# Медицинский институт

Ярослав Мудрый

Погрузитесь в атмосферу настоящего медицинского института. Это история не о глянцевой романтике, а о суровой, честной учебе. Первокурсники Андрей, Максим, Лика и другие проходят через огонь и воду: первые вскрытия, бессонные ночи над учебниками, запах формалина, паника на зачетах и первая практика в сельской больнице. Здесь нет легких путей. Только тяжелый труд, дружба, проверенная в авралах, и медленное, по кирпичику, становление из вчерашних школьников – в будущих врачей. Это книга о цене знаний, о тяжести белого халата и о том, как рождается призвание.

Эта книга для тех, кто был, есть или мечтает быть в их числе.

Пролог. Экватор


Студенческий городок «Медик» встречал своих будущих обитателей августовской жарой, пахнущей асфальтом, дешевой туалетной водой абитуриентов и едва уловимым, но неистребимым запахом формалина, который, казалось, въелся в самые стены старых корпусов. Для пяти тысяч человек, столпившихся у развешенных на щитах списков, этот день был экватором, разделившим жизнь на «до» и «после». Пропуск за высокий синий забор с колючей проволокой означал не просто поступление. Это было посвящение в касту. Со своими законами, языком, бесконечным трудом и особой, горьковатой на вкус, свободой.


Глава 1: Списки

Андрей «Дрон» Дронов стоял, вцепившись взглядом в листок с фамилиями на букву «Д». Его ладони были липкими от волнения. 298 баллов ЕГЭ плюс победа на Всероссе по биологии. В теории – железно. Но теория и практика поступления в Первый Мед – вещи, как он уже успел понять, порой очень далекие. Взгляд скользил по строчкам: Данилов, Демина, Дорофеева… Его не было. Сердце ушло в пятки. И вот она – предпоследняя строчка на листе: Дронов А.С. Лечебный факультет. Бюджет.

Воздух снова наполнил легкие. Он сделал это. Откуда-то слева раздался сдавленный, почти истерический смех. Девушка в очках, прижав ладони ко рту, прыгала на месте, не обращая внимания на окружающих. «Педиатрия, педиатрия, педиатрия!» – выдыхала она. Ее звали Лика, и эту сцену Андрей запомнил навсегда.

Рядом, облокотившись о бетонный щит, стоял парень с невозмутимым лицом профессионального игрока в покер. Он просто кивнул, увидев свою фамилию – Ковалев М.А. Лечебный факультет. Бюджет. Максим Ковалев. Для него, золотого медалиста из глубинки, это был не триумф, а закономерный итог. Единственное, что выдавало волнение, – чуть учащенный пульс, который он мысленно зафиксировал: «Тахикардия, синусовая, эмоционального генеза».

Чуть поодаль бушевала настоящая драма. Высокий парень с хищным профилем, Артем Синицын, бил кулаком по металлу щита. «Контракт! Черт, контракт на лечебный!» – рычал он себе под нос. Его баллов хватило только на платное. Отец, владелец сети аптек, заплатит. Но Артему нужна была не просто корочка. Он хотел доказать, что может не хуже этих зубрил-бюджетников. Унижение горело в нем топливом для будущих свершений.

А у листка «Стоматологический факультет» царила тихая, ошеломленная радость. Худенькая София Захарова с каштановой косой до пояса смотрела на свою фамилию как на чудо. Она всю жизнь рисовала, лепила, имела идеальный глазомер и твердую руку. Медицина? Возможно. Но именно здесь, в стоматологии, искусство и наука встречались. Она прошла по последнему бюджетному месту.

И был еще один человек, которого в этой суматохе почти не было видно. Игорь Петров, крепкий, молчаливый парень лет двадцати пяти. Его фамилия была в списках на Факультет подготовки врачей для Вооруженных Сил. Он смотрел на нее без эмоций. Для него это был не выбор, а приказ. Офицерская путевка, целевое направление. Его уже ждали не только лекции по анатомии, но и строевая подготовка, казарма и дисциплина. Он был здесь, чтобы выжить и стать врачом. Для него институт был полосой препятствий, которую нужно взять.

Так они и стояли – будущие светила и рядовые хирурги, педиатры и военврачи, циники и романтики. Их пути только пересеклись. Скоро они сольются в один поток, который устремится в главный корпус – огромное, мрачноватое здание сталинской эпохи с колоннами, которое все между собой называли просто «Анатомичкой».


Первая лекция. Вводная. Аудитория 101.

Зал на пятьсот мест гудел как растревоженный улей. Андрей Дронов сидел в третьем ряду, стараясь занять место поближе, но не в самой «зоне смерти» – первом ряду. Максим Ковалев разместился рядом, уже доставая новый блокнот и расчерчивая поля. Лика, та самая девушка-педиатр, ютилась через ряд, лихорадочно проверяя, пишут ли три ее ручки разных цветов.

На сцену-помост поднялся человек, от которого аудитория замерла сама собой. Это был декан лечебного факультета, профессор Валерий Станиславович Громов. Сутулый, в идеально выглаженном белом халате, с лицом, изборожденным морщинами и интеллектом.

Он не стал стучать по кафедре. Он просто посмотрел на зал. И шум утих, словно его выключили.

– Добро пожаловать в ад, – произнес он хрипловатым, намеренно негромким голосом, в котором звенела сталь. В зале повисла абсолютная тишина. – Вы думаете, это шутка? Через год вы будете молиться, чтобы это был ад. Ад предсказуем. Анатомия, гистология, биохимия – нет. Вы пришли сюда не «лечить людей». Вы пришли сюда, чтобы шесть лет подряд, каждый день, делать одну простую вещь: запоминать. Запоминать объем информации, который обычный человеческий мозг запомнить не в состоянии. Вы будете спать по четыре часа. Забудете, что такое выходные. Вашими спутниками станут кофеин, хронический стресс и трупный запах формалина, который вы не отмоете никогда.

Он сделал паузу, давая словам впитаться. На лицах первокурсников читался спектр эмоций – от ужаса до решимости.

