Николай Захаров
Сказки для взрослых 2

ВОЛК И СЕМЕРО КОЗЛЯТ

Глава 1

У одной Козы, целых семеро по лавкам было. Мал, мала, меньше. Папа-Козел, семью бросил и скрывался от алиментов, сволочь. Не помогал гад материально. Вот и вертелась мама-Коза, как карась на сковородке, чтобы ораву эту прокормить. С утра до ночи пахала, как папа Карло на трех работах. Дома почти не бывая. Ну, а козлята сами себе предоставлены оказались. К хорошему это никогда не приводит, ежели дети сами себя воспитывают. Такие Козлы из них могут вырасти, что папа-алиментщик белым барашком с крылышками сиреневыми по сравнению с ними покажется.

Козлятам старшим еще и по паре лет не исполнилось, а уже даже младшие курят и слова всякие разные матерные научились говорить. Обыкновенные еще слова не научились, как следует выговаривать, а нецензурщина вылетает, как пули из автомата. В доме мат стоит с утра до вечера. Соседи, только головами трясут. Вот она – безотцовщина. Был бы отец, взял бы ремень и объяснил, какие слова можно употреблять, а какие не следует. А Коза-мать, чего с нее взять? Только блеет о тяжкой доле своей козьей. А уж когда подросли козлята, то и вовсе как с цепи сорвались. К спиртному приохотились. А где денег взять на это удовольствие? Понятно где, на улице. Там в ночное время много припозднившихся одиночек бродит. Где им с семерыми, хоть и козлятами, справиться. Налетят, копытами запинают, карманы вывернут у прохожего и без штанов отпустят. Потом водку хлещут днями и ночами напролет. Да дурные от нее делаются, с друг дружкой бодаться начинают. Соседи пытались усовестить, куда там и не слушают, посылают в разные места не уютные. А одного Барана и вовсе не то что словесно, а физически оскорбили. Таких ему всемером звиздюлей навешали, что он теперь из сарая своего выходить боится. Жалобы на них коллективные соседи писали несколько раз, в разные инстанции. В полицию само собой. Пришел Боров в портупее, похрюкал назидательно на козлят. А они такими овечками прикинулись, что он жалобу эту коллективную тут же и порвал. Да еще и на жалобщиков навизжал, чего, мол, кляузничаете на сирот почти. Ему пытались разъяснить, что прикидываются эти сволочи малолетние овцами, а на самом деле такие уже Козлы, что скоро пробы ставить будет некуда. Не поверил Боров и Барану, который громче всех возмущался, палкой резиновой промеж рогов врезал.

Хрюкнул что-то про ложный вызов и что в следующий раз привлечет за клевету, да и был таков. А козлята и вовсе от безнаказанности такой и попустительства со стороны органов правопорядка, во все тяжкие пустились. В дому своем натуральный притон устроили, а соседей так просто затерроризировали. Заставили дань платить, если хотят жить спокойно, без скандалов и травм. Ни днем, ни ночью от них покоя нет, когда только спят паразиты не понятно. В школу не ходят и только сутками напролет водку жрут, да пакости всякие придумывают окружающим. А ведь еще растут и водки то все больше и больше надо на такую-то банду. Район их дурной славой стал пользоваться, ни кто через него ночью не ходит уже – боятся. Так эти отморозки уже и днем нападать на прохожих стали, а ночью в соседние районы на промысел преступный выходить. Через год уже весь городишко трясся, бандой козлиной замордованный. Матеря детишек боятся одних гулять отпускать. Сколько раз уж было, схватят мелкого и меньше чем за ящик водяры обратно не отдают. И несут родители, куда денешься. А Мать-коза полностью у них под копытами оказалась. Ни во что ее не ставят. За закуской в магазин гоняют, да бутылки пустые сдавать. Жалко дуру. А она от жизни такой и сама к спиртному потихоньку пристрастилась, за детьми допивая. А много ли ей надо? Рюмашку высосет, сядет на крыльцо и блеет о доле своей горькой, пока кто нибудь из банды пинком не поднимет, да в магазин не пошлет. Плетется тогда с авоськой в зубах, глаза мутные, растрепанная, ноги заплетаются. Решили соседи тогда написать в газету центральную про все эти безобразия. Написали. Из газеты прислали письмо проверить журналюгу. Настоящего Волчару. Приехал Волк, вынюхивать начал, что да как. Неужто так плохо все, как написано. Интервью у соседей взял и на магнитофон записал. Потом и козлиное семейство навестил. А там пьянка, как всегда, дым коромыслом и не боятся уже никого и ничего. Их все боятся. Увидали морду Волчью, насильно за стол усадили, насильно водки литр выпить заставили, а потом ленту магнитофонную на пасть намотали с интервью и пинками до вокзала проводили. Очнулся Волк под скамейкой вокзальной, пытается вспомнить, как он тут оказался весь в блевотине и не может, провалы в памяти обнаруживаются. А тут к нему два кабана в форме полицейской подходят, документы требуют предъявить на предмет установления его личности. А документов-то и нет. Куда делись, не помнит. Ни паспорта, ни удостоверения редакционного и денег тоже нет, как корова языком все слизнула. Помнит только, что пил с кем-то накануне. А с кем – не помнит.

Арестовали Серого кабанчики и в загон для скота бездомного швырнули. А там, каких только шакалов нет… Волк к такому контингенту не привычен оказался, да и дал слабину, а нельзя в таких местах – зачмурят. Неделю журналюга парашу драил вне очереди за весь загон. Хорошо хоть, что в редакции про него вспомнили и послали на розыски еще одного журналюгу. А тот – Лис хитрющий, побыстренькому все разнюхал, кому нужно, на лапу сунул и тогда только Волчару из-за решетки выпустили. Отощал бедный за неделю на тюремной-то соломе, даже уши как у дворняги безродной повисли. Дерганый стал. На улице болонка на него тявкнула, так он чуть в обморок не упал с перепугу. Два месяца потом в психодиспансере лежал, нервы лечил. Но статью написал. Да, злющую такую, обличительную. У самого мурашки по шкуре бегали, когда перечитывал. Статью в центральной прессе руководство городишки проигнорировать не могло. Собралось на экстренное совещание. Мэр – Свинья, речь толкнул и призвал усилить борьбу с криминалитетом, в котором городок погряз. Постановление приняли о немедленной ликвидации организованной преступной группировки козлиной. Денег на это выделили из бюджета, чтобы органы правопорядка надлежащим образом экипировать. Оружие, обмундирование, технику разную закупили. Даже три бронетранспортера и два легких танка приобрели для борьбы с оргпреступностью. Шансов чтобы у нее не осталось на выживание. Потом личный состав готовить принялись. Все кабаняры-служивые на переподготовку были откомандированы шестимесячную. Там их инструктора-орлы из воздушно-десантных войск, до седьмого пота гоняли каждый день. Семь шкур спустили, но таких молодцов из них сделали, любо-дорого посмотреть. Рыла всем на одну сторону своротили, копытами щелкать и стучать обучили с лихостью молодецкой. Когда они от вокзала до мэрии, домой воротясь, строем шли, стекла от их строевого шага в окнах домов сыпались. Во, какими молодцами вернулись!

По телевидению их на всех каналах показали. Вот, мол, есть еще и у нас "порох в пороховницах". Даже руководство страны приметило инициативу эту местную. Мэра-Свинью премией государственной за инициативу наградили и орден дали, за неоценимый вклад в общее дело. Сам президент-Хряк, лично вручал, прослезился и облобызал троекратно. А потом указ издал, по которому велено было всему личному составу органов внутренних по всей державе, опыт этот перенять и незамедлительно внедрить. А чтобы ускорить процесс, всех кабаняр отличившихся, велено было по городам и весям откомандировать, опытом делиться с коллегами. И трех лет не прошло, как по всей стране уже маршировали, молодецки перекосив рыла, все органы внутренние. С лихостью, с посвистом. Обыватели радовались на них глядючи. Хрен с ним, что стекла сыпятся оконные, зато за державу гордость распирает. "Патриоты мы, али псы шелудивые?"

Глава 2

А Волчара-журналюга за три года нервы подлечив и от алкогольной зависимости избавившись, решил снова в командировку в этот городишко козлиный съездить, чтобы убедиться самому, как там обстоят дела на фронте борьбы с негативными явлениями.

Приехал, а городишко и не узнает. Грязище везде, запустение. Обыватели по улицам перебежками перемещаются. А кое-где и вовсе по пластунски. В окнах ни одного стекла целого и стрельба с утра и до утра. Молодежь в организованные преступные группировки скучковалась. Городишко на зоны влияния поделила. Воюют промеж себя за эти зоны. Банда Козлов восточные районы держит. Банда Ослов – западные, остальные районы Кабаны крышуют во главе с мэром Свиньей. Центральной группировкой себя именуют. Потому что самые крутые они. Два танка свои как выставят на стрелку, сразу все с ними соглашаются. Сунулся Волчара к мэру Свинье с вопросами каверзными, где мол порядок и когда с оргпреступностью покончено будет? А тот и слушать эти вопросы не стал. Приказал лапы в браслеты закоцать и в загон для скота бездомного бросить. А там с тех пор еще хуже стало. Шакалы, да гиены друг друга поедом жрут. Увидели новенького, упитанного, да холеного, сразу опустили ниже параши. Зачмурили так, что первая отсидка Волчаре санаторием на курорте вспомнилась. Месяц мэр его на соломе продержал и то не вволю. А в редакцию на запрос отписали, что не приезжал к ним никакой Волчара и где он не знают. "Может в запое, на даче у себя прячется". Через месяц привели к мэру в кабинет. Тот его и не признал сначала. – Я, вам,– орет,– велел Волка доставить, а вы мне пса какого-то облезлого, с задницей драной, привели,– потом разобрался и визжать перестал. – Ну?– спрашивает.– Серый, понял теперь, как мы с преступниками обращаемся? Почувствовал на собственной шкуре? Проняло или еще на месячишко желаешь в нашем городке гостеприимном задержаться?– Волк в ответ только мычит по-коровьи, на соломе гнилой отощав, да ушами вислыми трясет. Проняло. Мол. И гостить более не хочу.

– Ну, вот и хорошо, иди и не мешай указ президентский об усилении борьбы с преступностью, в жизнь воплощать. Что за манера под ногами путаться?

Вышел Волк из тюряги, ветром его шарахает. На вокзал поплелся. А там билеты только по тройной цене и только на вчерашний поезд с рук купить можно. А у него и денег-то нет нисколько, все в загоне для скотов бездомных скотам этим же в общак сдал, за солому расплачиваясь.

