаю. Такого бы… такого бы в Великобританию, что ли. Или в США. Где спокойно, где по расписанию все. Да даже в Черногорию, к морю, лучше, чем сейчас, в девяностых тут. Этот мир… этот мир не для него. Он в нем сгорит. Или кого-нибудь еще подожжет своими фантазиями. А остановить его… как остановить поезд, который едет по рельсам, которые только в его голове нарисованы?

Он повернулся и медленно пошел обратно к зданию РУВД, сутулясь, словно груз этих мыслей давил ему на плечи. Лейтенант пошел следом, бросив последний взгляд на пустой сквер, где на скамейке, качаясь, сидел старик Игорь и что-то бормотал новому, воображаемому собеседнику.

## Глава 3. Протокол наблюдения и первая ошибка

План перешел в активную фазу. Этап 1.1: Сбор первичной информации. Локация: Центральный рынок, Заднепровский район, Смоленск. Время: ежедневно, с 08:00 до 17:00, с учетом максимальной активности субъектов. Длительность: 14 дней (две недели). Инструмент: портативный диктофон «Электроника-302» с функцией активации голосом. Алексей занял позицию наблюдения.

Рынок не был точкой на карте. Он был автономным организмом, живущим по законам, не прописанным в Уголовном кодексе. Это была вселенная из жести, фанеры, брезента и человеческого пота. Ряды палаток и ларьков образовывали узкие, грязные каньоны. Воздух гудел от гула голосов – торг, ругань, призывы. Он был насыщен запахами: кислая вонь испорченных овощей, сладковатый дух гниющих фруктов, резкий аромат дешевого одеколона из палатки с «фирменной» одеждой, едкий дым от жаровен с шашлыком, перебивающий все остальное.

Алексей выбрал три точки для ротации: скамейку у входа, где торговали семечками и сигаретами поштучно; пространство у обшарпанной стены возле общественного туалета, откуда открывался вид на «премиальные» ряды с электроникой и мехом; и ступеньки заброшенного фонтана в центре, откуда можно было обозревать основные проходы. Он не сидел подолгу. Он двигался. Медленно, с портфелем в руке, делая вид, что рассматривает товар, но его взгляд, прямой и сканирующий, никогда не задерживался на вещах. Он фиксировал людей.

Целевая группа – молодые мужчины (возраст 20-35 лет) в спортивных костюмах импортного или псевдоимпортного производства (Adidas, Nike, Reebok), часто без логотипов или с кривыми подделками. Обувь – кроссовки, преимущественно белые, часто грязные. Верхняя одежда – короткие, туго набитые пуховики, кожанки нараспашку, несмотря на холод. Поведенческие паттерны: перемещение группами от 2 до 5 человек, отсутствие целенаправленного шопинга, длительное стояние на одном месте (чаще у ларьков с алкоголем или сигаретами), наблюдение за окружающими. Частые тактильные контакты: похлопывания по плечу, обнятия, «дай пять». Вербальные маркеры: громкий смех, пересыпанный матерными лексическими единицами, используемыми как слова-паразиты; обращения друг к другу по кличкам.

Каждый день, по возвращении в свою однокомнатную квартиру на улице Рыленкова (съемная, в пятистах метрах от рынка), он садился за чистый стол, включал настольную лампу и диктофон. Его голос в наушниках звучал ровно, без эмоций, как голос диктора, зачитывающего сводку погоды.

«День первый. Запись 1. 14:30. Ряд с электроникой. Три субъекта. Клички, зафиксированные на слух: «Сухой» (высокий, худой, в черной кожанке, лидер группы), «Малыш» (высокий, массивный, лысый, в синем спортивном костюме), «Кнопка» (низкорослый, юркий, в кепке). Действие: получили конверт от продавца ларька №14. Сухой пересчитал деньги, не вынимая из конверта, кивнул. Вербальный обмен: «Нормас. Не отсвечивай». Длительность контакта: 47 секунд».

«День третий. Запись 9. 11:15. Туалетная зона. Субъект «Малыш». Действие: оказал физическое воздействие на мужчину средних лет (толчок в грудь). Причина: мужчина случайно задел его плечо, проходя с сумкой. Вербальный обмен со стороны «Малыша»: «Куда прешь, слепой? Извиняться будешь?» Мужчина извинился. «Малыш»: «Вали». Агрессия демонстративная, не перешла в стадию физического насилия. Цель: подтверждение статуса».