– Почему? – спросил он риторически. – Потому что через шесть лет к вам на прием, в операционную, в родильный зал придет живой человек. И даст вам в руки свою жизнь. И он даже не попросит ваши красивые дипломы посмотреть. Он доверится вам. А вы должны будете знать. Не «примерно». Не «где-то читал». Знать. Каждый нерв, каждый сосуд, каждый ферментативный каскад. Каждое лекарство, его пользу и его яд. Ошибка филолога – запятая. Ошибка инженера – поломка. Наша ошибка – смерть. Вы готовы нести эту гирю? Кто не готов – дверь там. Сейчас самое время.

Никто не пошевельнулся. Профессор Громов слабо, почти незаметно улыбнулся.

– Хорошо. Тогда запомните первое и главное правило. Повторю медленно: «Primum non nocere». Кто переведет?

Максим Ковалев, не меняясь в лице, тихо сказал себе и соседу: – Прежде всего – не навреди.

– Верно, – будто услышал его профессор. – «Прежде всего – не навреди». Это не красивая цитата для белого халата. Это алгоритм. Когда не знаешь, что делать – не делай лишнего. Когда сомневаешься – остановись. Лучше ноль действий, чем одно лишнее, губительное. Это будет вашим якорем. Запомните.

Он перевел взгляд на зал, и его голос стал чуть мягче, но не менее веским.

– А теперь – добро пожаловать в медицину. Ваш первый предмет с понедельника – гистология. Наука о тканях. Вы будете изучать то, что не видно глазу. Основу жизни. Приготовьте микроскопы и свои извилины. Они вам понадобятся. Лекция окончена.

Он развернулся и вышел. Аудитория еще несколько секунд сидела в ошеломленной тишине. Потом ее прорвал общий выдох, смешанный с нервным смешком, перешептываниями.

Андрей Дронов обернулся к Максиму:

– Ну что, коллега. Похоже, нас ждет веселая жизнь.

Максим только кивнул, аккуратно записывая в блокнот латинскую фразу и ее перевод. Артем Синицын, сидевший сзади, хмыкнул:

– Театрал старый. Пугает новичков. Вы посмотрите, на чем он сам ездит – старенькая «Волга». Небось, всю жизнь тут в пыли просидел.

Лика, проходя мимо, огрызнулась, даже не оборачиваясь:

– А ты на «Мерседесе» будешь трупы препарировать? Иди уже, папаша ждет, чтоб чек оплатить.

Артем скрипнул зубами, но промолчал. Война только начиналась. И первый ее этап назывался «Сессия». До которой было еще целых четыре месяца. Но отсчет уже пошел.


Вечер. Общежитие №3, комната 217.

Андрей и Максим оказались соседями по комнате в блочной «общаге» на восемь человек. Их «блок» делили с двумя стоматологами и парнем с медико-профилактического факультета. Вечер первого дня они посвятили немому изучению друг друга и раздаче кличек, которые, как все знали, прилипнут на годы.

Максим стал «Ковром» (от Ковалева) за свою невозмутимость. Андрей – «Дроном», за фамилию и привычку долго и методично «зависать» над учебником. Их сосед-стоматолог, виртуоз сборки-разборки швейцарских часов, моментально получил кличку «Пинцет». Второй, тихий и худой, был окрещен «Рентгеном».

Разговор за чаем с дешевым печеньем шел о будущем.

– И что, правда, так сложно? – спросил Рентген.

– Сложнее, – без тени улыбки ответил Ковер, листая только что купленный атлас по гистологии. – Смотри. Вам на стоматологии нужно будет выучить все остеоны Гаверса в кости, все бугорки на каждом зубе. Нам – плюс к этому все внутренние органы, нервы, сосуды. Объем в три раза больше.

– Но вы же лечебники, вам и врать-то можно больше, – хохотнул Пинцет. – Стоматолог ошибся – зуб выпал. Терапевт ошибся – пациент. Ну, вы поняли.

В дверь постучали. На пороге стояла Лика, уже без следов утренней истерики, с серьезным лицом.

– Привет, соседи. У нас через стенку. Слышали? Собрание самоуправления в холле первого этажа через полчаса. Решаем вопросы с дежурствами, стиркой и… – она понизила голос, – где достать прошлогодние экзаменационные вопросы.

Это был их первый урок жизни вне лекций. Система выживания. Неофициальная, теневая, но жизненно необходимая.

Андрей посмотрел в окно. Над «Анатомичкой» горели окна. Там, на кафедрах, в лабораториях, готовились к их приходу. Готовились микропрепараты, скелеты, задачи. Завтра начнется настоящая учеба.

Он почувствовал не страх, а жгучее, до дрожи, любопытство. Ему хотелось заглянуть в те учебники, разгадать эти тайны, дойти до сути. Он был готов к этой гире. Потому что где-то в конце этого пути был живой человек. И его доверие.

Он был студентом Первого Меда. И это было только начало.


Глава 2: Микромир

Понедельник встретил их не августовским солнцем, а низким свинцовым небом и моросящим дождем. Казалось, сама погода настраивала на рабочий лад. Первая пара – гистология. Аудитория на втором этаже «Анатомички» мало походила на обычную лекционную. Вместо парт – длинные черные лабораторные столы с желобами для стока воды. На каждом стояло по громоздкому микроскопу советского производства, похожему на монокулярного железного жука.

Андрей и Максим заняли места за одним из столов. Лика устроилась рядом с подругой-одногруппницей. Артем Синицын важно уселся в первом ряду, положив перед собой новенький, японский цифровой микроскоп, который вызвал завистливые взгляды половины потока.

В аудиторию вошла преподаватель – доцент кафедры, Елена Витальевна. Маленькая, сухонькая женщина лет пятидесяти, с острым взглядом из-под очков в тонкой оправе. Она двигалась бесшумно, как тень.