Не уехать домой, а пешком далеко. Да и жрать охота до спазмов.– "Эх, а в тюрьме-то ужин, соломку выдают",– хоть обратно иди, просись. А уж ночь – из помещения вокзального кабаняры в портупеях шугнули, чтобы мордой, с обвисшими ушами, приличных пассажиров не шокировал. Вышел Волк на площадь привокзальную. В городке тихо, можно сказать. Прострекочет где-то очередь автоматная раз в десять минут, да граната рванет раз в час и опять тишина. Пошел, куда глаза глядят. И до восточного района добрел к утру. Городишко не такой уж и маленький, если по нему пешком на голодный желудок ходить. Смотрит, домище стоит на самой окраине – двухэтажный, забором из броневых плит обнесенный, а на воротах вывеска.– "Штаб-квартира ОПГ.7-ро КОЗЛОВ". У Волка челюсть отвисла от удивления.– "Надо же, как обосновались основательно",– додумать эту мысль не успел, как следует, а ему уже два здоровенных Козла лапы заломали и с криком: – Ты на кого, падла, пасть раззявил,– поволокли за эти ворота. Приволокли и перед самым главным Козлом на колени поставили.

– Ну, и чего, ты, сволочь непонятная, тут высматривал?– тот его спрашивает и водяру из фужера через соломину сосет.

– Да я – журналист, материалы для очерка собираю о выдающихся деятелях вашего города. Вот мне на Ваш дом и указали, сказали, что здесь самые выдающиеся и есть. Волк меня звать,– наплел Волк, шкуру спасая.

– Вот, значит, как? То-то рожа мне твоя знакомой показалась. Это не ты ли тот журналюга, что статейку три года назад про наше семейство в центральной газетенке тиснул?

– Я,– повинился узнанный Волк.

– Ну что же, брателла, хорошо умеешь языком молотить. Понравилась мне тогда твоя писанина. Будешь при мне теперь находиться за цепного пса. Цепь тебе позолоченную прикажу выдать и миску люминивую китайской лапши кажный день выдавать. Сам люблю ее шмыргать. Тебе тоже понравится. Отведите его, братаны, в будку у ворот. Пусть все видят, что козлы зла не помнят и хорошим животным завсегда помогают,– и стал Волчара псом цепным. Даже лаять научился. Как вспомнит солому в загоне для скота бездомного, так и взлаивает.

СКАЗКА ПРО НЕСМЕЯНУ

Глава 1

У олигарха одного была единственная дочь, в которой он души не чаял. Назвали то ее обыкновенно, когда родилась – Светкой. Потому как белобрысая была. Только вот с самого рождения никто и никогда не слышал, чтобы она хоть раз засмеялась. Да какой там засмеялась, хоть бы в улыбке рот растянула. Даже этого не было. Мало того, что чувства юмора напрочь лишена, так она по любому пустяку в рев норовила кинуться. Ходит и с утра до ночи носом хлюпает.

– Ну, в кого ж ты такая Несмеяна уродилась?– сетовал папаша-олигарх,– С моей стороны все весельчаки и шутники, папашу моего – твоего деда, когда к стенке за валютную спекуляцию поставили и то, говорят, пошутил:– "Не промахнитесь, ребята, а я вам теплые места в пекле займу",– и заржал, как конь необъезженный. Расстрельная команда растерялась и только с третьего залпа, в него ржущего попала. О как! А со стороны матери твоей и вовсе все такие, что палец покажешь уже ухахатываются. А если два пальца, то хоть святых вон выноси, так их пробирает. Может, природа решила на тебе отдохнуть? А дочь? – та в рев.

– Ну, чего сейчас-то ревешь?– отец спрашивает.

– Мне д-е-е-е-е-е-едушку жалко!– и еще пуще слезами заливается. Хоть и плаксой была, но душа жалостливая, добрая. Увидит, как во дворе голуби зернышки клюют нянькой насыпанные, а воробьев прогоняют от корма – плачет – жалко ей воробушков. Воробей изловчится и из-под носа у голубя зерно сопрет, опять ревет – жалко голубя дурня. Уж и врачам ее показывали. Каких только на дому светил не перебывало. Денег на них извели столько, что сумму эту даже вслух называть неприлично, тем более что и результат нулевой. Кивают многозначительно, слова мудреные произносят типа.– «Депрессивный психоз с аберрированной моторикой». И еще много таких же, непонятно что означающих. Советуют сказки ей веселые читать, клоунов – юмористов приглашать почаще и, дескать, нормализуется психика у ребенка. Пробовали сказки – ревет. Оказывается все наши сказки жутко жалобные. Вот хоть про колобка. Там в конце лисица этого менестреля схавала, а Светка потом два дня рыдала. От жалости к этой выпечке домашней. Или про курицу эту Рябу, будь она неладна. Там ведь в конце даже дед с бабой плачут, а Светка? Та такой вой подняла из-за этого яйца битого… о-о-о-у-у-у-у. Кошмар. Ни одной сказки веселой, оказывается, нет. Триллеры ужастики по ним только снимать. Не помогли сказки. Ну, клоунов-юмористов, само собой, тоже стали привозить. Олигарх лично с каждым беседу предварительную проводил. Объяснял, что да как. Обещал, что если сумеет очередной клоун ну, хотя бы улыбку из Несмеяны своим мастерством выдавить, озолотить. Миллион евро или баксов тут же высыпет на счастливчика. И даже деньги приготовленные показывал. Чтобы стимулировать. Ну, а если не сумеет рассмешить, то уж не обессудь – обещал, что пинком со двора вышвырнут и здоровенного бугая показывал с размером обуви – 45-го размера. Всех и самых знаменитых юмористов и не очень через свою виллу протащил. Как ни старались, конец один – пинок в зад ногой в сапоге- 45-го размера. Даже из шоу-Комеди клаб самого отмороженного Пашуню, гламурного подонка Волю, велел доставить. Беседу провел, как обычно и пообещал, что ему кроме пинка под зад еще и эксклюзивное унитазное шоу устроит, если не рассмешит дочь. И в интернете велит разместить. Думал, старание усилит. Куда там. Светка, как только его рожу-утюгом увидела, слова ему сказать не дала, сразу взвыла: – Уберите от меня этого подонка – нето руки на себя наложу,– пришлось убрать, а потом еще людей с ним посылать, чтобы в унитаз, как обещано, макнули прилюдно и в интернете эту пакость вывесить.

Юмористы – клоуны, те кто в доме у олигарха еще не побывал, попрятались, по заграницам разъехались. А один даже бомжом переоделся и в подвал жить перебрался, чтобы уж точно не нашли. Прослышали гады, как за неудачное выступление расплачиваются с их братом клоуном.

Тогда, от отчаяния наверное, принял олигарх такое решение. Пусть не клоун, пусть кто угодно рассмешит его Несмеяну, хоть тот же бомж помойный и он тогда такому благодетелю уже не миллион, а все десять задарит и пинками, в случае неудачи, обещал больше не потчевать. Т. е. решил стимулировать исключительно пряником без кнута. И слух велел распустить по всей необъятной Руси-матушке об этом. Не в газете же или по телевизору объявление давать?

Ну и повалили соискатели, желающие «по-легкому срубить деньгу халявную». С утра у ворот человек – 100-150 топчется записных остряков самоучек, хохотунов, анегдотчиков. Какие только байки эти смехачи не плели, как только не выкаблучивались, как только не выеживались. Сидит Светка, губы надув, глаза на мокром месте. Не смешно ей и все тут. Отец, год вытерпев наплыв желающих посмешить его дочь, махнул рукой и велел гнать вновь приходящих взашей. Ему и самому уже прискучили их шутки доморощенные и анекдоты он уже все их наизусть запомнил. Одно и то же – чукча, Василий Иванович несчастный с Петькой и Анкой, да евреи пейсатые в каждом анекдоте. И про новых русских, уж и вовсе ни в какие ворота не лезущие. А девка-то уже взрослой совсем становится, замуж пора отдавать. А кто на такой реве женится бескорыстно? Сволочей-то набежит, только свистни. Но отец-то добра дочери хочет, а не зятя покупного, продажную гниду.

Прямо по Грибоедову Александру Сергеевичу.– "Что за комиссия, Создатель, быть взрослой дочери отцом",– опять объявил, что и половину своего почти честно заработанного состояния /кроме первого миллиона/ отдаст будущему зятю при том же условии – рассмешить будущую невесту.

Стали чаще дочь в Свет вывозить, на тусовки гламурные. Молодые мажоры хвостами метут вокруг, заинтересовать пытаются, больно уж приз завлекательный обещан. Вдруг да стерва эта кислогубая, именно на его шутку, рожу свою в улыбке перекосит. Зря стараются. Непробиваемая – зараза. Ничем ее не пронять. Один из женихов потенциальных, на банановой кожуре перед ней раз двадцать упал, себя не жалея. Ноль эмоций радостных. Скорую помощь пришлось вызвать, расшибся вдребезги о паркет. Даже сотряслось там чего то между лбом и затылком, в том месте, где у нормальных людей мозг находится. И тортами соискатели друг другу морды намазывали и барабаны на них же одевали с треском. Все перепробовали. Один умелец даже сам себя за копчик укусил. Говорят, полгода тренировался, денег ухлопал на репетиторов немеряно. Так старался, что челюсти на закусывании свело судорогой, да так что и не разжать самому. Врачей пришлось срочно приглашать. А жених-то не состоявшийся, потом на заднице полгода сидеть не мог. Да еще -40-к уколов туда же, от бешенства, врачи вкололи. Мало ли… вдруг инфекцию сам себе занес.

Глава 2

Не реагирует Светка как нужно и все тут. Сочувствует обормотам, слезинки платочком с носа подбирает.

И иностранцы-прохиндеи, авантюристы тоже вокруг Несмеяны хороводы водят, утонченностью своей взять хотели. Каламбуры и дифирамбы сочиняли, один другого изящнее. Вся тусовка гламурная от этих шедевров по полу катается, а Светка носом хлюпает.

Жалко ей шкипера на клипере, заболевшего, ни с того ни с сего, болезнью не хорошей. Ну а кок, который скок и вилы в бок, и вовсе ее до истерики довел своей судьбой горькой. Вилы – это же вилка, только очень большая и острая, ей коровы сено кушают и вот ей-то человеку живому в бок.

Неделю плакала, у себя в светелке запершись. Еле успокоили, пообещав пострадавшего найти и помощь материальную оказать. На лечение. И вот как-то зимой, в декабре, случилась в доме неприятность бытовая. Олигархи, как и прочие смертные, увы, тоже от них не застрахованы. Труба отопительная лопнула на чердаке ночью, да прямо над светелкой дочуркиной. Она только, только бедняжка заснула выплакавшись. И тут как рванет на чердаке, а через минуту, сквозь перекрытия просочившись, рухнула на спящую ушатами коричневыми вода. Светка вскочила, с визгами заполошными. Мокрая с ног до головы, грязная как бомжиха подзаборная, с волосами всклокоченными и в таком виде рванула из спальни своей. Воду, конечно, перекрыла приехавшая аварийка и часу не прошло, заодно и водопроводную отрубив, чтобы не ошибиться. А потом и бригада сантехников со сварщиком примчалась, по тревоге поднятая. Не у старушки-пенсионерки, бюджетницы чай авария, а у человека, имя которого шепотом и с легким прогибом в спине полагается произносить. Мужики знающие в бригаде, мастера своего дела. Особенно сварщик – Толян. Золотые руки. Только матершинник жуткий. Ну, тут уж ничего не поделаешь, работа такая и должна же быть ложка дегтю в бочке этого меду? Приехали, доложились, да и устранять последствия принялись. Разбрелись по подвалу и чердаку. Проверяют заодно все остальные места деликатные. Профилактикой занялись, раз уж все равно приехали. Ну а Толян с напарником-подсобником, непосредственно над местом аварийным колдуют, свищ устраняют.

