# Другой Холмс. Часть 3. Ройлотт против Армитеджа

Евгений Бочковский

НЕЗАКОННОЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ, ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТВ, ИХ АНАЛОГОВ ПРИЧИНЯЕТ ВРЕД ЗДОРОВЬЮ, ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ЗАПРЕЩЕН И ВЛЕЧЕТ УСТАНОВЛЕННУЮ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ.Цикл «Другой Холмс» – это альтернативный, порой ироничный взгляд на события, известные читателям по рассказам А. К. Дойла. Вместе с тем это и новый, несколько иной портрет Шерлока Холмса, такой, каким он запомнился доктору Уотсону и инспектору Лестрейду. Третья часть цикла посвящена событиям весны 1892 года. С появлением рассказа «Пестрая лента» давно забытое дело оживает вновь. Пострадавшая сторона инициирует судебное разбирательство, требуя пересмотра дела и восстановления справедливости.

© Евгений Бочковский, 2026


ISBN 978-5-0068-8619-3 (т. 3)

ISBN 978-5-0055-4527-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## Глава первая, в которой доктору приходится с чего-то начать

Из дневника доктора Уотсона

25 марта 1892


– А вот и неприятности. Заказывали? Получите! – Холмс сложил газету и посмотрел на меня. Слишком сердито для почтальона. – Я предупреждал, что добром ваш демарш не кончится.

С тех пор, как он уверился в том, что ему с его проницательностью удалось при всей моей уклончивости распознать во мне своего личного тайного биографа-хроникера, он рассудил, что такой талантливый, но все же пока еще подающий надежды молодой писатель, как я ни за что не разовьется в по-настоящему значительное явление без мудрой, но твердой направляющей руки такого одаренного литературного критика и наставника, как он. То ли все дело в настроении Холмса, переменчивом как погода, то ли он прослышал где-то, что кнут подают вместе с пряником, только теперь на мою долю выпадают и комплименты, и упреки, причем нередко одновременно. Щедрые похвалы непременно дополняются мелочными придирками, впрямь как наше лондонское солнце – капризным колючим дождиком. Его замечания, поправки и пожелания для будущих новелл касаются и сюжетов, и того как поданы его характер и ловкость в работе, но самое главное для этого человека всегда заключено в назначении произведения. Рассказ обязательно должен служить определенной цели. Если от первых новелл вроде «Скандала в Богемии» было довольно и того, что они познакомили публику с выдающимся сыщиком и его методом, то от остальных, прежде всего в интересах читателя, требовалось кое-что пооригинальнее. И всякий раз что-нибудь новенькое, потому что недоразумения, которые случались с нами, отличались завидным разнообразием, и чтобы их уладить (хотя бы на бумаге), нужно было обладать исключительным воображением.

И я всегда с ним соглашался. Однако, насчет «Пестрой ленты» наши взгляды разошлись. С самого начала я твердо держался мнения, что в публикации этого рассказа нет никакой необходимости, более того, инстинктивно чувствовал, что лучше бы эту давнюю и забытую всеми историю оставить там, где ее и забыли. Поэтому, хоть помимо нее я не написал и всего остального, «Пеструю ленту» я склонен считать более всего не имеющим отношение ко мне рассказом, то есть самым-самым не своим из всех, что мне не принадлежат,.. или принадлежат не мне, как угодно. Как уже известно читателю моего дневника, моему перу не принадлежит абсолютно всё, что создано в литературе. Не только Дойлом, но и другими, начиная еще со времен Гомера, и по сей день, потому что, даже если начать смотреть с этих самых времен, получится, что я не написал ничего кроме этого дневника, который, кстати, пока тоже никому на глаза не попадался, так что на сегодняшний день у меня вообще нет ни одного читателя, даже этого дневника, не говоря уже о каких-то рассказах. И все равно, при всем нескончаемом разнообразии многовекового наследия чужого усердия «Пестрая лента» настолько отдалена от моего сознания, настолько чужда мне, что, честное слово, уж лучше «Песнь о нибелунгах», уж лучше я напишу ее, если потребуется, что угодно, только не «Пеструю ленту»! Я бы не приложил к ней руку, даже если бы Дойл ее не написал. Даже вместо него не стал бы, как бы Холмсу этого ни хотелось. Потому что, несмотря на то, что, например, тот же «Союз рыжих» тоже не принадлежит моему перу, все же, если б мне пришло в голову его написать, это была бы недурная мысль, то есть я бы ничего не имел против этого. Просто взял бы и написал. И получилось бы точь-в-точь как в итоге и получилось, только не у меня. Но насчет «Пестрой ленты» – совсем другое дело. Ни за что! Ни в коем случае не следовало извлекать это покрытое пылью дело из темного чулана далекого прошлого. Тем более сейчас, когда оно, спустя столько времени, вдруг ожило таким странным образом. Тем не менее, факт остается фактом: две недели назад «Пестрая лента» увидела свет. Обычным путем – в февральском номере «Стрэнда», но наша реакция была необычной. Лишь внешне она казалась дружной, поскольку оба мы испытали неподдельное изумление. На самом деле причины такого чувства у каждого из нас были абсолютно разные, потому что Холмс не ожидал, да и не хотел такого рассказа, а я не ожидал никакого рассказа. Еще тогда уста раздосадованного Холмса определили поступок Дойла, как «мой демарш». Сейчас же, когда газеты напечатали реакцию противной во всех смыслах стороны, он в очередной раз напомнил мне, как я виноват в том, чего не совершал.

Перечитав написанное выше, я вдруг осознал, что порядком заморочил головы читателям. А все потому, что взялся описывать события в обратном порядке. Ужасно досадно, но выглядит все так, будто я собрался вести повествование задом наперед, на манер некоторых современных писателей. Есть, знаете ли, такие оригиналы. Начинают сразу с финала, так сказать, в качестве разминки, затем подсовывают читателю развязку, которая то ли развязывается, то ли завязывается в завязку, а потом уже, когда он прочувствует, как говорится, атмосферу произведения, доводят его до экстаза оглушительным вступлением, венчает которое интригующее во всех смыслах предисловие редактора.

Нет, такая мода не по мне. Просто события, послужившие началом (а заодно и концом, как мы когда-то думали), свершились весной восемьдесят восьмого года, то есть четыре года назад, а некоторые из них даже еще раньше, во времена, когда в моей жизни не было Холмса. Тогда я еще не вел дневник, поэтому у меня нет о них никаких записей. Мне еще придется изрядно покопаться в памяти, чтобы извлечь их и зафиксировать здесь. Этим я займусь, когда у меня высвободится время, то есть когда я внесу сюда продолжение, потому что оно тоже не записано, хотя случилось совсем недавно, а именно в конце прошлого года. Я не записал его, потому что не догадывался, что за ним последуют и продолжение продолжения, то есть выход этой чертовой «Пестрой ленты», и сегодняшнее окончание, которое тоже, пока я буду возиться со всем остальным, перестанет быть окончанием, так как за это время успеет произойти еще что-нибудь, и так без конца. Теперь, по счастью, все понемногу встает на свои места, то есть еще больше запутывается, но, по крайней мере, теперь я осознаю, как все это важно, и что необходимо заняться восстановлением хронологии, пусть и в таком диковинном порядке. Итак, я уже немного рассказал про сегодняшнее пока-что-окончание, не очень внятно, следует признать. Но я еще поправлюсь и расскажу об этом подробнее, потому что пока все равно будет непонятно. Сейчас же, я думаю, самое время рассказать о продолжении, которое случилось, как я уже сказал, в конце прошлого года, а именно в середине декабря, то есть с изрядной паузой (в несколько лет!) после начала, которое обязательно тоже здесь появится, дайте только время. Ладно, приступаю, а то я так никогда не начну.

Как я уже сказал, стоял декабрь. Не помню, какой был день недели, но могу сказать точно, что было утро ближе к полудню. В то время мы занимались пропавшим алмазом графини Моркар, точнее говоря, готовились к тому, чтобы он пропал, и ежедневные многочасовые упражнения с горошинами и отмычкой порядком измотали меня (история с вышеупомянутым алмазом описана в первой части цикла «Другой Холмс», в книге «Начало» – прим. ред.). Помимо своих учителей – Холмса и миссис Хадсон – мне ужасно хотелось увидеть еще чье-нибудь лицо, желательно не такое суровое. А уж против того, чтобы к нам пожаловала Элен, я тем более ничего не имел. Наша давняя знакомая, и какая! В общем, Элен Стоунер мы не только сразу же узнали и вспомнили, но и встретили по-особенному оживленно.

– Вот так встреча! – воскликнул Холмс, едва только она вошла и поприветствовала нас. —Здравствуйте! Если не ошибаюсь, мисс Стоунер? Или быть может…

– Миссис Армитедж, – с улыбкой опередила Элен его догадку.

– Ну как же, вы же собирались замуж, помню-помню. – Почесыванием затылка Холмсу всегда удавалось извлечь из недр своей памяти даже казалось бы напрочь позабытые факты.

– Рада видеть, что вы меня не забыли.

– Еще бы! —воскликнули мы оба, а Холмс еще и добавил невольно: – Разве такое забудешь. Хотя кажется, минула целая вечность.

– На самом деле всего четыре года, мистер Холмс, но вы правы. Я действительно выгляжу так, будто прошло лет сто, так что ваш комплимент вполне заслужен.

– Ну что вы! Я совсем не это имел в виду. – Холмс немного смутился и потому решил быстро перейти к делу. – Не спрашиваю, как поживаете. Если бы все было замечательно, вряд ли мы имели бы удовольствие видеть вас, не так ли?

– Да, мистер Холмс. Вы тогда очень помогли мне, за что я вам горячо признательна…

– А теперь вам снова требуется моя помощь?

– А теперь вы еще и знамениты, – Элен снова улыбнулась, будто подтрунивая над Холмсом, но тут же сникла, не справившись с ролью обаятельной особы. Источать очарование ее измотанный и встревоженный вид был не способен. – Конечно, вы угадали. Мне как никогда… впрочем, в прошлый раз я это уже говорила… значит, мне, как и тогда, то есть категорически нужна ваша помощь.

– Неужели снова вопрос жизни и смерти?

– Я бы сказала, вопрос качества жизни, – уточнила она с невеселой усмешкой.

– Значит, еще серьезнее, – заключил Холмс, переводя взгляд с ее лица куда-то в невидимую точку перед собой, как делал всегда, когда сосредотачивался. – Новое дело?

– Старое, но с новыми обстоятельствами.

– Даже так?! – изумление Холмса было таково, что попытку сосредоточиться пришлось отложить. На Элен он взглянул с откровенным недоверием. – Разве такое возможно? Дело закрыто, я же помню вердикт.

– Поверьте, мистер Холмс, я ошеломлена не меньше. Сначала я просто не могла в это поверить, поэтому рассчитывала обойтись без вас.

– И тем не менее вы здесь, – мрачно произнес Холмс. – Все так плохо?

– Еще не знаю, – заметив реакцию Холмса и не желая пугать его раньше времени, миссис Армитедж заговорила ободряюще. – Возможно, я кажусь вам хладнокровной и уверенной, но, если так, поверьте, это обманчивое впечатление. На самом деле меня легко сбить с толку. Особенно в последнее время.

– И кто же сбивает вас с толку в последнее время?

– Вы не поверите, но это мистер Ройлотт! – она даже засмеялась при этой фразе, но смех ее звучал жалко, как у человека, констатирующего свое отчаянное положение.

– Кто?!?! – Холмс слегка подпрыгнул. Да, не высоко, но он сделал это, не вставая и не отталкиваясь руками, то есть прямо из сидячего положения, из чего следовало, что эту фамилию он помнил достаточно хорошо.

– По счастью, не тот о ком вы подумали.

– А есть другой?

– Нашелся.

– Вот как? И кто же он?

– Двоюродный племянник.

– Но разве доктор Ройлотт не последний представитель рода?

– Я тоже была в этом уверена. Но неделю назад в наш дом в Рединге заявился некто мистер Файнд. Он назвался адвокатом и заявил, что представляет интересы Мартина Ройлотта, сына двоюродного брата моего покойного отчима. Того самого брата, который занял когда-то давным-давно деньги отчиму на обучение в университете. Впрочем, этот брат тоже давно умер, так что Мартин Ройлотт, если верить словам его адвоката, теперь уже взаправду последний носитель этой фамилии. Стоит ли говорить, мистер Холмс, как меня оглушила такая новость!

– Думаю, не стоит.

– Ни нам с Джулией, ни нашей матери никогда и в голову не пришло бы засомневаться в том, что наш отчим – единственный Ройлотт и что у него нет родственников, даже самых дальних.

– Насколько я понимаю, такая убежденность у вас создалась, благодаря ему?

– Я полагала, что он и сам не сомневался в этом.

– А теперь вы так не думаете?

– Я не знаю, рассказывал ли он матери о своем брате, и о том, что у того есть сын. Его брат, как и он, тоже жил где-то вдали от Англии. Нет ничего странного в том, что между ними были утрачены все связи. Возможно, до него дошли слухи о смерти брата. Возможно, он рассудил, что племянник тоже либо умер, либо никогда не вернется в Англию, так что ничего плохого не случится, если…

– Вы сейчас пытаетесь его выгораживать.

– Потому что сама очень зла на него. Чем бы это ни было с его стороны – небрежностью или умыслом, в любом случае, спустя столько лет, это обернулось большой проблемой. Дело в том, что он вступил в брак с нашей матерью еще в Калькутте больше тридцати лет назад. С тех пор точно неизвестно, удочерил ли он нас с Джулией официально.

– Раньше вы не интересовались этим вопросом?

– Нет, поскольку в этом не было нужды. Я не сомневалась, что мы с сестрой единственные наследники. А теперь и спросить некого.

– Но должны же остаться какие-то документы?

– Здесь, если что и было, то утеряно еще со времен нашего переезда из Лондона в Суррей. Придется посылать запрос в Индию. Если и там ничего не обнаружится, сказать определенно, чьи шансы лучше – приемной дочери или двоюродного родственника, сейчас никто не возьмется. Ситуация настолько запутанная, что наш поверенный, мистер Диффендер, сказал, что разбирательство может выйти долгим, и исход его совершенно не ясен. И вот тогда-то я вспомнила про вас.

– Напомните, пожалуйста, финансовую сторону дела.

– По завещанию нашей матери мы с Джулией после замужества должны были унаследовать по трети дохода от ее бумаг. После смерти отчима в нашу собственность переходила оставшаяся треть и – по линии Ройлоттов – их родовое имение Сток-Моран, тот самый дом с куском прилегающей земли, где вы…

– Да, я прекрасно помню это место. А доход вашей матери..?

– На тот момент он составлял семьсот пятьдесят фунтов в год.

– До замужества любой из вас с сестрой ваш отчим владел всем имуществом, включая деньги?

– Верно. Согласитесь, весьма выгодное завещание.

– Еще бы! Уже ради этого стоило повстречать вашу матушку. Лично я все больше склоняюсь к мысли, что ваш отчим, не зная толком ничего о судьбе своего брата и его семьи, решил скрыть от вашей матери сам факт его существования, чтобы склонить ее составить такое завещание. Но в итоге, насколько я помню, лично для вас все завершилось наилучшим образом?

– И я всегда находила это справедливым, – внезапный разворот к самооправданию поколебал и без того изрядно потрепанное душевное равновесие Элен, так что в тоне ее послышался вызов, но выражения наших лиц сулили самое теплое участие, и она продолжила уже спокойнее. – Но вы правы. Я получила не только положенную мне долю, я получила все. В том числе и Сток-Моран. Так уж вышло.

– Поскольку ваша сестра тоже скончалась, – заключил Холмс.

– Верно. За два года до отчима.

– Благодарю вас, теперь я все вспомнил. И с чем же к вам заявился мистер Файнд?

– Он сказал, что новоявленный мистер Ройлотт совсем недавно вернулся в Англию и уже здесь узнал о смерти своего двоюродного дяди. Он очень опечалился тем, что родовое поместье ушло в чужие руки.

– Он имел в виду ваши руки, или вы продали Сток-Моран?

– Мне пришлось это сделать. Дом был заложен и вдобавок ветшал на глазах. Чтобы закрыть долги и выручить хоть какие-то деньги, пока цена не упала окончательно, я выставила его на продажу. Кроме того, мой муж как раз тогда затеял собственное дело, и ему очень требовались средства. А сейчас мистер Мартин со своим адвокатом намерены оспорить и законность продажи, и то, как закрывались долги, то есть будут настаивать, чтобы часть из них покрывалась средствами из дохода, а не из той суммы, что удалось выручить за Сток-Моран.

– Прижимистые джентльмены, что и говорить.

– Но и это еще не все, – вздохнула Элен. – Они собираются предъявить права на долю отчима и даже на долю Джулии!

– Ватсон, не так давно вы меня спрашивали, может ли наглость вызывать восхищение, – повернулся ко мне Холмс. – Вот это как раз тот случай. Неужели завещание оставляет такую возможность?

– В тексте это прописано не достаточно отчетливо. Поскольку никто не предполагал появления еще каких-либо претендентов, подразумевалось само собой разумеющимся, что все достанется нам с Джулией, но это не оговорено соответствующими словами, и теперь все в руках юристов. Этот мистер Файнд держался со мной очень уверенно, можно сказать, нахально, и уверял, что, если мы не договоримся, ему достанет опыта и ловкости повернуть дело в пользу мистера Мартина. Я могу быть твердо уверена только насчет собственной доли, поскольку соблюла единственное необходимое условие ее приобретения – вышла замуж. Если суд оставит меня с третью от того, что я имею сейчас, да еще обяжет вернуть средства от продажи дома, это будет катастрофой, мистер Холмс! Я не преувеличиваю. Мой муж оказался не слишком успешным дельцом. Когда я увидела, в какой ужас его привели запросы мистера Файнда, то заставила признаться, каковы его достижения на поприще предпринимательства. Жалкие, скудные, ничтожные – он предложил мне на выбор любое из этих слов.

– И тем не менее, они предлагают мировую. Вы не задумывались, почему ваши оппоненты отправились не в суд, а к вам? Так ли уж они уверены в успехе, как пытаются убедить вас? Этому мистеру Мартину еще придется доказывать наличие крови Ройлоттов в своих… э-э-…кровеносных сосудах. А Калькутта, тем временем, глядишь, порадует вас хорошими новостями. И потом, ваш поверенный сумеет, я думаю, дать надежный отпор хитроумию мистера Файнда. Каковы, по его мнению, ваши шансы по части остальных двух долей дохода?

– Пятьдесят на пятьдесят.

– Совсем неплохо. А каковы условия мирового соглашения?

– Половина дохода и возврат в течение трех лет денег от продажи с пересмотром условий покрытия долгов.

– Попробуйте потянуть время. Нужно присмотреться, чтобы понять, чего стоят их возможности. Они хотят взять вас нахрапом, значит, вы должны взять их измором. Обещайте подумать, ссылайтесь на отсутствие средств, просите отсрочку, короче говоря, делайте все, что придет в голову, и наблюдайте их реакцию.

На каждое рекомендуемое действие Элен отзывалась мягким кивком, но этот жест согласия как-то плохо вязался с выражением ее лица. Оно оставалось озабоченным, а под конец реплики Холмса исказилось гримасой жесточайшего нетерпения. Это нетерпение придало ей ту же решимость, что так повлияла на нас четыре года назад. Она почти с отчаянием посмотрела на Холмса, как бы говоря: «Хватит! Пришло время ухватиться за последнюю соломинку, как бы эта соломинка ни возражала».

– Мистер Холмс, – заговорила она, так наглядно собравшись с духом, – возможно, мое предложение покажется вам неожиданным, но я подумала, что было бы здорово, если бы доктор Уотсон поддержал нас… меня, а мне сейчас, что и говорить, очень неуютно.

– Что вы имеете в виду? – спросил я.

– Ну как же! – Элен бросила на меня молящий взгляд, как когда-то, и этот взгляд, тоже как когда-то, пронял меня до глубины души. – Ваши блестящие рассказы просто чудеса творят! Напиши вы такой рассказ для меня, я бы чувствовала себя в полной безопасности, как за каменной стеной.

– Вы хотите, чтобы Ватсон… тьфу! – вмешался Холмс и тоже взглянул на меня, но уже с досадой, что поддался указке клиента. – Вы неправильно поняли, миссис Армитедж. Конечно же, Ватсон не имеет к этим рассказам в «Стрэнде» никакого отношения. Всем известно, что их пишет кто-то другой. Кто угодно, но только не доктор Уотсон. Но вот кто именно…

– Прошу прощения… я хотела сказать, если бы мистер Дойл, кто бы он ни был… я полагала, мистер Холмс, что вы знакомы с ним.

– Что вы! – замахал Холмс руками так, будто большей глупости ему слышать еще не доводилось. – Более незнакомого нам человека, чем этот Дойл не найти, даже если постараться. Конечно, если б мы знали его хоть немножко, хоть догадывались, кто это может быть, хоть какие-то предположения… тогда конечно в смысле поддержки вашей репутации рассказ Дойла безусловно пришелся бы кстати, – согласился Холмс с горячностью, которая обычно предшествует куда более весомым возражениям. – Но вы знаете, что его сочинения ни на йоту не отклоняются от истины. В этом их главное значение. Чтобы читатели имели возможность изучить мою работу без прикрас, так сказать. А в вашем случае история вышла несколько…

– Кривобокая, знаю. Но самую малость можно же изменить!

– Каким образом?

– Приукрасить, – пояснила Элен без тени смущения за «кривобокое» прошлое. – Кое-что поменять, добавить, ну, или… подзабыть. Совсем немного, мистер Холмс!

– Мы подумаем об этом, – попался на уловку Холмс, но вовремя спохватился: – То есть, я хочу сказать, что даже в случае положительного решения придется еще как-то отыскать этого Дойла, этого загадочного незнакомца, чтобы передать ему ваше пожелание. Над его поисками придется серьезно поразмыслить. Но первым делом, помните, что я вам сказал – обещайте, ссылайтесь, просите, наблюдайте…

Все это можно было бы выразить одной фразой» тяните кота за хвост», но с женщинами не полагается быть по-настоящему откровенным, тем более, что многие из них довольно крепко привязаны к своим котам, так что на этом мы тогда и расстались. Миссис Армитедж обещала прийти вновь или написать, если появятся новости, а главное, поблагодарила нас столь сердечно, будто Холмс уже не только отыскал Дойла, но и почти уговорил его заняться ее проблемой.

## Глава вторая, в которой показано будущее жанра

Из дневника доктора Уотсона

Продолжение записи от 25 марта 1892


Мне это очень не понравилось, ибо я не сомневался, как именно в случае положительного решения будет отыскивать Дойла Холмс, и как быстро он передаст ему пожелание несчастной Элен. И что я напишу? Впервые, действительно сам лично напишу для «Стрэнда»? Конечно, я успел свыкнуться с ролью Дойла, только это вовсе не значит, что я хотя бы немножечко успел потренироваться писать детективные рассказы. Даже самую малость, хотя бы наброски. Скромные этюды про кровь, смерть и возмездие. Так, на полстраницы. Если кто-то так думает, то я его разочарую, так как не приступал к таким тренировкам даже мысленно. А тут целый рассказ. От одной этой мысли я пришел в трепет. Моя дрожь не укрылась от Холмса, но он принял ее за дрожь нетерпения рвущегося к письменному столу литератора. Надежда моя, что Холмс воспримет предложение Элен скептически, угасла.

– Вижу, Ватсон, ваша голова буквально лопается от идей, – констатировал он, с одобрением поглядывая на мое состояние.

– Что вы, Холмс! Я совершенно не готов, у меня в работе только лишь кое-какие наброски и этюды…

– Но это будет поважнее всего, к чему вы прежде… обращали свое перо, так, кажется, принято говорить?

Я не ответил, так как подумал, что поважнее всего лично для меня будет молча обратить свое перо куда-нибудь подальше от чернильницы. Но Холмс, приняв мои отговорки за обычное жеманничанье избалованного славой писателя, и не имея ничего против такой игры, охотно взялся за роль уговорщика.

– В самом деле, ваш опус пришелся бы весьма кстати. Если мне не изменяет память, это наше с вами первое дело. Так почему бы нам не откликнуться и…

– И приукрасить? – предположил я, подозревая, что «нам» не всегда означает множественное число.

– Помочь миссис Армитедж, я хотел сказать, – с мягкой укоризной взглянул на меня Холмс. – Как помогли уже когда-то.

– Но вы же сами сказали про достоверность. Что мои рассказы – это документальные репортажи.

– Конечно. Когда нам такое видение ничем не грозит, пусть так все и думают. Так это и работает. Мы помалкиваем, предоставляя публике право выбора. Это их дело. Хочется им верить, пусть верят. А им хочется, Ватсон, поверьте! Вся прелесть вашего творчества в том, что ему хочется доверять. Никто не любит полицию.

– А полиция не любит нас, Холмс, и с каждым рассказом все сильнее.

– Но, заметьте, до сих пор нам не предъявили ни одной претензии, поскольку мы никогда прямо не заявляли, тем более, под присягой о достоверности всех фактов, улик и прочих деталей, которые вы указываете. У нас всегда есть возможность отвертеться от них, как от сплетен. Мы можем выступить с опровержением – но не всего в целом, а чего-то незначительного, не устраивающего лично нас. Выкинуть камушек из ботинка, а не ботинок.

– Если мы хоть раз, хоть что-нибудь опровергнем, ботинком швырнут в нашу голову. Вместе с камушком.

– Бросьте, до этого не дойдет. Риск чисто гипотетический, а поскольку абсолютно безопасных ситуаций не бывает, надо решаться. Поверьте, за давностью лет никто не вспомнит, что там было на самом деле. Тем более, в полиции Суррея. Вспомните этих остолопов и отпустите фантазию смело. Творите себе на здоровье, или, как там у вас принято? Во весь дух!

– Хорошо, – согласился я, полагая, что это совет – так, на будущее. Когда-нибудь, когда меня посетит вдохновение, я… Но он не дал мне додумать, как это будет выглядеть. К моему ужасу он мигом расчистил стол, принес откуда-то стопку бумаги и все остальное для того, чтобы я мог творить. Что и говорить. Действительно, во весь дух, иначе говоря, прямо с места в карьер.

– И о чем будет рассказ? – спросил я довольно жалобно. Даже веселое юмористическое произведение (задумай Холмс таковое) можно считать печальным, если история его написания будет такой, какой она виделась мне.

– Разумеется, о событиях в Сток-Моране, о чем же еще!

– Помилуйте, Холмс, за эти годы я все начисто забыл!

Но Холмса уже было не остановить. По его инициативе мы потратили час или два на извлечение из памяти глубоко застрявших там событий четырехлетней давности, чтобы определиться, что пригодится, а что лучше бы, раз содрогнувшись, не вспоминать больше никогда. Когда после бесконечных содроганий выяснилось, что не вспоминать больше никогда придется почти все, и я начал было подумывать, не написать ли и в самом деле жуткий этюд на полстраницы, Холмс заявил, что так дело не пойдет, и что придется либо все перевернуть вверх тормашками, либо очень уж смело отпустить фантазию. Одно из двух, иначе никак. Я не уловил разницы между первым и вторым, но, дабы не огорчать Холмса, немедленно взялся за сочинение, то есть пересел за стол и обхватил голову руками. Очень скоро я осознал, что моя голова не нуждается в такой страховке. Она вовсе не лопалась от идей, если что и будоражило ее, так это одни лишь вопросы. Даже если я каким-то чудом сотворю нечто удобоваримое, как убедить «Стрэнд», что это никакая не подделка, а самый что ни на есть подлинный рассказ подлинного Артура Конан Дойла? Каким путем и в каком виде его опусы поступают в распоряжение редакции? Возможно, им известен его почерк, или он использует особую бумагу с вензелем своего имени. Возможно, он прикладывает к тексту некий комментарий, служащий чем-то вроде пароля. По тысяче причин, о большинстве из которых я даже не догадываюсь, мое мошенничество, независимо от качества материала, будет мгновенно разоблачено.