«День седьмой. Запись 22. 16:00. Фонтан. Группа «Нижних» (опознаны по предыдущим кличкам) в полном составе, плюс новый субъект – «Серый» (возраст около 40, седина на висках, в дорогой дубленке). Действие: обсуждение. Тема уловлена фрагментарно: «…Петя сказал, чтоб…», «…центровые лезут…», «…общак нужно…». Тон серьезный, без привычного смеха. Вывод: внутренние проблемы или конфликт с конкурирующей группировкой».

За две недели Алексей заполнил шесть кассет по 90 минут каждая. Его мозг, помимо аудиозаписей, создал детальную карту: кто с кем общается, кто кому подчиняется, какие ларьки «защищают» Нижние, в какое время они появляются, где предпочитают есть (шаурмичная в конце третьего ряда). Он выявил паттерн: они не отнимали деньги у стариков, не трогали женщин-продавщиц с овощами, не устраивали погромов без причины. Их насилие было адресным, деловым. В его анализе появилась формулировка: «Демонстрируют элементы примитивного, но устойчивого поведенческого кодекса. Жестокость не является самоцелью, а служит инструментом поддержания системы. Глубоко, на неосознанном уровне, присутствуют зачатки порядочности, понимаемой как соблюдение внутренних, пусть и извращенных, правил игры».

Данные собраны. Этап 1.1 завершен. Этап 1.2: Первичный контакт и попытка имитации.

Он потратил вечер на подготовку. В магазине «Спорттовары» купил синий спортивный костюм без опознавательных знаков, максимально похожий на те, что носили «Нижние». Кроссовки – белые, дешевые. В парикмахерской попросил сделать «как у спортсменов» – коротко по бокам и сзади, чуть длиннее сверху. Парикмахер, щелкая машинкой, усмехнулся, но сделал. Дома Алексей долго стоял перед зеркалом, пытаясь придать лицу выражение «легкой, уверенной угрозы». У него не получалось. Его лицо оставалось нейтральной маской. Он тренировал походку – более расслабленную, с покачиванием плеч. Получалось неестественно, как у робота, пытающегося изобразить походку пьяного.

Он репетировал речь. Прослушал записи, выделил часто употребляемые фразы и слова-паразиты. Составил список. Пытался встроить их в свои предложения.

Оригинал с записи: «Ну че, по базару палим, чо там?»

Его версия: «Здравствуйте. Ну что, по базару, как я понимаю, вы осуществляете наблюдение. Что там интересного?»

Это не звучало правильно. Он упростил: «Че по базару? Что там?» Но интонация была ровной, вопросительной, а не риторической, почти утвердительной, как у них.

На следующий день, одетый в новый костюм, с новой прической, он отправился на рынок. Система «Алексей Ясный» была модифицирована внешне. Внутреннее ПО осталось прежним.

Он застал группу из трех человек у шаурмичной. Сухой, Малыш и Кнопка. Они ели, стоя, обсуждая что-то. Алексей подошел, соблюдя дистанцию в один метр. Он опустил глаза вниз, как и каждый раз, когда начинал общение с кем-то.

Сухой, откусывая от шаурмы, бросил на него короткий, оценивающий взгляд, затем вернулся к разговору.

Алексей начал, стараясь воспроизвести заученную интонацию:

– Вопрос есть. По делу.

Сухой медленно пережевал, не глядя на него.

– У кого вопрос? – спросил Малыш, облизывая пальцы.

– У меня, – сказал Алексей. – К вам. По поводу возможного взаимовыгодного сотрудничества в рамках деятельности на данной территории.

Кнопка фыркнул, подавившись чаем. Сухой наконец повернул к нему голову. Его глаза, холодные и внимательные, скользнули по новому костюму, по неестественно прямой стойке, по лицу, на котором было написано лишь предельное сосредоточение.

– Ты кто такой? – спросил Сухой просто.

– Я… новый. Хочу работать. С вами, – выдавил Алексей, вспоминая записи. – Дело есть. Серьезное.

– Фраер, – беззлобно, констатирующим тоном произнес Кнопка, отворачиваясь. – Отвали.

– Не фраер, – попытался возразить Алексей, но его голос звучал не убедительно, а как поправка к термину. – Я могу быть вам полезен. Я знаю несколько языков и минимум 12 шифров. Я изучал ваши методы. Вы – Нижние. Ваш кодекс…

– Какой еще кодекс? – Сухой перебил его, и в его голосе впервые прозвучало легкое раздражение. – Ты с какого диспансера сбежал, умник? Иди отсюда, пока целый. Не до тебя.