Светка же тем временем в себя пришла, малость поревев и в ванную зашла личико сполоснуть. Да не тут-то было. Нет воды в кранах ни холодной, ни горячей. Аварийщики работу свою тоже выполнили на 300% . Раз уж их из теплой дежурки выдернули среди морозной ночи. Глянула на себя Светка в зеркало и дурно ей стало, впору заплакать с досады, если бы и так уже не плакала. Вышла из ванной, прислушалась. Где-то на верху, на чердаке шипит что-то и потрескивает. Любопытство девку разобрало,– "Чтобы это там могло так шипеть и звякать с треском"?– думает. Она, конечно, видела, что дядьки в ватниках туда поднялись, но вот чем же они там так шипят?– "Инте-е-ере-е-есно",– поднялась осторожненько по лестнице и дверь на чердак приоткрыла. Только не видно ничего от входа. Где-то справа за углом шипят и даже гудят теперь уже. Вытянула Светка шею и шагнула за угол. А там два мужика на трубе верхом сидят и что-то с ней делают. У одного штуковина какая-то в руках и из нее пламя синее рвется с шипением и гулом. Водит он этим пламенем по трубе зачем-то и труба уже аж светится ало-белым светом. Стоит Светка, рот раскрыв от любопытства и даже плакать перестала, только носом шмыгает. А Толян как раз свищ заваривать закончил, горелку выключил, маску снял и напарнику говорит: – П....й к бугру пусть врубают воду на х.. З......я я с этим е....м свищем. В рот ему тапок,– тот ушел, а Толян сигаретину достал и перекуривать собрался.

Повернулся, чтобы сесть поудобнее и чуть с трубы не навернулся. Стоит перед ним привидение в белой рубахе до пола, волосы всклокочены, рот раскрыт и лицо в разводах. Толян, уж до чего парень битый жизнью, всякое видел, даже повоевать довелось и, тот вздрогнул, и чуть не перекрестившись с перепугу, спросил дрожащим голосом: – Ты хто, чудо в перьях?– Светка растерялась, оглянулась, но в перьях никого сзади не увидела и поняла, что парень в куртке из серой материи, только что трубу разогревавший, к ней обращается. Застеснялась и пропищала: – Меня Светой зовут,– и ворот ночной рубашки в кулачонки у горлышка собрала.

– И чего же ты, Светка, чумазая такая, блин? Мыло что ли в доме кончилось? Меня из-за тебя, блин, чуть кондрашка не хватил. Нельзя так людей пугать. Беги к мамке и скажи ей, пусть умоет дочку. И где ваще, блин, можно было так изгваздаться? Ты вообще моешься когда-нибудь или принципиально, против гигиены, блин горелый?– Толян хоть и матюжник был, но при женщинах и детях сдерживался. Заменял нецензурщину нейтральным словом-паразитом – Блин.

Глава 3

Светка покраснела и пролепетала: – У нас же воду выключили вы всю и мыться пока негде. А грязная, потому, что это над моей комнатой труба лопнула. Вот я и запачкалась, пока проснулась,– и тут Толян захохотал, представив себе как, спит это чучело, а на нее сверху вода грязная льется, он пытался что-то сказать и не смог, давясь смехом, только рукой на Светку махал и второй шарил по карманам что-то разыскивая. Светка стояла красная, как рак и давно бы уже заревела, если бы парень смеялся обидно. Но он просто веселился и все. Наконец, отсмеявшись и вытерев слезы Толян спросил:

– И чего снилось? Наверное, что плывешь?– и опять захохотал. А Светка, наморщив лобик, добросовестно пыталась вспомнить, что же ей снилось, когда ее обдало волной грязной воды и вспомнить не могла, как ни старалась: – Ничего не снилось, я вообще редко сны вижу,– честно призналась она.

А Толян, не переставая смеяться, поднялся и протянул ей маленькое зеркальце. – Ты только посмотри на себя,– и сев обратно на трубу аж захрюкал, заходясь от смеха.– Ой, умру сейчас!

Светка зеркальце машинально схватила и машинально в него взглянула. Оттуда на нее смотрела чумазая физиономия, с вытаращенными глазами и открытым ртом. И когда она поняла, как действительно страшно стало парню пять минут назад, увидеть это страшилище перед собой – это ей вдруг показалось таким забавным. Вот этот здоровяк ее испугался. Да она сама всего боится. А он ее испугался. Губы сами собой расползлись в улыбке впервые в жизни, и она спросила парня: – А почему Вы меня блином назвали, я блин не блин,– и поняв, что подхватила слово паразит, залилась таким заливистым смехом, что даже Толян опешил. А Светка тыкала в него пальцем и с трудом сквозь хохот наконец-то произнесла: – Ты сам, блин горелый, посмотри на свою куртку,– и залилась пуще прежнего, еще и согнувшись пополам. Толян мазнул глазами по робе, принюхался и понял, что горит. Выроненная сигарета упала за обшлаг и, уже правый бок начинало припекать. Вскочив, начал сбрасывать с себя спецовку, тут уж не до смеха стало. На свитере прогорела дырка размером с кулак, шерсть тлела и воняла. Пришлось и свитер снимать под хохот этого чучела в ночнушке.

Сбросил свитер, рукавицей рабочей замял тлеющие места и показал девке язык. А та будто всю жизнь ей смеяться запрещали, хохотала как сумасшедшая.

Тем временем хозяин дома, возмущенный до глубины души нерасторопностью коммунальщиков – на градусниках температура в помещениях уже опустилась до + 14-ти, схватил за рукав пробегающего мимо рабочего и рявкнул: – Долго вы еще сопли жевать будете, мать вашу? Где ваш бригадир?– работяга ткнул пальцем вверх, на чердаке мол, и вырвав руку, помчался дальше. Бугор послал врубать воду. И владелец заводов, домов, пароходов и сотен нефтяных и газовых скважин, забыв про то, что у него куча под рукой исполнителей, возмущенный до самых сокровенных уголков олигаршьей своей души, помчался на чердак, чтобы лично намылить холку этому нерадивому бугру и всей его бригаде. Подбегая к чердачной двери, он услышал взрывы хохота,– "А! Они еще и веселятся мерзавцы! Сейчас я им устрою веселье, мать иху так перетак!"– подумал он яростно, рванул на себя дверь, тигром выпрыгнув из-за угла. И остолбенел. Его Несмеяна, в одной ночнухе, стояла рядом с парнем в клетчатой рубахе и, тыкая в него пальцем, заливалась, как колокольчик, а тот тыкал пальцем в нее и тоже хохотал, как ненормальный. На звук хлопнувшей двери оба непроизвольно повернули голову в сторону остолбеневшего олигарха. И Светка проблеяв: – А вот это мой папочка, блин – олигарх,– снова зашлась таким заразительным хохотом, что "папочка" сначала фыркнул, потом всхлипнул и, присоединившись к веселящейся парочке, захохотал так, что рабочие в противоположном конце чердака побросали инструмент и примчались наконец-то взглянуть, что это за веселье тут у сварщиков уже минут пять как. А через минуту уже хохотала вся бригада. И было над чем. Толян стоял в прожженной рубахе, а рядом с ним чумазая, как поросенок девица заходилась в хохоте, тыкая грязным пальцем в лысого толстяка, которого буквально выворачивало от хохота. Троица эта тыкала друг в друга пальцами. Толян мычал: – Олигарх папочка,– а толстяк ржал и сипел.– Бли-и-и-и-нн.– Вирус смеха заразен и когда на чердак влетел работяга, с докладом, что вода включена, давление пошло. И по инерции ткнулся в спину "папочки", стоящего сразу за углом, а тот не ожидая толчка, потерял равновесие и хряпнулся на чердачный пол, подняв тучу пыли, то это показалось настолько всем забавным, даже самому упавшему, что заржали уже все без исключения. Папочка сидел на грязном чердачном полу и заходился от хохота. Дочка его растрепанная и всклокоченная, повисла на Толяне и тряслась. А тот мычал и всхлипывал, пытаясь удержаться от нового приступа хохота. И только вновь прибывший работяга, непонимающе переводил взгляд с одного лица на другое, пытаясь понять, чего это все тут так развеселились. И когда очередная волна хохота затихла доложил:

– Константиныч, вода пошла, проверяйте и запускать надо отопление. Хозяин внизу мечется злой, как собака, за рукав меня хватанул,– не узнал его в смеющемся, сбитом им человеке.– Кабы не накляузничал начальству, пенек лысый,– и снова взрыв хохота шарахнулся по чердаку? "Пенек лысый" хлопал себя по лысине левой рукой и ржал, а правой дотянувшись до спецовки работяги дернул того за штанину. Рабочий, не ожидавший рывка, дернулся назад, но видимо пуговица верхняя на брюках расстегнулась или вовсе оторвалась, поэтому брюки, как им и положено, для поддержания веселья упали, заголив худые, волосатые пролетарские мослы. Тут уж все просто попадали в приступе гомерического хохота. Все, кроме работяги, которому почему-то не понравилось быть посмешищем и он, как и любой другой человек, на его месте оказавшийся, нагнулся, чтобы натянуть эти проклятые брюки обратно на свой тощий зад. И ему бы непременно это удалось осуществить, если бы "пенек лысый" ржущий, как необъезженный жеребец, не дернул его конвульсивно еще раз. Пытаясь сохранить равновесие, работяга шагнул вперед, но ноги, стреноженные упавшими штанами, сделать этот шаг не смогли и тело, повинуясь инерции, повисло на плечах "пенька". Тому удалось вывернуться и освободиться от вновь приобретенной ноши и даже встать на четвереньки, еще бы чуть-чуть и веселящая всех композиция прекратила существовать, но в это время на чердаке неожиданно появились новые действующие лица. Как будто лукавому бесу мало показалось уже имеющихся. Черт принес

еще троих. Сам начальник собственной безопасности олигарха с двумя подчиненными. Главный секьюрист, служака и педант, явившись утром на службу и получив доклад от старшего смены об обстановке на объекте, был в курсе последних событий. Узнав, что хозяин усадьбы находится на чердаке, в окружении не проверенных посторонних лиц, без сопровождения – подвергая тем самым свою жизнь опасности. Начбез, прихватив с собой двух бойцов, немедленно отправился исправлять оплошность подчиненных. И вошел в их сопровождении, как раз в тот момент, когда хозяин, встав на четвереньки, пытался выползти из-под обрушившегося на него безштанного рабочего.

Начбез оценил ситуацию мгновенно, – "На работодателя совершено нападение, причем в извращенной форме",– и действовать начал адекватно. Ударом ноги он попытался нейтрализовать напавшего.