– Открываем тетради, – голос у нее был тихий, но настолько четкий, что его было слышно в последнем ряду. – Пишем: гистология – наука о строении, развитии и функциях тканей живых организмов. Ткань – это исторически сложившаяся система клеток и неклеточных структур, обладающая общностью строения и специализированная на выполнении определенных функций. Запомните это как «Отче наш». Все в организме состоит из тканей. Не понимаете ткань – не поймете орган. Не поймете орган – не поймете болезнь.

Она подошла к доске и быстрыми, резкими движениями начала рисовать мелом схему.

– Четыре основные группы тканей: эпителиальная, соединительная, мышечная, нервная. Сегодня начнем с эпителия. Эпителий – это пограничник. Он покрывает наше тело снаружи, выстилает все полости внутри. Его задача – защита, секреция, всасывание. Клетки эпителия лежат плотно, межклеточного вещества мало. Они всегда лежат на базальной мембране. Это аксиома. Кто назовет виды эпителия?

Максим, не поднимая руки, тихо произнес, глядя в конспект:

– Однослойный и многослойный.

– Верно. Однослойный – там, где нужно всасывание или секреция. Кишечник, железы. Многослойный – там, где защита. Кожа, ротовая полость, пищевод. А теперь, – она подошла к столу и взяла стеклянный препарат, – смотрите в окуляры. Препарат №1. Однослойный цилиндрический каемчатый эпителий тонкой кишки.

Андрей наклонился к микроскопу. Сначала в окуляре была лишь мутная серая пелена. Он покрутил винт грубой наводки, и вдруг из хаоса проступили четкие, выстроенные в ряд фиолетовые структуры, похожие на частокол. Это были клетки. А на их верхнем краю виднелась ярко-розовая полоска – та самая щеточная каемка для всасывания.

– Видите каемку? – голос Елены Витальевны звучал прямо над ухом. Андрей вздрогнул. Она стояла рядом. – Это не просто украшение. Это микроворсинки. Они увеличивают площадь всасывания в сотни раз. Благодаря им вы получаете из пищи питательные вещества. Теперь ищете базолатеральную мембрану, ядро, межклеточные контакты. На все три минуты.

В аудитории воцарилась сосредоточенная тишина, прерываемая лишь скрипом винтов микроскопов и шепотом: «Где ядро?», «У тебя видно?». Артем с самодовольным видом показывал на своем цифровом экране четкую картинку соседям, которые не могли настроить свои «железные жуки».

– Дрон, я ничего не вижу, кроме разводов! – с отчаянием прошептала Лика через проход.

– Давай посмотрю, – Андрей подвинулся к ее микроскопу. Покрутил винты, поправил зеркало, поймав свет от окна. И вдруг картинка встала как надо. – Вот, смотри. Видишь эти фиолетовые зернышки в основании? Это ядра.

– О Боже, правда! – в голосе Лики была такая искренняя радость, словно она совершила открытие.

Елена Витальевна ходила между рядами, как смотритель в музее, и давала лаконичные комментарии.

– Не путайте эпителий с эндотелием. Эндотелий – это тоже однослойный плоский эпителий, но он выстилает сосуды изнутри. Имеет другую эмбриологическую закладку. Это важно для онкологии. Опухоль из эпителия – карцинома. Из эндотелия – саркома. Разные прогнозы, разное лечение.

Лекция пролетела незаметно. Когда прозвенел звонок, Елена Витальевна, уже стоя у выхода, бросила в зал:

– К следующему разу: выучить классификацию эпителиев, уметь определять по микропрепарату. Практическое занятие в четверг. Принести халаты. Будем препарировать.

Это слово – «препарировать» – повисло в воздухе, холодное и многообещающее. Все знали, что речь шла не о препаратах на стеклах.


Перерыв между парами. Холл первого этажа.

Толчея у автоматов с кофе была невообразимой. Андрей и Максим, протиснувшись, получили по пластиковому стаканчику с жидкостью, отдаленно напоминающей кофе.

– Ну как, Ковер, впечатлен? – спросил Андрей, отпивая и морщась.

– Логично, – ответил Максим. – Систематизировано. Нужно только запомнить. А ты?

– Красиво. Эти структуры… Они как микроскопические города. Со своей архитектурой.

К ним подошла Лика, все еще сияющая от того, что увидела ядра.

– Ребята, вы на биохимию? Там, говорят, полный ад. Конспект лекций прошлого года продают в пятом корпусе, нужно скинуться.

В этот момент мимо них, громко разговаривая по телефону, прошел Артем Синицын.

– Да, пап, все нормально. Лекция про какую-то плесень в микроскопе. Ничего сложного. Да, деньги пришли, спасибо.

Он бросил на них высокомерный взгляд и прошел дальше.

– Ненавижу таких, – выдохнула Лика. – Деньги есть, а мозгов…

– Мозги у него есть, – неожиданно вступил в разговор Максим. – На вступительных у него балл высокий был. Но мотивация неверная. Деньги – плохой стимул для этой работы. Выгорание наступит к третьему курсу.


Их разговор прервал громкий спор у стойки с расписанием. Двое парней, один из которых был Игорь Петров, целевик-военврач, что-то горячо доказывали третьему, щуплому студенту в очках.

– Ты с какого факультета? – сдержанно, но твердо спрашивал Игорь.

– Мед-проф, – отвечал тот, пряча глаза.

– Ага, санитарно-гигиенический. Так вот, дружок, у вас там своя гистология по расписанию. А это наше, лечебное, время. Уступай.

Парень что-то пробормотал и, съежившись, ретировался. Игорь поймал взгляд Андрея и коротко кивнул. Между бюджетниками лечебного факультета, несмотря на все внутренние трения, уже зарождалось нечто вроде корпоративной солидарности перед «чужаками» – стоматологами, педиатрами, мед-профами.


Вторая пара. Биохимия. Аудитория 301.

Здесь царила совершенно иная атмосфера. Большая, душная аудитория, забитая до отказа. Преподаватель – профессор Сурков, полная противоположность Елене Витальевне. Полный, громкоголосый мужчина, который расхаживал перед кафедрой, жестикулируя, как оперный певец.