– Приступайте, – отвлек меня от раздумий мягкий, но настойчивый голос Холмса.

– К чему?

– Начинайте писать, Ватсон.

– Что писать?

– Что вы обычно пишите в начале.

– Ну… я…

– Господи! – рассмеялся Холмс и хлопнул себя по лбу. – Как я сразу не догадался!

Он влетел по лестнице к себе в комнату, и еще быстрее преодолел обратный спуск, хотя в руках у него был массивный предмет, который я узнал, лишь когда Холмс сбавил скорость.

«Ремингтон». Пишущая машинка, которую мы под видом улики изъяли, занимаясь одним загадочным убийством. Точнее, сначала одним, а потом уже несколькими. Поначалу все складывалось как нельзя лучше. Наш клиент платил исправно, и мы отрабатывали одну версию за другой. Кроме того, с наступлением каждой следующей смерти некоторые версии отпадали сами собой, и круг подозреваемых неумолимо сужался. Дело под нашим контролем шло к развязке. Когда мы уже приблизились к разгадке, случилась последняя шестая смерть, но ситуацию сильно усложнил тот факт, что жертвой пал наш заказчик. Его наследник, проявив удивительную непорядочность, отказался оплачивать дальнейшее расследование, напирая на то, что, как говорится, без спасенья нет вознагражденья, а если все умерли, значит, мы никого не спасли. «Где мы, и где морские перевозки! Как можно увязывать одно с другим?» – этот довод так и не убедил его, несмотря на все наши старания («Без спасенья нет вознагражденья» – принцип, на котором основано страхование Ллойдом морских перевозок – прим. ред.). Возможно, потому, что к тому времени он остался последним выжившим фигурантом и, скорее всего, и был убийцей большого числа людей. В качестве компенсации мы прихватили «Ремингтон» одной из жертв, и вот теперь, машинка, наконец, понадобилась.

– Начинайте печатать, Ватсон. Теперь у вас есть все для творчества. Вперед!

Творить на машинке, когда нет мыслей, еще труднее, чем писать пером при тех же проблемах. Пером можно задумчиво выводить какие-нибудь краказябры и каракули, зарисовывать кружки и клеточки, нарисовать человечка, потом еще одного, можно даже пляшущих человечков… или посадить кляксу, в конце концов, а на «Ремингтоне»…не станешь же задумчиво нажимать наугад кнопки или водить задумчиво кареткой туда-сюда… нет, это совсем не то.

– Что вас смущает, мой друг? – спросил вежливо Холмс, заметив, что я вожу кареткой туда-сюда.

– Писатели детективов никогда не пишут, когда перед их носом сидят вот так вот…

– Оставьте! – улыбнулся Холмс. – Что за глупости! Должен же я следить, чтобы ваша творческая фантазия не сбилась с верного направления.

– Прежде вы больше доверяли моей фантазии.

– На сей раз случай особенный.

– А я должен поймать вдохновение…

– Так ловите!

– …а без вдохновения… вы ничего в этом не понимаете, Холмс! Вы бы еще сачок мне принесли!

– Это вы не понимаете! – резко поднялся и зашагал по комнате Холмс. – Что с вами станет, если вы будете вот так рассиживаться и ждать непонятно чего! Время утекает.

– Куда? – поинтересовался я, рассчитывая поставить его в тупик, ибо, как мне кажется, никто так и не нашел ответа на этот вопрос.

– В карманы других. Более ловких и поворотливых, – Судя по тому, как он выкрутился, Холмс явно относился к их числу. – Вы даже не догадываетесь, что вам уже наступают на пятки! Да, да! – воскликнул он, заметив с каким изумлением я взглянул на него. – Это сейчас вы на вершине олимпа, потому что ремесло сочинителя детективов все еще экзотика. Вот увидите, как только это дело освоят другие, вам придет конец. Вас просто сметут.

– Ну, так это когда еще будет!

– Уже!

– Что «уже»?

– Я вам не говорил, но в последнее время меня донимают две девицы. То ли сестры, то ли племянницы, я еще не понял.

– Чем же они вас донимают?

– Предлагают мне роман.

– Вы собираетесь закрутить роман сразу с двумя девицами?! – пришел я в ужас.

– Вы не поняли. Лучше бы они и в самом деле крутили романы, но они их пишут! Здоровенные детективные романы, не то что вы со своими рассказиками. Пишут бойко в четыре руки.

– Например?

– Например «Две дюжины грязных ниггеров».

– Что?! – чуть не подскочил я.

– Это название романа, который они мне прислали.

– Я имел в виду словечко. Разве такое можно…

– Это из жаргона американцев, – пояснил Холмс. – Сначала они освободили своих рабов, а теперь от злости за свою глупость зовут их так. Нам оно не ведомо, но девицы, проведя каникулы в Новом Орлеане, нахватались тамошних ругательств и бравируют перенятой грубостью.

– Зачем?

– Полагают, что это та пряность, в коей нуждается всякий роман, дабы быть современным.

– Почему же две дюжины?

– Таково число жертв.

– Ого!

– И заметьте, каждую убивают новым способом, ни разу не повторяясь. Не то что вы, Ватсон. У вас что ни рассказ, смертей кот наплакал, словно ваш злодей – тугодум или стесняется.

– Что же, вам нужны реки крови?

– Не мне, Ватсон! Читателю!

– Но читатель вроде бы не жалуется.

– Потому что пока никто не открыл ему глаза на безграничные возможности жанра. Берите пример с моих девиц. У них ни один клочок свободного пространства не пропадает зря. Если это дом, то в каждой комнате по покойнику, а не вместившиеся вываливаются через окна на лужайку. Если яхта миллионера, то этот парусный катафалк едва держится на плаву, потому что трупами заполнен трюм, завалена палуба и завешены мачты. То же касается героев. Ни минуты безделья – вот их девиз. Если это судья Высокого Суда, то он не угомонится, пока не очистит от людей целый остров, а потом, не найдя больше никого живого там, в отчаянии укокошит себя, так руки чешутся совершить насилие. Если ему понадобится, он умрет, а потом оживет – то ли его не добили толком, то ли он передумал умирать или притворился, не важно. Главное, он занят делом. Его сообщник тоже не отстает. Если судья настолько его запутал, что остается только свалиться со скалы в море, он не будет дожидаться, когда рассветет, а встанет пораньше, доберется до скалы и исполнит задуманное. И это относится ко всем их героям. Если не получается одному перебить всех, тогда все набрасываются на одного. Где угодно, хоть в вагоне поезда, толпятся, выстраиваются в очередь и тычут, тычут в истерзанное тело чем попало, хоть вилкой. Они могут все! Говорить чужими голосами, принимать чужой облик, подделывать почерк и походку. Их возможности и энергия безграничны. На их фоне ваши сдержанные персонажи безнадежно устарели. Раскрепоститесь, наконец! Кровожадность и маниакальная изобретательность – вот залог успеха!

Поскольку я смотрел на Холмса все еще довольно закрепощенно, ему пришел на ум еще один пример:

– Вот вы додумались бы совершать убийства под детскую считалочку?

– Под считалочку? – удивился я. – Но я не помню ни одной считалочки…

– Не важно. Допустим, помните. Додумались бы?

– А что, обязательно убивать? – уточнил я. – Просто, если бы я помнил, и если б мне вдруг захотелось ее пропеть… она что, без крови не актуальна?

– Это по-вашему. А у них, пожалуйста!

– И что есть такая считалочка?

– Выходит, есть.

– У детей, впавших в кровожадность?

– У убийцы, впавшего в детство. Видите, как мы с вами отстали от жизни.

Мне пришлось признать, что, если так, то да, отставание имеется, но вслух я ничего не сказал.

– Пора наверстывать упущенное, – не отставал Холмс. – Как можно скорее.

Я заявил, что ни за что не возьмусь наверстывать, пока не увижу такую считалочку собственными глазами. Хотя бы в качестве источника вдохновения. На самом деле я надеялся, что Холмс шутит, но он принес довольно толстую рукопись, исчерканную каракулями, крупными, как в тетрадях первоклашек, что видимо и поспособствовало бумажному объему произведения. На обложке тем же корявым почерком были выведены имена «Агата» и «Кристина», разделенные запятой. Над перечеркнутым неприличным заголовком рукой Холмса был написан новый: «И всех накрыло». Холмс пояснил, что, поскольку с названием девиц повесть не опубликуют, он предложил им свое, вполне пристойное, а заодно порекомендовал наполовину укоротить хвост траурной процессии, уверяя, что десятка жертв будет вполне достаточно.

Нужное место отыскалось быстро, так как леденящая душу считалочка вдобавок ко всему была написана красными чернилами (а может, и кровью, я уже был готов поверить и в это). Текст считалочки был испещрен правками Холмса, и все они касались того самого грязного словечка, которое я лишний раз постесняюсь упоминать. Холмс подобрал ругательству удачную замену, благодаря чему свободные рабы превратились в очень загорелых людей. С учетом редактуры Холмса поэтическое произведение выглядело следующим образом:


Две дюжины британцев

с тропическим загаром

приехали на остров

он стал для них кошмаром.


Две дюжины наивных

те самые, с загаром

попались на приманку

билеты дались даром.


Бесплатный въезд, рекламный ход

глупцы на остров рвались

цена ж за выезд такова,

что все там и остались!


Один из тех несчастных…

С тропическим загаром,

Представьте, за обедом…

Не справился с омаром!


Еще один приезжий,

такой же загорелый,

Зачем-то взял топор,

хотя был неумелый,


Колоть дрова – искусство!

Не можешь – не берись!

Неловкое движенье,

и дух унесся ввысь!


Другой полез купаться.

Зачем дразнить акул?!

Давайте без подробностей!

Запишем – утонул!


Пчелиный яд считается

Полезным, но у нас

Отдельная история:

Укус пришелся в глаз!


У одной строфы вдруг без предупреждения поменялся размер. Он усложнился, как и мысль, которую авторы пытались донести


Потери продолжаются. В не лучшем настроении

Остатки популяции в зверинец собрались,

Медведь сидел не запертый (к тому же недокормленный).

Теперь у косолапого еды хоть завались!


Читать эту бесконечную череду вариантов умерщвления несчастного человеческого организма, большая часть из которых представляла собой растянутое с садистским наслаждением истязание плоти, мне как-то расхотелось. Действительно, Холмс прав, такой изобретательности позавидовал бы не только скромный писатель. Жертвы инквизиции должны быть благодарны Торквемаде, что его воображение оказалось столь убогим. Дабы узнать, чем же все-таки закончилось дело, я заглянул в конец. Там все происходило в том же духе.


Последний наш герой…

С тропическим загаром.

На пляже прикорнул.

И дуба дал с ударом!


– Ну, как вам? – Холмс смотрел на меня торжествующе. – Признайтесь, что это новое слово в литературе! И какое яркое!

Поскольку критику, даже осторожную, в качестве ответа такая реплика не подразумевала, я нехотя отозвался, что да, в этом есть нечто… некое веяние… что-то вроде свежего воздуха, во всяком случае в моем детстве таких считалочек определенно не было. А заодно поинтересовался, что означает последняя строка. Действительно, что это за дуб среди пляжного песка и кому он был передан героем, если герой этот, как следовало из стиха, был последним обитателем необитаемого острова?

– Ну, я так понимаю, имеется в виду солнечный удар.

На вопрос, причем тут дерево, Холмс объяснил, что девицы подсмотрели это выражение у одного толстого писателя.

– Что за толстый писатель? – спросил я, недоумевая, отчего это вдруг комплекция автора удостоилась особого упоминания. – Насколько мне известно, Холмс, в литературе вес приобретается не настолько прямым образом.

– Безусловно, вам виднее, Ватсон. Литература, как вы знаете, не мой конек, но, если я не путаю, он из русских. И, опять же, если я не путаю, довольно известный. Толстяк Лео. Возможно даже, вы о нем слышали, хоть краем уха.

– Еще бы, – хмыкнул я. – Во всем свете, должно быть, только вы, Холмс, не слышали о нем. Непонятно только, зачем вы перевели его фамилию на английский.

– Разве это фамилия? – отозвался с недоверием Холмс.

– Что же это, по-вашему?

– Я думал, псевдоним. Вернее, прозвище.

– С какой стати?

– Ну…, – впервые немного смутился Холмс, – я слышал, что у него были очень толстые книги. И поэтому его так прозвали.

– И что, ваши приятельницы их читали? – спросил я, решив не уточнять, не от них ли он услышал то, чем только что огорошил меня. Помимо желания, я начал проникаться к девицам не то уважением, не то сочувствием. – Тренировали волю?

– Они стали жертвами гуманности своего отца. Он считал варварством рукоприкладство и за всякую провинность наказывал их обязательным прочтением какого-нибудь весьма объемного произведения. Он выбирал самую увесистую книгу, и это всегда оказывалась книга о том, как Наполеон воевал с Россией. Вдвоем его дочери снимали ее с полки и дотаскивали до стола. Так со временем они приобщились к русской классике.

– То есть полюбили?

– То есть возненавидели.

– Ясно, – вздохнул я. – Так это, значит, русская классика привила им кровожадность? Непонятно только, зачем браться за такие сложные книги в нежном возрасте. Вы хоть знаете, Холмс, какие всеобъемлющие проблемы там затронуты?! Неудивительно, что ваши подопечные надорвались и это привело к нервному срыву и, как следствие, к агрессии.

– Естественно, Ватсон, как тут не надорвешься! Наконец-то до вас дошло. Ведь громадину эту каждый раз еще и следовало водрузить назад. Как назло, на самую верхнюю полку!

Заметив мое не слишком тщательно скрываемое недоверие и решив, что оно является последним препятствием тому, чтобы я наконец занялся делом, Холмс, дабы покончить с ним, покопался у себя в бумагах и выудил письмо, написанное, как я сразу угадал из того, что язык не решится назвать почерком, все той же куриной лапой. В душераздирающей манере, которой позавидовал бы даже Диккенс, девицы жаловались Холмсу на отцовские уроки воспитания и особенно на их последствия. О том, как к концу такого чтения они буквально валились с ног. И ни черта не помнили, что в этой чертовой книге написано – все силы уходили на то, чтобы доползти до постели и забыться беспробудным сном дня на три, не меньше. Только дуб этот несчастный и остался в памяти неокрепших подростков, а кроме дуба – ничего. Довольно увлекательно, хоть и пространно, они рассказывали Холмсу, как главный герой знаменитого романа про Наполеона и Россию (но не Наполеон, а другой герой, тоже главный) подружился с дубом и перенял его взгляды на жизнь, хотя поначалу не замечал его, но потом у него открылись глаза и он понял, какой он замечательный, то есть дуб, какой он мудрый и оттого молчаливый. И что дуб этот передал ему свое знание, тайное. А затем перед смертью герой пожелал поделиться этим знанием со своим другом, передать его, чтобы спокойно умереть, то есть «дать дуба», но в итоге передал своему другу любимую женщину.

– Какие такие взгляды можно перенять от дуба? – недоумевал я. – Даже если он согласится принять дружбу…

– Что вас удивляет, Ватсон? Я сам был свидетелем того, как вы разговариваете с камином, и тем не менее не стал…

– Возможно, я разговаривал сам с собою и в этот момент глядел в камин. В любом случае, это не означает, что я готовился получить какое-то знание от дыма или золы.

– Я предпочел не вникать, это ваше личное дело.

– Чего же они хотят от вас?

– Уверяют, что советов авторитетного криминалиста, но на самом деле – положительных рецензий.

– Лучше бы вы посоветовали им заняться чем-то путным, – буркнул я.

– Чем же?

– Да хоть археологией. Пусть роют что-нибудь, им это подойдет. Египет, Ближний Восток, где угодно.

– Пробовал, Ватсон. Но они очень обижаются и клянутся продолжать писать при любых обстоятельствах. Тем более, что из-за психического заболевания выезд из Британии для них довольно проблематичен.

– Так они душевнобольные? – оторопел я, испытывая впрочем и облегчение, как если бы все встало на свои места. – Сразу обе?!

– Из их письма не очень понятно, сколько их, кто кем кому приходится, и кто из них болен.

– То есть у них и жизнь такая же… изобретательная?

– Кстати, вы как психиатр, могли бы объяснить мне, что такое диссоциативная фуга.

– Это что-то из музыки?

– Это их диагноз. Я так понял, это что-то вроде размножения личности. Может статься, это вообще один человек.

Чтобы соскочить с неудобной для меня темы мой причастности к психиатрии, я предложил не отвлекаться, и Холмс с удовольствием ухватился за мое предложение.

– Признайтесь, ведь вам удалось хоть немного раскрепоститься! Перенять у Агаты с Кристиной их очаровательную непосредственность, наполниться буйством и творить – резать, кромсать, раскалывать, наконец?

– Возможно, кое-что можно было бы взять на вооружение, – промычал я. – При условии…

– Прекрасно. Очень хорошо, что вы все еще сидите за столом. Теперь, когда вы вооружены… Итак, с чего вы всегда начинаете?

– Ну…

– Конечно! – поздравил он меня с тем, как хорошо я знаком с собственным творчеством. – С появления клиента!

И вот тут у нас возник первый спор. Довольно принципиальный. Поскольку в моем понимании клиентом был Армитедж, то есть будущий муж Элен, который в то время являлся ее женихом, и поскольку настырный одеколон этого Армитеджа все еще не выветрился из моей памяти даже спустя столько лет, я предлагал так и поступить, то есть взять его и перенести в сюжет точно в таком качестве, только без одеколона. Холмс сокрушенно констатировал, что я так ничего и не понял из его разъяснений.

– Во-первых, никакой он не будущий муж, – возразил Холмс. – У того типа, что заявился к нам тогда и втравил нас в эту дурацкую историю, была другая фамилия. Точно не помню, какая. Но не Армитедж, хотя и эта фамилия мне почему-то кажется знакомой…

– Но Элен ведь за него собиралась выйти замуж, разве не так? – Я сказал «за него», потому что тоже не помнил, каким именем нам представился жених Элен четырехлетней давности. Настолько твердо не помнил, что готов был поверить, что он вполне мог назваться и Армитеджем, почему бы нет?

– Значит, передумала и вышла за другого, – констатировал Холмс уверенно. – И, честно говоря, я ее выбор одобряю. Вспомните эту размазню.

– Как можно одобрить выбор, если вы по вашему же мнению не видели этого нового Армитеджа?

– Почему нового?

– Ну, в смысле того типа, который стал ее мужем вместо того типа, который, как вы считаете,

так и остался в женихах.

– Я имею в виду выбор не выходить замуж за того типа, который пронял нас своими стенаниями. Выбор выйти за кого угодно, хоть за черта, только не за него. Так что, кем бы ни был этот Армитедж, я рад, что он не тот тип, от одного воспоминания о котором у меня тошнота подкатывает к горлу. И не только. Еще и злость, как вспомню, что у вас вышло с Павлом. Все это по его вине, как вы не понимаете?

– Да я-то понимаю, но пришел-то к нам тот, который то ли Армитедж, то ли нет, – продолжал настаивать я на своем, являясь приверженцем реализма. – Который жених, но не муж, если вы не ошиблись. Значит, он и есть клиент.

– Ватсон, какова, по-вашему, наша задача? – спросил Холмс вздохнув, хотя обычно не имел обыкновения вздыхать. Такое больше за мною водилось.

– Ну как же! Удовлетворить запросы миссис Армитедж. – При Холмсе я никогда не называл Элен по имени, собственно и при самой Элен я не называл ее иначе кроме как мисс Стоунер (поскольку в те времена она еще была мисс Стоунер). Ее имя я то ли приберег, то ли мог позволить себе лишь в разговорах с самим собой. Вероятно, это из той области, что принято называть интимной.

– Ваш рассказ должен вызвать эмоциональный отклик у обывателя, то есть он должен быть не столько детективом, сколько душещипательной историей о том, как мы вырвали из лап всесильного и коварного чудовища маленькое, но чистенькое и невинное, и конечно же беззащитное – иначе зачем мы здесь! – существо. Нужно, чтобы сердце читателя сжалось от жалости и содрогнулось от… содрогания, или как там у вас, чтобы волна общественного негодования смела ко всем чертям этого Мартина Ройлотта. Разве способен вызвать такие чувства тот тип, который не Армитедж, который наверняка благополучно здравствует, несмотря на свое вечное нытье…

– Она сказала, что он без пяти минут банкрот!

– Это она сказала про своего мужа, то есть Армитеджа! – взревел Холмс, негодуя, что задержка на ровном месте самым обидным образом тормозит рождение шедевра. – Что она может знать о том, кого отвергла четыре года назад? Так вот, даже с учетом того, что его отшвырнули, разве способен ее бывший жених вызвать у читателя желание защитить, обогреть, закрыть грудью и прочее?

Вспомнив жалобные мольбы того, вокруг которого разгорелись столь нешуточные страсти, его шмыганье носом и поникшие плечи, я подумал, что такая кандидатура на роль выброшенного на мороз младенца вполне даже годится, но вслух поинтересовался, кого в таком случае Холмс имеет в виду.

– Его несчастную бывшую невесту, конечно же! То есть супругу Армитеджа!

– Иными словами, нашу сегодняшнюю посетительницу? – уточнил я на всякий случай, хотя понял, что речь об Элен. Честное слово, уж лучше бы она отвергла всех, кого только можно, и осталась мисс Стоунер! Насколько было бы проще! Тем временем, Холмс продолжил развивать свой тезис о том, что только женщина вызовет нужную нам реакцию – однозначную поддержку, что бы в этом чертовом Сток-Моране ни произошло.

– Вы подадите характер и внешность миссис Армитедж, кладя с избытком на холст жирные мазки своих слащавых красок, как умеете. А потому решено: к нам пришла она, разумеется, под своей прежней фамилией.

Затем мы перешли к выбору злодея. Здесь я тоже поначалу не ожидал никаких сюрпризов. Конечно же Мартин! Вот он, заявился из таинственной неизвестности, возможно, мрачной и коварной, и изводит бедняжку Элен, пьет из нее кровь. Через трубочку по имени мистер Файнд. Это хотя бы правда! Но и тут Холмс удивил меня.

– Мартин тоже до некоторой степени выглядит жертвой. Скитался по свету, терял здоровье, еще выяснится, что на службе Ее Величества. Предъявит какие-нибудь медали, прямо в суде обнажит плечо и покажет боевой шрам. А тут его еще и обокрали. Увели из под носа родовое поместье. Не забывайте, он законный наследник Сток-Морана. Адвокат насочиняет про его мытарства и невзгоды, поди проверь! Не один вы мастер выдавливать слезы. Так что с Мартином нельзя напрямик. Лягнем его через дядюшку. Доктор куда лучше подойдет на такую роль. Склочный, мрачный, со странными привычками. Превратим его в исчадие ада. Вываляем в грязи так, что несчастный Мартин от одного стыда, что является его племянником, забудет о своих претензиях, прикусит язык и забьется в самый пыльный чулан, лишь бы не показываться честным людям на глаза. Да, он пострадал. Да, у него умыкнули родовое гнездо Ройлоттов, но чего ж он хотел с таким дядюшкой!

– Это кем же надо выставить дядюшку, чтобы племянник проклял час своего рождения! – растерялся я от такой задачи. – Если вы про людоедство, то я никогда не имел опыта…

– Ну что вы! – нашелся Холмс, восторженно подняв указательный палец. – Вспомните его змею. Эта мерзость нам отлично пригодится!

– Но ведь, строго говоря, он же не виноват в том, что змеи так выглядят!

– Вот что я вам скажу, Ватсон. Я молчал все эти годы, просто не хотел ворошить прошлое. Дело сделано, как говорится. Но сейчас, коль вы затронули вопрос виновности, я признаюсь вам. Что бы там ни говорилось в вердикте, и что бы ни думала миссис Армитедж о своем отчиме, я не сомневаюсь, что в ту ночь мы не дали совершиться страшному преступлению, просто несколько неожиданным способом. А ожиданный, то есть ожидаемый очень может быть, что и не помог бы.

– То есть вы полагаете, что этот свист был неспроста?

– Никто его природу так и не объяснил, не так ли? Миссис Армитедж говорила про опыты отчима, но какого черта он стал бы заниматься ими посреди ночи! Я и по сей день считаю, что мы предотвратили тогда ужасную беду, а вашу подопечную, ту несчастную девочку, этот изверг сгубил еще раньше, уж поверьте мне! Если бы не мы – вы, я и даже Павел в каком-то смысле, да, да! Именно так. Так что сейчас мы заняты чем-то вроде восстановления правды. Той, что могла бы произойти, случись событиям пойти несколько иначе. Тогда замысел злодея пресекся в самом начале и потому не то что никого не впечатлил, но вдобавок ввел всех в заблуждение. Всех кроме меня. Из соображений справедливости не только можно, но и нужно показать, сколько всего ужасного могло произойти, если б этому негодяю удалось развернуться в полную силу. В вашем сочинении он должен вовсю проявить свои ужасные возможности, чтобы и мы могли показать себя во всей красе.

Итак, повелитель змей! Было решено создать по-настоящему жуткий рассказ, чтобы все оторопели…

«Лишь бы не одурели, если мы перестараемся», – подумал я, но все же уселся за машинку.

От роли наставника, задающего общее направление, Холмс почти сразу перешел к активному соавторству, принявшись диктовать едва ли не все, что приходило ему в голову. Мы обсуждали, горячо спорили. Спорили даже чаще, чем обсуждали. В итоге получилось следующее.

Несколько лет назад к нам на Бейкер-стрит явилась дама под черной вуалью. Это была Элен Стоунер. Здесь Холмс, как и обещал, уступил мне место, чтобы я самостоятельно проработал «слезоточивый», как он выразился, эпизод, поскольку явно не испытывал желания посвящать этой теме не только свой описательный талант, но и хоть каплю внимания. В отличии от меня. Это отличие так бросалось в глаза, что он не удержался от ехидства:

– Коль уж вы, Ватсон, так одержимо взялись развивать в себе эту банальную патологию ценителя женских прелестей, надо дать вам выговориться, чтобы вы иссякли.

Однако Холмс очень скоро пожалел о своей уступке, так как я с вдохновением взялся за дело и настрочил несколько страниц, мучительно пытаясь ухватить словами разгадку труднообъяснимой привлекательности героини, где-то в чем-то даже противоречащей классическим канонам женской красоты.

– Ватсон, скажите мне, если вы сами же отмечаете, что красота ее труднообъяснима, какого черта вы затем так упрямо и безуспешно пытаетесь ее объяснить?! И вообще, что это за интригующая фраза: «Ее лицо являлось ярчайшим примером отрицания геометрического совершенства, полагающего безупречную расстановку всех элементов»? Вы чего добиваетесь? Предлагаете читателю восхититься тем, что глаза красавицы расположены ниже носа или слишком близко к нему? Я только что имел возможность освежить в памяти ее лицо, и что-то не заметил ничего подобного, как впрочем и отрицающего геометрию носа – вплоть до ее ухода он вел себя обыкновенно и располагался там, где положено.

– Но согласитесь, Холмс, что в привлекательности миссис Армитедж есть некая особенность, не совсем согласующаяся с требованиями пропорций, и оттого еще более прелестная и…

– Даже если так, заострять на этом внимание, значит показать, насколько это внимание нездоровое. Всякое утверждение подразумевает ответственность. Заявление о неправильности черт означает произведенные измерения. Вы измеряли ее лицо?

– Холмс!

– Неужели вы хотите все внимание читателя перетянуть с нас на нее? Чтобы он все то время, пока занят чтением, бесконечно возвращался мыслями и ломал голову, что ж у нее такое с внешностью, что королева всех наук вынуждена пожать плечами?