Сухой отвернулся, явно считая разговор исчерпанным. Малыш, громадный и лысый, сделал шаг вперед, не угрожающе, а просто занимая пространство. Его взгляд говорил: «Ты стал невидимкой. Исчезни».

Алексей понял сигнал. Он отступил на шаг, затем развернулся и ушел, сохраняя свою прямую, неэкономную походку, которая так контрастировала с расслабленной позой тех, кого он пытался имитировать. Первый контакт завершился неудачей. Система «имитация» была признана нерабочей. Требовался пересмотр подхода.

Квартира на Рыленкова, 8, кв. 14. Вечер. Пространство было стерильным, почти пустым. Кровать, стол, стул, шкаф для одежды. На стене – единственное украшение: самодельная мишень для ножей. Круг из фанеры, обклеенный белой бумагой, с нарисованными концентрическими кругами и цифрами 10 в центре. На полу, на определенном расстоянии, была нарисована мелом линия.

После провала на рынке Алексей не испытывал эмоций в общепринятом смысле. Он регистрировал состояние: «Цель не достигнута. План требует корректировки». Физическая активность помогала упорядочить мыслительный процесс. Он играл в шахматы сам с собой, расставляя фигуры и поочередно занимая сторону белых и черных, просчитывая варианты на несколько ходов вперед. Потом переключался на шашки – более быструю, агрессивную игру.

Еще одним его якорем, возвращающим мир в четкие, логические рамки, была его коллекция.

На полке у стены, за стеклом старого книжного шкафа, стояли ряды ключей. Десятки, может, сотни. Все виды: от огромных, ржавых амбарных «барашков» до изящных, винтажных ключиков от дамских несессеров, от современных крестообразных до советских штампованных с орлом. Рядом лежали сами замки: навесные, врезные, цилиндровые, сувальдные, простейшие почтовые и хитроумные сейфовые. Коллекция началась шесть лет назад, после того как он в четырнадцать лет впервые увидел по телевизору «Берегись автомобиля». Его захватила не романтика Юрия Деточкина, а холодная, точная механика процесса: ключ как уникальный код, замок как головоломка, отмычка – универсальный ключ к пониманию системы. С тех пор он собирал, классифицировал, разбирал и, главное, вскрывал.

После шахмат он подходил к шкафу, выбирал наугад замок и коробку с отмычками – самодельными, выточенными из надфилей и закаленной стали. Садился за стол, включал настольную лампу. Беря в руки холодный металл, он отключался от внешнего мира полностью. Его сознание сужалось до кончиков пальцев, чувствующих микроскопическое сопротивление штифтов в личинке, до слуха, улавливающего едва слышные щелчки сувальд. Это была чистая логика, воплощенная в физической форме. Поворот отмычки на миллиметр, давление, поиск слабого места, очередной щелчок – и мягкий, удовлетворительный поворот сердечника. Замок сдавался. Он не испытывал триумфа. Он фиксировал: «Задача решена. Система познана».

Иногда он ставил себе усложненные условия: вскрыть левой рукой, с закрытыми глазами, на время. Это был его способ медитации. Способ доказать себе, что любую закрытую дверь, любую преграду можно открыть, если понять ее внутреннее устройство. Сейчас, после поражения на рынке, эта мысль казалась особенно важной.

Но самым главным ритуалом у Леши была метание ножа.

Нож был не боевой, а охотничий, с широким лезвием и деревянной рукоятью, купленный на том же рынке неделю назад. Он стоял у меловой линии, нож в правой руке. Все тело выстраивалось в линию: носок правой ноги у линии, плечо, локоть, кисть. Дыхание замирало. Мозг рассчитывал траекторию, силу, угол броска с учетом веса ножа и расстояния. Рука делала короткий, резкий взмах.

Тык. Нож втыкался в мишень. Не в десятку. В семерку. Алексей шел, вынимал нож, возвращался на место. Снова бросок. В пятерку. Снова. В восьмерку. Он не злился. Он настраивал параметры. Менял хват, точку отпускания, усилие. Каждый бросок был экспериментом. Час. Два. Рука начинала ныть, мышцы предплечья горели. Он не останавливался. Ему было нужно не просто попасть. Ему нужно было три раза подряд. Трижды воспроизвести успешный, идеальный результат. Десять. Десять. Десять.