– Так, тишина! – рявкнул он, и зал мгновенно затих. – Биохимия. Это не наука. Это детектив! Криминальный роман на молекулярном уровне! Вы – следователи. Ваша задача – по обрывкам, по косвенным признакам, понять, что натворил в организме этот негодяй – фермент, или этот бандит – свободный радикал!

Он подошел к доске и нарисовал огромную, причудливую формулу.

– Смотрите! Гемоглобин! Красавец, а? Четыре субъединицы, гем, железо. Работает как таксист – берет кислород здесь, отдает там. А теперь представьте, что в шестом положении глобина вместо глутаминовой кислоты встала валин. Всего одна аминокислота! Одна! И ваш гемоглобин из таксиста превращается в маньяка. При недостатке кислорода он кристаллизуется, эритроцит становится похож на серп. Это серповидноклеточная анемия. Мутация в одном гене – и страдает весь организм. Вот что такое биохимия! Это язык, на котором говорят ваши будущие пациенты, даже не зная алфавита!


Андрей слушал, раскрыв рот. Это был тот самый восторг открытия. Профессор Сурков не заставлял зубрить. Он зажигал. Он показывал связь между скучной формулой и драмой человеческой жизни.

– Домашнее задание! – крикнул он под звонок. – Выучить структуру двадцати основных аминокислот. Не по группам, а каждую в отдельности. Как зовут своих братьев и сестер. На следующей лекции будет блиц. Не сдаете – идете на отработку в лабораторию мыть пробирки. Все, свободны!

Нервный смех прокатился по аудитории. «Выучить двадцать аминокислот к четвергу» – это звучало как приговор.

По пути в столовую компания брела в подавленном молчании.

– Ну что, детективы, – первым нарушил тишину Максим. – Берем учебник по биохимии в библиотеке. Садимся вечером. Метод ассоциаций. Глицин – сладкий (glykys), аланин – из мышечной ткани (alanos – сила). Будим придумывать.

– А я, наверное, пойду эти пробирки мыть, – с тоской сказала Лика. – Я их все перепутаю.

В столовой пахло дешевым борщом и жареной рыбой. Отстояв гигантскую очередь, они наконец сели за липкий стол. Рядом, за соседним столом, сидела София Захарова, стоматолог, и что-то старательно зарисовывала в блокноте. Андрей мельком взглянул – это была идеальная, с анатомической точностью, зарисовка верхней челюсти с зубами.

– Красиво, – не удержался он.

Она вздрогнула и прикрыла блокнот ладонью.

– Простите, я…

– Ничего, ничего. Я просто восхитился. Ты с художественным образованием?

– Нет, – она улыбнулась смущенно. – Просто люблю, когда все точно. У нас на факультете сказали, что нужно развивать глазомер. Вот и тренируюсь.

Они разговорились. Оказалось, что у стоматологов уже была своя, отдельная лекция по анатомии – челюстно-лицевая область. Им уже показали настоящие черепа.


– Страшно было? – спросила Лика.

– Нет, – честно ответила София. – Интересно. Это же не человек уже. Это… учебное пособие.

Вечером, в общежитии, Андрей открыл толстенный учебник по гистологии и атлас микропрепаратов. Максим уже сидел за своим столом, выводя в тетради формулы аминокислот. В комнате пахло чаем, печеньем и новой, студенческой бедностью.

За стенкой кто-то взял гитару и тихо запел старую студенческую песню. Было слышно, как на этаже хлопают двери, кто-то спорит, кто-то смеется.

Андрей посмотрел на четкие строки под микроскопом на странице атласа: «Поперечный срез ворсинки тонкой кишки». Эти клетки, эти ядра, эти каемки – они были реальны. Они были внутри него прямо сейчас, работая, всасывая, живя. Он прикоснулся к тайне. К огромному, невероятно сложному и прекрасному механизму под названием жизнь.

И он понял, что профессор Громов был прав. Это был ад. Но это был самый интересный ад на свете.

Завтра ждала анатомия. Настоящая. Со скелетами в шкафу и запахом, который уже витал в коридорах, обещая что-то совершенно новое, пугающее и манящее.


Глава 3: Костяк науки

Среда. День, которого одновременно ждали и боялись. Анатомия. Первое практическое занятие.

Еще в холле первого этажа, куда стекались потоки студентов-первокурсников, витал тот самый запах. Сладковатый, тяжелый, въедливый. Смесь формалина, фенола и чего-то еще, незнакомого, органического. Это был запах «Анатомички» в прямом смысле слова. Он исходил из герметично закрытых дверей на цокольном этаже и из специальной вентиляции. К нему нельзя было привыкнуть. Его можно было только принять.

Андрей, Максим и Лика шли в составе своей учебной группы, L-101, по длинному коридору с кафельным полом. Стены были окрашены масляной краской в два цвета: коричневый снизу и салатовый сверху. На табличках у дверей значилось: «Кафедра анатомии человека. Практикум. Аудитория 012».

Их преподаватель, прозектор Сергей Павлович, ждал у входа. Высокий, сутулый мужчина с руками патологоанатома – длинными пальцами, бледной кожей с едва заметными желтоватыми разводами. Его лицо было непроницаемо.

– Группа L-101, – произнес он глуховатым голосом. – Заходите. Берите халаты. На столах. Надевайте, застегивайте на все пуговицы. Волосы убрать под шапочки.


Внутри аудитории царил полумрак. Длинные мраморные столы, под которыми угадывались контуры вытяжных систем. На каждом столе под влажной темно-зеленой тканью лежали… формы. Не сразу понятные, но очевидно объемные.

Сергей Павлович прошел в центр зала.

– Садитесь. Сегодня вы начнете изучение фундамента. Остеологии. Науки о костях. Кость – это не просто палка, на которую натянуты мышцы. Это живой, динамичный орган. В нем проходят сосуды, нервы, в нем рождаются клетки крови. Он меняется на протяжении жизни. Он помнит каждую вашу травму, каждый дефицит кальция. – Он подошел к одному из столов и снял ткань.

На черной мраморной плите лежал полный человеческий скелет, собранный на проволоке. Он был неестественно белым, почти сияющим в тусклом свете ламп.