В итоге Холмс безжалостно порезал мой фрагмент, так что уцелело лишь скромное упоминание о том, что наша гостья была молода и не лишена приятных черт наружности. Дальше говорилось о том, что клиентка, не богатая, но питающая в то время надежды на предприимчивую жилку своего жениха, оказавшись в отчаянном положении, предлагала невероятно щедрые варианты расчета, но Холмс поставил жесткое условие, что возьмется за дело исключительно бесплатно, отчасти из благородства, и от другой части – потому, что вознаграждение нам все равно не понадобилось бы, так как дело почти наверняка должно было закончиться для нас плачевно.

– Почему это? – удивился я. – Все знают, что мы всегда с честью выходили из любых передряг.

– Опять вы за свое! – проворчал Холмс. – В трудную минуту поддержка нужна не только миссис Армитедж, но и нам с вами. Вера в наше всесилие снизит накал, злодейство Ройлотта скукожится, станет почти милым чудачеством, он перестанет вызывать страх и отвращение. Нет, мы столкнулись со слишком неравными силами, хоть нас и двое против одного. Читатель должен почувствовать эту безысходность, нашу невероятную даже иррациональную решимость пожертвовать собою ради женщины в безнадежной ситуации. Нужно дать понять, что это равносильно самоубийству. Сток-Моран неприступен, и всякий посмевший сунуться в этот чертог зла, сгинет неминуемо. И все-таки мы поступаем так, осознавая, что шансы не просто низки, что их нет, ноль шансов! Самопожертвование в чистом виде без отговорок о его бессмысленности. Это потрясет всех. Холмс – апологет разума, рациональный ум – идет на такое!

– Но он же… вы же… надеюсь, не один там будете? – спросил я, стараясь не показывать, как задела меня последняя фраза.

– Конечно, дружище! – успокоил меня он. – Мой верный и смекалистый помощник будет со мною рядом, точно так же, как и в реальности внося разнообразие и неожиданные повороты в сюжет своими проделками. На чем мы остановились?

Я напомнил ему, что он, Холмс пошел на верную смерть только из сострадания и в надежде, что резонанс, вызванный его гибелью, отпугнет безжалостного повелителя змей и вынудит покончить с его грязным ремеслом навсегда. То есть речь шла о спасении не одной, а двух душ – прекрасной дамы и раскаявшегося негодяя.

Чтобы у читателя не осталось сомнений, с кем он имеет дело, Холмс предложил посвятить некоторую часть вступления прошлому доктора Ройлотта, естественно, тоже вымышленному, и потому нашпигованному преступлениями даже в еще большей степени, потому что тогда он был молод и полон энергии. В качестве жертв в ход пошли все имеющиеся родственники как по линии Ройлоттов, так и значащиеся в роду Стоунеров. Досталось даже первому мужу матери Элен, генерал-майору артиллерии, сгинувшему не просто так, а в полном соответствии с замыслом нашего героя, в то время только пробующего силы в применении индийских змей в качестве отравляющего оружия.

Постепенно в процессе нашего творчества я начал осознавать, какой ловкий и умный ход сделал Холмс, рассказав мне о своих девицах. Их дюжина или даже больше стесняюсь сказать кого сотворила с нами чудо. Мы распоясались не на шутку. Я понял, что имел в виду Холмс под раскованностью, и был не против, поначалу из любопытства, хоть раз в жизни изведать это ощущение. А потом меня это захватило по-настоящему, и мне тоже захотелось дюжины покойников, переодеваний и оживаний, всей этой путаницы и чехарды с потайными лестницами, накладными носами и прочими фокусами, когда даже сыщик теряет голову и подозревает себя наравне с остальными.

Когда мы закончили с первой частью, то, проглядев ее, с некоторым даже удивлением обнаружили, какая она вышла динамичная и увлекательная. Мы явно перестарались, внеся с самого начала в повествование столько живости, но нам так это понравилось, что мы не стали ничего менять. Однако теперь для кульминации требовалось что-то особенное, и описание нашего проникновения решающей ночью в адское логово мы начали с эпизода, в котором оглушаем и связываем гепарда и павиана,

которые выполняли роль верных и чутких охранников. Я было возразил, что в Сток-Моране имелся только павиан и никаких гепардов поблизости не наблюдалось, но Холмс объяснил мне, что одной обезьяной никого по-настоящему не проймешь, нужен действительно страшный хищник.

– И вообще получается как-то слишком легко, – произнес он с явным неудовольствием. – Мы играючи разделываемся с проблемами, и где же весь этот обещанный смертельный риск? Пора уже нам понести какие-нибудь потери, Ватсон.

– Потеря ваших отмычек сгодится? – отреагировал я мгновенно, удивляясь собственному вдохновению.

– Спасибо, конечно, за то, что хотите выставить меня неуклюжим, но я про другие потери. Нам на данном этапе уже должен быть причинен некоторый физический ущерб. Повреждения, понимаете? И схватка с крупным животным подойдет очень кстати.

Это направление и мне показалось заманчивым, и я даже согласился, что ущерб должен относиться ко мне, держа в уме, что пострадать от гепарда вполне себе ничего, так эффектно, что в какой-то степени даже приятно. Но Холмс, не спросив моего согласия, науськал на меня павиана, и в итоге скорее отталкивающая, чем устрашающая обезьяна причинила мне те самые повреждения, которые требовались, и, что мне особенно не понравилось, передано это было фразой «покусала за мягкие места, чем обратила в бегство». Уступив моему протесту, Холмс произвел замену, и вышло, что я был жестоко ранен, но отказался покинуть Сток-Моран и бросить Холмса одного в самом опасном месте Суррея и всей южной Англии, вопреки его просьбам отправиться за медицинской помощью.

– Этот ваш жест, – с пафосом произнес Холмс, – то, что вы остались в строю, хотя по всем правилам ведения боевых действий должны были поступить в лазарет, это производит еще более сильное впечатление, чем моя победа над парочкой злобных зверей.

При упоминании о его победе я почувствовал укол ревности, особенно болезненный оттого, что в памяти еще сидела фраза про мое бегство с покусанными мягкими местами. Кроме того, на этой стадии сочинительства я начал ощущать нечто вроде ряби в мозгах. Общеизвестно, что на воде такой эффект создает ветер. Подобное же явление породил в моей голове слишком резвый поток всевозможных идей – одна другой фееричнее, и я предложил Холмсу немного передохнуть.

– Ни в коем случае! – категорически возразил он. И принялся также горячо объяснять, что, пока эффект литературного бесстыдства, приданный нам Агатой и Кристиной, еще витает в мозгах, пока мы готовы позволить себе все, что придет в голову, нельзя бросать! Иначе скепсис возьмет свое, и мы (особенно я!) опять примемся сомневаться во всем.

– Ладно, – уступил я, потому что подумал, что возможно, именно так Дойл и пишет. Поскольку рассказ в отличие от романа проживает короткую жизнь, логично допустить, что секрет особенной яркости и живости творений Дойла таится в одном единственном подходе, за который он успевает начать, развить и завершить задуманное. Этот краткий выплеск энергии – самое ценное и искреннее, как первое верное впечатление от увиденного. Следующие попытки, особенно с намерением улучшить, будут только извращать саму суть новеллы.

– Не кажется ли вам, Холмс, что пора бы уже нам приступить к дому? – спросил я.

– Например?

– Например, проникнуть в него?

– При условии, что внутри куда ужаснее, чем на лужайке, иначе накал, созданный нами вначале, сразу же спадет. – Холмс в задумчивости повертел смычком скрипки, которым еще несколько минут назад размахивал словно шпагой, когда рождалось описание его схватки с гепардом. – Чем бы таким наполнить жалкие три комнаты Сток-Морана, чтобы читателя била неослабевающая дрожь от каждой строчки?

– Ну как же! Там уже есть змея, – напомнил я. – Правда, одной гадины для повелителя змей маловато. «Повелитель змеи» как-то не звучит.

– Верно, Ватсон! – с одобрением отозвался Холмс и похлопал меня смычком по плечу. – Превратим комнату доктора в серпентарий!

– А что это?

– Нечто вроде оранжереи, только вместо горшков с цветами целые гроздья змей, беспорядочно развешенные повсюду.

– Вот это да! – поежился я. – Зачем же это сделано?

– Чтобы никто не вмешался и не спас мисс Стоунер от беды. Этакий живой щит из рептилий.

– И все ядовитые?

– Конечно! Хотя нет. Яд подразумевает схватку настолько быструю, что невозможно использовать прием нагнетания ужаса. Больше подойдет удав, усиливающий хватку постепенно, со смакованием. Выдавливающий глаза из глазниц, барабанные перепонки из ушей и даже волосы из черепа…

– Вы хотите, чтобы половина читателей получила разрыв сердца, так и не узнав, спасли ли мы мисс Стоунер от беды?! – простонал я.

– Громадный питон набрасывается и душит так, что жертвы не могут издать ни малейшего звука, – продолжал смаковать ужасные подробности Холмс в точности, как усиливающий хватку удав, то есть не обращая внимания на мои возмущенные восклицания.

– Понимаю, – догадался я. – Бесшумность?

– Да, Ватсон! Дьявольская находка Ройлотта! – Холмс улыбался так торжествующе и зловеще, будто дьявольская находка принадлежала ему, а не отчиму Элен. Собственно, так и было. – И вот мы в серпентарии.

– В оранжерее для змей?

– Да. И этот жуткий питон набрасывается на нас.

– Сразу на обоих?

– Нет. Сначала на вас. Но я бросаюсь вам на помощь.

– Почему не наоборот, Холмс? – немного уже обиделся я. – Павиан на меня, змея на меня… что же во мне такого антипатичного, что все живое испытывает ко мне такую неприязнь?

– Не в этом дело, Ватсон. Если нападению подвергнусь я, то вы броситесь мне на помощь…

– Разумеется!

– А значит, считай, все пропало, потому что вы же не знаете, как тут можно помочь. Кричать на змею бессмысленно.

– Вы уверены?

– Абсолютно. Хоть угрожай, хоть взывай к совести, они ничего и слышать не хотят.

– То есть?

– То есть они глухие.

– Значит, глухонемые, – поправил я его, потому что, как известно, они и не говорят ничего.

– Пусть так.

– А вы знаете, что делать с глухонемыми змеями?

– Еще бы! Вот послушайте, какой остроумный способ спасения пришел мне в голову. Пока питон не успел обвить вас, я бросаюсь вперед него и плотно прижимаюсь к вам всем телом. Мы стоим нос к носу, и змея теперь уже вынуждена опоясывать своим смертельным кольцом нас обоих.

– То есть мы как один очень толстый человек?

– Да, весьма упитанный, и удаву требуется больше сил, чтобы сладить с таким сдвоенным телом. Он теперь обвивает большую поверхность при своих неизменных возможностях. Обвивает по окружности, и ее длина, как известно, зависит от диаметра, который я, присоединившись к вам, удвоил. Далее мы, упершись руками друг другу в грудь, начинаем взаимное отталкиванье. Я – от вас, вы – от меня. И мы разрываем сжимающее нас кольцо.

– А если удав не уступит?

– Тогда он растянется. Всякое тело, растягиваясь утоняется, ведь объем не может измениться. Удав, чтобы не стать совсем тоненьким и неубедительным ремешком, предпочтет размотаться и убраться.

Я представил себе такую картину и согласился, что этот эпизод можно очень захватывающе подать. Но Холмс не унимался, так как желал развить роль питона и продлить наше с ним сюжетное соприкосновение, выжимая побольше выгоды для наших героических образов.

– Понимаете, Ватсон, следует помнить, что мы забрались на чужую территорию. Как ни крути, дело подсудное, поэтому в наших интересах всячески изыскивать возможности выражения нашего благородства и гуманизма не только по отношению к женщине, но даже к непримиримому врагу. Чтобы не оставалось сомнений в том, что, не прокрадись мы туда, Ройлотту без нас пришлось бы тем более несладко.

– То есть? – слегка опешил я от такого довода.

– Да – мы пришли с целью сорвать его ужасные планы, да – в итоге он оказался мертв, но если бы не все эти напасти, ему бы еще больше не поздоровилось.

– Каким образом?

– Над этим мы еще подумаем. А пока мы вырвались из хватки гигантского гада. Что дальше? На шум борьбы прибегают слуги вместе с хозяином.

– Там не было слуг, Холмс.

– Зато там были цыгане! – быстро нашелся Холмс. – Лучше сообщников злодея не найти! Итак, на шум борьбы…

– Но вы же сказали, что питон убивает бесшумно!

– Питон – да! А сама борьба – другое дело. Вы, когда пытались отталкиваться от меня по моему методу…

– Значит, дело опять во мне? – поинтересовался я с плохо скрываемым неудовольствием. – Что я натворил на сей раз?! С оглушительным треском оторвал вам пуговицу с сюртука?

– Ладно, оставим это. Я же говорил, там полно других змей. Все они пришли в страшное возбуждение от нашей схватки.

– Подняли галдеж, как грачи? – догадался я. – Подбадривали своего и сбрасывали хвостами горшки нам на головы?

– Какие горшки?!

– Оранжерейные.

– Оставьте уже в покое…

– Простите, Холмс, я забыл, что это не совсем… Прошу вас, продолжайте.

– Слушайте дальше. Питон впервые не смог выполнить возложенную на него миссию. То ли будучи не в силах снести такое унижение, то ли от неутоленной злобы он бросился на Ройлотта, и я был вынужден снова устремиться на помощь.

– Питону? – предположил я, держа в уме наши принципиальные разногласия с доктором.

– Нет, вы снова не поняли. Наше человеколюбие никак не искоренить. Мы знаем, что доктор Ройлотт отъявленный мерзавец. Но мы желаем привлечь его к ответу по закону, и мы… вернее, я ничего не могу с собой поделать – в ситуации, когда чудовище подбирается к человеку, я устремляюсь спасать человека. Даже такого.

– Но ведь я теперь тоже знаю, как это делается, – с горечью произнес я.

– Правильно! Вы, Ватсон, тоже не отстаете. Мы вместе прижимаемся к Ройлотту. Змея понимает, что с еще более тучным человеком ей тем паче не совладать, и снова убирается восвояси. Мы спасли жизнь убийце, но ему неведомо чувство благодарности. Он оправился от испуга и кричит другим дрессированным гадам, то есть цыганам, чтобы те разделались с нами. В ответ, отбиваясь, мы начинаем швыряться в них горшками…

– Вы же сами сказали…

– Тьфу ты! Запутали вы меня своей оранжереей. Тогда по-другому…

В итоге вышло так, что сцена бойни в серпентарии явилась ослепительным венцом нашего творения, апофеозом леденящей душу готики и захватывающего авантюрно-приключенческого действа. Чего только в нее не уместилось! К каким только хитроумным уловкам мы ни прибегали, чтобы отбить яростную атаку подручных Ройлотта! Растянув питона за концы (мне достался хвост, а Холмс держал громадную гадину за уши, чтобы тот не достал его своими ужасными зубами), мы набрасывали его на наших противников, словно гигантское лассо или сеть, чем сбивали их с ног. Некоторое время, благодаря этому способу, мы держались, но вскоре наши недруги приспособились и начали перебрасываться с нами удавом словно теннисным мячиком. Оттого, что нас было гораздо меньше, это утомительное занятие сказалось на нашей бодрости. Силы стали нас покидать, и наши враги начали нас одолевать. С каждым следующим обменом ударами «наш» питон летел в их сторону все медленнее и бухался на пол где-то посреди меж нами и нашими врагами, тогда как «их» питон раз за разом повергал нас ниц. Даже просто оторвать гадину от пола и раскачать ее занимало все больше времени, что опять же давало врагам драгоценную передышку. В самый отчаянный момент, когда наша гибель казалась неизбежной, Холмс пронзительно выкрикнул какое-то странное слово, вернее даже звук, похожий на чих. Оказалось, что он подобно Маугли умел говорить на языке животных (признаться, мы не избежали влияния столь популярного в последнее время мистера Киплинга с его великолепной «Книгой джунглей»), и все чешуйчатые, позабыв о неприязни к нам, бросились нас спасать. Они прыгали на наших недругов, обвивали им ноги, щекотали их до истерического смеха, забираясь за шиворот, кусались, плевались и били их хвостами.

Наконец, в разгаре всеобщей свалки, когда все представители рода человеческого, что там находились, переплелись с пресмыкающимися в гигантский кусок слипшейся овсянки, дверь распахнулась, и на пороге возникла она…

– Холмс, – прошептал я завороженный, вцепившись пальцами в клавиши «Ремингтона», – Она… это Элен? То есть миссис Армитедж? То есть мисс Стоунер?

– Конечно! Должны же мы свалить на нее всю вину за происшедшее.

– А что она там забыла в оранжерее… в оранжерее для змей? Тоже решила нам помочь?

– Естественно. Мы – ей, а она соответственно – нам. Давайте прикинем. Значит, во-первых, в своей комнате она никак не могла уснуть.

– Бессонница?

– Возможно, не без этого. Но кроме того ей довольно сильно мешал тот шум, что мы с Ройлоттом подняли в его серпентарной комнате. Закройте глаза и вообразите себе эту картину, Ватсон!

Я закрыл и вообразил. То, что я разглядел в темноте (зажженный свет в сюжете не промелькнул ни разу), действительно впечатляло. Получается, Элен устала дожидаться, когда все эти цыгане перестанут вопить, и с усиливающимся раздражением отправилась навстречу беспорядочным крикам и грохоту, с которым гигантская рептилия всякий раз шлепалась на пол. Едва она возникла на пороге с чем-то внушительным в маленькой, но твердой руке, все замерли – даже гады, и уставились на нее. Занесенная для удара дубинка в цыганской лапе, разинутая наизнанку пасть со смертоносным жалом, вытянувшееся темной струной змеиное тело в броске – все застыло в том положении, в котором было застигнуто ее внезапным появлением, словно на фотографии, запечатлевшей несущуюся сцену. Ройлотт, избегавший участия в столкновении и руководивший цыганами со стороны, оказался прямо перед нею.

– И вот, Ватсон, – оторвал меня от этого завораживающего видения Холмс, – представьте себе, как в наступившей мертвой тишине звучит та самая ее фраза…

– Какая? – произнес я дрожа всем телом.

– Вот и подумайте, какая. В этом звенящем от напряжения месте очень важно не смазать финал, так что от этой фразы зависит едва ли не все. Это ее прелюдия к возмездию. Совсем краткий монолог, предваряющий расплату за многочисленные злодеяния. Эта фраза должна выстрелить как из ружья. Читатель вздрогнет и сожмется всем существом уже от этих бьющих наотмашь слов, а затем – Бац! Трах! Бух! Шлёп! – возмездие свершилось! Кара пала на голову убийцы! Давайте подумаем, что же такое она выкрикнет или, напротив, произнесет негромко, но четко с ледяным спокойствием.

– Это зависит от того, что представляет собой то самое внушительное в ее твердой руке.

– Допустим, подсвечник на шесть свечей.

– Ого!

– Устраивает?

– Еще бы!

– Ну и…?

– «Получай подсвечником!» – предложил я, держа в уме, что Элен, будучи натурой лаконичной, вряд ли станет в такой момент уточнять, что он на шесть свечей. Однако даже такой смягченный вариант не очень-то подходил ей. За все время нашего знакомства она никогда не произносила даже и близко чего-то подобного. Впрочем, справедливости ради следует признать, что серьезных поводов приложиться подсвечником к кому-нибудь в Сток-Моране при мне не возникало.

– А если это револьвер? – произвел замену Холмс. Мой вариант, по-видимому, навел его на мысль, что эффектных фраз насчет подсвечника в природе не существует. – Только учтите, эта фраза должна быть короткой, потому что нельзя же говорить длинно, иначе отберут оружие. И в то же время, она должна все объяснять. Это возмездие, не забудьте.

– Умри, подлый старикан!

– Мимо.

– Гореть тебе в аду, старый осел! – подкорректировал я.

– Какой же он осел? Он умный и хитрый, в этом-то и угроза, исходящая от него.

– Проваливай в преисподнюю, мерзкий старикашечка!

– Что вы так вцепились в его возраст? – удивился Холмс. – Доживите до его лет сначала.

– Тебе не причинить больше страданий ни одной несчастной душе на этом свете, как бы ты ни пытался, потому что…

– Затянуто. Ройлотту надоест, и он, не дослушав, отправится спать. Не забывайте, стояла глубокая ночь…

У нас уже тоже давно стояла глубокая ночь. Минуло уже много часов с тех пор, как Элен покинула нас, а мы все работали и работали. Я завелся не на шутку, раскраснелся, отшвырнул воротничок, выкрикивал фразы и вообще ни за что не хотел отставать в поиске идей и всего прочего. Если не сам рассказ, то уж процесс его сочинения мне точно нравился все больше и больше. В написанное же я заглядывать побаивался. Боялся, что мне так все понравится, что со мною что-нибудь случится. Или что я зашвырну совсем еще свежее произведение в камин, и Холмс не сумеет меня остановить.

Уже не только давно стемнело, но и приготовилось светать, и миссис Хадсон в немного примятом чепце и с оттиском подушки на щеке несколько раз заглядывала к нам справиться насчет наших предпочтений то ли к ужину, то ли к завтраку, а мы только отмахивались нетерпеливо, кричали, чтобы она закрыла дверь, и все писали и писали, и мне все нравилось и нравилось… В итоге, собравшись с духом и перечитав все целиком от начала и до конца, я пришел в ужас. Нет, такое отправлять нельзя. Ни в «Стрэнд», ни куда бы то ни было еще. Детей это перепугает до смерти, а взрослые от хохота закатятся куда-нибудь за мебель. Такое совмещение стилей недопустимо. Что-то надо делать, как-то остановить Холмса с его творческим порывом. В итоге он сам собой то ли выдохся, то ли иссяк, и мы взялись придумывать название. По мысли Холмса заголовок должен был намекать на возмездие, справедливую кару, постигшую злодея. Были перепробованы «Раздавленная гадина», «Вырванное жало скорпиона» и тому подобные вещи, но Холмсу более всего понравился «Страшный конец ужасного удава» (или наоборот ужасный у страшного, не помню).

– Чем же он страшный? Хвост как хвост, – недоумевал я, тем более, что совсем недавно сам же, пусть и в рассказе, держался за это место.

– Причем здесь хвост?! Конец – это итог! Судьба, если хотите. Ужасный удав, это не удав, хоть он и есть в рассказе. Это сам Ройлотт! Своим удушающим коварством он уподобился удаву, и его постиг такой вот конец.

Вот, собственно, я и рассказал про продолжение, потому что на этом тогда все и закончилось. Естественно, никуда я свой рассказ не послал, хотя мое мнение о нем постоянно менялось. Иногда в очень хорошем настроении мне даже удавалось внушить себе, что в смысле раскованности и изобретательности он очень даже ничего.

## Глава третья. Только плохие новости

Из дневника доктора Уотсона

Окончание записи от 25 марта 1892


Время шло, от Элен не поступало никаких новостей, и все эти дни Холмс не уставал восхищаться тем, как она успешно тянет время, водит за нос Мартина Ройлотта, дурачит его адвоката, наблюдает их реакцию и вообще успешно, то есть без нашего вмешательства преодолевает трудности. Обычно мы совсем даже не прочь вмешаться в ход какого-нибудь достойно оплачиваемого дела, но в данной ситуации просто не было и мысли, чем бы мы могли помочь. Холмс лишь обещал твердо держаться тех наших показаний, что легли в основу вердикта о смерти доктора Гримсби Ройлотта четыре года назад. Еще он почти каждый день напоминал мне, чтобы я проверил по своим писательским каналам, не потеряли ли в редакции «Стрэнда» мой рассказ, больно уж долго он не появляется. Правда, в январе вышел «Голубой карбункул», но Холмсу не терпелось увидеть в печатном виде то, к чему он приложил столько стараний. Я все откладывал и откладывал такую проверку, ибо не имел представления, что такое писательские каналы, и как могли в редакции потерять то, чего не получали. Я уповал на то, что Холмс, наконец, забудет напоминать мне и отстанет, или что Дойл опубликует что-нибудь другое и внимание Холмса переключится.

Вместо того, чтобы донимать нездоровыми расспросами «Стрэнд», я придумал нечто совсем иное и неожиданное, даже для меня. Я решил съездить в Рединг и узнать, почему миссис Армитедж не подает о себе знать. На самом деле я испытал непреодолимое желание просто навестить Элен. Поговорить с нею, как когда-то. Успокоить ее, если она все еще переживает из-за этого Мартина. В общем, решил я, все равно мне нечем заняться. То, что Элен не только обещала писать, но и оставила нам собственный адрес, я счел благим предзнаменованием.

Дело было уже в январе. Дверь на звонок открыл кто-то вроде дворецкого. Унылый вид прислуги не обязан свидетельствовать об унынии всего дома. Такова особенность слуг, но на сей раз мое сердце почему-то сжалось.

– Могу я видеть миссис Армитедж? – произнес я с интонацией, какая присутствует во фразах вроде «Боже мой! Что случилось?»

Но я угадал. Случилось. Дворецкий, угрюмо взглянув на меня, довольно бесстрастно сообщил, что миссис Армитедж скончалась в первых числах этого года.

Даже не внезапность происшедшего парализовала меня. И не то обстоятельство, что красивым женщинам смерть как-то особенно не к лицу. Нет, сам факт, что это случилось именно с нею, а значит, в некотором роде касается и меня. Элен умерла! Я больше никогда не увижу ее! Пока я растерянно молчал, он добавил, что, если я хочу видеть овдовевшего мужа, то мистер Армитедж так убит горем, что не в состоянии никого принимать и поэтому уехал куда-то, где желает в полном одиночестве забыться и пережить свое несчастье.

– Так что же все-таки произошло? – допытывался я. Оказалось, сердечный приступ. Взвинченные страхом нервы свели Элен в могилу. Она так и не дождалась от меня помощи, а как надеялась! Пока я малодушно тянул с отправкой «Ужасного конца», кровопийца Файнд довел ее до такого состояния, что все закончилось приступом. Впрочем, что я мог сделать? «Стрэнд» разоблачил бы мою жалкую попытку и во всеуслышание объявил бы о появлении подражателей несравненного Конан Дойла. А если бы каким-то чудом редакция все-таки клюнула на мою неумелую поделку и опубликовала ее, кто поручится, что такой «шедевр» не подействовал бы на Элен точно так же убийственно? Все-таки, насколько я успел ее изучить, она обладала вкусом к тому, что теперь приходится называть настоящим искусством. Приходится, потому что искусства всякого разного теперь так много, что находится место и таким исполненным слишком непосредственной радости творениям, как"Ужасный конец чего-то там» и даже еще ужаснее.

После такой новости я чувствовал себя не в силах просто развернуться и уехать. Казалось, вопросами можно отменить неприемлемое, вернуть назад до момента, где все можно поправить и предотвратить ее уход из мира, где я остался. Или хотя бы убедиться, что произошло недоразумение, то есть кто-то действительно умер, но кто-то другой. Другая миссис Армитедж, какая-нибудь жена какого-нибудь брата мужа Элен.

– Нет, – не то чтобы равнодушно, но как-то сдержанно, почти с неприязнью отвечал мне слуга. По его словам другой миссис Армитедж здесь никогда не было, и мадам действительно звали Элен, так что ошибки быть не может.

Оглушенный несчастьем я поехал обратно в Лондон. Понемногу способность мыслить вернулась ко мне. Жаль, что так и не удалось повидать мужа Элен, чтобы установить точно, тот ли это тип, с которым мы имели когда-то дело, или нет. Я поймал себя на мысли, что опять невольно рассуждаю, прав ли был Холмс, уверяя меня, что Элен перенесла свой выбор на другого мужчину. Несколько раз я переспрашивал его, действительно ли он так уверен в этом. Может, тот тип и в самом деле назвался Армитеджем, неслучайно же Холмс сам признался, что ему эта фамилия откуда-то знакома. Может, как раз оттуда-то? Где бы еще он мог ее услышать? Но Холмс упорно мотал головой, мол, нет, это связано с чем-то другим, и делал это все более раздраженно, ибо после каждого моего такого вопроса, в котором читалось явное сомнение, он пытался вспомнить, с чем же это связано, но не мог.