Глава 4

И нога, получившая команду, уже начала выписывать сложную кривую, отточенную годами тренировок. В это время рабочий, упавший со спущенными штанами, оглянулся и, увидев летящую в его тощий зад подошву, отвалился вместе с ним в сторону. Оттачивать годами на тренировках этот маневр необходимости нет. Он вложен в каждого из Хомосапиенсов Создателем, в виде инстинкта самосохранения. В итоге, подошва Начбеза, не встретив тощий пролетарский зад, продолжила движение и, со смаком впечаталась в сытый олигархов. От такого здоровенного пинка "лысого пенька" метра два пронесло юзом по чердачному полу. Ничего не поняв, но уже перестав почему-то смеяться, "пенек" мотал лысой головой, вытряхивая из ушей опилки и пыль. Начбеза прошиб холодный пот, он понял, что уже несколько секунд, как потерял работу, причем с гарантией на -1000% и, пытаясь исправить непоправимое, заорал, бросившись к боссу: – Валентин Львович, виноват! Ошибся – я не Вас в зад хотел. Я этого хотел в зад,– но день сегодня был явно не его. Зацепившись ногой за шланги, тянущиеся к сварочным газовым баллонам, начбез споткнувшись, был вынужден сделать непроизвольный скачек, в результате которого приземлился точнехонько на спину своему работодателю, боссу, олигарху, владельцу заводов, газет, пароходов и прочее, и прочее, и прочее.

Владелец хрюкнул, приняв очередного наездника, за последние пять минут и, не выдержав веса, вторично зарылся по самые уши в чердачные опилки. Вирус смеха, получив очередную сюжетную подпитку, вспыхнул с новой силой. Даже охранники корчились в хохоте. Рабочий без штанов, переставший быть объектом номер один, гоготал громче и радостнее всех. Не смеялись только двое. Валентин Львович и сидящий на его шее, в буквальном теперь смысле, Начбез. Первый потому что, рот, глаза и уши у него были забиты опилками. Второму было не до веселья по причинам не менее веским. От страха за свою карьеру, а теперь может быть даже и жизнь, Начбез впал в ступор и, добавляя свое полено дров в разбушевавшуюся стихию, вместо того, чтобы встать и помочь боссу, понес полную околесицу: – Валентин Львович, Вам удобно? Извините, споткнулся,– свою плошку с керосином плеснула и дочурка: – Папочка, тебе не больно? Не ругай сильно дядю Витю, а то он не встанет,– папочка отплевывался и тряс лысиной: – Да слезешь ты с меня, когда нибудь, орясина? Или понравилось? Помоги подняться,– заорал он. И переставшие смеяться, при звуках начальственного голоса охранники, подскочили и поставили босса на ноги. Начбеза начал заботливо отряхивать его пижаму от пыли и опилок. На лице его легко читалось.– "ПРИКАЖИ, УМРУ".

– Уйди, дядя Витя, не порти праздник,– Валентин Львович хмыкнул.– Да смотри там не застрелись с расстройства, прощаю я тебя, только не хвастайся нигде, потом, что верхом на мне скакал. Обижусь,– и заржал опять радостно и заливисто, как молодой жеребец выпущенный на первую весеннюю травку из стойла. Притухшее было пламя веселья, вспыхнуло с новой силой. Похоже, что природа наконец-то спохватилась и поняла, что веселья в этом доме недостаточно и решила исправить допущенную ошибку здесь и сейчас сразу за все предыдущие-20-ть лет.

Олигарх на радостях, что дочь излечилась от недуга страшного, стол велел бригаде ремонтников накрыть и каждого потом домой доставить. Премию им выдал по 10000 евро каждому и визитки свои вручил, чтобы обращались без стеснения напрямую к нему, если трудности жизненные возникнут. А Толяна к себе в кабинет затащил, сигару в зубы вставил и стал коньяком коллекционным угощать, который на аукционе за миллион баксов всего перекупил.

– Проси,– говорит,– чего хочешь, блин. Все сделаю, в лепешку расшибусь,– а рядом с ним и Светка кошкой трется уже отмытая, причесанная и переодетая. Изменилась, не узнать. Глазенки блестят. Стоит при ней слово "блин" сказать, рот сразу до ушей, а если "блин горелый", то со смеху с ног валится. Толян плечами пожал: – Ничего,– говорит,– не надо. Есть у меня все необходимое. Да еще премию тут отвалили за работу пустяшную, теперь совсем хорошо стало. Еще чуток подкоплю и комнату в коммуналке куплю. А пока и в общаге ничего.

– Да ты что,– Валентин Львович, аж пятнами зелеными покрылся.– Какая общага? Я тебе дом куплю, какой захочешь. Сейчас рекламные буклеты принесут. Выбирай любой. Кроме Эрмитажа и Букенгемского дворца,– а Толян тоже прикалываться еще со времен ПТУ-шных любил над простофилями, а в армии это умение еще и до совершенства отшлифовал, поэтому сделал вид, что верит и говорит: – Мне Ваш вот этот понравился, тем более, что дырку я на чердаке сам заварил и вроде как, участие в его строительстве принял. Только мне бы к Новому году уже бы и вселиться,– и заржать уже вместе со всеми над своим приколом собрался, воздуху в грудь набрав и рот заранее открыв.

– Да хоть завтра въезжай. У меня еще несколько таких есть, блин горелый,– олигарх отвечает и Светка с хохотом в кресло упала. А Толян к олигарху наклонился и спросил тихонько: – Валентин Львович, Вы врачам дочь показывали? Что это она у Вас смеется все время? Девушка молодая, красавица, а не серьезная она у Вас какая-то. Могут и замуж не взять, подумают женихи что дура, в старых девах рискует засидеться. Вы меня конечно извините я парень рабочий, простой, как батон за 25-ть рублей и советовать Вам не могу, как детишек следует воспитывать, но я бы на Вашем месте обеспокоился и к врачу невропатологу отвел,– тут уж и Валентин Львович заржал над его словами жеребцом, не выдержав,– "О-о-о-о!"– подумал Толян,– "Да у них, похоже, все семейство с приветом. Понятно, в кого дочурка то. Это я еще маму не видел. И других родственников",– а Валентин Львович отсмеялся и говорит: – Да ты что, Анатолий, да она сроду, до сегодняшнего дня Несмеяной была. Потому и праздник у меня нынче, блин. Видишь, улыбается. Да я тому, кто ее рассмешит, обещал в жены ее отдать и половину своего имущества подарить, а ты врач. Какой врач? Вон видишь на стене зеркало, подойди к нему и взгляни. Там врач,– Толян и вовсе растерялся: – Да как же,– говорит,– разве вот так можно сразу и жениться? Мы с ней и не знакомы совсем. Я храплю жутко и матерюсь, как сапожник. И с мамой моей, она у меня в Саратове живет, ее надо познакомить, а она у меня строгая, вдруг не благословит. Я прямо и не знаю, блин горелый,– и в затылке озадаченно чешет.

– Да не тороплю я и не неволю, пообщайтесь, присмотритесь, к маме в гости смотайтесь. Не понравитесь друг дружке, значит, не судьба. 10000000 евро я уже на твое имя в банк положил. В любом случае они твои. Вот карточка, владей,– отмахнулся от его доводов олигарх, а Светка глазом подмигивает. Не спорь, мол, бери.

– Спасибо Вам, конечно,– Толян и вовсе растерялся.– Только у меня отпуск – по графику следующий, осенью будет, начальство у нас строгое.

– Да какое начальство? Я сегодня же Вашу шарашку выкуплю хоть за три цены и тебе ее дополнительно подарю, чтобы ты сам себя в отпуск, когда тебе удобно, отпускать мог.

– А разве ж так можно? А мужики что скажут в бригаде? Нет, я так не могу. И потом руководить я не умею. Я на сварщика -2-а года учился и все хвалят. Говорят, что хорошо получается, а людьми руководить меня не учили. Это не горелкой пади фыркать. Тут лет-10-ть, наверное, учиться надо? А мужики скажут,– "Вот сволочуга захребетная, на деньгах женился и на наших шеях жирует".– И как мне жить тогда? Если сзади вслед, все кого я уважал, плевать станут? А деньги эти Ваши… Ну, куда мне их такая прорва? Я же их раздам всем, кто попросит и останетесь Вы без половины своего состояния.

– Да делай ты, что хочешь и живи, как хочешь, и с деньгами поступай, как тебе вздумается. Мне здоровье дочки дороже. Ну, что по рукам? Дом с завтрашнего утра твой, блин. Шарашку выкупаю и к маме в Саратов? А потом разберетесь и решите.

– Ну, ладно, я согласен, раз Вы так настаиваете,– согласился Толян. Вот так и уломали парня. Сосватали. А Светка, как услышала, что этот парень ей понравившийся согласился, так отцу на шею с визгом и бросилась. У Толяна аж уши заложило. Как там у них дальше сложится, не знаю. Но думаю, что хорошо, блин горелый.

СКАЗКА ПРО КУРОЧКУ РЯБУ

Жили-были дед с бабой и была у них курочка Ряба. А больше никого не было. Даже петуха. Поэтому курица яиц не несла. Однажды говорит дед бабе:

– Ну, вот за каким лешим нам энта курица нужна? Одни убытки на содержании. Зерна жрет, порося можно было бы выкармливать. Че держим? Яиц-то все равно не несет сволочь в перьях. А не зарубить ли нам ее и хоть каким-никаким бульоном себя порадовать? А, бабка?– как услыхала курочка про открывающиеся перед ней жизненные перспективы, так тут же, с перепугу видать, снесла яйцо. Размером с гусиное, никак не меньше. Да еще и блестящее такое, рыженькое.

Дед с бабой от удивления рты раскрыли. Взял дед яйцо, а оно теплое еще, да и говорит бабке:

– Ты погляди, мать, да оно никак из чугуния, тяжелое. Кило не меньше весом. Эт если его во вторчОрт мЕнт сдать, глядишь и рублев пятьдесят дать могут биснесментЫ,– дед три класса с коридором закончил и знал доподлинно, что самое тяжелое в мире железо – чугуний. А бабка, как и положено, всегда с дедом спорила:

– Ты че,– говорит,– старый дурень. Чугуний он цвету черного завсегда. Ты хоть на чугунок, хоть на сковороду глянь. А энто-то рыженько. Не иначе как из золоту. Ты кода последний раз в церкву, идолище, ходил. Вспомни, пенек, у батюшки нашего крест наперсный вокурат такого жу цвету блестявага. А сватья сказывала, что им в симинариях из чистого золоту кресты энти льют.

– Дура, ты дура, ума вона как у энтой курицы, только она яйцо наконец-то хоть из чугуния, но снесла, а ты и вовсе в доме животина бесполезная. Выгоню я тя за язык твой длинный, да вот хочь на той же сватье и женюсь. Она-то чай тя помоложе на пару годков будет. Какое ж эт золото? У батюшки-то крест с каменьями, брюльянтовыми, а здеся иде ты каменья видишь? Дура ты дурища,– гнет дед свое и по голове бабкиной яйцом из чугуния постучал. Три раза стукнул ирод. У бабки три огромных шишки сразу вскочило. Обидно ей стало. Мало того, что молодость гад загубил, так и в старости от него покоя нет паразита. Схватила бабка ухват, да как врежет деду им по лысине. В изумление привела. Минут десять лежал, слюни пускал, пока в себя пришел. А как в себя воротился, то как заорет: – Хрен с тобой, старая перечница, пусть из золота. Только иде брюльянты с самоцветами? Я тя спрашиваю?– бабка, шею его, ухватом к земле прижатую, чуток отпустила, да и говорит: – Иде, иде – во внутрях могет быть! Давай-ка вскроем, да проверим. Самоцветы нынче дороги. Их не на килограммы, на каранты взвешивают. А там может их цельных сто поместилось. Эт тада бизнесментЫ, не 50 рублев, а могет быть цельную тыщу отвалят, да за скорлупу еще стоко же. Ох бы зажили всласть. До пенсии-то еще две недели чай, а жрать уже нечего,– и даже слюнки пустила, представив себе жизнь эту сладкую.