– Знакомьтесь. Ваш первый бессловесный учитель. Для вас всех он будет «Сократ». – В зале послышались сдавленные смешки. – Вы будете знать каждую его косточку, каждый бугорок, отверстие, гребень. Вы будете знать его лучше, чем собственные руки. Потому что, не зная нормы, вы никогда не увидите патологию.

Он взял со стола череп и поднял его.

– Основа. Футляр для мозга, каркас для лица, опора для жизни. Сколько костей в черепе взрослого человека?

Максим, не задумываясь, ответил:

– Двадцать три, если не считать слуховые косточки.

– Верно. И они все должны быть у вас в голове. Не в учебнике. В голове. Подойдите по двое к столам.

Каждой паре студентов достался отдельный набор костей: коробка с пронумерованными пластиковыми ячейками, в которых лежали настоящие, препарированные кости. Они были легкими, пористыми, цвета слоновой кости.

Андрей и Максим оказались за одним столом. Перед ними лежала лопатка.

– Scapula, – произнес Сергей Павлович, стоя у их стола. – Наша с вами. Найдите акромион, клювовидный отросток, суставную впадину. Проведите пальцем по краю. Запомните тактильно. Медицина – не только визуальная, но и тактильная наука.

Андрей взял лопатку. Она была удивительно легкой и сложно устроенной. Он поворачивал ее в руках, стараясь соотнести с картинкой в открытом на столе атласе. Рядом Лика с напарницей изучали тазовую кость, и Лика шептала с ужасом: «Боже, это же как странный пазл…».

– Теперь внимание, – голос прозектора заставил всех поднять головы. Он стоял у другого стола, где ткань была снята лишь частично. – Это – препарат для препарирования. Мышцы спины. Работа настоящих анатомов. Вы будете делать это позже, на втором курсе. Сейчас – просто посмотрите.

Он откинул ткань полностью. На столе лежала спина человека. Кожа и жировая клетчатка были аккуратно удалены, обнажая сложнейший переплет мышц – от ромбовидных до широчайшей. Каждый пучок был отделен, подкрашен для контраста. Это было одновременно ужасающе и прекрасно. Как карта неведомой страны.

В аудитории стояла гробовая тишина. Кто-то сглотнул. Кто-то отвел взгляд.

– Это не должно вызывать отвращение, – строго сказал Сергей Павлович. – Это должно вызывать уважение. Этот человек при жизни, наверное, никому не дарил свое тело науке. Но теперь он – вечный учитель. Он дает вам знание, которое вы больше нигде не получите. Ваша задача – быть достойными этого дара. Выучить. Понять. И потом – беречь живых.

Он снова накрыл препарат тканью.

– Возвращаемся к костям. До конца пары вы должны сложить из разрозненных костей кисть. В анатомическом порядке. Приступайте.


Началась кропотливая работа. Шепот, звон костей о мрамор, шуршание страниц атласов. Андрей и Максим, сверяясь с рисунками, выкладывали на черную плиту запястные кости: ладьевидную, полулунную, трехгранную…

– Смотри, – показал Максим на тонкую щель между двумя костями, – здесь проходит срединный нерв. Если при переломе его передавить – будет синдром запястного канала. Онемение пальцев.

– Уже клиническое мышление включаешь? – улыбнулся Андрей.

– А как же. Кость – не картинка. Это история будущих травм и болезней.

У соседнего стола Артем Синицын, работая один (его напарник сбежал в туалет, почувствовав себя плохо), громко возмущался:

– Да что тут собирать, как детский конструктор. Надо сразу на трупах работать, чтобы было понятно.

Сергей Павлович, появившийся как из-под земли, холодно сказал:

– Синицын. Вы наберетесь наглости оперировать, не зная, какую кость вы пилите? Или вы думаете, хирург смотрит только на монитор? Он должен чувствовать кость через инструмент. А чтобы чувствовать – надо знать. Доделывайте задание. Молча.

Артем покраснел и углубился в атлас.

К концу пары у большинства на столах лежали более-менее правильные «конструкции» из костей кисти или стопы. Руки у всех пахли формалином и костной пылью.

– Домашнее задание, – сказал Сергей Павлович, когда прозвенел звонок. – К следующему разу: знать все кости запястья и предплюсны, с названиями на латыни и по-русски. А также… – он сделал паузу, – принести с собой резиновые перчатки. Будем изучать связки. На свежем материале.

Эта фраза, произнесенная совершенно буднично, повергла некоторых в новый шок. «Свежий материал» – это значило не кости, а то, что на них держится.


Обед. Столовая.


Сегодня даже видавший виды борщ казался менее аппетитным. Лика ковыряла его ложкой.

– Я, кажется, не могу есть мясо. Вообще.

– Пройдет, – спокойно сказал Максим, доедая котлету. – Через месяц будешь спокойно есть котлеты, глядя на атлас миологии. Адаптация.

– А ты как, Дрон? – спросила Лика.

– Интересно, – честно ответил Андрей. – Это же идеальная логика. Каждый бугорок – для чего-то. Каждая ямка. Ничего лишнего. Красиво.

К ним подсела София со стоматологического.

– У нас сегодня тоже была «веселуха». Нам выдали нижние челюсти. Настоящие. И сказали найти все отверстия, куда входят нервы. Для анестезии, понимаете? Если промажешь мимо нижнечелюстного отверстия – пациент будет корчиться от боли. Давление такое…

Они говорили уже на своем, новом языке. О отверстиях, бугорках, нервах. Обычные студенты за соседними столами, обсуждавшие пары и вечеринки, смотрели на них как на инопланетян.

Вечером в общежитии царила тихая паника. Нужно было выучить латинские названия двадцати семи костей стопы и кисти. Комната 217 превратилась в импровизированный лекторий. К ним пришли Лика с подругой и пара других одногруппников.

Максим взял на себя роль преподавателя. Он расчертил на листе ватмана схему кисти и подписал все кости.

– Запоминаем по принципу «рядом лежащих». Ладьевидная (scaphoideum)– как лодочка, она сочленяется с…?