Это был протокол очищения. В монотонном повторении, в физической задаче с четкими критериями успеха, хаотичные данные дня укладывались по полочкам. В какой-то момент, на сотом, может, броске, нож, описав короткую дугу, воткнулся ровно в центр круга. Лезвие дрожало. Десять. Алексей выдохнул. Вынул. Вернулся. Бросок. Снова десять. Его сердцебиение участилось – физиологическая реакция на приближение к цели. Третий бросок. Он сделал микроскопическую поправку, почувствовав усталость в запястье. Нож полетел, перевернулся в воздухе и вонзился в бумагу в миллиметре от предыдущей отметки. Десять.

Он опустил руку. Дрожь в мышцах. Цель достигнута. Протокол выполнен. Ум прояснился.

Он сел за стол, вынул блокнот. Написал заголовок: «Анализ ошибки этапа 1.2».

Внешняя имитация недостаточна.

Речевые паттерны скопированы неточно, восприняты как чужие.

Отсутствует «кредит доверия» – я чужой, то есть фраер.

Подход «снизу» неэффективен для вхождения в закрытую систему.

Он отложил ручку. Вопрос: как получить кредит доверия или обойти необходимость в нем? Как перестать быть «фраером»? Кто обладает информацией о внутренних правилах системы и может предоставить алгоритм вхождения?

Его взгляд упал на стопку кассет с записями. Голоса рынка. Голоса «Нижних». Голос Сухого, отрезающий: «Фраер, отвали». И тут, поверх этого, в памяти всплыл другой голос. Хриплый, алогичный, наполненный обрывками смыслов. Голос старика у фонаря. Игорь.

В базе данных сработала ассоциативная связь. Игорь. Психически нестабилен. Но на рынке, две недели назад, Алексей видел, как «Малыш», грубо, но без особой злобы, сунул ему в руку булку хлеба и пачку дешевых сигарет. «На, дед, проваливай, не пугай народ». Игорь что-то пробурчал и ушел. Его не били. Его не гоняли с рынка. Его терпели. Как элемент пейзажа. Как безвредное привидение.

Игорь был частью улицы. Старой, забытой, но частью. У него не было статуса, но была «неприкосновенность» сумасшедшего. И самое главное – в его бессвязных речах могли содержаться эмпирические данные. Он жил здесь давно. Он мог что-то знать. Он был потенциальным источником информации, доступ к которому не охранялся.

Алексей встал, подошел к окну. За ним был темный двор, освещенный одиноким фонарем. Он видел в отражении стекла свое лицо с новой короткой стрижкой. Этап 1.2 провален. Требуется внешняя консультация. Субъект для консультации: Игорь (прозвище «безумный», «Игорь-безумный»). Тема консультации: правила вхождения в систему уличных группировок («братвы», «пацанов»). Метод: установление доверительного контакта на основе прошлого взаимодействия (диалог у фонаря) и предложение обмена (информация на материальное вознаграждение, например, пищевые продукты или табачные изделия).

План был скорректирован. Завтра, после утреннего обхода рынка для подтверждения стабильности обстановки, он найдет Игоря.

## Глава 4. Протокол … за бутылку

Игоря нашел на третий день поисков. Он не находился на привычном месте у фонаря в сквере. Алгоритм поиска пришлось расширить: прилегающие дворы, подъезды с теплыми щитовыми, заброшенная котельная за гаражным кооперативом. Алексей обнаружил его там, в котельной, сидящим на ржавой трубе у закопченного, давно остывшего котла. Игорь что-то жевал, завернутое в газету, и смотрел в черный зев топки, как в телевизор.

Алексей вошел, его шаги гулко отдались по кирпичным стенам. Игорь не обернулся.

– Здравствуйте, Игорь, – сказал Алексей, останавливаясь в трех метрах.

Старик медленно повернул голову. Его лицо в полумраке казалось вырезанным из старого дерева.

– Опять ты, профессор, – прохрипел он. – Конфликтологию пришел преподавать?

– Нет. Я пришел извиниться за прошлую нашу встречу, – отчеканил Алексей. Он подготовил фразу заранее. Социальные ритуалы требовали извинений перед началом делового обсуждения. – Я вел себя некорректно, настаивая на буквальной интерпретации ваших слов. Это вызвало у вас негативную реакцию. Мне жаль.