– Да убери ты, дурища, ухват свой с моей шеи, дышать же нечем. Помру вот, не ровен час от такого обращению, на какие шиши хоронить станешь?– Взвыл дед. Бабка похоронных расходов испугалась и шею дедову освободила. Сидит дед, одной рукой шею скребет, в другой яйцо из спорного железа вертит.

– Ну, и че сидишь? Че ждешь? Бей, вон хоть по ухвату, да миску накось подставь,– бабке не терпелось поскорее во внутрь яйца заглянуть. Дед потряс яйцо возле уха, прислушался, не бренчат ли самоцветы каменьями о бриллианты. Нет, не бренчат. Да и хряпнул яйцом по черенку ухватовому. Черенок пополам, а яйцу хоть бы хны. Крепкое, зараза. Почесал дед за ухом, да еще раз хряп, теперь уж по железной кривулине ухватовой. Кривулина в прямулину выгнулась, а яйцо даже трещинку не дало. – Тут, похоже, надо колуном бить, чтобы наверняка. Уж не из булата ли оно сотворилось акаянное. Вона, даже вмятины нет али царапины какой. Булат не иначе. Сходи, мать, к соседу за колуном, одолжись,– сообразил дед. Бабка – одна нога здесь, другая там. Пока бегала, всей деревне новость про яйцо золотое рассказать успела. Приволокла колун и человек – 50-т ротозеев с собой привела. Всем на диво это взглянуть захотелось. Дед , как толпень увидел любопытствующих, осерчал на бабку и замечание ей сделал, но без рукоприкладства, хотя ох как чесались кулачонки. У бабки ухватов-то несколько, а получать прилюдно по лысине не хотелось: – Ты,– спрашивает,– за каким хреном народ созвала и че не всех? В деревне чай вдвое больше его. И сватьи вона твоей не вижу. Как же без ее каменья будем доставать?– ерничает старый. А бабка ему: – Ты, давай, бей, пусть все видют, како нам с тобой богатство привалило,– плюнул дед в сердцах, взял колун, яйцо на пенек положил, да и хекнул по нему обухом. Пенек пополам треснул, у колуна обух лопнул, а яйцо упало на травку и поблескивает себе целехонькое. – Да чеж эт такое, люди добрые, да из какого материалу эта сволочуга в перьях его вылепила?– схватил дед яйцо, да как хряснет им о стену сарая. Сарай рухнул. Ветхий, правда, был, но все равно жалко. Убыток в хозяйстве крестьянском. Сел дед, руками голову обхватил и завыл волком. Да громко так, аж собаки во всех окрестных деревнях всполошились. А в родной деревушке и вовсе лай бешеный подняли. Бабка яйцо среди обломков сараюшки разыскала и стала им по камню для гнета, в кадушке используемого, стучать. Камень здоровенный, его дед еле дотащил от околицы, когда еще молодым парнем был. Гранитный, в серых крапинках. В кадушку его вдвоем всегда укладывали. Лупит бабка яйцом по каменюке, только искры летят. Била, била – не разбила. Упарилась бедная. Села рядом с дедом и подвывать ему вторым голосом принялась. Сидят на два голоса воют. Народ в деревне отзывчивый, советы всякие разные дает. И распилить в кузне, и взорвать порохом предлагают. Тут и кузнец пришел деревенский с клещами. Взял ими яйцо упертое, разбиваться не желающее и раздавить попробовал. Да где там. Ручки у клещей согнулись, а сволочь эта даже без царапин и вмятин, блестит себе и все. Встал дед, яйцо сволочное ногой пнул. Два пальца сломал, пришлось фельдшера деревенского – знахаря потомственного звать. Загипсовал фельдшер дедову ступню, велел лежать месяц, чугунок с ухватами за работу свою в уплату взял и убег к себе в амбулаторию.

А яйцо, от пинка дедова, под крыльцо укатилось и оттуда нагло желтеется. А рядом с ним вокурат норка мышиная была, а в ней жило семейство мышиное. Днем семейство отсыпалось, а ночью из норы вылезало и шло на работу, зерно дедово, для курицы заготовленное, тырить. Всю ночь туда-сюда носятся, запасы на зиму делают. Вот только сегодня выспаться им не дали. Разбудили грохотом, да воем людишки окаянные. Чего это там у них приключилось у мерзавцев голокожих? Может опять война или хуже того, опять Перестройку какую-нибудь учинить задумали? Если война, то еще куда ни шло, как нито на запасах пересидят, а если не дай Бог Перестройка, то это ведь никаких запасов может не хватить. Переполошилось семейство и самого сообразительного и мелкого, на разведку послало. Отец-Мышь облобызал чадо свое, да и благословил, остальные всплакнули. Мышонок вылез из норы и сразу в яйцо носом уперся. По цвету сыр напоминает. Обнюхал, дедовой потной ногой воняет. И тут увидел руку крючкастую бабкину по траве шарящую. Яйцо достать та решилась все же, на четвереньки встала и шурудит. Мышонок пискнул, крутнулся, между пальцев проскочил бабкиных и в нору нырнул. Хвостиком на прощанье по яйцу, легонько щелкнув. А у того видать запас прочности только в аккурат, на этот щелчок и оставался. Рассыпалось, как стеклянное. Бабка голову под крыльцо засунула, глядит, черепушки мелкие желтеют, а более и ничего нет. Сгребла шелуху, вылезла и заплакала. Обидно стало старой, что сладкая жизнь, о которой размечталась, не наступила. Тут и дед в гипсах прихромал. Тоже губу отквасил. И ему вишь ли обидно стало. Особенно сараюшко жалко рухнувший. Еще бы мог стоять и стоять полгода, как минимум, если бы ветра сильного не случилось.

– Где эта сволочь в перьях?– кричит.– Удавлю гадину, дармоедку паскудную,– а курица, все это время под ногами сновавшая, ей самой до жути любопытно было узнать чего она такое воспроизвела с перепугу, теперь на чердаке деда с бабой избенки затаилась за вениками березовыми, пушистыми. Пересидеть решила, пока страсти поулягутся. Неделю клюв свой не высовывала. Потом поняла, что всю жизнь по чердакам не просидишь, да и проголодалась изрядно. Спустилась и к колодцу первым делом горло промочить. Ведро выхлебала за – 15-ть секунд.

Бабка только его выкрутила, и подхватить собралась, как тут Ряба – жаждой томимая, налетела и все выхлестала. Жалко бабе птичку стало и говорит она деду, на крыльце сидящему с костылем:

– Дед, а дед, ты тока глянь, как Ряба отощала. Оголодала бедная. Ты уж не серчал бы на нее, она ить не со зла яйцо-то снесла, а порадовать нас хотела. Я в соседском плетне дыру прокручу, пущай она к ихним петухам в гости ходит. Может и нестись станет,– дед только рукой в ответ махнул. Делайте, мол, что хотите. Ряба, как про петухов услыхала, от радости всю воду выпитую обратно стравила. А когда увидела, что и дед не против, то от радости аж человеческим языком заговорила. Минут пятнадцать у деда с бабой прощения просила и обещалась, что яйца будет нести исключительно диетические, полезные и питательные и что во всю свою остатьнюю жизнь будет их в молитвах поминать, а если Бог даст цыплят, то и им закажет крепко накрепко. Дед с бабой рты раскрывши слушали, не перебивая. Бабка даже слезу пустила в умилении. А дед крякнул, да и поколдыбал сараюшку восстанавливать. Семейству куриному жить где-то надо будет, не в избу же их заселять засранцев?

СКАЗКА ПРО СОЛДАТА И СМЕРТЬ

Глава 1

Ивана можно сказать чуть ли не со школьной скамьи в армию загребли. Одноклассники в институты ринулись поступать. А Иван ни куда документы не стал подавать. Учился на троечки сплошь. Какие там институты? Пошел на завод, к отцу в бригаду. На сталевара учиться. А что? Заработки у них будь здоров. Побольше раза в три, чем у какого-нибудь инженеришки занюханого. Сидят эти чмурики-задохлики за чертежными досками, чахнут. Шестеренки чертят. Со скуки сдохнуть можно. Да еще пять лет учиться нужно. На степешке тридцатирублевой, перебиваясь с хлеба на воду. Нет, не для Ивана эта мура. До осени на заводе отработал и даже на второй разряд успел из учеников перейти. Повестка пришла из военкомата, родители проводы организовали, все как положено. И поехал Иван в "несокрушимую и легендарную", " долг свой священный" отдавать Родине…

Сначала в учебке сержантской, в г.Ташкенте, а оттуда в Афган и вот уже здесь второй год лямку сержантскую тянет. Долг интернациональный, блин. Фразы эти замполитовские как-то мимо ушей Иван всегда пропускал. Ну, послали, ну, служит. Должен же кто-то. Почему не он? А зачем это все, кому мы тут чего задолжали – это пусть у начальства голова болит. А Ивану срок свой отбыть, да домой вернуться. А там завод любимый, батя, мать. И подружка уже есть. Письма пишет, дождаться обещает – Ленок. Афган Ивану сразу не понравился. Сам он сибиряк в третьем поколении. Лес любит, воздух чистый, небо голубое. А здесь горы лысые и жарко, как в духовке. Летом идешь, как по сковородке. А зимы здесь и нет в Ивановом понимании. Мерзость какая-то. Ветра опять же свищут гнилостные. Грязно, серо, пустынно. И народ какой-то дикий здесь живет. Девок в жены парни себе у их родителей покупают за деньги. Работорговля, блин. Каменный век. И воюют, не пойми кто с кем.