Новость о смерти Элен он встретил куда более спокойно, нежели я, то есть исключительно как кончину миссис Армитедж, или мисс Стоунер, в общем, нашей бывшей клиентки, и предложил мне особенно не сокрушаться о том, что теперь уже не более чем часть прошлого, а позаботиться лучше о настоящем, то есть снова заняться литературой, а именно закатить уже «Стрэнду» первый пробный скандал с угрозой дальнейшего разбирательства, если мой рассказ не будет напечатан в ближайшем выпуске. Так что я принялся уже взаправду молиться то ли Всевышнему, то ли Дойлу, чтобы в итоге «Стрэнд"все же выдал хоть что-нибудь без моей помощи. Желательно совсем иное. То есть не имеющее ни малейшего отношения к этой поначалу грустной, затем страшной, а теперь уже и горькой истории.

И вот, как я уже говорил, пару недель назад (это я уже добрался до последнего продолжения, после которого будет окончание) мне показалось, что «Стрэнд» услышал мою мольбу. По крайней мере, заголовок нового рассказа наводил именно на такую мысль – что это и есть то самое совсем иное, потому что ни про какую пеструю ленту мы слыхом не слыхивали, а название состояло исключительно из нее. Но когда я принялся читать, то пришел в ужас. Дойл взял для сюжета ту самую историю четырехлетней давности! Нашу историю, к которой я все никак не могу приступить! Пока я все не могу, и не могу, он ее уже закончил и выдал! Правда, опять на свой лад.

Формально «Пестрая лента» отвечала тем же требованиям, что предъявил мне Холмс. Доктор Гримсби Ройлотт представал таким же чудовищем, как и в нашем «Ужасном конце», так что придраться было не к чему, но Холмса такой поворот не просто разочаровал. Он откровенно оскорбился тем, что его соавторство провалилось. Он так гордился своей руководящей ролью, а выяснилось, что я, лишь для виду согласившись с его лидерством, втайне начисто переписал рассказ, отверг все его идеи со связанным по рукам и ногам павианом, моими ранениями и, главное, исполинским удавом. Хорошо, хоть Ройлотта оставил. Конечно, что бы он ни говорил, в «Пестрой ленте» присутствовало немало явно лестных для него эпизодов, особенно его финальная схватка с живым орудием убийства. Получилось что-то вроде мушкетерского поединка, в котором благородный Холмс добровольно поставил себя в неравные с противником условия, ведь он фехтовал безобидной тростью, тогда как убийца – вертлявой шпагой с отравленным наконечником. Но в результате то ли провидения, то ли ловкости Холмса добро заставило зло покарать самого себя. И все равно Холмс ворчал, чертыхался и язвительно восклицал:

– Что еще за пестрая лента! Почему не клетчатые панталоны, Ватсон! В самом деле, почему бы жертве перед смертью не прокричать о ретузах или ночном колпаке! Просматривалась бы хоть какая-то логика. Возможно, в них доктор Ройлотт совершал свои жуткие деяния. Вам самому не стыдно за такую галиматью?

Не помню, что я отвечал на это, потому что мысли мои были заняты другим. Оказывается, для Дойла не составляют тайны даже те наши дела, о которых я стал забывать! Помимо Элен и Джулии, в тексте была упомянута еще одна женщина, а именно их тетушка. Та самая Гонория Уэстфэйл, к которой мы отвезли Элен сразу после той ужасной ночи. Неужели Дойл еще при жизни Элен вышел каким-то образом на Армитеджей и уговорил их поделиться кое-какими подробностями столь давней истории? Или ему удалось получить доступ к материалам следствия, проведенного полицией Летерхэда?

Иначе каким образом он узнал о том, что муж Элен являлся младшим сыном некого мистера Армитеджа из Крейнуотера, а также что его имя – Персиваль? Любопытно и то, что в рассказе отношения Армитеджа с Элен поданы так, будто в разгар интересующих нас событий именно он и был ее женихом, а не тот тип, которого она, по мнению Холмса, отвергла, или же что он и был тем типом, и вовсе Элен его не отвергла, а наоборот вышла за него замуж. В таком случае, вероятнее всего, что он с самого начала представился нам, как и полагается, Армитеджем, а Холмс спустя столько лет все перепутал. В связи с этим я не выдержал и принялся вновь изводить Холмса все теми же расспросами. Несмотря на то, что расспросы ничем не отличались от прежних, Холмс пришел в еще большее раздражение.

– Признайте, Холмс, что с самого начала мы имели дело ни с кем иным как с Армитеджем! – не отставал я, стараясь поменьше отвлекаться на его насупленный вид. – Понимаю, как вам это надоело, но я твердо решил восстановить все события в своем дневнике.

– Похвальное намерение.

– И мне необходимо определиться, кто заслал нас в Сток-Моран, кто приходил к нам с рассказом про все эти ужасы.

– Мы это уже тысячу раз обсудили.

– Но в «Пестрой ленте»…, – начал было я, намереваясь использовать Дойла на своей стороне, но тут же вспомнил, что именно для Холмса этот аргумент совершенно не подходит. – В общем так, Холмс, думайте, что хотите, но вы сами проговорились, что вам знакома его фамилия.

– У вас такой вид, Ватсон, будто вы собираетесь огорошить меня сногсшибательным открытием в духе ваших рассказов. Правда, в них вы отводите эту роль мне.

– Думаю, все объясняется просто. Вы знаете не только Армитеджа, но и его отца.

– Надеюсь, тоже Армитеджа? – продолжал он иронизировать.

– Думаю, вы крепко подзабыли о них, и теперь вам эта фамилия не дает покоя.

– Это вам она не дает покоя! – заметил он в ответ довольно взвинченным тоном. – Это вы никак не уйметесь, а я спокоен, как…

Не найдя подходящего сравнения (видимо, все, что приходило ему в голову, было недостаточно спокойным), он фыркнул, поджал ноги и принялся ожесточенно раскачиваться в кресле, отчего пол под ним нещадно заскрипел. Преодолевая шум, которым он явно желал отгородиться от меня, я продолжил, возвысив голос:

– Неспроста в начале рассказа миссис Армитедж, еще будучи мисс Стоунер, представила вам его как второго сына…

– Я помню прекрасно каждое место вашего опуса, хоть он того и не заслуживает.

– И вы не просили ее пояснить, что это за мистер Армитедж, то есть его отец, и зачем вам про него знать. Напротив, вы отреагировали спокойно, будто понимали, о ком речь. Видно, Армитедж потому к нам и заявился тогда, что знал о вашем знакомстве с его отцом.

– Вы меня восхищаете, Ватсон! Значит, это мне, оказывается, все понятно, а не вам, написавшему весь этот вздор?! Я, как вы выразились, не просил пояснить, ибо даже в вашем откровенно странном сочинении я знал, что вопросы следует задавать не произносящей бессмыслицу мисс Стоунер, а тому, кто сей вздор вложил ей в уста. Пояснить, о ком речь?

– Значит, вы не знакомы с его отцом? – продолжал я гнуть свое.

– Идите-ка лучше к своему дневнику и рассказывайте ему все что хотите.

Не добившись ничего от Холмса, я вновь взялся за тщательный анализ «Пестрой ленты». Анализ этот меня откровенно удручал. Я начал приходить к неутешительному выводу, что фактов, соответствующих реальности, в этом рассказе не больше, чем в нашем «Ужасном конце». Чего только стоило перемещение ключевых событий аж в восемьдесят третий год! То есть не на четыре, а на целых девять лет назад! Во времена, когда я не то что никого из них, включая Холмса, не знал, но и себя-то плохо помнил! Холмс в ответ на мое недоумение, зачем это сделано, только пожал плечами и признал, что и сам не поймет, зачем я это сделал, чем вновь напомнил мне, как важно не забывать, что я, по крайней мере, в его глазах продолжаю оставаться тем самым человеком, в чей адрес я готов с такой неосмотрительностью высказывать критические замечания. Вообще Холмс всякий раз только приветствует мою самокритичность, его лишь несколько удивляет моя манера высказываться о себе в третьем лице. Досадно, что я раз за разом попадаюсь в эту ловушку, вызванную моей неготовностью сродниться с Дойлом всем своим существом. Еще досаднее то, что одна досада порождает другую. Досадуя на Дойла, как сейчас, я забываюсь и сгоряча проговариваюсь, выдавая свои подлинные мысли и чувства. Вывод неутешителен. Мало прикидываться и поддакивать, когда Холмс обращает ко мне свой взор, все еще затуманенный, по счастью, первоначальным заблуждением. Необходимо принять Дойла за себя или наоборот, умудриться поверить в это, стать в некотором смысле сумасшедшим, одержимым навязчивой идеей. И что обидно, обстоятельства не вынуждают меня искренне считать себя Наполеоном или Питтом-младшим, а ведь такой приз был бы в определенном смысле достойным утешением для того, кто впал в безумие. Как говорится, хотя бы уж так. Но нет, мне предлагается свихнуться в сторону какого-то писателя, который пока что лишь набирает известность. А если он выдохнется, или вкусы публики поменяются и его признают бездарным? Временным счастливчиком, удачно попавшим в ритм моды? А я, значит, сольюсь с ним навсегда, уверую, что нет никакой личности под названием Джон Уотсон? И переживу вместе с ним горечь падения? Или не переживу? Приму чужое фиаско ближе к сердцу, чем хозяин такой судьбы, и оно, мое сердце, не выдержит?

Не удивительно, что я сопротивляюсь до последнего, не позволяю сущности Дойла проникнуть в меня. Удивительно лишь, что Холмс с его выдающимся умом при всех моих бесконечных ошибках до сих пор не разоблачил меня. Ошибки, как я уже сказал, порождаются эмоциями, но я не могу не злиться на этого треклятого Дойла! Особенно, когда вижу, что фантазии автора все душнее в тисках обыденности, все требовательнее рвется она на волю. От агрессии Ройлотта пострадала даже наша кочерга (Как же! Позволила бы миссис Хадсон подобное!). Удивляет только, как автор не отследил несчастного доктора на предмет его причастности к гибели супруги. Железнодорожная катастрофа при Крью никак не могла обойтись без его участия, ведь всем известно: просто так поезда с рельсов не сходят.

При всем моем скепсисе по поводу фактов, которыми оперировал автор, один из них не мог не привлечь моего особого внимания. Не знаю, с какой целью, но Дойл в память об Элен посвятил ей довольно загадочную фразу, из которой следовало, что после ее смерти рассказчик якобы освободился от обещания хранить тайну произошедшего в Сток-Моране. Кого он представлял читателю в роли обладателя этой тайны – себя или меня? Не секрет, что не так уж мало поклонников его творчества полагают, что под этим именем скрываюсь именно я. То есть эти поклонники его творчества считают себя поклонниками моего творчества. К их числу принадлежит и миссис Хадсон, далеко не глупая женщина. Дойл имел уже тысячу возможностей дать понять окружающим, что доктор Уотсон совершенно не причастен к его шалостям. Но видимо, он лишен тщеславия, или оно сосредоточилось на чем-то ином, нежели литературная слава. Гораздо большее удовольствие ему доставляет эта игра в неопределенность. Я бы счел отсутствие ревности с его стороны добрым знаком, свойством благородного характера, но одновременно с этим так же очевидно проявляется его абсолютное равнодушие к тому, как терзает меня эта двусмысленная откровенно постыдная ситуация, в которую он меня поставил, не спросив согласия. Вывод беспощаден своей откровенностью. Дойл не собирается ревновать и не готов сжалиться, потому что не к кому, и некого. Я абсолютный нуль для него, меня попросту нет, так что и незачем беспокоиться. Он вспоминает обо мне, лишь когда наступает его ход в его же игре, когда надо передвинуть пешку. Особенно выводит меня из себя этот избранный им издевательский стиль изложения от первого лица, когда всем известно, что так близко рядом с Холмсом может находиться только его друг доктор Уотсон, когда мне и самому порой неясно, он или я занят тем, чтобы посвятить публику в дела великого сыщика.

Как я уже сказал, я силился разгадать, к чему был эта фраза об обещании хранить молчание. Но, не имея ни малейшего представления о сути всей затеянной Дойлом мистификации, я тем более не имел шансов угадать то, что было лишь ее очередным этапом. Лично я такого обещания Элен не давал, но между нами, разумеется, это подразумевалось. Все мы – Холмс, я и Элен – были крайне заинтересованы в том, чтобы печать молчания скрепляла наши уста вечно. Может, Дойл посылал нам намек, что ему известно, что нас связывает некая тайна, возможно он даже знает, какая именно? Или это была не более чем дешевая бравада, выпад наугад с целью испугать нас? Я не мог поверить в то, что ему удалось не только увидеться с Элен, но и разговорить ее. Ведь в таком случае не родилась бы вся эта бесконечная дикость вместо правды. Немыслимо было представить, чтобы Элен решилась выставить отчима в таком виде, тем более, что для такого сюжета необходимо было обладать чудовищно раздутым воображением, гораздо большим, чем приписывалось Джулии с ее вечным свистом. И потом, даже если бы Элен вдруг, вопреки всем моим представлениям, все же решилась зачем-то нашпиговать голову Дойла этим скопищем вздора, зачем было брать с него слово хранить молчание? Обычно под таким условием рассказывают правду. Ложь сообщают с единственной целью. Чтобы она пошла поскорее дальше во все стороны, ибо назначение лжи то же, что и у ржавчины – вредить изо всех сил, въедаться и разрушать, а не отсиживаться запертой за сомкнутыми губами.

Так и не поняв в который уже раз ничего, я приметил в той же фразе деталь, из которой можно было сделать хоть какой-то (полезный ли?) вывод. Присутствовало указание на время, минувшее между прискорбным событием и написанием рассказа, а именно месяц, а поскольку, благодаря своей поездке в Рединг, я имел представление о дате смерти Элен, вычислить период, в течение которого рождалась «Пестрая лента», не составило труда. По сему выходило, что Дойл творил уже в феврале, и успел передать новеллу издателям буквально перед сдачей февральского номера в набор. То есть отчаянно спешил. Возможно, это многое объясняет, и «Пестрая лента» появилась именно сейчас неслучайно? Чтобы заткнуть за пояс наш «Ужасный конец»? Та же идея, та же подача, быть может, менее яркая и выразительная, чем у нас, но явно вышедшая с целью то ли опередить наш рассказ, то ли исправить заминку, вызванную моим смущением. Действительно, хотелось бы знать, Дойл отправил «Пеструю ленту» в «Стрэнд», думая, что я отправил туда же свой «Ужасный конец», или зная, что я его туда не отправил? И на этот вопрос я не находил ответа. Как и места себе от дурных предчувствий и от непонимания, что происходит. Это ожила старая история или зародилась новая? Что бы это ни было, мне почему-то было неприятно и как-то страшновато с этим связываться, так как напоминало прикосновение к отталкивающим предметам, которые при всей их живости трудно признать одушевленными. Меня терзало ужасное ощущение, будто в темном углу зашевелилось нечто жуткое. Нечто чрезвычайно напоминающее Пеструю Ленту. Безобидный с виду клубок размотался, вытянулся в нечто змеевидное и пополз через дырочку по спускающемуся шнурку ко мне, к моей теплой постели. Господи, как я теперь буду спать! Вдруг эта гадина приснится мне!

Я даже подумывал еще раз съездить в Рединг и отыскать Армитеджа, на случай, если он вернулся, чтобы взглянуть на него и справиться, все ли у него в порядке, а заодно, раз уж приехал, поинтересоваться здоровьем тетки Гонории.

Тем временем из Суррея начали поступать новости ничуть не менее странные. Нынешний хозяин Сток-Морана, некто Паппетс, тот самый, которому Элен продала имение, оказался горазд на неожиданные идеи. Первую попытку соорудить из приличного поместья нечто этакое он предпринял еще пару лет назад. В тот раз он решил устроить из гнезда Ройлоттов работный дом наподобие «Степни», для чего с приближением весны взялся свозить в Сток-Моран детей с непростой судьбой – из бедных семей, а также уличных воришек и хулиганов. Узнал я об этом совершенно случайно, так как втайне от Холмса время от времени наводил справки о Сток-Моране, подобно тому как через третьих лиц вызнают о делах давнего знакомого, которому стесняются показаться на глаза. Такой интерес может показаться странным, но после того, как Элен покинула те места, и наша связь прервалась, мне нужен был кто-нибудь, кто пережил вместе со мною те события, и при этом выжил, не исчез из виду и не был склонен насмехаться, как Холмс, над моей сентиментальной привычкой бесконечно перебирать в памяти прошлое. Как ты, читатель, уже понял, единственным, кто отвечал таким требованиям, оставался Сток-Моран. Он сделался для меня кем-то вроде единомышленника, можно сказать, настоящим собратом, чью молчаливую поддержку я ощущал даже на расстоянии. Безмолвный, как и прежде, покинутый теми, с кем он свыкся жить долгими годами, и безропотно принявший новую судьбу из рук неугомонного мистера Паппетса. А тому прямо-таки не сиделось на месте. Он задумал отремонтировать запустевшие и сильно обветшавшие центральную и левую части дома, дабы обновленный Сток-Моран смог вместить достаточное количество воспитанников. По его замыслу восстановлением поместья должны были заниматься те же самые сорванцы, которым предстояло в нем жить. А заодно и расчисткой парка от непроходимых зарослей кустарника. Работа продвигалась медленно, но ожидаемое весеннее потепление отставало даже от ее черепашьего темпа. В конце концов, долгожданная смена сезона привела лишь к тому, что через плохо залатанные дыры в крыше комнаты юных обитателей уже не заносило снегом, а заливало дождем. Отапливать дом, состоящий едва ли не целиком из провалившейся кровли и пустых оконных проемов, мистер Паппетс не видел смысла. Злые языки судачили, что условия жизни в Сток-Моране были таковы, что воспитанников следовало время от времени отпускать на побывку в ближайшие тюрьмы и прочие исправительные учреждения для поправки здоровья. В конце концов, едва только первые робкие побеги проглянули из почвы, пример растительности подхватила и человеческая зелень. Одиночные побеги юной поросли перемежались с массовым исходом. В итоге по-настоящему комфортную погоду мистер Паппетс встретил в полном одиночестве. Полу-запущенный парк все же успел приобрести немного от труда беглецов – хоть и не о таком оживлении мечтал мистер Паппетс: однообразная серая гамма нетронутого кустарника разбавилась торчащими кое-где из земли ярко окрашенными (чтобы не потерялись, так придумал мистер Паппетс) черенками лопат, тяпок и грабель. Отступничество молодежи, ее неспособность воспринять высокий смысл его начинаний, привело мистера Паппетса в такой ступор, что он побросал все как есть, включая тяпки, и вернулся туда, откуда прибыл (кажется, это был Лондон).

Предоставленный самому себе Сток-Моран подобно человеку, о котором позабыли друзья и родные, замкнулся наглухо в забвении и хандре и медленно опускался на самое дно жизни, хирея от болезней и беспросветности одиночества.

Все изменилось опять же весной, только уже нынешней. Стремительно, как и полагается в это чудесное и непостижимое время года. Всякое возрождение начинается с возрождения интереса. Благодаря «Пестрой ленте», и поднятой вокруг нее газетной шумихе, старина Сток-Моран оказался интересен едва ли не всей Англии. Целые потоки паломников от самоучек, мнящих себя детективами, до обычных зевак и любителей готических романов с романтическим подтекстом и таинственными смертями, хлынули подобно весенним ручьям в поместье Ройлоттов.

Там они разбились на группы или, будет правильнее сказать, секты, ибо в основе их интереса безусловно лежит нездоровая привязанность к тому или иному герою «Пестрой ленты». Секта юношей хрупкого вида и с нежно розовыми щеками предается горести по безвременно усопшей Джулии Стоунер и декламирует перед окном ее комнаты стихи лирико-упаднического содержания. Это своего рода серенады – посмертные или, наоборот, призывающие покойницу восстать от вечного сна и распахнуть вечно запертые ставни (интересно, если какой-нибудь шутник проделал бы такой фокус, что бы сделалось с теми самыми хрупкими юношами?) Торжество часов предзакатного вечера с юношами сектанты разделяют противоположного толка. Это поклонники доктора Ройлотта, вернее того его демонического и коварного образа, что запечатлен в рассказе, так что их по праву можно отнести к кем-то вроде сатанистов. Их в числе первых изгнали сначала из Сток-Морана, а затем и из Летерхэда причем с привлечением полиции, так как молодчики, начав с театрализованных выходок, затем перешли и вовсе к откровенному хулиганству. Так, они отыскали местного кузнеца и швырнули его в реку, для чего им пришлось волочь несчастного аж двенадцать миль до Кранбериджа, так как выяснилось, что кузнец в Летерхэде имеется, а вот собственной реки (куда якобы доктор Ройлотт, согласно сюжету Дойла, однажды сбросил беднягу аналогичной профессии) нет. Помимо упомянутых сектантов целые толпища зевак, главным образом из Лондона, принялись штурмовать Сток-Моран по всему периметру, но, главным образом, со стороны дороги из Летерхэда. Мистер Паппетс взялся спешно восстанавливать ограду, одновременно с этим просочившихся на территорию изгонял нанятый сторож с собакой, который, как я подозреваю, не отказался бы и от помощи гепарда мистера Дойла, настолько ему пришлось туго. Довольно многочисленная группа наглецов, уподобившись злополучному цыганскому табору из «Пестрой ленты», ухитрилась даже разбить за домом нечто вроде палаточного городка, благодаря чему прошлое и настоящее Сток-Морана оказались связаны еще одной удивительной, почти мистической параллелью. Газеты, чья неуемность наряду с фантазиями Дойла явилась одной из причин этого безобразия, теперь с таким же пылом и удовольствием описывали само безобразие.

Через некоторое время до мистера Паппетса дошло, что он тратит силы на изобретение самой дурацкой вещи на свете – защитного козырька от золотого дождя, проливающегося на приобретенный им «дом с историей». И теперь его работники, прежде гонявшиеся с палками за пришлым людом по всему поместью, заняты тем, что уже без палок сбивают тот же люд в тучные экскурсионные толпы. Ренессанс Сток-Морана состоялся, но какой! Отныне это музей страшных легенд, из тех, что читают детям на ночь, чтобы они не сомкнули глаз до утра, настоящая выставка ужаса и скорби, но главным образом, мрачный театр. Потому что мистер Паппетс нанял актеров на роли доктора Ройлотта, сестер Стоунер и нас с Холмсом, и вот уже вторую неделю это сборище паяцев за деньги развлекает всех желающих своим, так сказать, представлением, составленным из сцен на основе тех эпизодов «Пестрой ленты», что имеют отношение к Сток-Морану, и проходящим в реальных декорациях. То есть прямо там же, где когда-то разыгралась подлинная трагедия! О которой ни Паппетс, ни кто либо еще кроме нас не имеет ни малейшего понятия!

Представляю, какой это был бы удар для Элен. Впрочем, ее муж был возмущен таким кощунством не меньше, чем могла бы быть возмущена она, и некоторые газеты уже раздобыли его заявление местным властям с требованием прекратить вакханалию. Пока не ясно, чем все закончится, но говорят, что на данный момент протесты Армитеджа привели лишь к увеличению наплыва посетителей Сток-Морана, так что оборотистый мистер Паппетс уже поднял цену на билеты.

А теперь я перехожу к сегодняшнему событию, то есть к окончанию, которое, благодаря моей прыти, пока не успело превратиться в очередное продолжение. За несколько часов письма я управился почти со всем, что случилось, и, если дальнейшие события будут поступать не слишком быстро, успею вернуться на многие годы назад и расскажу про начало. А они, эти события, несомненно впереди.

Пока я прикидывал, выбирая удобное время для поездки в Рединг и пытаясь угадать последствия встречи с Армитеджем, если «Пестрая лента» понравилась ему еще меньше, чем Холмсу, наступил сегодняшний день. И он принес сенсационные газетные заголовки. Прочтя один из них, а заодно и текст под ним, Холмс тут же уведомил меня, что бедствие, якобы заказанное мною, прибыло в пункт назначения. С этой его фразы, если еще помнит читатель, я и начал свое повествование.

Очевидно, придя в ярость от рассказа Дойла (будь я племянником дяди, обласканного подобным образом с ног до головы, со мной тоже случился бы, по крайней мере, припадок) и посоветовавшись со своим драгоценным мистером Файндом, Мартин Ройлотт, вопреки прогнозам Холмса, вместо того, чтобы забиться в какую-нибудь запыленную щель, приступил к активным действиям. В статье сообщалось, что первые иски о защите чести имени Ройлоттов уже поданы к Артуру Конан Дойлу и к журналу «Стрэнд мэгазин», обвиняемым в создании и публикации заведомой лжи, порочащей древний саксонский род. С остальными сторона истца обещала определиться в ближайшее время. В числе этих остальных я теперь с ужасом ожидаю встретить наши имена. Чертов Дойл! Неужели вот она – расплата? Неужели ради этого все и затеяно? Эти чудные денечки славы, неужели они минули безвозвратно, и теперь нас ожидает проклятье и позор?!

Рассмотрение дела назначено на двадцать девятое марта, то есть уже в ближайший вторник. Несомненно, зал суда будет набит до отказа, но сей факт заботит меня в самую последнюю очередь. При всем любопытстве я, конечно, никуда не пойду. Не то что заявиться в Олд-Бэйли, даже просто пройтись по Бейкер-стрит кажется мне отныне чересчур смелым мероприятием. Как бы это ни казалось странным со стороны, я почему-то уверен, что стоит только мне высунуть нос за пределы нашей квартиры, как меня с криком «Наконец-то, ты высунул свой нос!» ухватят за шиворот и потащат разбираться к мистеру Файнду и его разобиженному клиенту. Нет уж. Лучше я дождусь воскресных газет. Надеюсь, из них я узнаю, что претензии Мартина не стоили и выеденного яйца, и что одного дня слушаний вполне хватило, чтобы покончить с ними раз и навсегда. Тогда я, в свою очередь, покончу со всей этой историей, если сумею в один присест дописать и окончание окончания, и начало. Возможно, это поможет мне забыть ее поскорее как странный и не самый приятный сон.

## Глава четвертая, в которой за дело берутся юристы

Из дневника доктора Уотсона

30 марта 1892


Я угадал с газетами, но просчитался с их выводами. Содержание репортажей из зала суда таково, что с изложением начала в дневнике придется повременить, так как окончание окончания откладывается. Но обо всем по порядку. Первые скупые упоминания о заседании по делу Ройлотта появились в некоторых вечерних газетах уже вчера, то есть, как выразились сами же газетчики, буквально по неостывшим следам, что в нашем случае по-видимому означают еще сохранившие тепло человеческого присутствия скамьи зала суда. А сегодня каждое уважающее себя издание сочло своим долгом отдаться сенсационному процессу всеми своими полосами без остатка. Словесные портреты участников, подробные отчеты из зала суда, подобия юридического анализа сложившейся коллизии в исполнении всевозможных экспертов, прогнозы на будущее и букмекерские предложения на сей счет вытеснили остальные новости на задворки, приравняв их значимость к частным объявлениям, кроссвордам и домашним рецептам.

Мы решили, что довериться какому-то одному источнику будет неразумно, и скупили не меньше дюжины (теперь это слово вызывает у меня легкую дрожь) самых разных газет, добрая половина названий которых мне ни о чем не говорила. Все они, прежде чем описывать содержание первого дня слушаний, сочли необходимым уделить внимание участникам действа. Всеобщее разочарование прессы и публики вызвало отсутствие истца и ответчиков. Но если молодого Ройлотта и владельца «Стрэнд мэгазин» мистера Ньюнеса представляли адвокаты, то безразличие Артура Конан Дойла выразилось в самой бескомпромиссной, можно сказать, оскорбительной форме.