Игорь уставился на него, пережевывая. Потом сплюнул в сторону котла.

– Извинился. Молодец. Теперь иди.

– Я не могу. У меня есть к вам деловое предложение.

– Какое еще предложение?

– Информационное. Мне нужна информация о бандах. О «пацанах», о «братве», о том, как устроен их мир. Все, что вы знаете. В обмен я могу предоставить вам материальные ресурсы. Например, бутылку водки.

Глаза Игоря, мутные и безучастные, на секунду оживились. В них мелькнул острый, трезвый, как бритва, интерес. Не к водке – к самой ситуации. К странному парню в двух шарфах, предлагающему сделку.

– Водка… – протянул он. – Это тебе не знания. Знания – дороже. Одной бутылкой не отделаешься.

– Я предлагаю одну бутылку в день. Три дня. За каждый день – информация, – четко выложил условия Алексей. Он рассчитал: трех дней достаточно для получения первичного массива данных. Больше – неэффективно и финансово обременительно.

Игорь снова уставился в топку, долго молчал. Потом кивнул.

– Ладно. Три дня. Но не здесь. Холодно. Вон, в том углу – бывшая комната сторожа. Там печка еще. И стулья есть. Завтра, в три. Приносишь бутылку – поговорим.

На следующий день в три часа Алексей был в котельной с бутылкой «Столичной» в пакете. Комната сторожа была крошечной, заваленной хламом, но относительно чистой. Игорь уже разжег в жестяной печурке какие-то щепки. Тепло, едкое от дыма, медленно наполняло пространство.

Алексей протянул бутылку. Игорь взял ее, открутил пробку, сделал два длинных глотка прямо из горлышка. Выдохнул, закашлялся. Его лицо порозовело.

– О-ох… Это дело… Так. О бандах. Чего ты хочешь? Имена? Адреса?

– Систему. Правила. Понятия. Алгоритм поведения. Как человек становится своим. Как перестает быть фраером, – перечислил Алексей, доставая диктофон. – Вы не против, если я буду записывать?

– Записывай, – махнул рукой Игорь, делая еще глоток. – Я сам сидел, понимаешь? Еще по малолетке. За драку. Потом, позже… за кое-что посерьезнее. Там и вырос. Все видел. Все знаю. А теперь… теперь я здесь.

Он засмеялся, но смех превратился в надсадный кашель.

– В меня стреляли! – вдруг крикнул он неожиданно громко, тыча пальцем себе в грудь. – Видел? Два раза! – Он расстегнул ватник, под ним – застиранная фуфайка. Никаких следов пуль видно не было.

Алексей кивнул, принимая информацию к сведению без проверки.

Водка делала свое дело. К концу первой бутылки речь Игоря, сначала сбивчивая и истеричная, стала медленнее, глубже. Безумие не ушло, но отступило, уступив место горькой, старческой ясности. Он говорил о «понятиях» – своде негласных правил, которые когда-то, в его молодость, держали мир воров и бандитов в каких-то рамках. О воровской чести, которой уже не было. О том, что нельзя было трогать женщин, детей, стариков. О том, что общак был святым, а предательство каралось смертью, но только после «суда».

– А теперь… – Игорь сделал последний, долгий глоток, опустошая бутылку на треть. – Теперь «спортсмены». Качки. Накачанные, тупые как пробки. Понятий для них нет. Ни государственных, ни воровских, ни человеческих… никаких. Для них есть сила, бабки и хочу. Убьют за пачку долларов кого угодно. Бабу, ребенка, старуху… Не моргнут. Сочувствие, стыд, уважение… Слова для них пустые. Как для тебя, наверное, шутка. Ты вот шутки не понимаешь? А они – этого. Они – выжженное поле. На них закон не действует. Их закон – кулак и ствол.

Алексей слушал, записывая. Его мозг анализировал. Описание Игоря коррелировало с его наблюдениями за «Нижними»: демонстративная жестокость, но с элементами внутренней иерархии. Возможно, Игорь, в силу своего состояния, обобщал, но ядро истины было.

– Вы описываете типичных представителей, – сказал Алексей. – Но группа «Нижние», которую я наблюдаю, демонстрирует остатки кодекса. Они не применяют насилие к слабым без прямой провокации.

Игорь хмыкнул.

– Нижние… Это Петька Золотой рулит? Ну, они пока еще из старых, с подгнившими корнями. Но и у них уже молодняк тот же, спортсмены. Гниль изнутри точит. Скоро и они станут такими же.