– С полулунной (lunatum)! – как на уроке, выпалила Лика.

– Правильно. А трехгранная (triquetrum) – с гороховидной (pisiforme), которую можно нащупать на себе, вот здесь.

Они щупали свои запястья, пытаясь найти косточки под кожей, сверяясь с атласом и схемой. Это был странный, почти интимный процесс самопознания через призму науки.


Поздно вечером, когда все разошлись, Андрей стоял у окна. Он смотрел на свою руку, медленно сжимая и разжимая кулак. Он представлял, как в темноте его тела скользят сухожилия, как в лучезапястном суставе смещаются друг относительно друга те самые кости, названия которых он теперь знал. Он был внутри этой машины. И он начинал понимать ее устройство.

Стук в дверь. На пороге был Игорь Петров, их сосед-военврач.

– Извините, что поздно. У вас «Пирогов» есть? Атлас анатомии?

– Есть, – сказал Максим, доставая с полки тяжелый том.

– Спасибо. Завтра у нас, у целевиков, досрочный зачет по остеологии. Командир требует. – Игорь взял книгу и, уже уходя, обернулся. – Вы сегодня на практическом были? Со «свежим материалом»?

– Еще нет, в следующий раз.

– Ага. У нас уже было. Совет: берите перчатки на полразмера больше. И мазь под нос, ментоловую. Помогает. Спокойной.

Он ушел. Андрей и Максим переглянулись. Их путь только начинался, но они уже чувствовали, что втягиваются в особый ритм. Ритм, где смешались отвращение и восторг, страх и любопытство, бесконечная зубрежка и щемящее чувство причастности к великой тайне.

Завтра была гистология. Снова микроскопы, клетки, невидимый мир. А потом – химия, латынь, физра…

Колесо закрутилось. Остановить его было уже нельзя.


Глава 4: Первый Коллоквиум

Октябрь ударил по студенческому городку первыми заморозками и беспощадным ветром с реки. Зелень сменилась грязно-желтой листвой, и настроение у большинства первокурсников было ей под стать. Романтический флер первых недель рассеялся, обнажив суровую реальность: объем. Бесконечный, неподъемный объем информации, который нужно было не просто понять, а вбить в память так, чтобы он всплывал мгновенно, по первому требованию.

Гистология, биохимия, анатомия, латинский, химия, физика… Каждый предмет требовал своего, особого способа освоения. И наступил момент первой проверки – коллоквиум по гистологии. Не экзамен, но нечто среднее между контрольной и устным опросом, от которого зависело получение зачета в конце семестра.


В субботу, за два дня до рокового понедельника, библиотека главного корпуса была забита до отказа. Запах старых книг, пота и отчаяния витал в воздухе. Андрей и Максим отвоевали место у окна, заваленное атласами, конспектами и кружками с остывшим чаем. Рядом, за соседним столом, сидела Лика, уткнувшись лбом в открытый учебник. Она что-то беззвучно шептала, водила пальцем по цветным схемам.

– Не зубри, – тихо сказал Максим, не отрываясь от своего блокнота, где он схематично изобразил все виды эпителия и соединительной ткани. – Строишь логические цепочки. Однослойный плоский эндотелий – где? В сосудах. Почему? Минимальное сопротивление току крови. Функция? Транспорт, барьер. Видишь – из строения вытекает локализация, из локализации – функция.

– Я пытаюсь, – простонала Лика. – Но они все на одно лицо! Вот эта штука, ретикулярная ткань… Где она?

– В кроветворных органах, – не глядя, ответил Андрей, рисуя в тетради звездчатые клетки. – Селезенка, лимфоузлы, костный мозг. Создает строму, каркас, на котором сидят лимфоциты. Представь гамак для иммунных клеток.

Они уже могли говорить на этом языке. Но коллоквиум подразумевал не только понимание, но и безошибочное узнавание по микропрепарату. Нужно было под микроскопом, за три минуты, определить ткань, указать все структуры и объяснить их функцию.

Дверь библиотеки распахнулась, впустив порцию холодного воздуха и Артема Синицына. Он был в новом модном пуховике и с презрительным видом оглядел переполненный зал.

– Народ, вы чего тут в панике? Это же всего лишь коллоквиум. Гистологичка, Елена Витальевна, она же тётя нормальная.

– Тетя, которая на прошлой неделе отправила на пересдачу полгруппы второкурсников за то, что перепутали эластический и коллагеновый хрящ, – мрачно заметил кто-то из-за стеллажа.

Артем пожал плечами и направился к отделу художественной литературы – видимо, убить время.


Вечером в комнате 217 царила напряженная атмосфера репетиции. «Пинцет» и «Рентген» со стоматологического, уже сдавшие свой коллоквиум по гистологии зубных тканей, решили помочь товарищам, устроив им «допинг».

– Слушайте вопрос, – говорил Пинцет, держа в руках зачитанную методичку. – Препарат: стенка трахеи. Что вы видите?

Андрей, закрыв глаза, представлял картинку.

– Многослойный мерцательный эпителий на базальной мембране. Под ним собственная пластинка слизистой с железами. Далее – гиалиновый хрящ в виде полуколец. За ним – адвентиция.

– Почему хрящ гиалиновый?

– Потому что обеспечивает жесткость и эластичность одновременно. Кольца не смыкаются сзади, чтобы пищевой комок мог пройти по пищеводу.

– Отлично. Следующий…

Они гоняли друг друга до двух часов ночи. Когда все уже валились с ног, Максим неожиданно спросил:

– А зачем нам это? Врачу-терапевту в поликлинике действительно нужно будет отличать ретикулоцит от фибробласта под микроскопом?

В комнате повисла тишина.

– Чтобы думать, – после паузы сказал Андрей. – Чтобы понимать, что воспаление – это не просто «краснота и опухоль». Что это миграция лейкоцитов через стенку сосуда, работа тучных клеток, пролиферация фибробластов. Чтобы лечить причину, а не гасить симптомы. Микромир определяет макромир.