Наиболее противоречивые сведения касались Мартина Ройлотта. Газеты наперебой сообщали о нем совершенно взаимоисключающие подробности. Даже степень родства с покойным доктором Ройлоттом варьировалась от внебрачного сына, плода тайной связи доктора с какой-то виконтессой из Сардинии, до троюродного кузена двоюродной золовки бабушки свояченицы кого-то там, чьи следы уже не удалось отыскать ни во времени, ни в пространстве. Остается только представить себе разочарование тех исследователей, кто, взяв нужных запах от кузена, стойко следовал ему вплоть до самой свояченицы. Диапазон приписываемых Мартину занятий тоже на мой вкус был несколько великоват. Даже если бы этот заключительный Ройлотт прожил жизнь раза в три длиннее. Впрочем, при всем необычайном разнообразии версий, было в них нечто объединяющее. Все представленные жизнеописания были приключенческо-авантюрно-романтического толка. Одни выставляли Мартина мореплавателем, равно уважаемым как папуасской, так и эскимосской публикой, сумевшим осточертеть всем существующим морям и избороздить до посинения все океаны, благо их всего-то четыре. Другие утверждали, что он был бесстрашным повстанцем и участвовал в борьбе за независимость сразу нескольких африканских народов, успокаивая тут же оторопевшего читателя, что колониальное иго, подвергшееся его попыткам свержения, было сплошь французским. Женщинам, как спешили сообщить всезнающие газетчики, Мартин тоже успел уделить немало своей мужественной энергии. Чего он только с ними не делал! Похищал, спасал, похищал у похитителей, чтобы спасти, и много чего другого. При всей увлекательности чтения было непонятно, взят ли прессой такой раж исключительно по ее собственной инициативе, или это безумие умело подогревается мистером Файндом, чье имя промелькнуло в одной из статей в качестве лица, согласившегося дать интервью. И все же, как бы то ни было, при любом раскладе выходило, что жизнь у Мартина выдалась неспокойная. Возможно, поэтому однажды его потянуло, наконец, на умиротворенные луга Суррея. Там он рассчитывал обрести покой и безмятежность, и там же он пришел в еще большее возбуждение, узнав о незавидной судьбе последнего… нет, теперь уже предпоследнего Ройлотта и его дома. Добил беднягу, как я и подозревал, злосчастный рассказ. Описывая негодование своего клиента, мистер Файнд не пожалел красок. И не рассчитал, видимо, их запас. Как и слов, потому что ни тех и ни других у него нисколечко не нашлось, чтобы хоть вкратце поведать тем же газетчикам о предшествующих выходу «Пестрой ленты» переговорах с миссис Армитедж, проще говоря, о шантаже, которому он подверг несчастную Элен. Факт ее смерти подтвердился официально, всплыв в газетных описаниях процедуры предоставления информации суду перед началом разбирательства, и я нисколько не сомневаюсь в том, что именно циничный юрист своей бульдожьей хваткой довел ее, как принято говорить на его крючкотворном языке, до «состояния, несовместимого с жизнью».

Далее газеты переходили к остальным участникам слушаний, в числе которых центральное место в отсутствие Дойла было отведено судье Уилфреду Таккерсу.

С этого места будет разумнее предоставить слово одному из непосредственных свидетелей действа, репортеру «Темзенского рыболова», чей отчет показался мне наиболее полным и выразительным из всех, что я прочел [Сделать однозначный вывод по поводу существования такого издания не представляется возможным – Прим. ред. газеты «Финчли-ньюс»]. Его содержание настолько заинтересовало меня, что я счел необходимым привести его здесь практически полностью, за исключением вступительной части, так как по всей вероятности мне еще не раз придется пользоваться заключенной в нем информацией.

«Известие о назначении судьи Таккерса вызвало разные отклики. Скептики отмечают у него так называемый «удручающий дефицит сурового величия, являющегося непременным атрибутом его должности» и утверждают, что процесс изрядно потеряет в монументальности уже из-за одного только лика сэра Уилфреда, сгладить впечатление от которого неспособны даже вызывающие обычно благоговейный трепет у публики и присяжных аксессуары королевского судьи, поскольку все это торжественное нагромождение из мантии, буклей парика и судейской шапочки превращается в обыкновенную, пожалуй чересчур замысловатую кучу тряпья, когда из него проглядывает ширококостное рябое лицо, простодушный румянец и весело торчащий картофельный нос судьи Таккерса.

То же самое касается и его манер. Даже открыть заседание подобающе вершителю правосудия у него толком не выходит. На величественное шествие, при виде которого вмиг умолкает бурлящий зал, его шлепанье вразвалочку и близко не похоже, вдобавок, он бесконечно путается в мантии, не может отыскать в ее складках свои руки, наступает на стелющиеся полы и спотыкается. Во время затянувшихся прений или длительных свидетельских показаний у судьи, возможно незаметно для него самого, но только не для окружающих, проявляется привычка с нескрываемым наслаждением грызть карандаш, а также съезжать в поисках более удобной позы по прямой и жесткой спинке стула вниз. Ввиду того, что судейская рампа возвышается над залом, первым рядам при таком расположении его светлости видна лишь макушка парика с шапочкой, отчего газетчики, пытающиеся анализировать ход процесса и опасающиеся опираться в своих предположениях исключительно на шевеления макушки, начинают ломиться на забитую зрителями галерку.

Плюс ко всему, сэр Уилфред до такой степени погряз в своей привязанности к комнатным растениям, что это уже стало поводом для анекдотов. Один из них гласит, что однажды по рассеянности он явился на слушания с лейкой и совком для подкапывания почвы в руках. Нам уже случалось вести репортажи из центрального уголовного суда. Горшков с кактусами там действительно хватает, однако все же мы склонны полагать, что заявления о том, будто присутствие сэра Уилфреда в Олд-Бэйли напрямую связано с графиком полива его питомцев, и что именно это в первую очередь он учитывает, перенося очередные слушания на те или иные дни, не более чем вымысел. Как бы то ни было, именно такому судье доверили вести процесс, который может стать одним из самых знаменитых разбирательств в истории уходящего века!

Заседание он начал с того, что перечислил претензии мистера Ройлотта к автору рассказа «Пестрая лента» и к владельцу «Стрэнд мэгазин» и поинтересовался у адвоката истца, мистера Файнда, предпринималась ли их стороной попытка уладить дело непосредственно с мистером Дойлом и с мистером Ньюнесом до подачи иска. Адвокат ответил, что связаться с мистером Дойлом ему не удалось, а представители мистера Ньюнеса не сочли возможным пойти навстречу требованиям его клиента. Юрист Ньюнеса тут же подтвердил озвученную его визави позицию своего клиента, заявив, что все претензии следует адресовать автору, и что журнал не обязан проверять соответствие содержания материалов истине, поскольку это сугубо художественное произведение, и что главный редактор мистер Гринхоу-Смит заинтересован только в литературном качестве произведений мистера Дойла, а его наличие доказано популярностью среди читателей.

После этого взявший слово мистер Файнд пояснил, что он признает право журнала печатать художественную литературу по собственному усмотрению, однако причиной иска «Стрэнду» явился отказ предоставить сведения об авторе. На вопрос судьи действительно ли это так, адвокат мистера Ньюнеса ответил, что такими сведениями в редакции никто не располагает, поскольку мистер Дойл поставляет свои рассказы анонимно, передавая через посыльного рукопись и финансовые условия. В ответ посыльному вручается чек на предъявителя, и на этом отношения сторон исчерпываются до следующего раза. (Из всего отчета именно это место вызвало наибольшее удовлетворение Холмса. Он никогда не интересовался деталями моих контактов со «Стрэндом», и теперь, узнав, как строго соблюдается конспирация в этом вопросе, горячо похвалил меня – прим. доктора Уотсона).

Мистер Файнд не преминул подчеркнуть, что неспроста мистер Дойл предпочитает сохранять инкогнито, и что это лишь подтверждает преступный характер его деятельности, состоящей в очернении достойных людей. На замечание судьи о том, что ни отсутствие мистера Дойла в суде, ни его метод сношений с журналом не изобличают его ни в чем предосудительном, он возразил, что оба этих проявления скрытности автора являются следствием того, что он пишет.

– Милорд, безусловно, ваше миролюбие делает вам честь, даже если оно, ввиду вашей занятости, вызвано вполне оправданной недостаточной осведомленностью по поводу содержания столь незначительного во всех смыслах произведения, коим является рассказ под названием «Пестрая лента», – заявил мистер Файнд, ухитрившись вместить в одну фразу и упрек, и комплимент.

– Почему же? – возразил судья Таккерс с добродушной улыбкой. – Поскольку предметом разбирательства является упомянутый рассказ, я счел необходимым для себя лично изучить его текст насчет предъявленных претензий. Иначе я бы чувствовал себя не вправе находиться сегодня здесь в том положении, что мне отведено. Конечно, я не запомнил его в совершенстве, но источник у меня с собой, так что при необходимости можно свериться.

Пристыженный ответом сэра Уилфреда мистер Файнд несколько конфузливо принес свои заверения в том, что он ни в коем случае не имел в виду того, что сказал, а затем перешел к сути.

– В таком случае от вашего внимания, милорд, несомненно не укрылось то, что автор сам же в тексте упоминает официальный вердикт о смерти доктора Ройлотта, и сам же констатирует его несоответствие обстоятельствам, составившим сюжет его произведения, за исключением единственного – причины смерти, то есть отравления змеиным ядом.

– Не укрылось, – согласился сэр Уилфред в своей простой манере.

– Принципиальное различие вердикта и сюжета заключено в определении действий и мотивов покойного. Согласно официальному заключению доктор Ройлотт – жертва несчастного случая, произошедшего вследствие небрежности, так как по словам автора вердиктом установлено, что он получил смертельную дозу яда в то время, как, привожу дословно соответствующее место в рассказе, – мистер Файнд поднял раскрытый на нужной странице номер «Стрэнда» высоко над головой и тоном глубоко задетого за живое человека громко продекламировал по памяти: – «забавлялся с опасной любимицей». Из сюжета же следует, что покойный является убийцей, погибшим вследствие неосторожного обращения с орудием убийства. Причем это неосторожное обращение выказали одновременно и убийца, и потенциальная жертва, а вернее затаившийся охотник, подменивший жертву тайком, без предупреждения, и безответственно направивший это орудие на покушавшегося, чем очевидно превысил допустимый уровень самообороны. Но вернемся к доктору Ройлотту. Он выставлен убийцей рецидивистом, поскольку смерть Джулии Стоунер, сестры миссис Армитедж, тоже приписана делу его рук. И вердикт следствия по делу о смерти доктора Ройлотта, и медицинское заключение о смерти Джулии Стоунер поданы в сюжете как плоды небрежно проведенной работы, то есть это еще и надругательство над нашей полицией. Но самое печальное состоит в том, что теперь древний саксонский род Ройлоттов, гордость и слава Англии, выглядит оскверненным деяниями его последнего… прошу простить, предпоследнего представителя. Хотя на самом деле, конечно, осквернен он, осквернен автором этого ужасного пасквиля. На основании вышесказанного от лица моего клиента я настаиваю на том, что имеет место распространение ложных сведений, порочащих имя и честь как доктора Ройлотта, так и его предков и потомков, включая моего клиента, мистера Мартина Ройлотта. Автор попытался наложить гнусную и смердящую пороком печать целиком на племя Ройлоттов, представители которого традиционно являлись одними из самых достойных сынов своей родины.

– До сего момента вердикт упоминался вами исключительно в том виде, в каком он преподнесен в рассказе, – заметил его светлость. – Может, и в данном случае имеет место вымысел? Предприняла ли сторона истца какие-либо действия для выяснения подлинного содержания вердикта о смерти доктора Ройлотта?

– Да, милорд, такие действия мною предпринимались. Сразу же вскрылись многочисленные ошибки, неточности и просто абсолютные несоответствия действительности. К примеру, автор сместил повествование аж на пять лет в прошлое от реальной даты. Намеренно или случайно, но он создал трудности, поскольку поиск среди материалов за 1883 год нужного дела не выявил. Не исключено, что на это и делался расчет. Кроме того, в архиве полиции Летерхэда более-менее упорядоченно хранятся дела не ранее пятилетней давности. В остальном, уж извините за выражение, полный бедлам. А уж если говорить про 1883 год, то ситуация такова, что у меня просто нет приличных слов, чтобы описать это безобразие. Отсылка автора именно к этому году могла преследовать цель уже на раннем этапе отбить охоту копаться в покрытых пылью руинах, прошу снова меня простить.

– И каковы же результаты ваших изысканий?

– Мне удалось установить еще один факт. Квартира, в которой, согласно опусу мистера Дойла, мистер Холмс с доктором Уотсоном принимали мисс Стоунер, стала собственностью миссис Хадсон только в восемьдесят пятом году. До того момента эта женщина проживала даже не в Лондоне. Но в сочинении мистера Дойла совершенно однозначно представлена именно эта квартира, и, более того, чтобы исчезли последние сомнения, дважды упоминается имя хозяйки. Ошибка исключена. Куда проще перепутать год, чем запамятовать или исказить имя того, кому ты регулярно платишь аренду. Вывод однозначен – мистер Холмс не мог заниматься этим делом в данном месторасположении в восемьдесят третьем году. Мне пришлось вновь перенести свои поиски в Суррей. По счастью, в местной полиции нашлись лица, помнившие дело о смерти доктора Ройлотта, в том числе и инспектор Смит, который вел его. С его помощью удалось установить настоящий год, восемьдесят восьмой, а не восемьдесят третий. Он же производил расследование обстоятельств смерти Джулии Стоунер, которая, кстати, тоже наступила отнюдь не в то время, что указал ответчик. Инспектор Смит тоже испытывает неудовлетворение в связи с тем, каким эпитетом вознаграждены его старания в рассказе. Можете убедиться, они названы туповатыми и медлительными. – Мистер Файнд вновь с демонстративным возмущением потряс злополучным журналом над головой, как бы убеждая суд в том, что нисколько не преувеличивает. – В итоге нам удалось ознакомиться и с вердиктами, и с медицинскими заключениями по обоим делам. Они таковы, каковыми их подал автор. Это единственное совпадение с правдой, во всяком случае, что касается ключевых моментов.

– Ну что ж, – сэр Уилфред, произнеся эти вступительные слова, погрузился на некоторое время в молчание. Он еще не начал хрустеть своим знаменитым карандашом, но тот уже был погружен в судейский рот наполовину длины, и эти первые признаки проявления прославившей его привычки вкупе с задумчивым видом его светлости свидетельствовали о том, что он намеревается подвести предварительные итоги. – Иск к журналу «Стрэнд мэгазин» я вынужден отклонить на основании прав, коими обладает любое издание при публикации художественных, то есть заведомо основанных на вымысле произведений. Что же касается иска к автору рассказа «Пестрая лента», я могу лишь сожалеть о том, что он при создании своего произведения не утрудил себя заменой реальных имен на вымышленные. Это было бы разумно, ибо укладывалось бы в логику в целом не претендующего на истину произведения, и, как следствие, заметно упростило бы дело. Попросту говоря, его бы не было, так как отсутствовал бы предмет спора. Вместо этого отсутствует автор, в чьих пояснениях имеется явная надобность. Посему замечу, что никаких препятствий к принятию судом иска к Артуру Конан Дойлу либо лицу, скрывающемуся под этим именем, не имеется, однако его практическое применение, состоящее во взыскании ущерба, может быть осуществлено лишь после установления личности ответчика и его имущества. Таким мне видится дело в настоящий момент. В связи с этим я вынужден задать вопрос адвокату истца. Все ли факты, имеющиеся у вас по делу, вы предоставили суду? Потому что того, что было изложено, недостаточно для вынесения решения, которого вы добиваетесь.

Отметим, что до сего момента разбирательство носило достаточно вялый характер. Сторона «Стрэнда» вынужденно и без искры вдохновения отбрехивалась дежурными отговорками о свободе печати, за которыми чувствовала себя как за каменной стеной. Неудивительно, что произносивший их адвокат имел почти сонный вид. Заставить его встрепенуться могла только наступательная манера мистера Файнда, обнаружившая себя в его интервью перед процессом, но и он, кажется, не имел ничего против того, как складывается дело, поскольку не хуже своего оппонента понимал, сколь ничтожны шансы его клиента в противостоянии с дуэтом прожженного дельца и анонима. Но выглядел мистер Файнд далеко не удрученным. А когда сэр Уилфред приступил к своим выводам, адвокат Мартина Ройлотта и вовсе преобразился. Ноздри его начали ритмично раздуваться и спадать, словно кузнечные меха, издавая почти такой же шум, а тонкие и немногочисленные волосы – понемногу вставать дыбом, собираясь в полупрозрачный купол над головой как у готовящегося облететь одуванчика. Казалось, он ждет не дождется, когда бесперспективная тяжба с заявленными лицами, созданная больше для рекламы и повода затеять процесс, уступит место чему-то иному. Это самое «что-то» не возникло бы само собой, его мистер Файнд, припася до подходящего момента, собирался вот-вот ввести в действие.

Конечно, читатели могут возразить, что это особенное ощущение притаившейся, еще не наступившей сенсации, которое производил возбужденный вид барристера, преподносится нами уже, что называется, задним числом, то есть, когда стало известно, чем закончился первый день слушаний, и когда открытые карты мистера Файнда уже не составляли тайны. Как бы то ни было, дальнейшие его слова и в самом деле кардинально изменили плавное течение слушаний. Этот эпизод представляется настолько важным, что мы приводим его дословно в том виде, в каком успел запечатлеть его в своем блокноте наш лихорадочно строчивший репортер..

Мистер Файнд, адвокат: Милорд, факты, которые мне осталось изложить, касаются расследования обстоятельств смерти доктора Ройлотта.

Сэр УилфредТаккерс, судья: Поскольку вы имели дело с инспектором Смитом, у вас была возможность получить от него все необходимые пояснения.

Мистер Файнд, адвокат: Я воспользовался такой возможностью.

Сэр УилфредТаккерс, судья: И тем не менее вы выносите этот вопрос на рассмотрение, хотя предъявленные вами иски не касаются действий полиции. Это предмет отдельного разбирательства, но, если вы готовы изложить ваши факты сейчас, я не вижу необходимости препятствовать вам. Правильно ли я вас понял, что вы не удовлетворены тем, как проведено следствие?

Мистер Файнд, адвокат: Милорд, в деле есть несколько деталей, на которые, по моему мнению, следует обратить особое внимание.

Сэр Уилфред Таккерс, судья: Излагайте.

Этот эпизод нуждается в отдельном комментарии, поскольку вряд ли неискушенные в тонкостях судебной процедуры читатели, как и большинство зрителей в зале суда, сообразили, что явились свидетелями довольно необычного события. Проявив почти безмерную уступчивость чаяниям одной из сторон, его светлость не то чтобы вышел за рамки своих возможностей (полномочия судьи Высокого суда правосудия столь внушительны, что без труда выдержат и более эксцентричные выходки). Скорее, это было поступок против здравого смысла. Но только на первый взгляд, поскольку объяснение сему на самом деле простое и по-человечески понятное. Вынеся решение и закрыв дело (для чего действительно имелись все основания, поскольку, как он сам отметил, затронутая адвокатом истца тема к рассматриваемому вопросу не имела прямого отношения), сэр Уилфред подверг бы себя значительному риску, что судьей на новый процесс, который непременно инициирует в ближайшие дни иском к полиции мистер Ройлотт (процесс действительно громкий и продолжительный в отличие от сегодняшнего пшика), назначат кого-нибудь другого из членов Отделения королевской скамьи. Вместе с рядовыми обывателями ажиотаж вокруг скандала с «Пестрой лентой» захлестнул и людей вполне значительных. Судья Таккерс оказался в их числе, и потому, как утверждают злые языки, с особым трепетом отнесся к своему назначению. Не исключено, что он уже представлял себе, как удерживает все нити процесса, словно вожжи, приближаясь на всем его ходу к сенсационной развязке. Осознав, что его участие ограничится лишь вступительной частью или, иначе говоря, разогревающим раундом, тогда как интрига расчетливо припасена стороной истца для следующего этапа, он просто не сумел или не захотел разжать руки. Позволив адвокату Ройлотта развернуться свободнее, его светлость, как мы убедимся позднее, приоткрыл ящик Пандоры.

Мистер Файнд, адвокат: В первую очередь я должен заявить, что вердикт суда коронера своим содержанием причинил ущерб репутации покойного доктора Ройлотта не меньший, чем урон от много раз упомянутого здесь произведения. С той лишь разницей, что в рассказе покойный выставлен убийцей, а в заключении жюри присяжных – пугающе странным человеком с малопривлекательными, не принятыми среди обычных нормальных людей прихотями, по сути, извращенцем, услаждающим себя жутковатыми ночными развлечениями. Даже при том объеме собранных следствием сведений вывод сделан невероятно странный.

Сэр Уилфред Таккерс, судья: Каков же он?

Мистер Файнд, адвокат: Милорд, текст заключения гласит, что доктор Ройлотт скончался вследствие неосторожности, забавляясь со своей любимицей – ядовитой змеей.

Сэр Уилфред Таккерс, судья: Вот прямо так – любимицей?

Мистер Файнд, адвокат: Да черт бы с ней, простите, милорд, с любимицей. Можно любить кого угодно. Люди не стесняются испытывать теплые чувства к собакам, лошадям.

Сэр УилфредТаккерс, судья: Кошек еще любят. Попугайчиков.

Мистер Файнд, адвокат: Вы вот, например, цветы предпочитаете. Я вполне готов допустить, что можно, в конце концов, полюбить и змею. Тем более, что, как я докажу позже, у покойного были основания привязаться к проживавшему у него животному. Но никто не обвинит вас, милорд, в том, что вы дескать забавляетесь со своими горшками, не так ли? Никому даже в голову не придет подобная глупость, тем более, что она оскорбительна.

Сэр УилфредТаккерс, судья: Надеюсь, что так.

Мистер Файнд, адвокат: Даже цветы, то есть все связанные с ними процедуры… не знаю, там, допустим, что с ними делают…

Сэр УилфредТаккерс, судья: Поливать нужно…

Мистер Файнд, адвокат: Вот!

Сэр УилфредТаккерс, судья: Подкармливать, пересаживать…

Мистер Файнд, адвокат: То есть, иначе говоря…

Сэр УилфредТаккерс, судья (все более увлеченно): Менять грунт, выносить на свет и наоборот, обрабатывать от вредителей, подрезать и опускать деточек в воду, чтобы дали корни…

Мистер Файнд, адвокат (чуть громче обычного): Иными словами, уход за живыми существами – это серьезное дело, требующее знаний, ответственности и сосредоточенности. И ведь это я говорю всего лишь о цветах! (При этих словах лик его светлости несколько потускнел) И тем не менее, суд счел возможным вынести пренебрежительный вывод, хотя в его распоряжении имелись сведения, не только противоречащие такому легкомысленному суждению, но и прямо объясняющие причину происшедшего. Падчерица покойного тогда еще под именем мисс Стоунер давала показания дважды – следователю и спустя несколько дней коронеру. На вопрос, каким образом змея оказалась в комнате – дело в том, милорд, что следователь в тот момент принимал во внимание версию о проникновении дикого пресмыкающегося в дом снаружи – так вот, на этот вопрос, она четко ответила, что доктор Ройлотт занимался исследованиями и производил опыты. Правда, суть этих действий она раскрыть не смогла, поскольку покойный не посвящал ее в содержание своей работы подробно, однако из ее слов абсолютно ясно, что змея имела непосредственное отношение к этому. То есть доктор Ройлотт совершенно очевидно не забавлялся, а занимался научной деятельностью, вследствие чего и произошел трагический несчастный случай. Он стремился принести пользу обществу, рискуя, как выяснилось, неоднократно своей жизнью, и вот как общество в лице суда отблагодарило его!

Сэр УилфредТаккерс, судья: Возможно, на решение жюри повлиял тот факт, что происшествие случилось глубокой ночью. Это обстоятельство при определенном составе жюри могло проявиться в том смысле, что плохо соотносилось с представлениями присяжных о том, в какое время следует заниматься любой деятельностью, включая научную, а в какое – спать.

Мистер Файнд, адвокат: Согласен, милорд. Я нахожу прискорбным и в то же время вполне логичным то, что ситуация, когда заключения о действиях творческих людей – ученых, поэтов, художников – выносят люди непосвященные, нередко ограниченные собственной посредственной жизнью, почти неизбежно порождает такие фривольные и непростительно игривые формулировки. Тогда как существует немало примеров того, что стихи, музыка зачастую рождаются именно в ночное время.

Сэр Уилфред Таккерс, судья: Но Колридж сочинил «Кубла-хан» днем.

Мистер Файнд, адвокат: Потому что спал! Спал днем, значит, ночью он не спал. То есть бодрствовал и творил, как доктор Ройлотт, и сочинил много чего еще.

Сэр Уилфред Таккерс, судья: В напутственной речи коронера имелись рекомендации жюри принять во внимание показания упомянутого вами свидетеля при вынесении решения?

Мистер Файнд, адвокат: Нет. Эти сведения не были учтены, как не имеющие отношение к делу. Но и это еще не все. Главными свидетелями помимо упомянутой мною мисс Стоунер, проходили небезызвестные в последнее время Шерлок Холмс и доктор Уотсон. В отличие от нее они являлись незаинтересованными лицами, поэтому следствие опиралось в наибольшей степени именно на их показания. Заключение о неосторожном обращении с источником яда с неустойчивой психикой и непредсказуемым характером…

Сэр УилфредТаккерс, судья: Секундочку, прошу прояснить насчет психики и характера. Речь о покойном или об источнике яда?

Мистер Файнд, адвокат: Разумеется, об источнике, то есть о змее. Так вот, это заключение целиком основано на их свидетельстве, в котором содержится информация и о том, как источник был обнаружен ими на теле доктора Ройлотта, и о том, как он был перемещен мистером Холмсом в безопасное место еще до прибытия полиции.

Сэр УилфредТаккерс, судья: А безопасное место это…?

Мистер Файнд, адвокат: Под безопасным местом имеется в виду герметичный ящик с прозрачными стенками и крышкой, из которого источник… змея не имела возможности самостоятельно выбраться, и который в добавок ко всему находился в запертом шкафу.

Сэр УилфредТаккерс, судья: Правильно ли я вас понял, что судить о том, имел ли место контакт погибшего со змеей, и был ли он достаточно тесным для того, чтобы привести к отравлению, следствию пришлось исключительно на основе показаний мистера Холмса и доктора Уотсона, поскольку к моменту прибытия на место полиции змея уже находилась в упомянутом вами ящике?

Мистер Файнд, адвокат: Именно так, милорд, в ящике, хотя оба свидетеля показали, что, будучи разбуженными посреди ночи громким криком из комнаты доктора, они вошли туда через незапертую дверь, где и обнаружили змею в компании с покойным…

Сэр УилфредТаккерс, судья: Прошу уточнить, под покойным вы подразумеваете покойного вообще, то есть то, что он проходит по делу покойником, или то, что он на тот момент уже упокоился? Иными словами, как вел себя доктор Ройлотт, когда свидетели обнаружили его, как вы сказали, с компаньонкой?

Мистер Файнд, адвокат: По словам свидетелей, поведение покойного выражалось в полном бездействии, если не считать конвульсий. Он сохранял полную неподвижность и невозмутимость. Если на тот момент он и был еще жив, то уже точно лишился сознания. Он сидел на стуле, разместив у себя на голове змею, или она сама заползла туда, а на его коленях лежала плеть, с помощью которой, как решили свидетели, он управлялся с нею.

Сэр УилфредТаккерс, судья: Змея подчинялась ударам плети?

Мистер Файнд, адвокат: Нет, милорд. Конец плети был завязан петлей, которая набрасывалась на змею.

Сэр УилфредТаккерс, судья: То есть так, как это описано в рассказе?

Мистер Файнд, адвокат (с заметной неохотой в голосе): Да, милорд. Эта деталь рассказа совпадает с показаниями в протоколах допроса свидетелей.