Алексей решил, что уровень доверия достиг необходимого для раскрытия части плана.

– Ваша информация ценна. Она подтверждает мои гипотезы. Я провожу операцию под кодовым названием «Возмездие». Цель – внедрение в банду, сбор данных и ее последующая нейтрализация при поддержке органов. Сейчас я на этапе первичного контакта. Он не удался.

Игорь смотрел на него поверх бутылки, его взгляд был тяжелым, проницающим.

– Внедриться? Ты? – Он медленно покачал головой. – Ты даже разговаривать не умеешь.

– Я учусь. Я имитировал их одежду, прическу, лексикон.

– И все равно смотришь в пол, когда говоришь, – отрезал Игорь. – Взгляд в пол – это страх, неуверенность. Пацан так не смотрит. Пацан смотрит в глаза, даже если это авторитет. Прямо, нагло. Или, если хочет показать уважение – чуть в сторону, но не в пол. В пол смотрят опущенные. Шконка. Ты – не шконка, ты… другое. И говоришь ты… слишком сложно. Заумно. У них речь простая, рубленая. Как топором. «Деньги есть?» «Нету». «Будет». Все. А ты целые лекции читаешь.

Алексей зафиксировал замечания. «Взгляд. Простота речи».

– Продолжайте, пожалуйста. О правилах поведения. Конкретнее.

Второй и третий дни прошли в том же ритме. Бутылка. Печурка. Монотонный, хриплый голос Игоря, повествующий о законах улицы. Он рассказывал о ритуалах: как правильно «представиться» на сходке, как «дать понять» без слов, что ты не фраер, как вести себя в «общаге». Говорил о «правильных» и «беспредельных» «законах». Его рассказы иногда уходили в сторону, в воспоминания, полные жестокого и абсурдного фольклора.

– …Вот в Казани, слышал, одного авторитета в лифте замочили. Умные были. Лифт этот был в новостройке, их контора там офис держала. Так они техника, инженер какой-то, подкупленный, сделал лифт управляемым с пульта. Загнали туда этого авторитета, двери закрылись, а лифт между этажами встал. И там с ним все и покончили. Чисто. Ни свидетелей, ни шума. Технологии, понимаешь? – Игорь сделал глоток, его глаза блестели в свете пламени от печурки. – Или вот еще… был вор, Аркаша, «Робокопом» звали. Железный был, пули не брали, казалось. Его свои же и сняли. В машине. Мину под сиденье… Бабах! И нет «Робокопа». Никакой робокоп против своих не устоит. Самое страшное – когда свои против своих… Крыса в доме – хуже мента.

Алексей записывал. Эти истории не несли прямой оперативной ценности, но иллюстрировали принципы: изощренность расправ, тотальное предательство. Они были частью картины мира, в который он намеревался погрузиться.

К концу третьего дня Игорь, допивая последнюю бутылку, выдохнул:

– Все. Ликбез окончен. Больше я тебе ничего не скажу. И не приходи больше. Надоел.

Алексей кивнул. База данных была заполнена. Текстовые файлы, аудиозаписи, схемы поведения. Он чувствовал – теперь он знал достаточно. Прямой путь «снизу» был ошибкой. Нужен был путь «сверху» или «сбоку». Нужно было создать ситуацию, в которой его заметят не как просителя, а как силу. Даже если эта сила – иллюзия, мираж. Главное – вызвать реакцию. Заставить систему «Нижние» самой проявить к нему интерес, пусть и агрессивный.

Он поблагодарил Игоря, оставил на прощание пачку печенья из своего запаса и ушел. В своей квартире он провел ночь за анализом. К утру план был готов. Жесткий, прямой, провокационный. Он отказывался от имитации. Он будет использовать свои сильные стороны: логику, память, неспособность чувствовать страх в его эмоциональном понимании. Он создаст новую личность. Не «Алексея Ясного», а кого-то другого. Того, кого нельзя игнорировать.

На следующий день, ровно с 09:00, он начал операцию на Центральном рынке. Он не стал искать «Нижних». Он пошел от ларька к ларьку, от палатки к палатке. Его подход был прост и методичен.

Он подходил к продавцу, вставал прямо, стараясь смотреть не в пол, а куда-то в область переносицы собеседника, как советовал Игорь. Говорил четко, коротко, без сложных конструкций, но и без попыток копировать сленг.