Максим кивнул, удовлетворенный ответом. Это была их собственная, выстраданная истина.


Понедельник. Аудитория гистологии.

Елена Витальевна встречала каждую студенческую пару у своего стола с микроскопом. Лицо – непроницаемая маска. На столе лежали стопки стекол с препаратами, номерами вниз.

– Берите билет. Садитесь за микроскоп. У вас три минуты на изучение и две минуты на ответ.

Андрей вытянул стекло. Номер 7. Он сел за стол, руки были чуть влажными. Включил освещение, настроил резкость. В окуляре предстал знакомый пейзаж: пузырьки разного размера, выстланные однослойным эпителием. Железа. Нужно уточнить. Эпителий кубический. Видны просветы долек, соединительнотканные перегородки. Щитовидная железа. Нужно найти фолликулы, коллоид. Вот они – шары с розоватым содержимым. Функция? Накопление тиреоидных гормонов.

– Время, – тихий голос Елены Витальевны прозвучал у самого уха.

Андрей оторвался от микроскопа и начал отчетным тоном:

– Препарат №7. Щитовидная железа. Паренхима органа представлена фолликулами шаровидной формы, выстланными однослойным кубическим тироцитом. Просвет фолликулов заполнен коллоидом, окрашенным эозином в розовый цвет. Строма представлена рыхлой соединительной тканью с кровеносными капиллярами. Функция – синтез и депонирование тиреоидных гормонов…

– Хорошо, – прервала его Елена Витальевна, но в ее голосе послышались первые нотки одобрения. – А если вы увидите, что фолликулы разного размера, эпителий уплощен, а коллоид плотный?

– Это будет признак низкой функциональной активности. Гипотиреоз.

– Верно. Садитесь. Пять.

Облегченный выдох. Пять – это высший балл. Андрей поймал взгляд Максима, который уже сидел на месте с каменным лицом, но подмигнул почти незаметно. Его очередь подходила.

Лика тянула билет с дрожащими руками. Ее препарат оказался сложным – спинной мозг. Нужно было найти серое и белое вещество, рога, центральный канал. Она запуталась в описании проводящих путей, запнулась. Елена Витальевна слушала молча, потом спросила:

– Девочка, если у пациента поврежден задний рог, что он потеряет?

Лика, покраснев, пробормотала:

– Чувствительность?

– Какую именно? Болевую, тактильную, проприоцептивную?

– Всю… – голос Лики дрогнул.

– Неправильно. Только болевую и температурную. Тактильную и мышечное чувство идут другим путем. Садитесь. Три. Учите проводящие пути. Это основа неврологии.

Три балла – это было спасение, но и унижение. Лика села, готовая расплакаться, но сжала кулаки под столом. Надо учить лучше.

Артем Синицын, к всеобщему удивлению, ответил бойко и уверенно. Видно было, что он тоже потратил время на подготовку, хоть и делал вид, что все ему дается легко. Он получил твердую четверку и, возвращаясь на место, бросил самодовольный взгляд на своих соседей-бюджетников.

Когда коллоквиум закончился, Елена Витальевна поднялась перед потрепанной, но прошедшей первое испытание группой.

– Итоги разные. Но общая тенденция – поверхностное знание. Вы запомнили картинки, но не поняли логики. Гистология – это язык, на котором клетки рассказывают о своем состоянии. Учитесь слушать. К следующему занятию – мышечные ткани. Все свободны.


Вечер после коллоквиума.

Компания собралась в самой дешевой кафешке у метро, которую окрестили «Гастритом». Пахло жареным маслом и дезодорантом. Заказали по блинчику с творогом и по чашке растворимого кофе.

– Ну что, выжили, – констатировал Максим, размешивая сахар.

– Еле-еле, – вздохнула Лика. – Я, кажется, вообще не гожусь для этого. Мне надо было на филфак идти.

– Вранье, – сказал Андрей. – Ты просто испугалась. А бояться – нормально. Главное – чтобы страх не парализовал, а заставлял готовиться.

– Философ, – хмыкнула Лика, но улыбнулась.

– А знаете, что самое интересное? – вмешался Рентген, их сосед-стоматолог. – У нас на факультете уже начали показывать аномалии развития зубов. И знаете, как они выглядят под микроскопом? Как обычная ткань, но сломанный алгоритм. Красиво и жутко.

Они говорили уже как свои. Общие трудности, общий формалиновый запах от одежды, общее недосыпание сплачивали быстрее любой дружбы.

На обратном пути в общежитие их нагнал Игорь Петров. Он шел ровным, строевым шагом, в простой темной куртке.

– Коллоквиум сдали? – спросил он.

– Более-менее, – ответил Максим. – А у вас?

– У нас все по-другому. У нас не «сдал-не сдал». У нас «выполнил норматив». Не выполнил – наряд вне очереди. Я выполнил.

Его тон был лишен эмоций, но в словах чувствовалась усталая гордость.

– И как, тяжело? – поинтересовался Андрей.

– Да нет. Учеба – она как физическая подготовка. Регулярность и дисциплина. У вас тут народ слишком ноет. – Он кивнул и ускорил шаг, уходя вперед.

– Своеобразный тип, – заметила Лика.

– Зато знает, зачем здесь, – сказал Максим. – Цель. Это важно.

В комнате их ждала новая проблема. Из-под двери тянуло сыростью и плесенью. Открыв, они увидели лужу на полу. Протекла батарея. «Пинцет» уже пытался звонить сантехнику, но трубку никто не брал. Вместо того чтобы паниковать, они, вздохнув, взяли тряпки и тазы. Вечер, который планировалось посвятить биохимии, ушел на борьбу с потопом. Но это тоже была часть их новой жизни – бытовая, неуютная, но общая. Позже, когда вода была убрана, а на батарею намотали тряпку в ожидании мастера, Андрей сел за стол и открыл учебник по биохимии. Цикл Кребса. Энергетическая станция клетки. Сложные формулы, стрелочки, названия ферментов. Голова гудела от усталости.