Сэр УилфредТаккерс, судья (с веселым оживлением теребя губами карандаш): И покойник сидел на стуле, удерживая змею на голове, как в рассказе!

Мистер Файнд, адвокат (брезгливо морщась): совпадений совсем немного, и все они касаются лишь несущественных деталей.

Сэр УилфредТаккерс, судья: Извините, что перебил вас. Прошу продолжать.

Мистер Файнд, адвокат: Один из свидетелей, а именно мистер Холмс, увидев плеть на коленях покойного и сообразив по ее виду, как ею пользоваться, схватил ее, подцепил петлей змею и перенес ее в ящик.

Сэр УилфредТаккерс, судья: То есть свидетель не видел, как покойный обращается со змеей, и сделал такие выводы лишь по виду петли, иначе говоря, на основе собственных мгновенных наблюдений?

Мистер Файнд, адвокат: Из показаний свидетеля сложно сделать однозначный вывод, но скорее всего, это именно так.

Сэр УилфредТаккерс, судья: Покойный на момент обнаружения, как я понимаю, уже был лишен возможности давать какие-либо подсказки свидетелю. Как без его указаний свидетель так быстро сориентировался, куда именно следует поместить змею? Или ящик был на видном месте?

Мистер Файнд, адвокат: Ящик был в шкафу, но шкаф был раскрыт. К сожалению, нынешний владелец дома воспринял негативно мою просьбу осмотреть комнату, в которой был обнаружен покойный. Однако, насколько можно судить по плану дома, составленному следствием, с того места, где стояли оба свидетеля, ящик просматривался вполне отчетливо.

Сэр УилфредТаккерс, судья: И освещения для этого хватало?

Мистер Файнд, адвокат: Милорд, как бы мне хотелось встретить столь же разумные и конкретные вопросы в протоколах допроса свидетелей! Но их там нет, и потому судить о степени освещенности комнаты крайне сложно. Упомянут потайной фонарь, способный, как известно, светить как угодно. С другой стороны, следует признать, что пояснения насчет плети, ящика и прочих нюансов в обращении со змеей пострадавший мог предоставить свидетелям когда-либо раньше, если не считал нужным держать в секрете сей факт.

Сэр УилфредТаккерс, судья: Понятно. Продолжайте.

Мистер Файнд, адвокат: Что касается змеи, то она почему-то не была подвергнута исследованиям на предмет наличия в ней яда или, с учетом того, что весь имеющийся у нее запас мог быть израсходован на доктора Ройлотта, на предмет способности его вырабатывать. То есть осталось неустановленным, ядовита ли она вообще. Следствие ограничилось произведенным на месте наружным осмотром змеи через прозрачные стенки ящика, довольно замутненные по признанию инспектора, причем без привлечения специалистов в этой непростой области. Из чего был сделан лишь достаточно ограниченный и малоубедительный вывод, что это точно не уж и не гадюка, то есть ни одно из местных пресмыкающихся, известных полицейским Летерхэда.

Сэр УилфредТаккерс, судья: Какова дальнейшая судьба этого пресмыкающегося? Имеется ли возможность провести такие исследования?

Мистер Файнд, адвокат: Поскольку змея являлась собственностью покойного, а причины смерти следствию представлялись очевидными, она подлежала включению в имущество, переходящее по наследству. Как ею распорядилась мисс Стоунер, в чью собственность перешел Сток-Моран, следствию неизвестно. В материалах дела ничего об этом нет, и инспектор Смит не сумел ничего добавить кроме того, что он лично снабдил мисс Стоунер устными рекомендациями по соблюдению мер безопасности с учетом произошедшего несчастья. Это лишь один из примеров явной небрежности, позволяющих утверждать, что следствие изначально целиком и с неоправданным в такой ситуации доверием положилось на показания двух свидетелей, и потому не удосужилось произвести некоторые напрашивающиеся шаги. Но самым странным из всех фактов представляется присутствие мистера Холмса и его компаньона на месте происшествия. Ни для кого не секрет, что они, будучи известными сыщиками, вынуждены появляться там, где уже произошли прискорбные события. В данном же случае по какому-то странному совпадению их появление опередило повод. Я не хочу сказать, что оно явилось причиной тому, что случилось, и все же вынужден утверждать, что в связи со всеми упомянутыми странностями, их пояснений в части причин пребывания в Сток-Моране явно недостаточно. Следствие куда больше внимания уделило тому, что они показали о покойном, а не тому, что они делали в его доме.

Сэр УилфредТаккерс, судья: Но как-то же они должны были объяснить свое присутствие там?

Мистер Файнд, адвокат: Они заявили, что находились в доме по приглашению доктора Ройлотта. Они также показали, что для ночлега им была предоставлена комната, соседняя с комнатой покойного, пустующая после смерти Джулии Стоунер. Там они оба и пребывали в тот момент, когда произошло несчастье. Присутствие двоих взрослых мужчин ночью в комнате, где имелась всего одна кровать, причем, достаточно узкая, почему-то не показалось инспектору Смиту странным.

Сэр УилфредТаккерс, судья: Следует ли из сказанного, что истец намерен добиваться пересмотра дела?

Мистер Файнд, адвокат: Милорд, в интересах мистера Ройлотта я вынужден настаивать на повторном допросе мистера Холмса. По его результатам мой клиент примет решение.

Реакция судьи на это предложение адвоката истца, а именно то, как он легко и даже радостно согласился привлечь к делу столь неожиданного свидетеля, только подтвердила наши предположения. Если его светлость, из желания продлить свою роль центральной фигуры сенсационного разбирательства, уступит соблазну и далее придерживаться этой тактики, нам останется только гадать, как долго еще разогревающий раунд будет разогреваться его усилиями. В идеале для судьи – до окончательного разрешения вопроса, когда всем уже будет понятно, что именно он распутал зловещую тайну Сток-Морана. Чтобы не закрывать дело и не возвращать его на доследование, придется постоянно поддерживать затухающее пламя костерка, с которым наиболее всего сейчас ассоциируется процесс. Все будет зависеть от того, сколько пригодных дров окажется у него под рукой (да не обидятся потенциальные свидетели на такие слова). Что и говорить, Шерлок Холмс пригоден для таких целей как никто другой, тем более, что пока непонятно, затянет ли кого-либо еще помимо знаменитого сыщика воронка вожделения сэра Уилфреда. Поэтому судья Таккерс и ухватился за такую возможность, едва ли не с благодарностью взглянув на мистера Файнда. Предсказать, чем все это закончится, абсолютно невозможно, но сегодня эти двое, безусловно, обрели друг друга».

Дальнейшее обсуждение нет смысла описывать подробно, так как оно неожиданно по прихоти судьи перекинулось на тему отравления посредством укуса. Согласно его точке зрения вопрос о том, следует ли в рассматриваемом случае уравнять понятия нападения змеи и отравления ядом, мог представлять практический интерес. Был ли доктор Ройлотт укушен? Так ли уж незаменимы змеиные зубы при введении яда в организм? Известны ли науке змеи, отравиться ядом которых можно при прикосновении к коже, при вдыхании каких-нибудь выделений, источаемых змеей, при тщательном рассматривании змеи с достаточно близкого расстояния? Обо всем этом его светлость за неимением соответствующих специалистов допытывался у немного растерянного мистера Файнда. Окончание репортажа я дочитывал уже без должной сосредоточенности, поскольку погрузился в невеселые думы. Случилось немыслимое. То, о чем даже и подумать было страшно. После недолгих размышлений сэр Уилфред объявил о вызове Шерлока Холмса в суд для дачи свидетельских показаний. Явиться следует уже завтра, тридцать первого числа.

## Глава пятая. Великая жертва

Из дневника доктора Уотсона

31 марта 1892


Все оставшееся до сегодняшнего заседания время прошло у нас под знаком бурных препирательств. О чем мы только не спорили! Стоит ли Холмсу являться в суд или попробовать уклониться, сославшись на утрату приглашения от судебного секретаря (доставленного со вчерашней почтой) или болезнь? На какой болезни остановить свой выбор, чтобы это позволило хотя бы отсрочить, а то и вовсе отменить его допрос в качестве свидетеля? Насморк или несгибающаяся коленка вряд ли сгодятся, нужны затруднения деликатного свойства – вроде умопомешательства или хотя бы безнадежной забывчивости. Проблема в том, что, согласно распространенному мнению, память на ровном месте не отшибает – для это нужно хорошенько отшибить голову. Понадобятся доказательства травмы, то есть придется предъявить хотя бы шишку на макушке. Но мы твердо решили не наносить Холмсу увечий. Даже в угоду такой отчаянной необходимости. Я могу перестараться и впрямь вытрясти из его головы все ее способности, включая дедуктивный метод, а холодный рассудок и трезвая память ему еще ой как пригодятся. Гораздо удобнее в этом смысле безумие. Его можно изобразить вполне правдоподобно, и не понадобится показывать шрам или выбитый глаз, потому что это болезнь сугубо внутренняя, и о ее отсутствии у человека или наличии у пациента можно судить лишь по поведению, потому что в первом случае он ведет себя серьезно, как всякий достойный гражданин, а во втором откровенно и не стесняясь валяет дурака. Холмс, быть может, и согласился бы повалять дурака некоторое время, если бы кто-нибудь из специалистов предоставил нам гарантии, что его временное помешательство не будет расценено ими как вечный диагноз. «Уж лучше погубить себя, чем репутацию», – заключил Холмс решительно, и мы взялись спорить о других вещах.

Ладно, деваться некуда, значит, он пойдет туда. Но с чем? Что он будет говорить там? На сей счет мы переломали процентов восемьдесят нашего копейного запаса, хотя, подумать только, еще совсем недавно этот вопрос не вызывал ни малейших сомнений! Холмс неспроста обещал Элен четко держаться своих прежних показаний, не отклоняясь от них ни на слово. Он и сам осознавал, что только такая линия поведения позволит избежать неприятностей при тех тревожных новостях, что принесла нам Элен. Соблюдать взятый однажды курс и выгодно, и удобно, так же как двигаться по проторенной колее, но в первую очередь, следовать ему категорически необходимо для того, чтобы нас не обвинили в лжесвидетельстве. Сколько бы ни минуло времени после такого преступления, все равно оно карается со всей суровостью закона, поскольку показания, данные полиции, приравнены к присяге, принесенной в суде, и изменять их сродни самоубийству. Кроме того, как я уже сказал, у тех показаний масса других преимуществ. Прелесть в том, что они, во-первых, просты, поэтому даже я при всем желании не запутался бы в них, хоть Холмс и убежден, что некоторые мои желания имеют свойство исполняться. Второе, что меня умиляет в наших показаниях, это немногословность, так что их несложно выучить, главное, не насочинять лишнего или не вспомнить чего-нибудь ненароком. Мы тогда отделались скупыми фразами, и разбуженного среди ночи инспектора, равнодушно клюющего носом вслед за передвижением пера по бумаге, они вполне устроили, а сейчас только и нужно, чтобы их повторить. В общем, они безопасны с любой стороны, откуда ни глянь, и наше поведение, согласно им, выглядело безупречным. До вчерашнего дня. Потому что только вчера выяснилось, какой роковой просчет мы допустили четыре года назад. Не догадались прежде, чем пригласить полицию, вовремя пересчитать эту дурацкую кровать в той чертовой комнате, чтобы убедиться, что она там всего одна. А теперь Файнд насмехается над нами, выставляет нас… не буду даже говорить, кем. Впрочем, Холмс и так понимает, кем он нас выставляет, а потому даже и слышать не хочет о том, чтобы просто и спокойно повторить слово в слово все то же самое, что мы показали четыре года назад, хотя бы даже во имя обещания, данного Элен.

– Ей это уже ни к чему, – раздраженно отреагировал Холмс на мое напоминание о долге в честь памяти о клиенте. – Пора позаботиться о собственном спасении, или вы не видите, куда все катится?

– Но если вы откажетесь от наших слов, значит, выйдет так, что мы солгали тогда. В чем же польза?

– Можно отвертеться. Есть, по крайней мере, шансы. Вы же взамен этого предлагаете мне… вы хоть соображаете, что вы мне предлагаете?! Идите тогда сами и расскажите.

– Что рассказать?

– Как что? Что-нибудь про нас. Придумайте, как мы с вами проводили время той ночью. На той кровати. Весьма узкой, как подчеркнул Файнд. Не удивлюсь, если этот тип измерил ее вплоть до последнего дюйма!

– А что я могу? – пожал я плечами. – Мы же никак не проводили! Нас вообще не было в той кровати!

– Так вы же писатель, черт возьми! У вас же богатая фантазия, как я не перестаю убеждаться.

– Но мы же…, – начал было я. Не зная, стоит ли воспринимать последнюю фразу Холмса как комплимент, я решил на всякий случай повременить с благодарностью. – Ведь на самом деле…

– Вот об этом-то как раз говорить нельзя, надеюсь, вы понимаете?

– Понимаю. Хотя это чертовски обидно, ведь ничего же такого не было, Холмс!

– Кого это интересует, если выглядит все так, будто было! Придется, коль уж вы не желаете слезть с этого гиблого конька, насочинять что-нибудь этакое специально для вожделеющей публики.

– Этакое – это… то, о чем мне неудобно даже подумать?

– Именно. И не краснейте, пожалуйста, вам еще предстоит развлекать суд пикантными подробностями.

– Почему мне?

– Потому что наша прежняя версия, которой вы намерены держаться, не оставляет выбора. Заметьте, вы, а не я. Вот идите и расскажите, как мы уютно обустроились. Причем в доме, где полно комнат и кроватей, но радушный хозяин почему-то именно так разместил нас. Видимо, что-то такое предполагая о наших предпочтениях, не иначе. «Вот ваша постель, джентльмены, располагайтесь. Будьте, как у себя» Вы хотите, чтобы такой все сделали вывод?

Но главное, как объяснил мне Холмс, даже не в этом. Черт с нею, с кроватью, пусть все думают, что хотят, только, как справедливо заметил Файнд, наше появление на месте трагедии еще тогда, когда оно было просто обычным местом, без трагедии, невозможно объяснить обычным совпадением.

Возможно, когда-нибудь жизнь изменится, и криминальные события для пущего удобства станут сами следовать за теми, кто их расследует – настигать их на отдыхе, в кругу друзей или в родной деревеньке, если вы не просто детектив, но еще и бабушка, в общем сами лезть под руку, чтобы можно было сразу приниматься за дело, не дожидаясь, когда тебя позовут. Но до тех пор, пока все по-старому, и трупы не валятся под ноги прогуливающемуся по парку сыщику как спелые груши, нарушение привычной последовательности всегда будет выглядеть достаточно подозрительно. Тем более, что показания наши были выгодны единственному заинтересованному лицу. Элен.

– Ладно, – сдался я. – Но тогда что же остается? Неужели вы собираетесь рассказать правду, Холмс?!

– А что вы называете правдой?

– Ну, как же! Правда – это то, как было дело на самом… деле. То есть, я хочу сказать, когда мисс Стоунер…

– Не усложняйте, Ватсон. Правдой может быть все, что выглядит убедительно. По скромности души вы позабыли еще об одном варианте. В смысле вашей так называемой правды он ничуть не хуже остальных. Тем более странно, как вы его в упор не видите, ведь вы же сами его предложили.

– Я?! – пришел я в изумление. – И вы все это время помалкивали, пока я места себе не находил! Расскажите мне сейчас же о моем предложении!

Однако, вместо того, чтобы снять груз с моей души, Холмс добавил к нему еще парочку валунов для веса. Оказалось, что за спором мы едва не выпустили из внимания час, на который было назначено заседание в Олд-Бэйли. Еще не хватало проигнорировать вызов судьи!

Холмс немедленно бросился собираться. Я было последовал его примеру, но он категорически запретил мне появляться в Олд-Бэйли даже в качестве рядового зрителя.

– Если вы собираетесь совершить самоубийственный шаг, почему вы не позволяете мне стать хотя бы свидетелем вашего суицида? – поинтересовался я дрожащим от обиды голосом. – Напомню вам, Холмс, что я являюсь вашим не только компаньоном, но и биографом, и на меня возложена обязанность сохранить для потомков все вехи вашей жизни, в том числе и катастрофические.

– Скажите уже проще, что вас разбирает обычное любопытство праздного зеваки.

– Ну, если вам хочется называть это так, извольте.

– Надеюсь, вы осознаете весь риск такого развлечения? Вас немедленно узнают, и у суда возникнет возможность дополнить мои и без того небезукоризненные показания каким-нибудь вашим откровенно безнадежным пояснением. Неужели вы думаете, что наш приятель Файнд устоит перед таким соблазном! Как только вы откроете рот, на вашу долю и в самом деле выпадет честь зафиксировать для потомков самую катастрофическую веху в моей жизни.

– Я буду сидеть тихонечко, и никто меня не узнает, – заверил я его.

– Почему вы такого скромного о себе мнения?

– Не один вы любите менять внешность до неузнаваемости. Вы сами признавали, что я тоже питаю к этому слабость. Я, и в сам деле, обожаю весь этот маскарад, когда приходится напрягать всю свою фантазию, чтобы перевоплотиться до неузнаваемости настолько, чтобы потом стоять перед зеркалом и гадать, что за незнакомец так пристально и так таинственно воззрился на тебя из мистических глубин Зазеркалья.

– Я знаю, мой друг, как вам это нравится, но под слабостью я подразумевал то, чтовсе кроме вас сразу же узнают вас в том незнакомце. Как бы ни были мистически глубоки те глубины, но даже оттуда слишком заметны рыжие усы и розовое упитанное лицо. А кроме того, вы же снова испортите свои отношения с миссис Хадсон.

– Всему виной ее мелочная обидчивость.

– Если бы у меня украли очки, да еще тем способом, к которому вы прибегли, я бы тоже…

– У меня не было иной возможности завладеть ими. Она пользуется очками только при чтении, а в остальное время держит невесть где.

– И все же, – осуждающе покачал Холмс головой. – Стянуть их прямо с носа мирно прикорнувшей пожилой женщины в высшей степени вероломно и где-то даже невежливо. И вообще, зачем они вам понадобились?

– Ну, во-первых, для конспирации. А во-вторых, хоть у меня и прекрасное зрение, я подумал, что будет только лучше, если с их помощью оно станет еще прекраснее.

– Этой замечательной идеей вам следовало поделиться со мною. Я бы отговорил вас, и вы бы не попали в глупое положение. Очки – это средство коррекции зрения, а не увеличения рассматриваемых объектов. Вам с вашим превосходным зрением они только навредили. В довершение ко всему, все встречные знакомые останавливались и участливо интересовались у меня, что приключилось со стариною Ватсоном.

– Прямо так и говорили? – поинтересовался я с досадой.

– Простите, с доктором Уотсоном. А знакомые миссис Хадсон вдобавок удивлялись, почему на вас очки нашей общей знакомой.

– Кошмар!

– Не расстраивайтесь. Я только хотел сказать, что вас в этих старушечьих стеклышках все равно узнали. А вместе с вами и меня.

Действительно, пришлось признать, что так все и было. Одев очки, я совершенно ослеп, то есть абсолютно ничего не видел, но из упрямства отказывался их снять, свято веря, что именно они обеспечивают нам должную скрытность. Холмс из сыщика превратился в поводыря. Вместо того, чтобы заниматься своей секретной работой, то есть следить за кем-нибудь, он был вынужден всю дорогу следить за мною. Твердой и заботливой рукой придерживая меня за воротник, он вел меня по улице, подсказывал, где переступить бордюр, обводил вокруг луж и приглядывал, чтобы я не угодил под кэб. В итоге, когда это все же случилось, его терпение лопнуло, и мы отправились домой. До сих пор помню, как промокшая в луже нога невыносимо ныла от удара об бордюр, в особенности, после того, как по ней проехался кэб.

– Очки миссис Хадсон, – продолжал тем временем Холмс, осматриваясь в поисках трубки, которую всегда брал с собою в дорогу, – это не просто какой-нибудь предмет, а часть внешности миссис Хадсон… ну, хорошо, читающей миссис Хадсон. Нельзя выдернуть один элемент чьего-то образа и позаимствовать его для своего, тем более, лишь смутно представляемого вами. Очки не помогли вам еще и потому, что сроднились с миссис Хадсон. Вам следовало вживаться в весь образ целиком, а не хватать отовсюду никак не связанные между собою предметы. Вы же к очкам зачем-то присовокупили еще и слуховой аппарат, чем только вызвали к себе дополнительный интерес. Запомните, всеобщее равнодушие и есть наше главное подспорье в деле конспирации. Человек с плохим зрением – это обыденность. Таких людей полно, и никому это не интересно. Человек же, у которого отказало все подряд, то есть, разные органы чувств, это уже необычно. Поэтому каждый встречный обращал на вас внимание и приглядевшись разоблачал всю вашу кропотливую работу.

– Так что же следовало делать? – спросил я огорченно, потому что Холмс развеял все мои честолюбивые надежды сделаться когда-нибудь непревзойденным конспиратором. Признаться, идея со слуховым аппаратом понравилась мне не меньше, чем с очками. Я долго размышлял, что предпочесть, и, устав от мучений выбора, в итоге решил использовать обе свои хитроумные задумки. Правда, позаимствовать фонофор было не у кого, и мне пришлось приобрести дорогое изобретение фон Симменса, только-только появившееся в Лондоне, за собственные деньги.

– Коль уж решились использовать очки, – наставлял меня Холмс, застегивая пиджак перед зеркалом, – вам нужно было завершить создание образа. Вы видите миссис Хадсон каждый день столько лет, что давно могли изучить ее манеры, повадки, среду обитания…

– Это уже что-то из зоологии, а в ней я не силен, – скептически покачал я головой. Вместо того, чтобы уточнить, об одном ли и том же человеке мы говорим, мне пришлось спросить, о человеке ли речь вообще.

– Под этим выражением я подразумеваю целый комплекс вещей, слагающий ее повседневную жизнь – круг общения, посещаемые ею места. Например, если вам потребуется войти в доверие к молочнику…

– В каком смысле?

– Допустим, вам потребовалась какая-то особенная информация, которую можно добыть, только еслион разоткровенничается. Образ миссис Хадсон придется весьма кстати, потому что с нею он постоянно сплетничает о чем угодно, а с вами – нет. Но если вы пойдете на ипподром или, тем паче, в клуб и будете в образе миссис Хадсон, то вас не поймут, потому что…

– Потому что она не заплатила членский взнос, – догадался я.

– В первую очередь, потому что это мужское заведение.

– Но на ипподром ее впустят.

– Впустят, но удивятся, потому что миссис Хадсон наверняка там ни разу в жизни не появлялась. А зачем вам всеобщее удивление? Ведь это дополнительное внимание к вам. Невидимым быть невозможно, значит надо стать неприглядным, неприметным, чтобы смотрели сквозь вас. Смотрели и не замечали.

– Но миссис Хадсон почти нигде не бывает! – воскликнул я. – Более того, она почти нигде ни разу в жизни не появлялась! Зачем мне молочник или аптекарь?! Какие страшные тайны они держат за зубами?

– Я их привел лишь для примера. Мы заговорили о нашей хозяйке и о вашем стремлении постичь искусство перевоплощения. Я вам объясняю, как будет правильно, если первое по каким-то причинам пересечется со вторым. К личным вещам – очкам в данном случае – вам следовало добавить и предметы ее одежды. Они дополнили бы ваше подражание и сделали бы образ неотличимым от оригинала. Правда, миссис Хадсон значительно мельче вас – уже в плечах и ниже на две головы. Но, если бы вы изо всех сил постарались и сумели бы в точности скопировать ее повадки, всякому, кто это увидел, пришло бы в голову, что, наверное, раньше он просто не обращал внимание, какая здоровенная и крепкая детина эта миссис Хадсон. Потому что иначе ему пришлось бы принять еще более фантастический вариант, что помимо миссис Хадсон существует еще точно такая же старуха в таком же чепце и фартуке, так же своеобразно ковыляющая, так же отставляющая левый локоть, только высоченная и плечистая.

– Мне что же, пришлось бы одевать еще и чепец? – спросил я упавшим голосом.

– И фартук, Ватсон, и платье, и даже исподнее, если хотите освоить умение маскировки в совершенстве. Прежде всего это нужно для вас, чтобы вы поверили, что вы и есть миссис Хадсон.

– Что вы такое говорите, Холмс! – вскричал я, потому что испугался за рассудок своего друга. – Я – Джон Уотсон!

– И вы начисто лишены артистизма, – ответил Холмс с улыбкой. – Поверить, значит вжиться в образ.

– Вы же знаете, Холмс, как твердо я держусь привычек. Я убежденный консерватор. Если я поверю в то, что я и есть миссис Хадсон, меня будет очень сложно разубедить в этом. Нельзя сбрасывать со счетов опасность, что я могу поверить в это навсегда!

– Вам необходимо приобрести умение облачаться в образ и сбрасывать его одинаково легко, словно это халат, а для этого следует учиться гибкости восприятия происходящего. Но и это еще не все. Вы гораздо сильнее огорчили миссис Хадсон не самой кражей, а тем, что при этом вскрылось.

– И что же?

– Вспомните, на чем вы ее подловили.

– На кушетке.

– Я имел в виду, за каким занятием вы ее застали.

– Э… какое именно вас интересует? Я застал ее сразу за двумя занятиями. Во-первых, она спала…

– Так.

– А во-вторых, читала газету. Уж не знаю, в какой последовательности…

– Не просто газету, Ватсон. «Таймс»! Сон сморил ее за чтением самого солидного и уважаемого издания, и для нее это крайне болезненный факт. Получается, что ее можно заподозрить в легкомыслии.

– С нею и раньше это случалось, Холмс!

– Да, но она успешно поддерживала миф о том, что просто прикрывает глаза для того, чтобы лучше осмыслить прочитанное. Вам следовало проявить такт и сообразительность, чтобы не разрушать этого мифа. Ведь на нем держится атмосфера этого дома. Что вам стоило бы промолчать и не рассказывать ей, что навело вас на мысль о ее пребывании в царстве Морфея?

– Но она и вправду храпела! – воскликнул я с горячностью.

– Да разве это главное?! Зачем было ей об этом говорить, да еще и прямым текстом?! Учтите, миссис Хадсон имеет несколько идеализированное представление на свой счет. И хоть собственный образ с годами видится ей, может, уже без блеска и волнения, но места храпу там точно нет. Это категорически неприемлемо, как если бы у нее выросли бакенбарды, или же ей вздумалось бы носить брюки и упражняться в тире по уикендам.

– Последние два примера некорректны, – возразил я. – Как же можно сравнивать свойство здоровья, досадное, но независящее от нас, с занятиями и манерой одеваться?

– А это и есть одно и то же! – рассмеялся Холмс. – Разве вы не замечали, что свойства здоровья, как вы выразились, такие неприятные, как тот же храп, воспринимаются нами без терпимости, и тот, кто ими наделен, вызывает неприязнь и осуждение, словно вредничает назло нам? Так что это больше черта характера. Тихое похрапывание сродни приглушенному, но язвительному ворчанию, тогда как громкий храп – наглым оскорблениям, выкрикиваемым ругательствам.

– В таком случае согласно вашей же классификации мои уши подверглись самой что ни на есть ругани сапожника.

– И тем не менее, вам следовало найти какой-нибудь способ смягчить определение того, чему вы явились свидетелем.

– Как же такое можно смягчить? Только если подушку сверху набросить.

– Не сам храп, а слово «храп». Подыскать мягкий и вежливый синоним, такой, который не обидел бы нашу хозяйку. Такой, что услышав его, она бы лишь игриво пожурила вас, а то и просто бы подмигнула вам. Подумайте.

– Это непросто, – ответил я, подумав минуты три.

– Да, непросто, но вы попытайтесь.

– Один мой приятель из военных говаривал «задавать храпака». Это подошло бы?

– Нет, определенно, – категорично замотал головой Холмс. – Все еще грубо.

– Распеваться во все носовые завертки?

– Немного лучше, хотя все еще…

– Ну, а вы бы что предпочли?