"Цирандольцы эти – цирики, которым мы наверное и приехали подмогнуть, те еще вояки. Где их правительство набирает? В горах, что ли отлавливают? Чуть что в плен духам сдаются. Пойдут банду моджахренов выбивать и сдадутся ей же в полном составе. Хоть их полк, хоть взвод пошли. Потом наших посылают "Шурави", банду эту удвоившуюся ловить. Теперь-то посылать цириков перестали одних. Пускают их вперед, а сзади мы, как усиление. Тогда только воюют, сволочи. Знают, что "шурави" залечь не дадут. Пулю в задницу сразу получишь. Ну, ничего, осталось до дембеля еще 200 дырок в календаре проколоть и чао, Афган",– Иван вздохнул, достал из планшетки последнее письмо Ленкино и стал его перечитывать уже, наверное, в сотый раз. Взвод их уже вторую неделю как забросили на вертушках на этот вот блокпост. Тут две караванные тропы пересекаются и из Пакистана прут духам америкосовскую снарягу.– "Вот и дежурим в местах не столько комфортабельных, сколько удобно контролирующих визуально окрестности. Это новая точка и их взвод вторую неделю долбится, ее обустраивая, как положено. Зато обещали больше месяца не держать. Отдежурят и в часть. А там хоть условия в городке более-менее цивилизованные. Здесь даже не умыться по-человечески. Вода привозная. Вертушка раз в неделю прилетает. Воду, хавку и почту доставляет. Хорошо хоть весна в разгаре. Зима уже кончилась слякотная, с ветрами туберкулезными, а лето душное еще не наступило. Межсезонье. Даже красиво тут сейчас в горах этих лысых. Травка зазеленела и даже цветочки какие-то желтяться. Вроде нашей куриной слепоты. А может это она и есть? И небо пока еще не серое, а голубое. За две недели ничего не произошло примечательного. Нет пока объектов для наблюдения или досмотра. Ближайший кишлак километрах в пяти отсюда. А духи, видимо предупрежденные, сюда пока не суются. А на фига им наш взвод? Возни много, а навара потом с гулькин нос. Ну, соберут калаши с трупов. Так мы их в пятеро больше успеем положить с высотки этой. Овчинка выделки не стоит. Вот если караван пойдет, тогда могут попробовать зачистить, а пока… сидим и сидим. Воды жаль в обрез. Песок этот уже задолбал. Скрипит на зубах. С ушей уже никто и не стряхивает",– Иван сплюнул и прополоскал рот водой из фляги.– "Вот и норма-две фляги в день на все про все. Все подсчитано у отцов-командиров. Как будто нельзя две прислать вертушки. Экономят топливо, козлы. Хорошо хоть не жарко пока, а в самый раз +18-ть. Комнатная температура",– Иван сидел в палатке оружейной на ящиках с патронами автоматными и перечитывал письмо от Ленок. Дочитал последнюю строчку.– "Люблю. Жду ответа, как соловей лета",– улыбнулся и аккуратно письмо в конвертик сунув, прибрал его обратно в планшетку. – Взвод, выходи строиться. Форма одежды три,– "Это литеха Васильев орет, с чего бы ему вздумалось построение объявлять, да еще в полной выкладке? Случилось чего?"– подумал Иван, выскакивая из палатки и автоматически дублируя команду комвзвода, заорал: – Первое отделение, выходи строиться.

Через минуту взвод стоял в две шеренги, а перед строем, нетерпеливо поглядывая на часы, топтался литеха. – Взвод. Равняйсь. Смирно. Слушай боевой приказ. Поступила информация, что в соседнем кишлаке, находящемся в отдалении 4-рех километров от расположения взвода, сосредоточились силы моджахедов в количестве 80-ти человек. Нам приказано поддержать роту ДШБ брошенную на нейтрализацию бандгруппы и поддержать огнем и штыком. В расположении остаются ефрейтор Самойлов, рядовые Кирпичев и Ахметджанов. Остальные напра-в-о-о! Бего-о-м! Арш!– взвод повернулся и, гремя снаряжением, побежал вниз с высотки в сторону выглянувшего из-за гор весеннего солнца. На восток,– "Хорошо, что хоть пожрать успели",– думал Иван, прыгая через валуны впереди своего отделения. Минут 20-ть литеха гнал взвод бегом, потом скомандовал: – Шагом марш. Во взводную колонну марш. Шире шаг,– и взвод отхаркиваясь и хрипло дыша, в колонну по три, запылил в заданном направлении. А там уже слышались пулеметные длинные и автоматные короткие очереди. Десантура ждать не стала и села на кишлак плотно. – "Рота мордоворотов, вполне могли бы и без нас обойтись",– думал Иван с неприязнью. Не любил он этих козлов в беретах выпендристых из "войск дяди васи".– "Строят из себя элиту. Нормально не поговоришь. Пупы",– кишлак – домишек в двадцать, дувалами каменными обнесенных, прилепился к склону холма, переходящего в нагромождение выветренных гор. Радист взводный – Пашка Соловьев, вышагивающий рядом с комвзвода, протянул тому наушники и литюха выслушав, ответил: – Есть. Понял,– и крикнул,– Взвод, правое плечо вперед! Бего-ом марш!– "Слева велено зайти духам",– понял Иван. Еще минут пять лезли по склону, заросшему весенней травкой. Берцы скользили и взвод, спотыкаясь и матерясь, растянулся метров на -50-т.– Шире шаг, подтянись. К бою! Стой!

Взвод разбежался в цепь и залег. Хрипела радиостанция, получая указания от неведомых Ивану командиров. Кто-то, лучше их знающих, что делать – корректировал и направлял действия взвода. Метрах в 300-х стах перед ними, просматривались плоские крыши саклей или как там, у местных они называются эти сараи из каменюк обмазанных глиной.

– Взвод. В атаку вперед!– это взводный. Иван продублировал его команду, вскочил и быстрым шагом, стреляя короткими очередями по невидимому пока противнику, двинулся в сторону кишлака.

– Интервал держать!– это взводный опять орет. Зеленый совсем, только из училища месяц как. Уставник, блин. Над головами свистнули первые пули. В кишлаке заметили вновь прибывшие силы "шурави" и уже в атаку прущие, уделили и им порцию свинца. Работал пулемет и Иван даже увидел откуда… В силуэт этот суетливый из-за дувала высунувшийся и стрелял прицельными очередями. Кто-то из пацанов уже орал, получив пулеметную пулю. И это "А-а-а-а-а", захлебывающееся на высокой ноте, перекрывающее звуки выстрелов, остальных подстегивало и гнало уже бегом. Что-то орал взводный, скорее уже самому себе. Иван добежал до убитого им пулеметчика, пнул берцем черную бошку и швырнул гранату в провал дувала. Присел, дожидаясь взрыва. Три секунды, две, одна.– "Звиздец!",– рвануло, забивая уши ватой, а глаза пылью. Сменил магазин, потом прыгнул, перекатился, и влепил длинную очередь в оконный проем глинобитного домишки. Там кто-то заорал, что-то непонятное, злое и протяжное. А в следующую секунду рядом с Иваном упала Ф-1. Наша фабержух, родная, с разлетом осколков до 200-т метров.

Глава 2

Иван сел и огляделся, судорожно сжимая "калаш",– "Жив, блин, даже не поцарапало, везуха. Где пацаны"?– не было пацанов. И кишлака тоже не было. А сидел Иван на зеленой лужайке в ромашках. По небу облачка барашками плывут и кукушка где-то неспешно с эхом соревнуется.– Ку-ку-ку-ку.– "Это что еще за хренотень? Где это я"?– Иван поднялся на ноги и завертел головой,– "У лужайки-то похоже конца и края нет, до самого горизонта раскинулась во все стороны. Что за фигня?"– и услышав за спиной шелест шагов, обернулся, вскинув автомат. И опустил его, увидев старушку в белом халате с косой в руках.– "Траву видать косит тут",– подумал Иван и спросил поздоровавшись: – Здравствуйте, где это мы с Вами?– старушка – худая и большеглазая, улыбнулась, показав прекрасно сохранившиеся для ее возраста зубы и не 32-а, а все 40-к не меньше: – Умер ты, милок,– говорит,– а я смерть твоя,– и рассмеялась радостным, веселым смехом. Будто колокольчики хрустальные в воздухе зазвенели. – Как это умер?– не понял Иван.– Не надо шутить так, бабушка, меня дома родители ждут и невеста. И разве смерть она такая? Она страшной должна быть, а не на медсестру из медсанчасти похожей!– старушка опять хрусталем зазвенела:

– Разной, Ваня, она бывает. Бывает и девкой декольтированной заявится, бывает старичком с локоток ростом, бывает парнишей с плечами в косую сажень, а бывает вот как я в платьице белом. Тут уж кому, какую и когда Бог пошлет, такая и приходит,– Иван совсем растерялся от слов ее про Бога и спрашивает: – А разве есть он – Бог-то? Нам в школе учителя говорили, что нет никакого Бога. Вон и космонавты летают. Нет там никого, говорят,– старушка, на косу опершись, опять рассмеялась: – Ох, и глупые Вы люди нынешние, верите всему, что Вам ни скажут. А откуда же все взялось тогда? Земля, животные, растения, люди?– Иван никогда об этом не задумывавшийся, неуверенно пожал плечами: – Ну, само как-то появилось по законам этого, как его с бородой… – Иван поскреб затылок, запустив пальцы под каску.– Дарвина вот. Эволюция,– вспомнил он, наконец, хитрое книжное слово и фамилию ученого. Бабулька про Дарвина и эволюцию услышав, и вовсе развеселилась: – Да Дарвин этот, когда я к нему пришла, целый час на коленях вот по этому лужку ползал, прощения у Бога просил. И последнее желание его знаешь, какое было человеческое?

– Какое?– Иван начинал верить, что старушка хоть и смехом захлебывается, но не шутит.

– Просил, чтобы забыли люди фантазии его глупые и имя его не поминали. А ты говоришь Дарвин. Чегож родители окрестили тогда тебя потихоньку, когда родился и крест вон матушка на тебя, провожая на войну, навесила алюминиевый, если Бога-то нет?-

– Ну, традиция, по обычаю. Я и ношу-то крестик только по тому, что маму обижать не хочу. Комсгруппорг если прознает, поедом заест и из комсомола запросто выпрут,– Иван хмыкнул, представив рожу комсомольского вождя роты прапора Илюхина.

– Ну, теперь-то не выпрут. Вряд ли ты с этим прапорщиком Илюхиным встретишься. Давай последнее желание, да пойду я. Дел у меня много сегодня. Не один ты у меня,– Смерть смеяться перестала и косу на плечико положила. Иван понял, разговоры закончились и попросил: – Домой хочу хоть на денек, отца с матерью повидать и Ленку,– и, шмыгнув носом, бросил "калаш" в траву.

– Нет, парень, вот этого нельзя. С родителями потом увидишься, когда срок наступит. Мать твоя, похоронку получив, через месяц с горя умрет. Ну, а отец-то покрепче и еще годков с десяток помучается, вдовствуя. Сопьется, правда, бедняга, смысл в жизни без семьи-то утратив. С работы его уволят за прогулы. Побродит в шкуре бомжовской лет семь, да и… тоже встретитесь. Проси, что попроще.

– А что можно-то?– Иван растерянно оглянулся, будто искал доску с объявлением, чего просить можно, а чего не следует у Смерти.

– Ну,.. можно покурить, рюмочку выпить на посошок. Даже перекусить чем-нибудь привычным и любимым на дорожку. Вот и все.

– Да уж. Выбор не велик,– вздохнул Иван с сожалением.– Ну, чтож, тогда перекурю на прощанье, раз ничего больше нельзя,– и достал портсигар из легированной стали, который ему мужики в бригаде, за его первую плавку преподнесли. Традиция такая была у них заведена. На крышке домна и сталевар в робе. Открыл его, а там последняя сигарета махорочная лежит, резинкой прижатая.

– Ты смотри, как специально совпало. И как это я забыл пачку прихватить? Пришлось бы у пацанов стрелять.