Он посмотрел на Максима, который, несмотря на все, уже строчил конспект, на Лику, заснувшую над раскрытым атласом анатомии. За стеной кто-то тихо играл на гитаре. Они были в самом начале долгого пути. Пути, полного таких вот маленьких побед (пятерка на коллоквиуме) и поражений (лужа на полу), непонятных латинских терминов и первых, робких проблесков понимания великой науки, в которую они погружались все глубже.

До первой сессии оставалось еще два месяца. Но они уже чувствовали ее дыхание. И знали, что это будет настоящая битва. Битва, к которой они только начали готовиться.


Глава 5: Клиническая тропа

Ноября не было. По крайней мере, в восприятии первокурсников. Был лишь бесконечный поток лекций, практикумов и ночных бдений над конспектами. Границы между днями стирались, выделялись только «день гистологии», «день анатомии» и «страшный день биохимии». Однако деканат, понимая, что студентов может закопать под теоретическим грузом, организовал для них первое, символическое знакомство с будущим – экскурсию в университетскую клиническую больницу №1, или просто «УКБ».

Больница представляла собой целый городок из старых корпусов и современных пристроек, соединенных длинными, продуваемыми всеми ветрами переходами. Группу L-101 вела замдекана по воспитательной работе, вечно улыбающаяся и немного отстраненная Валентина Ивановна.

– Запомните, – говорила она, ускоряя шаг по длинному коридору терапевтического корпуса, – вы сейчас находитесь не просто в больнице. Вы в сердце нашей профессии. Здесь теория становится практикой. Здесь живут ваши будущие пациенты».

Запах здесь был иным, нежели в «Анатомичке». Это была сложная смесь антисептика, еды из пищеблока, лекарств и чего-то неопределенно-тяжелого – запаха болезни, страха, надежды. Полы линолеумные, вылощенные до зеркального блеска. По стенам – информационные стенды с пугающими картинками заболеваний и графиком обходов. Мимо них с шуршанием халатов проносились врачи, медсестры, санитары с каталками. Суета была деловой, сосредоточенной.

Андрей ловил взгляды пациентов в открытых дверях палат. Кто-то смотрел с любопытством, кто-то с безразличием, кто-то с тупой болью в глазах. Он почувствовал легкий укол стыда: они ходили тут как туристы, в то время как для этих людей здесь решались вопросы жизни и смерти.


Экскурсия была поверхностной: показали приемное отделение (телесный кодекс срочности, оттенки бледности на лицах ожидающих), рентген-кабинет (мощная, бездушная техника) и, наконец, вывели в просторный холл диагностического корпуса.

–А здесь, – с гордостью сказала Валентина Ивановна, – наше новое достояние. Тренажерный центр практических навыков.

Это было похоже на космический корабль. В рядах стояли современные тренажеры-манекены: от простых, для внутривенных инъекций, до продвинутых «пациентов», которые могли симулировать дыхание, сердцебиение, даже говорить и жаловаться на боль. На одном из них третьекурсница в белом халате отрабатывала сердечно-легочную реанимацию. Метроном задавал ритм: «Выше, сильнее, глубже!». Звук непрямого массажа сердца – треск искусственных ребер – отдавался в ушах неприятной, но важной правдой.

Лика замерла, наблюдая.

– Это же… как кукла. Не страшно.

– Это пока кукла, – тихо сказал Максим. – Через два года ты будешь делать это на живом человеке в отделении реанимации. И от твоих движений будет зависеть, выживет он или нет.

Артем Синицын, напротив, загорелся.

–Вот это да! Надо записаться сюда на дополнительные занятия. Круче любой компьютерной игры».

Его сосед по группе, тихий парень по имени Семен, покосился на него:

–Игра… У них же даже зрачки могут реагировать на свет. Почти как живые.

– Тем интереснее, – парировал Артем.

Валентина Ивановна повела их дальше, в небольшую аудиторию, где их ждал невысокий, очень уставший на вид врач-терапевт лет сорока. Он представился Кириллом Андреевичем, ординатором кардиологического отделения.

–Ну что, будущие коллеги, – начал он без предисловий, садясь на край стола. – Понравилась экскурсия? Блеск и нищета медицины. Тренажеры за миллионы и потрепанные тонометры в отделениях. Ладно. Я здесь, чтобы показать вам одну простую вещь. Связь.

Он взял со стола обычную кардиограмму, распечатанную на миллиметровке, и прикрепил ее к магнитной доске.

– Видите этот зубец? QRS. Деполяризация желудочков. Вы проходили уже клеточные мембраны, ионные каналы?

Максим кивнул.

– Вот и отлично. Так вот, этот зубец на бумаге – это финальный аккорд целой симфонии, которая играет на уровне одной-единственной клетки кардиомиоцита. Нарушится работа натрий-калиевого насоса – изменится потенциал покоя. Изменится потенциал – собьется ритм. Собьется ритм – вот вам мерцательная аритмия на ЭКГ и риск инсульта у пациента. От молекулы – к организму. От вашей сегодняшней биохимии – к завтрашнему диагнозу. Это и есть связь.

Он говорил просто, без пафоса, но в его словах была такая убедительность практика, что даже самые отстраненные слушали, открыв рты. Он показал, как знание гистологии миокарда помогает понять причины инфаркта, как данные биохимии крови (холестерин, ферменты) рисуют картину болезни.

– Вы сейчас учите скучную, оторванную от жизни теорию. Поверьте, через год, когда вы начнете пропускать ее через клинические случаи, она заиграет. Она станет вашим главным оружием. Потому что аппаратура может сломаться. А ваши знания – никогда.

После лекции студенты вышли на улицу, притихшие. Даже Артем не строил из себя циника. Осенний ветер теперь казался бодрящим, а не леденящим.

– Вот, – сказал Андрей, закуривая (вредная привычка, против которой он пока безуспешно боролся). – Оказывается, мы не зря сидим над этими формулами.

– Конечно, не зря, – сказал Максим. – Мы собираем пазл. Пока у нас в руках лишь разрозненные кусочки. Но уже начинают проступать контуры.