– Я бы уже предпочел быть в кэбе, Ватсон…

– Холмс! Это действительно важно!

– Коль вы настаиваете… в целом, идея насчет рулад недурна, но только обязательно без акцента на инструмент. Или что-нибудь про трели, но не соловьиные, хотя я не уверен… или, …м-да, действительно, сложно. Правильнее всего вам было бы уклониться от ответа.

– Хорошо, Холмс, – сдался я, – я принимаю вашу критику и обещаю сделать выводы. В Олд-Бэйли, кажется…

– Ни разу в жизни не бывала, если вы о миссис Хадсон, – быстро угадал мои мысли Холмс, так же быстро поглядывая на часы и входную дверь.

– Значит, мне потребуется другой образ, – приободрился я оттого, что чепец и чулки сегодня не понадобятся. Но Холмс был неумолим.

– Дружище, не обижайтесь, пожалуйста, но боюсь, все мои уроки в этой области бесполезны. И дело даже не в сложности искусства подражания. Вы, Ватсон, заложник своей внешности. У вас нет шансов скрыться от глаз. Ваша внешность настолько прозаична, что это делает вас совершенно отличимым от всех. Вы настолько не выделяетесь, что это бросается в глаза, так что вас всегда, везде и при любых обстоятельствах узнают. Поэтому вам придется дожидаться меня здесь. Ну, что вы так приуныли? – Уже на пороге он сделал слабую попытку спасти для меня остаток дня. – Да я, если хотите знать, завидую вам, ведь вы предоставлены сами себе и можете распоряжаться собою полностью.

Произнеся эти слова, он почти тут же ушел, а меня охватила досада. Распоряжаться собою, потому что больше мне распоряжаться некем и нечем. То есть болтаться без дела, будучи никому не нужным. В конце концов, я хочу, чтобы мною распоряжался не только я, но и кто-нибудь еще. Почему Холмс так убежден в моей бездарности, что заражает этой уверенностью меня? И почему в таком случае он не найдет мне какое-нибудь другое применение? Почему, в конце концов, я должен сносить эту пытку бездействием?! Если он считает, что я неспособен качественно загримироваться, я просто обязан доказать обратное и утереть ему нос.

Я принялся думать над тем, как можно изменить внешность без помощи аксессуаров нашей хозяйки, и вспомнил, как многие мои знакомые говорили, что мои усы являются ни много ни мало основой моего облика. «Немного даже жаль, что они у вас лежат на одной линии, – заметил как-то Холмс, – Лучше бы они образовывали перпендикуляр как в декартовой системе, потому что они и есть координатные оси, в которые уместилась вся ваша сущность. Это воплощение основательности, свойственной истинному британцу».

В случайном разговоре с миссис Хадсон он и вовсе заметил однажды, что не представляет себе меня без усов. «Если вдруг захотите уничтожить Ватсона, не полагайтесь на револьвер или стилет. Все эти убийственные средства совершенно бесполезны против этого стойкого человека. Но стоит взять в руки бритву… нет, не за тем, чтобы полоснуть его по горлу – у него железная шея – а для того, чтобы лишь аккуратно провести ею по заранее намыленному пространству под его носом, и Ватсон погибнет, словно Циннобер, лишившийся своих волшебных волосков». И хотя миссис Хадсон после этой фразы принялась пожимать плечами в том духе, что странно ожидать, что кому-то придет в голову уничтожить доктора Уотсона вместе с его усами, эти слова Холмса тогда произвели на меня неизгладимое впечатление, и теперь подсказали мне дерзкую хитрость. Если мои усы такая неотъемлемая часть моего лица, значит, без них меня, вероятнее всего, никто не узнает. Конечно, нелегко было решиться на такое, но меня поддерживала мысль, что ради общего дела я обязан быть готов абсолютно на все. Это ли не доказательство моей преданности ремеслу сыщика! Мне было приятно представлять себе, как будет потрясен мой друг, увидев, сколь многое принесено на алтарь нашего успеха, и какие укоры совести он испытает. Отныне никогда он не позволит себе отмахнуться от меня в своей работе!

Желание участвовать в опасном предприятии от начала и до конца подстегивало меня к решительным действиям, и дело уложилось в несколько минут. «Жребий брошен, – произнес я своему теперь уже точно неузнаваемому отражению в зеркале, с грустью подумав о том, что роковой водоворот неизбежно увлекает меня и принуждает к отчаянным поступкам, первый из которых уже совершен. – Кажется, при Фарсале Юлий Цезарь был без усов. Правда, и Помпей, кажется, тоже».

Время, на которое было назначено сегодняшнее заседание, приближалось, так что нужно было поспешить.

## Глава шестая. Маленькая сенсация

Из дневника доктора Уотсона

Продолжение записи от 31 марта 1892


Когда я прибыл в Олд-Бэйли, заседание уже шло. Зал был набит под завязку, мне удалось отыскать себе место лишь за галеркой, то есть непосредственно во владениях, или правильнее сказать, палисадниках сэра Уилфреда. Впрочем, как сказать, место. Все это узкое пространство между последним рядом публики и стеной было заставлено горшками, на обитателей которых через высоченные – до потолка – окна падал солнечный свет. Я высмотрел себе самый массивный, скорее напоминающий бочку, и уселся на его край, дополнительно спрятав и без того отныне неузнаваемое лицо в дебрях гигантской монстеры и зорко следя за происходящим через длинные щели в ее феноменальных листьях.

Происходящее, тем временем, мало чем отличалось от прошлого раза, в том смысле, что доминирование адвоката Мартина Ройлотта вновь выглядело несомненным. Приободренный итогами первого дня мистер Файнд продолжил действовать в своей наступательной манере. Однако сегодня ему противостоял совсем другой и, как я от всей души надеялся, не менее искушенный коллега. На скамье, которую в прошлый раз занимали представители мистера Ньюнеса, расположился мистер Диффендер, тот самый поверенный Армитеджей, о котором говорила Элен. Ее смерть мало что изменила в финансовом раскладе, разве только то, что теперь отвечать по претензиям Ройлотта предстояло ее вдовствующему мужу. Из того факта, что адвокат Армитеджа восседал на своем месте в одиночестве, я заключил, что супруг Элен по примеру своего визави полностью положился на профессионала. Возможно, он по-прежнему скорбел о кончине жены и, безутешный, предпочел в нынешнем своем состоянии не смешивать тяжкие, но столь важные сердцу думы и воспоминания с докучливой рутиной судебной тяжбы. Кроме того, судя по тому, что я слышал, происходящее в Сток-Моране должно было отнять у него немало времени и душевных сил, так как он не ограничился одними лишь гневными комментариями в газетах, но и взялся за организацию протеста среди той части жителей Летерхэда, которая не одобряла как саму идею мягко говоря неуместных зрелищ в стенах древнего и благородного дома, так и вызванный ими наплыв зевак, пребывающих преимущественно из Лондона.

Вопрос, рассмотрение которого я застал, судя по всему, в самом начале, был самым приземленным из всех возможных. Сторона истца заявила о нежелании Персиваля Армитеджа принять условия мирового соглашения, предложенного еще его жене, и предъявила претензии на часть имущества, которое он унаследовал от Элен.

– Мой клиент горячо оплакивает безвременную кончину падчерицы своего двоюродного дяди, – заговорил мистер Файнд, соорудив на своей подвижной физиономии соответствующее выражение, будто он не адвокат, а мим, чья задача – показать, как именно скорбит Мартин Ройлотт. – Оплакивает в не меньшей степени, чем кончину самого двоюродного дяди, и я присоединяюсь к его скорби. В тоже время невозможно отвернуться от того факта, что после смерти доктора Ройлотта миссис Армитедж были совершены действия, ущемляющие интересы моего клиента, а именно погашение долгов семьи, к которой она принадлежала, за счет продажи фамильного имения Ройлоттов, наследуемого исключительно по кровному родству.

Наперед отмечу, что, заявив о своих искренних сожалениях по поводу смерти Элен и взломав тем самым лед некоторого стеснения на счет сей щекотливой темы, сторона истца окончательно избавилась от смущения, и впоследствии при каждом случае покойная упоминалась мистером Файндом исключительно как провинившееся тем или иным образом перед его клиентом лицо. Хоть такое не было ни разу заявлено напрямую, тем не менее, из его слов создавалось впечатление, что и ее кончина явилась своеобразным средством уклониться от ответственности, бегством от справедливого суда. Естественно, адвокат ее мужа не мог оставить такие выпады без ответа.

– Позвольте, милорд, довести до сведения суда, что на момент продажи имения супруге моего клиента не было известно о существовании племянника доктора Ройлотта. Речь о введении в заблуждение имеет смысл вести исключительно в отношении действий или бездействия доктора Ройлотта, убедившего то ли молчанием, то ли ложными сведениями свою падчерицу в том, что она является единственной наследницей не только по линии матери, но и по его собственной. Того же мнения были и поверенные, обеспечившие юридическую сторону как вступления в наследство, так и сделки по продаже дома. Вырученная от продажи сумма принадлежала ей единолично, как и доход, так что утверждение о неправильном использовании средств при погашении долгов некорректно. В качестве единственного владельца она могла самостоятельно решать, из каких ресурсов гасить долги, к которым, кстати, вопреки заявлению представителя истца, она не имела ни малейшего отношения, так как до замужества не распоряжалась доходом. Долги являлись следствием исключительно неумелого управления имуществом, которое целиком сосредоточилось в руках родственника истца.

– Милорд, – подскочил со своего места мистер Файнд, явно спрятавший под задом довольно мощную пружину, – так называемый факт введения в заблуждение может оказаться таким же заблуждением. Неизвестно, что именно знала миссис Армитедж о ситуации с наличием или отсутствием родственников своего отчима, как, впрочем, и он сам. Доктор Ройлотт не оставил завещания, его воля не только не оформлена. Она неизвестна даже в намерениях. Однако известно, что продажа Сток-Морана была осуществлена чрезвычайно поспешно. Не была проведена необходимая процедура оповещения о смерти владельца и высвобождении имущества, и не были предприняты меры для поиска возможных наследников. Также не было выдержано соответствующее время, в течение которого им надлежало появиться и заявить о своих правах в случае их существования.

– С вашего позволения, милорд, я ознакомлю суд с содержанием завещания миссис Ройлотт, – ответствовал в куда более степенной манере мистер Диффендер. – То есть матери жены моего клиента…

– Одним словом, тёщи? – уточнил судья Таккерс.

– Несостоявшейся тёщи, милорд, так как она скончалась за восемь лет до того, как мой клиент вступил в брак с ее дочерью. Так вот. Согласно ему, доход миссис Ройлотт был поделен на три равные части. Но дочери завещательницы получили бы свои доли, только выйдя замуж и покинув дом отчима. До тех пор, пока они проживали с ним в Сток-Моране, весь доход был в его распоряжении. Невозможно не признать, что это весьма выгодные условия для того, кто не является кровным отцом детей завещательницы, и кто не имеет ни малейшего отношения к имуществу собственной жены, не так ли? Всякому разумному человеку, не обязательно юристу, из содержания завещания покойной миссис Ройлотт абсолютно очевидно, что она могла составить такой текст только будучи уверенной, что ее супруг – последний в роду Ройлоттов, и что после его смерти, а он уже и на тот момент был немолодым человеком, ее дочерям достанется весь доход, а также Сток-Моран. В связи с этим, в силу очевидности такого вывода, я вынужден поправить свое предыдущее заявление. Не только падчерицу, но и супругу с целью склонить ее составить такое завещание доктор Ройлотт сознательно ввел ни во что-нибудь, а именно в заблуждение насчет своего затаившегося невесть где и выжидающего известно что племянника! В то самое заблуждение, которое упрямо и безосновательно отказывается признавать сторона истца. Отказывается, ибо такая порочно-циничная позиция позволяет истцу претендовать не только на то, что передается по линии его рода, но и на две трети дохода, унаследованного моим клиентом от покойной миссис Армитедж, что представляет собой полный абсурд. Утаив эти сведения от супруги, доктор Ройлотт вступил в наследование ее имуществом преступным путем, соответственно, его племянник утрачивает какие-либо права на это имущество. Даже требование возврата средств, вырученных от продажи Сток-Морана, представляется спорным до тех пор, пока не будет доказан факт нарушения закона при совершении этой процедуры.

Выгодные для доктора Ройлотта условия завещания его жены в свое время бросились в глаза и нам. Причины такой щедрости, озвученные мистером Диффендером, выглядели абсолютно очевидными. Не меньше по этому поводу негодовала и Элен, но у адвоката истца и на сей счет, конечно же, имелось особое мнение.

– Рассуждения о сокрытии сведений и введении в заблуждение на удивление голословны даже для начинающего юриста, а мой оппонент, насколько мне известно, не первый день в юриспруденции. Нет нужды разъяснять ему, что, основывая свои выводы исключительно на тексте завещания, он за неимением доказательств пытается заполнить вакуум corpus delicti субъективным видением заинтересованного лица. Нет никаких оснований для заключения о причинах, побудивших завещательницу выразить свою волю в той форме, что дошла до нас. Возможно, жену двоюродного дяди моего клиента…

– Тетку? – снова попытался навести порядок в родственных связях фигурантов дела сэр Уилфрэд. – Нет. Тетку-свойственницу!

– Возможно, – продолжил мистер Файнд, взглянув на его светлость с легким оттенком неодобрения, – миссис Ройлотт побудили к тому человеческие качества ее второго супруга, как то благородство, пылкая забота о падчерицах, выросших в любви, которой удостоился бы не каждый родной ребенок. Я не стану на этом настаивать, как впрочем, и отрицать. Ибо не желаю идти по скользкой дорожке выгодных сиюминутных предположений, которую избрал мой оппонент. Нет доказательств и того, что доктор Ройлотт имел какие-либо сведения о брате и его детях. Он мог иметь ошибочное представление о состоянии своего генеалогического древа, полагая его корни иссохшими, а ветви срубленными безжалостной рукой судьбы. Мы имеем дело с единственным неоспоримым фактом – завещание заверено в полном соответствии с законом. На него – и только на него! – мы можем и обязаны опираться.

На этом стычка между барристерами завершилась, хотя, абсолютно ясно, что ею дело не ограничится. Судя по тому, как разворачивается процесс, сегодня имела место разминка, в которой противники, что называется, попробовали друг друга на зуб. И если мистеру Файнду, судя по его вечно торжествующему виду, вкус вражеской плоти доставлял наслаждение, то у более почтенного мистера Диффендера лицо было такое, будто ему засунули в рот нечто тухлое.

Сразу же вслед за этим случилось то, ради чего я прибыл сюда – его светлость вызвал Холмса. Прежде, чем приступить к детальному разбору того, что присутствовало в протоколе допроса четырехлетней давности, сэр Уилфрэд спросил у моего друга, готов ли он подтвердить под присягой достоверность тех показаний, и не осталось ли у него ничего, что можно было бы добавить к ним. Например, что его связывало с человеком, в чьем доме он оказался при таких печальных обстоятельствах. Холмс ответил, что с доктором его не связывало ничего, кроме подозрений насчет тайной и темной игры, которую, как он предполагал, тот вел против своей падчерицы Элен Стоунер, будущей и ныне покойной миссис Армитедж. Мне со своего не очень удачного места после слов Холмса удалось уловить только тот характерный шум, который создается всплеском одновременного возбуждения большого количества людей, предупрежденных о необходимости соблюдать тишину, но позже все без исключения газеты отметили, что самым эффектным знаком той минуты явились выпученные глаза адвоката истца. Далее Холмс всеми своими репликами стойко придерживался линии, которая не имела отношения ни к тому, что было в действительности, ни к тому, что мы когда-то рассказали инспектору Смиту. То есть эта линия была абсолютно нова. И тем не менее, при всей своей свежести она казалась мне странно знакомой. Как мелодия, которая звучит в голове, но не дает себя опознать. С определенного момента я настолько освоился с этой мелодией, что мог напеть ее самостоятельно, прекрасно зная, какие ноты прозвучат следующими. То есть я угадывал в точности, что в рассказе Холмса последует дальше, но все так же не мог понять, откуда мне все это известно.

Сначала Холмс рассказал о раннем визите мисс Стоунер, поднявшем нас с постелей. Правда, он, справедливо опасаясь, что привлечение миссис Хадсон к суду в качестве свидетеля не доведет до добра, немного изменил самое начало, и в его изложении Элен в то раннее утро разбудила не нашу добрейшую хозяйку, а непосредственно нас, бегая между нашими спальнями и тормоша поочередно то его, то меня за плечо, не давая завернуться в одеяло с головой, подвергая щекотке предательски высунувшуюся пятку и настойчиво шепча в ухо, что ее срочное дело никак не подождет до обеда. Затем он во всех подробностях поведал о ее рассказе про странную смерть ее сестры Джулии, сопровождавшейся непонятным свистом и такой же непонятной фразой то ли про банду, то ли про ленту, в общем, про что-то пестрое. Когда же по примеру сестры двухлетней давности мисс Стоунер тоже засобиралась замуж, это намерение странным образом вызвало тот же самый акустический эффект. В ушах у нее засвистело, пусть и тихо, но все же неприятно. Дело было ночью, и Элен, промучившись бессонницей, приехала искать объяснения всем загадкам к нам. Мы пообещали ей помочь, но затем ее общество нам заменил доктор Ройлотт. Он тоже приехал искать объяснений, но только в неприемлемой манере. Вот так излагал дело Холмс, и зал, лишь раз исторгнув ропот, дальше уже в гробовой тишине ловил каждое его слово.

И тут меня, наконец, осенило. Господи, да это же мой рассказ! Вернее, тот, что Холмс считает моим. И тот, что он сам же разнес в пух и прах. «Пестрая лента»! Значит, это и было тем вариантом, про который он говорил, что я сам же преподнес его ему в качестве спасения.

«Подумать только! – ужаснулся я. – Это же присяга! Да за такое его если не четвертуют, то как минимум сожгут или оштрафуют!»

Тем временем, Холмс продолжал говорить. Портрет агрессивного доктора был подан им точно так же подробно и в полном соответствии с описанием Дойла. Мне оставалось только изумляться, как основательно Холмс подготовился, буквально наизусть выучив рассказ. Вот почему он не хотел моего присутствия в зале. Случись кому-то узнать меня и донести судье, и приди в голову сэру Уилфрэду идея вызвать меня свидетелем, я бы ни за что не сумел повторить успеха своего друга. Я бы обязательно что-нибудь напутал от волнения, и в моем изложении почти наверняка вышло бы, что жаловаться на свист к нам приехал до смерти напуганный доктор Ройлотт, а кочергу согнула взбешенная мисс Стоунер или еще что-нибудь подобное. Но Холмс нигде и ни в чем не сбился. Практически весь допрос свелся к его диалогу с судьей, вопросы следовали лишь с этой стороны. Совершенно обескураженный мистер Файнд почти не вмешивался. Не готовый к такому повороту, он просто не успевал сообразить, к чему бы придраться. Единственное его возражение насчет того, что невозможно согнуть кочергу на весу, не оперев ее серединой обо что-нибудь, Холмс блестяще обошел заявлением, что доктор Ройлотт и вправду нашел себе опору, потому что согнул кочергу об голову доктора Уотсона, то есть об мою. Это было едва ли не единственное отличие от сюжета, которое он согласился допустить, вероятно потому, что оно ему казалось слишком незначительным, чтобы его оспаривать. Стоит ли говорить, что я был иного мнения, но времени огорчаться у меня не было, потому что далее следовал еще более захватывающий рассказ Холмса о нашей поездке в Сток-Моран, тщательном осмотре комнат в доме, томительном ожидании в гостинице «Корона», проникновении в комнату, в окне которой был оставлен для нас сигнал в виде зажженной лампы, и ужасном финале этой трагедии. Разумеется, после таких ошеломляющих фактов вопрос о возможном пребывании в одной постели выглядел совершенно смехотворным. Даже с учетом всех этих новых и таких зловещих подробностей сэр Уилфред не решился поинтересоваться, не дожидались ли мы нападения змеи в кровати Джулии, тесно прижавшись друг к другу и накрывшись с головою одеялом то ли от страха, то ли из соображений секретности. Но и здесь Холмс не оставил ни малейших шансов для двусмысленностей, заявив, что он сидел полностью одетый на краю тщательно заправленной постели, а доктор Уотсон, то есть я, в точно таком же безукоризненном виде провел все часы ожидания на стуле, чуть поодаль. Единственное, что немного сбивало ритм повествования, а вместе с ним и накал захватившей публику кошмарной истории, заключалось в том, что Холмс так и не сумел определиться, как называть нашу тогдашнюю клиентку – прежним именем, под которым она и вошла в «Пеструю ленту», или тем, что упоминали все последнее время газеты, и потому в его рассказе фигурировала то мисс Стоунер, то миссис Армитедж, благодаря чему у присутствующих иногда создавалось впечатление, что обратилась к нему за помощью одна особа, а помог он в итоге другой, и чтобы никто не запутался, Холмс был вынужден постоянно оговариваться, что та – бывшая, а другая – нынешняя, что под тем именем она рисковала жизнью, а под этим – умерла, а иногда Холмс для облегчения ситуации и вовсе совмещал оба имени в одно громоздкое и длинное, словно высокородный титул. В остальном же все прошло на удивление гладко, и в итоге газетам, подробно излагавшим ответы Холмса, пришлось по сути напечатать «Пеструю ленту» заново, слово в слово, так что «Стрэнд» теперь может обвинить их в нарушении авторских прав, до чего, надеюсь, все же не дойдет.

– Что ж, – заключил его светлость, вытягивая себя упором локтей в подлокотники откуда-то из-под стола, куда успел сползти за те полтора часа, что Холмс зачитывал наизусть суду нашумевший рассказ. – Как хорошо, что я задал вам вопрос насчет дополнений и поправок! Вон сколько их набралось!

– Милорд, – поднялся оправившийся от смятения адвокат истца, – налицо удивительнейший, я бы даже сказал вопиющий, факт саморазоблачения. Свидетель добровольно на корню изменил свои показания, тем самым признавшись в лжесвидетельстве, совершенном им четыре года назад.

– Я категорически не согласен с такой формулировкой, – заявил в ответ Холмс. – В моих показаниях следователю зафиксировано, что посреди ночи я услышал крик из комнаты доктора и, вбежав к нему, увидел его мертвым со змеей на голове. И что с помощью плети я зашвырнул змею в несгораемый шкаф. Это же самое в точности я подтверждаю и сейчас. Я лишь дополняю свои показания пояснением причин, вызвавших такую ситуацию.

– Иными словами, вы признаете, что умолчали о них, когда вас допрашивал следователь? – все тем же возмущенным тоном предложил Холмсу довершить мысль мистер Файнд.

– Я отвечал на вопросы. Если вы действительно ознакомились с протоколом допроса, вам не составит труда заметить, что вопросы по поводу того, почему раздался крик, почему змея оказалась на голове доктора, а не в шкафу, и не хлестал ли я случайно тростью по шнуру фальшивого звонка вместо того, чтобы спокойно сидеть на краю кровати… так вот подобных вопросов мне никто не задавал. Угадывать направление мыслей инспектора, а также, что именно ему для этого может пригодиться, я не обязан.

– И, тем не менее, располагая такой важной, как вы сами, безусловно, понимали, информацией, вы могли по собственной инициативе поделиться ею с полицией, – с укоризной заметил сэр Уилфрэд. – Неужели вы не осознавали, насколько этим помогли бы расследованию? Посильное содействие следствию – обязанность свидетеля.

– Милорд, позвольте вопрос свидетелю! – подскочил мистер Файнд и продолжил едва ли не вперед кивка сэра Уилфреда. – Мистер Холмс, хорошо известная вам мисс Стоунер – та самая, на чью жизнь, по-вашему, покушались! – совершенно однозначно показала коронеру, что ее отчим был занят научными исследованиями, для чего и держал у себя это животное. То есть змея являлась материалом или средством для работы, а не орудием преступления.

– Я не вижу противоречия между показаниями мисс Стоунер, в последствии миссис Армитедж, и собственными, – в том же спокойном духе отвечал Холмс. – Она показала то, что знала, то есть, что доктор Ройлотт счел нужным ей сообщить, но это было только частью правды. Почему исследователь не может при определенных обстоятельствах выступить злодеем? Неизвестно, что именно он исследовал.

– По всей видимости, свойства змеиного яда.

– Да, но какие именно свойства его интересовали? Лечить или убивать? Интересовали, замечу, в ситуации, когда он мог лишиться значительной части дохода.

– Помимо свойств яда можно исследовать и способности собственно змеи, не так ли?

– Несомненно, – согласился Холмс. – Для того, чтобы потом использовать их.

– Под этим видимо надо понимать умение лазать по шнурам, пролезать в отверстия и заползать в прикрепленные к полу кровати, а потом возвращаться, словно спаниель на свист? – ехидно поинтересовался мистер Файнд. – Вы сами-то верите в подобное?

– Я высказался в общем смысле, – заметил Холмс, нисколько не сбитый язвительной интонацией барристера. – Пусть перечисленные вами навыки комментируют специалисты.

– Хорошо, оставим пока этот вопрос. – Вынужденный уступить мистер Файнд постарался произнести слово «пока» так, чтобы верткий свидетель все отпущенное ему время провел в мучительном ожидании этого своеобразного дамоклова меча, но Холмс вдруг подхватил эту понятую всеми мысль в совершенно неожиданном ключе. Он принялся потешно озираться и задирать вверх голову, явно высматривая этот меч, и его комичное утрирование реакции на обещанную угрозу вызвало взрыв хохота.

После того, как судейский секретарь призвал зал к порядку, покрасневший от неудовольствия мистер Файнд откашлялся с сердитым хрипом и продолжил:

– Из вашего рассказа, свидетель, создается неоднозначное впечатление насчет направления угрозы. Даже если первоначально змея перемещалась из комнаты доктора в ту, в которой вы находились, еще неизвестно, с какой целью она ползла, и каким образом заполучила свободу. Вовсе необязательно, что ее науськал доктор Ройлотт, как вы намекаете своим изложением. Возможно, она сбежала от него, уползла незаметно. Возможно, она делала это не раз, и всегда это заканчивалось вполне мирно. Может, она частенько приползала полежать, понежиться, свернувшись клубком, на свое любимое место, то есть на ту кровать, где вы ее подкарауливали. Возможно, для нее эту кровать, пустующую после смерти Джулии Стоунер, и оставили. Иначе зачем она там стояла? Привычки змей не изучены настолько, чтобы можно было утверждать что-то определенное. Даже если эта змея была и впрямь ядовитой, вовсе не обязательно все должно было бы закончиться укусом. Я сказал «не обязательно», поскольку рассматриваю ситуацию без вашего вмешательства. Оно как раз и сказалось самым роковым образом. Потому что о влиянии вашего поступка на настроение и поведение животного можно судить как раз достаточно точно. Помимо того, что вы грубо избили несчастное и беззащитное пресмыкающееся, которое доверчиво без всякой задней мысли приползло скрасить ваше ночное одиночество, вы еще и, по сути, натравили его на живого человека. В связи с этим я хочу спросить вас, свидетель, не этот ли факт повлиял на ваше решение, когда вы давали показания инспектору Смиту? Решение умолчать, скрыть правду о причине смерти невинного доктора Ройлотта, по сути, убитого вами. Отвечайте!