– Ну, вот видишь, не пришлось. Не забыл ты, а просто без надобности они тебе были вот и не взял,– Смерть опять оперлась на косу и улыбнулась.– А чего это у тебя за страшилище на крышке табакерной выдавлено? Черт что ли с кочергой?– и опять колокольчиками хрустальными зазвенела.

Иван смутился, ну не шедевр конечно и протянул старушке портсигар: – Сталевар это с инструментом,– та портсигар повертела и обратно вернула.

– Ну-ну, закуривай уже,– Иван похлопал себя по карманам, но спичек в них не обнаружил и растерянно взглянул на Смерть: – Спички вроде как тоже забыл. Нету,– Смерть усмехнулась, пальчиками щелкнула легонько и на ладоне Ивану коробок спичек протягивает. А в нем одна спичка брякает. Прикурил Иван и говорит:

– Ловко это у тебя получилось, к нам в заводской клуб артисты приезжали из цирка. Так там один фокусник кролика из шляпы вынимал, а из носа гвозди вытаскивал здоровенные. А вы только спички можете вынимать или еще чему-нибудь обучены?– у старушки лицо и без того белое и вовсе белее снега сделалось от возмущения.

– Ну, Вань, ты нашел с кем меня сравнивать. С шутами балаганными. Да у них все на обмане и шарлатанстве построено – все их фокусы. Они и называют себя иллюзионистами. А у меня все по-настоящему. Я если кролика вынимаю из шляпы, то без всякой ловкости рук, как они говорят,– бабка даже фыркнула возмущенно.

– Ну, не знаю. Я в первом ряду сидел и никакого там мошенничества не заметил. Натуральный был кролик. Его мужик из шляпы вынул и по сцене гулять отпустил. А потом еще бабу пополам распилил вместе с ящиком. А больше всего мне понравилось, как люди у него пропадали. Зайдут в коробку, он руками махнет, и нет никого. А одного пацана сделал маленьким с наперсток, на ладонь свою поставил и вопросы ему разные задавал. А тот натурально на них отвечал. Вот это да! А коробок с одной-то спичкой, если бы он только что и делать умел – к нему бы и на концерты никто не пошел бы,– старушка затряслась от возмущения.

– Ох, и глупый ты, Ванюша, да я не потому тебе с одной спичиной коробок сделала, что полный мне не под силу, а просто тебе сейчас больше-то и не нужно. А мальчонку, этот иллюзионист уменьшил, так это чистой воды оптический обман. Там система специальных зеркал. Да что тебе объяснять. Вот я, если хочу, то сама любого роста и размера делаюсь. Как мне удобно для работы. Хоть на ладошке твоей спляшу русскуя барыню. Не веришь?– Иван в сомнении головой покачал:

– Если честно, то что-то не очень верится,– и, раскрыв портсигар, кивнул на него.– На ладошке не надо, она не ровная, вот на донышке портсигара спляши он ровненький. Только за резинку не споткнись,– договорить не успел, а Смерть уже в сарафане внутри портсигара отплясывает, размером став не больше патрона калашевского. Пляшет и косой своей машет,– "Вот, мол, как я умею, а ты дурачок не верил",– тут Иван крышку-то и прихлопнул. А для надежности еще и изолентой перемотал, хорошо, что у него с собой всегда она есть, магазины попарно стягивать. К уху поднес, скребется. Только фиг ей. Сталь-то легированная…

Глава 3

Очнулся Иван в госпитале, весь в бинтах. Сюда его доставили на самолете. Как выносили из того кишлака и кто – не помнит. Неделю в сознание оказывается не приходил. Врачи уже сомневаться стали, что выкарабкается. Однако организм у парня сибирский, крепкий… не подвел. Руки, ноги на месте. Посекло очень. Крови много потерял. Штук 30-ть осколков хирург вынул. Вон на тумбочке в стаканчике металлическом для бритья на память сложены. Счастливчик. В рубашке можно сказать родился. Лежит Иван и думает,– "В бреду я эту старуху с косой видел или, в самом деле, ее в портсигаре запер"?– Спросил у медсестрички, где вещи его личные. Та смеется, какие вещи у солдата. Казенное все. Мелочь всякая из карманов в тумбочке сложена. Письма из дома, ручка пластмассовая за-35-ть копеек, да портсигар. Иван как услышал про портсигар, достать попросил. Сестричка тумбочку распахнула и на грудь забинтованную ему его положила. А портсигар изолентой вкривь и вкось весь перемотан. Всю катушку не пожалел. Пялится Иван на свой портсигар и глазам своим не верит,– "Правда, выходит это было с ним, а не бред",– левой рукой, пострадавшей меньше всего, осторожненько взял и к уху поднес. А ведь скребется там точно кто-то и звякает даже легохонько. Засунул портсигар под подушку и заснул с улыбкой на губах.

Два месяца провалялся в Ташкентском госпитале. Какие-то сухожилия осколками повредило, не срастались никак. Потом в Ленинград отправили. Там уже долечивался. Родители с Ленкой приехали. Всяких вкусностей натащили. Неделю всей палатой съесть не могли. Выписали через месяц и домой в отпуск разрешили ехать, окончательно там уже восстанавливался. Ноги хреново гнулись сначала. С костылями приходилось ковылять. Через полгода уже и без них обходился.

Пока лечился уже и дембель наступил. В военкомате увольнение оформили и даже орден выдали "Красной звезды". Спасибо Родине – уважила. А что!? Пулеметчика того душмановского он лихо угомонил. Сколько бы гад еще пацанов успел бы положить, если бы не Иван? Так что звездочку Иван взял,– "Служу Советскому Союзу" сказал, да и отпраздновал тем же вечером в кругу домашнем сразу два события. Дембель и награждение. Пошел Иван, выздоровев, опять на родной завод, сталь плавить. Девяностые года наступили. Женился на Ленусе, дождавшейся. Все хорошо складывалось вроде как. Детишек Ленок ему своевременно преподнесла, папашей сделав, двух девченок отковала. Ну, Иван рад и на достигнутом останавливаться не собирался. – Будем, ковать детишек, пока сына не выкуем,– Ленка смеется. Дед с бабой радуются. В стране, правда, бардак начался. Карточки ввели на продукты, как в войну. Но верил Иван, что временно это. Образуется все. Вон законы новые принимают хорошие. О кооперации, например. Мужики хвалят. Говорят, давно нужно было такой принять. Только лучше почему-то не становилось. Хуже делалось. Одна радость – жена сына все таки родила. В семье все в порядке было. Даже жилищный вопрос и тот не напрягал, как многие другие молодые семьи. Как ветеран Афгана, вступил в жилищный кооператив и вне очереди выкупил квартиру трешку. Родители и тесть с тещей деньгами помогли, так что и здесь был полный порядок. А вот в стране происходило что-то для Ивана совсем не понятное. Сперва Горбач, золотые горы с экрана обещая, просил потерпеть малость и Перестройку объявил. Потом СССР в одну неделю взял, да и распался на отдельные 15-ть кусков. И началось!.. Завод их стелелитейный закрылся и рабочих в отпуск бессрочный отпустили. А семью-то кормить надо. Чем только Иван в эти годы не занимался. И извозом на отцовской еще "копейке", и в Польшу, с Турцией за барахлом "челноком" мотался и даже на рынке огурцами торговал. Завод их продавали и перепродавали. Потом окончательно толи немцы, толи японцы его к рукам прибрали, но открывать не спешили. Реконструкцию якобы затеяв. На самом же деле ничего там не делалось. Стоял и стоял себе, разрушаясь без присмотра постоянного и ухода. Заходил Иван иногда на территорию. Охраны практически никакой. Сидят на проходной центральной два пенсионера. А периферийные и вовсе забиты. Часть помещений, правда, сдало руководство нынешнее кооператорам-бизнесменам и в них что-то там постукивало, а по территории ползали пару электрокаров. Но это так – мертвому припарка. Домны стояли. Плюнет Иван, выматерится и вон с этого кладбища металлургического.

Организованные преступные группировки появились – мафия. Милиция их не трогала почему-то и "братки", ни кого не боясь, прибирали брошенный властями город к рукам. Прикрутили все и вся. Кого не спросишь, всех "крышуют". Стрельба началась. Телевизор без нервов смотреть не возможно. Кровь с экранов хлещет. Да не киношная, а настоящая, живая.– "Делят страну",– понял Иван.

Зашел как то в Союз ветеранов Афганцев, в бывшем райисполкоме, целый этаж себе приватизировавшем и опешил. Те же "братки" в нем заправляют, только в "камуфло" вырядились. И разговоры и повадки те же. Пальцы гнут. Поговорил с одним мордатым, спросил в каких годах по Афгану берцами гремел. Что-то тот про Кандагар стал молоть и в медаль "За отвагу", на груди висящую, тыкать. ДШБ, мол, и духов десятками в расход пускал. Спросил его прикола ради, за сколько по нормативу АКМ разобрать положено. Уставился мордатый на Ивана, как баран на новые ворота. Тогда Иван пояснил, что АКМ – это автомат Калашникова модернизированный. Мордатый аж с лица сбледнул: – Ты,– орет,– меня – кровь проливавшего не подкалывай, знаю, что означает АКМ, спал с ним в обнимку каждую ночь и в пять минут хоть с завязанными глазами разберу.-

– Сволочь ты, а не ветеран,– Иван ему в рожу его свекольную.– Сука, крыса концелярская, видать, сидел писарюгой где-нибудь в Кабуле? Сам себя пади в списки наградные внес?– и точно попал, закис толсторожий "ветеран-афганец". Ребят, правда, нормальных там тоже встретил. Таких же, как сам, чернорабочих войны. И с наградами, и без, и с ранами, и с болью душевной, и инвалидов без рук и ног. У всех свое и похожее. Страна-то одна и боль одна. Поговорил с ними и решили плюнуть на Союз ветеранов этот сраный, в ОПГ очередную превратившийся. Спекулируют суки на авторитете афганском и крышуют коммерсов. А на стрелки-разборки таких вот как Иван посылают.

Решили свой неформальный Союз создать и не называть никак, и не регистрировать. Просто "Афганцы" и все. Ну и помощь посильную друг другу оказывать. Так уж получилось, что вокруг Ивана ребята закучковались. Кооператор один, тоже из "афганцев" настоящих, комнатенку им дал в своей конторе или офисе, как теперь принято называть, и даже с телефоном. Там и собирались раза два в неделю. Потом и вовсе, как на работу стал Иван туда ежедневно приходить. Правда, пока только вечерами. Часа по два. Но бывало и допоздна засидится с мужиками. Оказывается, если скоординироваться, то иногда очень неплохо взаимовыручка срабатывает. От государства-то и от этого формального Союза, как от козла молока. А проблемы у всех возникают ежедневно.

А кооператор -"афганец"– Серега предложил и вовсе к нему на работу устроиться. Он только раскручиваться начинал, выпуском мебели занявшись. Арендовал пару сараев на окраине города и тумбочки для телевизоров лепил из ДСП. Ничего, хорошо уходили. Это стало первое Иваново постоянное место работы, после завода. Днем тумбочки собирал, вечером, если нужно, с ребятами вопросы назревшие решал. Супруга ворчать даже стала: – Дома тебя не вижу, совсем в семье не бываешь, зарылся в работу, как крот,– ворчит, а сама рада, что у мужа работа более-менее постоянная появилась и копейки подсчитывать не нужно. Нормальную зарплату стал мужик приносить. Однажды на их кооператив мебельный братки наехали. Стрелку забили. Серега бледный прибежал в сарай-цех и Ивану рассказывает, что сумму на него вешают ежемесячную такую непомерную, что впору прикрыть производство, да разойтись. – Пять штук американскими баксами хотят получать суки. Стрелку забили на 19.00, говорят, не приедете ежели, то спалим ваши цеха к чертовой матери. Что делать, Вань?– Иван пот со лба вытер трудовой. – Ехать надо, Серый. Сейчас переоденусь. Где стрелку забили?

– Как всегда в песочном карьере. У них там место дежурное. Если что и прикопать не долго покойничков,– Сереге ох как не хотелось ехать в этот известный всему городу карьер брошенный. Стрельба там разборочная еженедельно гремела. Братва самоутверждалась без свидетелей.

– Тогда уже и выезжать нужно – это же через весь город пилить, только-только успеваем.

Глава 4

Поехали на Ивановой "копейке". У Сереги поприличнее тачка – девятка, но он ее в ремонт накануне сдал и был пока без колес. Иван его уже второй день на работу и с работы возил. Живут почти рядом. Сели, поехали. Успели вовремя. Стрелка минутная как раз к числу 12-ть подползти собралась, когда они в карьер песочный зарулили. Братки приехали на БМВ. Стоят, курят, поплевывают, на часы поглядывают, оружием как елки новогодние игрушками обвешаны. АКМСами где-то суки разжились. У ментов пади на прокат взяли. Или в части воинской какой-нибудь прапор спер и им загнал. Остановились, вышли. Братки, как увидели на чем клиенты приехали, развеселились. Старшой ихний, лысый как фантомас и с погонялом вроде соответствующим, прикалываться стал:

– Эй, кореша, вы на какой свалке это ведро с гайками нашли? Сколько вам заплатили, чтобы вы его с помойки забрали? Га-га-га.

– Сам ты помойка,– Иван обиделся за батину собственность на колесах. Тем более, что содержал ее в идеальном порядке. Порожки бы еще переварить, покрасить и вполне еще ничего-пару лет пробегает.– Что ты понимаешь в технике, морда лысая? Это же раритет. У нее конвейерный номер -21-й. На ней Кобзон – певец ездил. Первая машина его была. Эту тачку, если на аукцион, года через три выставить, то она за лимон баксов уйдет. А движок стоит, между прочим, форсированный от БТРа – 152-го,– "гнал пургу" Иван. Фантомас, как про движок бэтээровский услыхал, сразу морду лица переменил на уважительную. А до этого кривился. Не понравилось видать, что "мордой лысой" Иван его назвал и с помойкой сравнил.

– Да иди ты. Неужели сам Еська на этой рухляди рассекал? Не свисти.

– Не Еська, а Иосиф Давыдович. Документы могу показать, если не веришь. А вообще, кончай треп. Говори, чего хотели и поедем мы, дел у нас сегодня еще вагон без вас,– ответил Иван.

– Борзо ты хрюкаешь, я смотрю. Крутой шибко что ли? Думаешь если "афганец", то можешь пальцы веером гнуть? Смотри, закопаем вместе с тачкой Давыдыча,– Фантомас распалял себя и заводил братву.

– Крутой не крутой, а таких как ты мне двоих надо. Думаешь, если стволами обвешались, то и страшными стали? Из них еще стрелять уметь надо,– Ивана понесло, а Серега стоял ни жив, ни мертв, понимая, что с этого песочного карьера им живыми теперь не уйти. Закопают и точно, как обещают, вместе с "копейкой" Ивановой ржавой.

– Двоих, говоришь?– лысый, как ни странно развеселился.– А мы прямо сейчас это и проверим. Вон в том лесочке. Удобный он очень,– лесок действительно был "удобным". Разработчики карьера в свое время почему-то не вырубили его, и он пятном соток в 50-т зеленел на краю карьера. Слева и справа изуродованный песочными отвалами, а сзади сползая в реку. Смешанный – ельник да березник.

– Поиграем в войнушки. Посмотрим какие вы вояки. Чему Вас козлов духи научили. На лови,– лысый швырнул Ивану пистолет Макарова.– А то, я смотрю, вы пустые на стрелку заявились. Чтоб потом не мели языками, что Зареченские безоружных шмальнули. Пять минут тебе фору даем, борзота. Через пять минут, вот с ним,– Фантомас ткнул пальцем в парня с черными вьющимися волосами.– Рэмбо его звать – идем тебя искать. Кто не спрятался я не виноват. Га-га-га,– видать остроумием своим доволен остался. Иван вышелкнул обойму. Полная. И процедил сквозь зубы: – Прямо паноктикум. Честь какая. Ну, я пошел,– и двинулся в сторону леска быстрым шагом, не оглядываясь, мельком взглянув на часы.

– Эй, не вздумай через речку уплыть. Дружка твоего живьем тогда закопаем и сверху тачку Кобзоновскую вместо памятника надгробного поставим,– крикнул ему в спину лысый. Иван остановился, но поворачиваться не стал. Выслушал молча и двинул дальше. Через минуту уже в лесок ввинтился,-«С Афгана уже 7-м лет прошло. Автомат-то хоть ночью разбуди, в руки сунь и они сами его разберут и соберут, а вот из "макара" стрелять довелось всего пару раз. В учебке, да взводный как-то разрешил по банкам консервным обойму сжечь. А эти-то скоты с "калашами" придут на поиски, да лесок название одно. Сухостой сплошь. Тут промахиваться нельзя. Дуршлаг сделают в-3-и секунды»,– прикинул он свои шансы. Снял с себя куртку кожаную коричневого цвета, приметная больно и, углубившись в лесок метров на 50-т, повесил ее на березовый сучок, на уровне своего роста. Плечики расправил. Может, купятся или отвлекутся на секунду хотя бы. Уже ему Ивану плюс. А вот рубашка у него была в самый раз. Удачно одел, зеленая, армейская. Уходить далеко от куртки не стал. Метрах в 20-ти присмотрел упавшую сосенку, за ней зеленой и залег. Недавно видать упала. Еще иголки не обсыпались. Только поудобнее устроился, выстрел прозвучал. Иван на часы взглянул,– "Ишь ты, точно пять минут прошло. Предупреждают клоуны, что время вышло. Идут, стало быть",– как "клоуны" в лес вломились услышал конечно сразу, хоть они и старались не шуметь. Метров на десять разошлись и точно в том же месте где и Иван вошли. Постояли с минуту, прислушиваясь, о чем-то пошептались и медленно пошли, шурша травой и потрескивая сухими ветками. Первым Иван увидел Рэмбо кудрявого. Шел тот на полусогнутых, выставив АКМС,– "А личико-то на мандраже у супермена. Небось кроет матом про себя Фантомаса – войнушки затеявшего",– подумал Иван аккуратно на мушку морду кудрявую взяв,– "А лысый где же? Стрелять пока нельзя",– Фантомас обнаружился метрах в пяти левее Рэмбо. С таким же выражением дерзости и страха на лице. Он-то и "купился" на куртку Иванову. – Вон он, гнида, мочи,– и влепил в куртку длинную очередь на полмагазина. Ветки, срезаемые пулями, посыпались с березки, а куртка задергалась, как живая. Рэмбо тоже выпустил, ощерив рот, длиннющую очередь по Ивановой куртени. Иван выстрелил всего два раза. Сначала в лысого, попав тому точно в середину лба, а потом уж в кудрявого. Этому пуля попала в шею и упал он не сразу. Уронил автомат и схватился руками за горло. И только потом медленно осел в траву. Иван поднялся, подошел к березке, принявшей на себя предназначенные ему пули. Куртка была безнадежно испорчена. Точно "сито". Дырки, правда, небольшие, но много. Одел ее, не попадая сразу дрожащими руками в рукава,– "Выброшу потом где-нибудь, не домой же в ней идти. Ленка увидит, в обморок рухнет",– Ивана трясло. Оно и понятно. Не киллер профессионал чай и людей за свою жизнь всего одного, того духа-пулеметчика на тот свет отправить пришлось. Но ведь то в бою и врага,– "А эти-то свои, русские. Сволочи!"– Иван сел под березку и закурил. Минут пять сидел, тупо уставившись на муравья, который тащил наверное к себе в муравейник здоровенную муху. Раз в десять больше самого муравья. Тащил бестолково, то влево попрет, то по непонятной причине начинает вертеть свою добычу вокруг оси. То обратно потащит. Шаг вперед – два шага назад,– "Вот и люди, как этот муравей суетятся бестолково",– почему-то подумалось вдруг.– "Сами не знают, чего хотят. А ведь я вроде как бессмертный. Смерть-то свою в портсигар заманил. Как ей там, пади не шибко уютно в пустом портсигаре?"– портсигар Иван спрятал на антресолях в прихожей, придавив его старым чемоданом забитым всяким ненужным барахлом, выбросить которое, однако, рука не поднимается. В каждом из нас "Плюшкин" Гоголевский хоть чуть-чуть, но присутствует. Покурил, поднялся, собрал автоматы. У Фантомаса еле цевье из руки выкрутил. Вцепился мертвой хваткой. У обоих еще по паре рожков запасных обнаружил. Прибрал и их. Даже подсумки одели, козлы. Солидно подготовились. У Рэмбо ТТэшник китайского производства во внутреннем кармане куртки еще оказался. Специальный такой корманище из кожи. Видать сам пришивал. Зашвырнул пистоль подальше в лес,– "Дерьмо говорят отменное, клинит через раз и кто знает, какой хвост за этим стволом тянется",– автоматы же один на плечо повесил, второй с полным магазином, патрон в патронник загнав, наизготовку взял и из лесу вышел,– "Кто знает этих двух оставшихся, как воспримут его появление",– нормально восприняли. Рты раззявили. Иван не спеша подошел к "копейке" и, кивнув Сереге на нее, садись мол, зло произнес, глядя в глаза двум таращившимся на него членам Зареченской ОПГ: – Чего вылупились? Идите, собирайте дружбанов своих и передайте там своим, что наш район теперь мы крышуем. Увидим, кого из ваших, мочим без "стрелок" молча. Бойцов у нас пара сотен набежит, если понадобится и стволы найдем сколько надо. Не злите нас. Не надо!– сел за руль, запустил движок и из карьера не спеша уполз. По дороге в город, выбросил куртку. Действительно, жена перепугается. Калаши в багажник под запаску сунул. Серега ошарашенный, молчал до самого дома. И только увидев свой подъезд, поверил видно, что жив и, что все уже позади. Тут его прорвало: – Ну, Иван, я думал все – крандец. Как же ты их двоих-то завалить сумел? Ну, Терминатор! По гроб жизни я твой должник теперь. С меня премия – 5000-баксов сэкономленных. У меня с собой. Держи.