– Мое решение скрыть правду, вернее, не говорить того, на чем не настаивало следствие, продиктовано теми же причинами, что привели вас сюда, – с достоинством ответил Холмс, повернувшись к адвокату. – Я хотел тем самым избежать огласки, которая навредила бы не только покойному, вполне заслужившему своим поведением клеймо преступника, но и замечательному роду Ройлоттов. То есть, как и вы сейчас, я пытался защитить честь родового имени. – Решительным жестом Холмс пресек попытку мистера Файнда опротестовать его последние слова, а затем добавил к ним и другие, не менее впечатляющие. – Несчастному уже ничем нельзя было помочь. Следовало позаботиться о бедной мисс Стоунер, в скором будущем миссис Армитедж, чтобы она смогла этой самой миссис Армитедж сделаться, ведь, если помните, у нее на носу… то есть, я хотел сказать, ей как раз предстояла свадьба и еще вдобавок продажа Сток-Морана. Нелицеприятная правда о ее отчиме вызвала бы кривотолки в округе, что могло серьезно повредить ее интересам. Я просто обязан был это учитывать. Оскверненный коварным умыслом дом с залитыми ядом комнатами, среди которых неприкаянно скитался бы призрак кровавого убийцы, вряд ли кто согласился бы купить даже за бесценок. Кстати, и автор «Пестрой ленты» по его же признанию, сделанному в самом начале новеллы, счел возможным предать миру эту историю в подлинном виде только после недавней смерти миссис Армитедж, то есть той самой бывшей мисс Стоунер до замужества, упомянув про данное ей слово хранить тайну. Точно такое же обязательство был вынужден взять на себя и я. А кроме того я все же пытался по-своему спасти беднягу. Я даже специально позволил змее полностью заползти в комнату, чтобы не дать ей уйти. Когда я кричал: «Вы видите ее?» доктору Уотсону, я имел в виду не змею, а дырку, то есть вентиляционное отверстие, намекая, чтобы он заткнул его и отрезал болотной гадюке, самой опасной змее Индии отступление, но мой помощник немного растерялся и не сообразил, а подробно разжевывать времени не было. Змея рванулась назад в вентиляцию, и тогда я, ухватив ее за хвост, стал кричать уже Ройлотту, чтобы он был настороже, потому что она убивает за десять секунд. Но он, вероятно, не расслышал, потому что двери обеих комнат были плотно закрыты, а единственное отверстие, через которое мой крик мог донестись до ушей погибшего, то есть вентиляционное, было небольшого диаметра и потому почти без зазора заткнуто телом змеи. Да, хоть я и знал, что доктор убийца, и что он, предупрежденный мною, попытается устранить улики, а может, и снова совершить убийство, допустим, ближе к концу ночи, когда все успокоятся и опять уснут, все же мое стремление спасти жизнь даже такого человека было сильнее.

Всему этому я внимал со смешанным ощущением. Узнать от Холмса, что я, видите ли, тугодум, упустивший змею, было еще обиднее, чем услышать его же слова о пригодности моей головы для кочерги. Пусть в обоих случаях такие находки и являлись, возможно, единственным выходом избежать западни Файнда, вопрос, почему снова для этого пришлось пожертвовать не кем-нибудь, а мною, не выходил у меня из головы. И ведь этим отплатил мне человек, который полагает, что обязан мне таким замечательным рассказом! Что же он станет обо мне говорить, если когда-нибудь прозреет?!

И все-таки, главными моими чувствами при наблюдении за тем, как удачно Холмс лавировал между расставленными адвокатом истца ловушками, были восхищение и стыд. В самом деле, даже имея безусловное преимущество перед Холмсом в том, что я в отличие от него не знаю, кто скрывается за фамилией Дойла, я умудряюсь проявить ужасающую близорукость там, где он выказывает прозорливость. И где! В «собственных» произведениях! Если уж Холмс так упорно считает меня Дойлом, и если уж я с такой готовностью смирился с этой ролью, то я просто обязан был разглядеть в тексте все те лазейки, которыми он так блистательно воспользовался. Лазейки, которые автор «Пестрой ленты» оставил то ли намеренно, чтобы мы смогли избежать обвинений в лжесвидетельстве, то ли по недогляду.

Тем временем, диалог несколько изменился. Последний ответ Холмса окончательно лишил адвоката желания связываться с моим другом, и слово взял уже сэр Уилфред.

– Скажите, свидетель, если бы змея не укусила погибшего, как вы собирались поступить? Вы незаконно проникли в чужой дом. Под покровом темноты без ведома хозяина влезли в окно…

– Нас пригласила мисс Стоунер, – с чувством подчеркнул Холмс. – В девичестве, а после…

– Миссис Армитедж, я понял. Так как?

– Я не видел иного способа защитить ее от смертельной опасности.

– Несомненно, это делает вам честь. И все же владельцем дома являлся покойный, а не его падчерица. Он имел все основания выставить вас вон и даже потребовать вашего ареста.

– К сожалению, это так, милорд, – признал Холмс. – Закон в данном случае был бы на стороне убийцы.

– Я категорически протестую против такого определения! – взвился мистер Файнд, вновь отыскав в себе силы взлететь куда-то под потолок.

– Принимается, – согласился сэр Уилфред. – Прошу вас, свидетель, избегать подобных формулировок. Вердикт, основанный на ваших же показаниях, определил погибшего как жертву несчастного случая.

– Милорд, прошу простить меня за неосторожное высказывание и в то же время учесть, что для меня это не оговорка, поскольку я в тот момент совершенно убедился в злонамеренном поведении погибшего. Другое дело, что еще за секунды до появления змеи мои подозрения оставались всеголишь версией, которая нуждалась в проверке. С чем, собственно, я там и находился. Мне все еще не верилось до конца в подобное коварство, поэтому я не успел продумать до конца свои действия, в частности, касающиеся того, как я буду добывать улики и вообще доказывать виновность погибшего, а возможно и отражать его агрессию. Вновь пожертвовать головой своего замечательного во всех смыслах помощника доктора Уотсона, если на сцене вдруг снова возникнет кочерга, или придумать что-то иное – повторяю, заглянуть мыслями так далеко в будущее у меня просто не было времени. Главной задачей в тот момент было защитить от беды мисс Стоунер, которая к тому времени еще не успела стать миссис Армитедж, установить источник угрозы ее жизни и способ претворения этой угрозы.

– Хорошо, – заключил сэр Уилфред, выслушав Холмса. Выражение его лица никак не подсказывало, насколько это его «хорошо» действительно является чем-то хорошим лично для нас. – Свидетель, вы упомянули рассказ мистера Дойла. Как мною уже было сказано, я не могу похвастать тем, что запомнил «Пеструю ленту» в совершенстве. Тем не менее, у меня сложилось впечатление, что ваши показания едва ли не полностью совпадают с текстом этого произведения.

– Возможно и так, милорд. Надо перечитать его получше.

– В связи с этим совпадением, а также с тем, что, по вашему же замечанию, вы оба с мистером Дойлом связали себя обещанием, данным миссис Армитедж, напрашивается вывод о ваших контактах с ним, послуживших основанием для написания им «Пестрой ленты». Что вы можете сказать по этому поводу?

– Милорд, я ни в малейшей степени не знаком с мистером Дойлом. С того времени, когда вышел его первый рассказ, и вплоть до сегодняшнего дня я все еще пребываю в полном неведении по поводу его личности и его мотивов. Это обещание мы дали ей не сообща, не сговорившись, а порознь, каждый в свое время. Я это сделал в отношении мисс Стоунер сразу же, то есть еще в то время, пока она ею оставалась. Когда имели место ее сношения с мистером Дойлом, я не могу сказать. Потому что имею возможность судить об их факте только на основании уже упомянутой мною фразы в самом начале рассказа.

– То есть никакой информации от вас он не получал?

– Ни единого слова.

– Передавали ли вы кому-либо еще те сведения, что сообщили сегодня суду?

– Нет, милорд. Все это я хранил в полной тайне.

– Получается, единственным источником, откуда мистер Дойл мог почерпнуть все нужные факты для своего произведения, остается миссис Армитедж. Больше просто некому, не так ли?

– Именно так, милорд. Ну, или кто-то, кому она, в свою очередь, сочла нужным рассказать все, как было.

– С тех пор вы больше не виделись с нею?

– Не виделся и вообще никак не связывался, в том числе письменно, милорд.

– В рассказе вы сначала препроводили ее утренним поездом в Хэрроу…

– К ее тетке, милорд. Гонории Уэстфэйл. Все так.

– …а затем, уже возвращаясь в Лондон, вы рассказали доктору Уотсону о том, как раскрыли это дело.

В точности ли соблюдена эта последовательность?

– Абсолютно точно, милорд.

– В таком случае мне кое-что непонятно. Если мистер Дойл получил всю требуемую информацию по этому делу от миссис Армитедж, а разгадку вы рассказали доктору Уотсону уже после того, как оставили ее у тетки, как она могла поделиться ею с автором? Ведь ваши объяснения не дошли до ее ушей, разве не так?

Впервые за все время допроса Холмс не отреагировал мгновенно. Секунды шли за секундами, грозя набрать сообща непозволительную паузу, а он все не отвечал.

На сей раз даже мне со своего горшка была видна злорадная улыбка мистера Файнда. Он светился так, будто лично загнал Холмса в угол.

## Глава седьмая, в которой читатели обмениваются впечатлениями

Из записей инспектора Лестрейда

1 апреля 1892


– Думайте, что хотите, Лестрейд, но я вас предупредил. Рано или поздно с этим что-то придется делать.

Так и есть. Следует отдать должное суперинтенданту, поначалу он пытался убеждать как можно не навязчивее. Тот наш разговор состоялся сразу же после дебютного дня слушаний, когда возникло первое подозрение, что судья Таккерс закусил удила. Вот и прекрасно, подумал тогда я. Если его светлость не наигрался в сыщиков, ему и карты в руки. Натешится, ограничится несколькими слушаниями, что называется, для шума, главное, лишь бы не возобновил расследование. Должно же ему хватить благоразумия не питать иллюзий, что можно распутать дело четырехлетней давности. Тем более, после смерти главного свидетеля. Кого прикажете допрашивать? Холмса с доктором – эту парочку проходимцев? Я бы с удовольствием побеседовал с ними, если бы был смысл, то есть улики, позволяющие услать их на каторгу, но им повезло иметь дело с недотепами из полиции Летерхэда. Какие улики, тем более теперь! Нет, теперь время глупостей. Вроде «Пестрой ленты».

Суперинтендант Бартнелл понимал безнадежность дела так же ясно, как и его неотвратимость.

– Вы не хуже меня знаете, что рано или поздно Таккерс упрется в стену, собственно, он уже в тупике.

– Есть еще превосходный адвокат истца, – возразил я без особой надежды отбиться. – Должен сказать, его прыть меня впечатлила.

– Но и он выдыхается, разве не так? – Взгляд Бартнелла свидетельствовал о том, что его способна впечатлить лишь прыть подчиненных. – Между нами говоря, он не совершил ничего сверхъестественного.

– Как и любой на его месте. Лично я достиг бы, вероятнее всего, тех же результатов. Не представляю себе, что еще можно сделать.

– А вы подумайте, пока еще есть время. – Рассудив, что комплименты полицейского в адрес адвоката можно объяснить лишь желанием отвильнуть от дела, шеф заговорил более настойчиво.

Я знал, что он прав. И оценил его такт, благодаря чему приказ выглядел скорее как личная просьба. Суперинтенданту спокойнее знать, что кое-что в этом направлении уже предпринимается. Какие-то меры, быть может, без лишней суеты, но разумные и последовательные, из тех, что предсказуемо приводят к результату. Пусть и незначительному.

Не то чтобы я оправдал его надежды. Больше для очистки совести я предпринял единственную пришедшую в голову меру. Приобрел февральский номер «Стрэнд мэгазин» и прочитал «Пеструю ленту». С наслаждением, к своему удивлению. Там, где Холмс не перебежал нам дорогу, то есть в тех случаях, когда подлинный ход событий неизвестен и потому не ясно, где и в чем солгал автор, выгораживая своего сообщника, процесс чтения трудов Дойла, следует признать, может доставлять удовольствие. Разумеется, и здесь не обошлось без вранья. Иначе и быть не может. Более того, возможно, это вымысел от начала и до конца. Но этот вымысел не выглядит прямым оскорблением, подобно «Союзу рыжих» или «Тайне Боскомской долины», где Холмс самым бессовестным образом поменялся заслугами с полицией. Подспудно, какой бы невинной шалостью ни казалась «Пестрая лента», чутье подсказывало мне, что и в этой истории не могли не быть затронутыми чьи-то интересы. Что ж, если так, значит, поделом ротозеям из Лэтерхэда. В то время как Мартин Ройлотт обзавелся экспрессивным защитником и намерен дать бой, что обещает превосходное зрелище, полицейские Суррея не нашли ничего лучше, кроме как пожаловаться судье Таккерсу, что их расследование обозвали туповатым. Судя по всему, таковым оно и было.

Пока я от души развлекался наводящим ужас посвистыванием доктора и проделками его дрессированной ночной охотницы, совершающей акробатические трюки и возвращающейся словно верный пес к ноге хозяина, успело произойти кое-что существенное. Сначала стали поступать довольно странные сообщения из Летерхэда о том, что нынешний владелец Сток-Морана по фамилии Паппетс превратил свои владения в довольно-таки глупый цирк, хотя называет он этот освоенный им жанр театром в реальных декорациях. Реальность, по его мнению, заключается в том, что нанятые им актеры непосредственно в Сток-Моране разыгрывают на глазах у зрителей почти всю «Пеструю ленту» слово в слово за исключением эпизодов, имевших место за пределами поместья. Таким образом, достоверность фактов, сначала представленных в рассказе, а затем использованных в сценарии, с позволения сказать, пьесы Паппетса по умолчанию подразумевается очевидной и неоспоримой. В любом случае, как ни оценивай сие зрелище, судя по всему, оно приносит его устроителю неплохой доход, поскольку, как уверяют очевидцы, от желающих взглянуть на этот балаган нет отбоя.

Нет ничего заразительнее дурного примера. Очень скоро подоспели новости и из Олд-Бэйли. Там уже со своим представлением примерно такого же сорта выступил человек, которому идея Паппетса с эксплуатацией «Пестрой ленты» не могла не показаться соблазнительной. Разумеется, речь Холмс. Со своими обескураживающими показаниями он, по сути дела, поднял отскочившую от физиономии Мартина Ройлотта перчатку Дойла, и швырнул её туда же. Мириться с таким вызовом новоявленный племянник конечно же не будет, так что страсти обещают разгореться еще сильнее. На втором заседании судья Таккерс до неприличия откровенно потирал ладошки. Лично мне лишь однажды довелось собственными глазами наблюдать его светлость таким бесконечно счастливым. Во время одного порядком затянувшегося процесса сэр Уилфред с такой тоской всматривался день за днем в упрямо не желавший раскрыться громадный бутон гибискуса, что когда, наконец, гомерических размеров цветок явил свету свое великолепие, буквально все, включая кровожадного обвинителя, скромного адвоката из числа начинающих и даже обвиняемого (кажется, в многоженстве), сочли своим долгом прервать перекрестный допрос свидетелей и поздравить его светлость с этим грандиозным событием.

После того, как до ушей полицейского начальства добралась оброненная кулуарно фраза сэра Уилфреда о том, что «нельзя допустить, чтобы полиция вновь как и четыре года назад проявила прискорбно небрежное отношение к собственным обязанностям», я уже не сомневался, что Бартнелл припрет меня к стене. Этот человек прибыл к нам совсем недавно и пока что недостаточно разбирается в специфике расследований. В равной степени опасаясь и с разгона усесться в лужу, и не успеть до нее добраться, то есть быть уличенным и в излишнем рвении, и в непростительной медлительности, он решил довести до меня, что время уговоров осталось в прошлом.

Я был готов к этому в том смысле, что пресловутый номер «Стрэнда» лежал у меня в кармане. Сколь угодно мягкое и деликатное принуждение вызывает жажду хотя бы маленькой, то есть соразмерной мести. С первым ее проявлением я не стал долго откладывать и предложил продолжить разговор тогда, когда суперинтендант усвоит соответствующий объем информации. Достаточный для того, чтобы он мог не только выслушать мои соображения, но и поделиться собственными. Пока же просто не о чем говорить.

В ответ на его вопрошающий взгляд я извлек из кармана журнал с пометками в заинтересовавших меня местах и протянул ему, пояснив, что, коль новые показания Холмса имеют так много общего с детищем Дойла, знать «Пеструю ленту» во всех подробностях теперь просто необходимо.

– Вы предлагаете мне это прочитать?! – спросил ошеломленный суперинтендант, сделав акцент сразу на трех последних словах.

– Благодаря вам, справедливость оснований, в силу которых придется заняться этим делом, стала мне очевидна. Поскольку в одиночку мне с ним не сладить, я крайне заинтересован в вашем мнении.

Бартнеллу ничего не оставалось кроме как кивнуть, что позволило мне довести мысль до конца:

– Я подумал, шеф, что будет бесчеловечно принуждать вас к выучиванию этого наизусть. Поэтому, если вы не возражаете, я бы хотел вручить это вам в качестве подарка.

Суперинтендант принял свою роль участника литературного кружка с таким страдальческим взглядом, будто его обманом затащили на собрание рукодельниц Ноттинг-Хилла и теперь уговаривали сделаться его почетным председателем. Причин, которые могли бы оправдать этот акт насилия, попросту быть не могло.

– Ну и ну! – заключил он, посмотрев на меня почти с ужасом. – Мир рушится!

В ответ на предложение прослушать это сочинение в моем исполнении, он, угадав в этом больше угрозу, чем помощь, благоразумно рассудил, что осилит «Пеструю ленту» самостоятельно без истошных воплей, молящих стенаний и прочих красочных средств выражения, коих не избежать, если только отдаться в лапы дебютирующему чтецу, и сказал, что ждет меня через два часа у себя.

Когда я вошел к нему, он дочитывал последнюю страницу. Кое-что в его виде подсказывало о том особенно остром интересе, который может вызвать лишь категорически несерьезный материал. Кончик языка высовывался из приоткрытого рта, а глаза предательски блестели. С таким видом мальчуган выстругивает из палки шпагу или стрелы для лука. Остерегаясь думать, что в каком-то роде суперинтендант повторил мой опыт, и что я совсем недавно выглядел примерно также, я произвел тот невнятный звук, который принято считать чем-то вроде дипломатического кашля. Суперинтендант захлопнул журнал и выпрямился в кресле, словно ощутил себя застигнутым врасплох.

– Итак, – отрывисто начал он, поправив на шее съехавший в сторону воротничок, – как я понимаю, главный камень преткновения в том, насколько серьезно мы можем позволить себе к этому относиться?

– Совершенно верно, – согласился я. – Если это некая смесь правды и лжи, стоит сосредоточиться на тех эпизодах, которые подтверждены показаниями Холмса, и попытаться уличить его в их несоответствии фактам, которые мы установим.

– С учетом того, как вы заранее нацелились на разоблачение, полагаю, вариант, что показания Холмса могут полностью оказаться достоверными, обсуждать не стоит? – невозмутимо поинтересовался Бартнелл. Несмотря на недолгое пребывание в департаменте, для него не являлось секретом мое особенное отношение к Холмсу. – Хорошо. Ну, а если все это чистый вымысел от начала и до конца, до последнего слова?

– В таком случае, нам не с чем работать. Куда легче установить, что действия некого реального лица были иными, нежели утверждает Холмс, чем пытаться отыскать логику в вымышленных поступках вымышленного персонажа.

– Но мы знаем, что… м-м-м… некоторые элементы реальности тут есть, – суперинтендант раскрыл журнал там, где закладкой служил его большой палец, и ткнул указательным наобум в текст. – Как минимум существовали сестры Стоунер и их отчим доктор Ройлотт. А также змея.

– Покойники, при всем моем уважении, интереса не представляют, – возразил я, включив в компанию и пресмыкающееся, хотя его судьба мне не была известна. – Другое дело, их бумаги. Я бы начал с завещания покойной жены Ройлотта. В тексте мистера Дойла оно вкратце изложено устами ее дочери, однако мы не знаем, насколько это описание соответствует действительности, и существовало ли оно в принципе. В общем-то, это касается и всего остального, о чем мисс Стоунер якобы рассказывала Холмсу.

– Вижу, «Пеструю ленту» ожидает тотальная проверка, – улыбнулся суперинтендант. – Я слышал о вашей теории сговора между Дойлом и Холмсом, согласно которой первый публикует версию событий, выгодную второму. Также я слышал, что вы не разделяете точку зрения, будто бы под этим псевдонимом скрывается доктор Уотсон.

– Следует отдать должное доктору, он предпринял все возможное, чтобы снять с себя такие подозрения.

– Вот как? – взглянул на меня шеф с неопределенным выражением. Если мой ответ и заинтриговал его, он предпочел не идти на поводу у любопытства. – Тем не менее, вы и сами признавали, что некоторые эпизоды этих рассказов связаны с подлинными фактами.

– Как правило, это вводная часть. Так сказать, условие задачи. Грубейшему искажению, попросту, фальсификации автор подвергает уже само решение и, как следствие, результат.

– Но даже эту вводную часть наш мистер Дойл должен как-то заполучить, – заметил в ответ Бартнелл. – Чтобы нафантазировать остальное.

– Безусловно. Я не сомневаюсь, что он получает эти сведения непосредственно от Холмса.

– Ну, а как вам признание доктора Уотсона, что это он сообщил миссис Армитедж все необходимое для рассказа? Если его светлость прав, предположив, что это она, а не Холмс связывалась с Дойлом?

– С вашего позволения я бы предпочел пока это не комментировать.

– Ладно, допустим, от Холмса, как вы и сказали. Возможно ли такое, что он получает от Холмса весь сюжет от начала и до конца? То есть, что сочиняет небылицы вплоть до выгодного для себя финала сам Холмс, пользуясь неведением мистера Дойла и его доверчивостью?

– Любопытный вариант, – признал я, – но, должен сказать, я не рассматривал его всерьез, поскольку, пока они пакостят, что называется, в тандеме, с разбирательством насчет личной ответственности каждого, по моему мнению, можно подождать. Дойл несомненно знаком с реакцией полиции на свои пасквили. Если бы его интересовала истина, мы бы уже давно имели удовольствие знакомства с ним и прояснили бы все спорные моменты.

– Что ж, возможно, вы правы. Тем более, что, насколько я понял, как минимум одно существенное расхождение «Пестрой ленты» с действительностью в суде уже установлено? – то ли заключил, то ли обратился за моим подтверждением суперинтендант, поглядывая, угадаю ли я его мысль.

– Если речь о несовпадении подлинной даты смерти доктора Ройлотта…

– Именно об этом. Как, по-вашему, зачем им, если они и в самом деле действуют сообща, понадобилось сместить ее аж на пять лет в прошлое? Заметали следы?

– Адвокат истца вполне разумно высказался по этому поводу. Определенный эффект это дало, он действительно столкнулся с немалыми трудностями в розысках материалов полиции.

– Иными словами, понадобилась история без возможности подтверждения либо опровержения официальными документами?

– Предвижу ваш вопрос. Они и раньше действовали так же беззастенчиво, но никогда никто, включая нас, с публичными опровержениями не выступал.

– Вот именно. – Взгляд суперинтенданта как-то особенно заострился, словно затронутая тема интересовала его более всего. – Что их смутило на сей раз? Риск заполучить судебный иск?

– На первый взгляд так, – предположил я без особого воодушевления, – хотя в итоге иск они все же заполучили. Но от лица, чье появление стало совершенной неожиданностью для всех. Могли ли они это предвидеть?

– То есть узнать о существовании Мартина Ройлотта еще до создания рассказа? – недоверчиво отозвался Бартнелл. – Зачем тогда вообще было связываться с такой авантюрой? Провокация или вынужденная мера?

– Это не единственная странность «Пестрой ленты». До нее, начиная с июля прошлого года, вышло семь рассказов. Некоторые касаются мелких личных дел, так что не проверишь. Но в тех, где мы пересекались с Холмсом, речь всегда шла о совсем свежих событиях. Зачем они извлекли на свет давнее дело, о котором все напрочь забыли? Да еще с такими последствиями для себя?

– Может быть, все проще? – предложил суперинтендант. – Подошло время нового рассказа, ничего стоящего на примете не было. Возможно, Холмс на мели. Пришлось срочно покопаться, что называется, в архивах. А то, что невесть откуда свалился разгневанный родственник, не более чем обычное невезение.

– У меня другое ощущение. Они осознавали опасность такой авантюры, в то же время она им была нужна как воздух, поэтому они попытались припрятать концы, для чего упомянут восемьдесят третий год. Боюсь, в силу повышенного риска, этот рассказ – особый случай с точки зрения предпринятых мер предосторожности.

– Проще говоря, еще больше вранья? – предложил перейти на более ясный язык Бартнелл.

– Вот почему мне нужен полный текст завещания. Если оно таково, каким передал его Дойл, и если он ознакомился с ним через Холмса, а не лично наведывался в Соммерсет-Хаус, то выходит, Холмс еще в восемьдесят восьмом году действительно знал, в какую игру вступает. Автор сосредоточил все внимание на выгоде Ройлотта от смертей падчериц. Но после кончины первой сестры ситуация для второй стала куда выгоднее. Он при ее замужестве терял лишь треть дохода, тогда как она в случае его смерти приобретала весь доход целиком, а также все ценные бумаги и фамильный дом Ройлоттов.

И вообще все эти разговоры о долях наследования по завещанию мне не совсем понятны. Из слов мисс Стоунер, когда она говорит о том, сколько ей причитается в случае замужества, нисколько не следует, что она огорчена этой суммой. Но почему-то та же самая треть дохода, с которой останется Ройлотт в случае, если обе девицы вступят в брак, устами Холмса названа уже «жалкими крохами».

– Возможно из-за тех самых исследований, о которых говорилось в суде, ему действительно требовались куда более серьезные средства, – высказал догадку Бартнелл. – Что касается завещания, я позабочусь, чтобы вы получили копию текста. Кстати, насчет исследований. Что скажете по поводу показаний мисс Стоунер об опытах Ройлотта?

– Это любопытно. К сожалению, нет никаких подробностей, с другой стороны, я бы удивился, если бы она сумела их привести.

Как я и сказал суперинтенданту, в ограниченности и некоторой бессвязности показаний мисс Стоунер я не видел ничего подозрительного. Посвящать женщин в тонкости серьезной научной деятельности не свойственно и куда более общительным людям, нежели доктор Ройлотт. Если, конечно, его литературный образ соответствует действительности. Однако, признав перспективность этого направления, я пообещал шефу заняться им, с оглядкой впрочем, что возможно никаких опытов не было вовсе, и что свидетельница воспользовалась этой выдумкой, дабы не бросать тень на имя покойного и всю семью.

– Что насчет завещания доктора Ройлотта? – поинтересовался я в свою очередь.

– Есть сведения, что его пытались отыскать еще четыре года назад и пришли к выводу, что он после себя ничего не оставил.

Далее разговор зашел о свидетелях. С учетом того, что в живых к настоящему времени почти никого не осталось, перебор не отнял у нас много времени.

– Дайте угадать. Речь об этой тётке из Хэрроу? – действительно угадал Бартнелл, дав понять, что с учетом одного прочтения его память осилила «Пеструю ленту» недурно.

– Именно. Гонория Уэстфэйл.

– О которой известно лишь со слов мисс Стоунер…

– Да и то, вложенных в ее уста Дойлом, – внес я свое любимое уточнение.

– …и которые она, вдобавок, уже не сможет подтвердить. Шатко. – Суперинтендант с сомнением пожевал губами. – Понимаю, что нет смысла заглядывать слишком далеко вперед, и все же, с учетом ничтожности шансов, стоит ли тратить на нее время? Что это даст?

– Сам пока не знаю, – вынужден был признать я. – Если она все ж таки существует, то, судя по всему, это единственный родственник по линии сестер, о котором имеются хотя бы ничтожные сведения. Видите ли, есть некоторые вещи, касающиеся семьи, которые в рассказе выглядят необычно. Возможно, она сумеет растолковать их мне.

– Например?

– Если прошлое Ройлотта описано верно, значит, его вспыльчивость проявилась задолго до того, как семья поселилась в Сток-Моране. Он забил до смерти слугу, но жена почему-то решила дожидаться его освобождения из тюрьмы, хотя имела собственный внушительный доход. Затем последовала с ним в Лондон, так как именно ему это требовалось – он пытался закрепиться здесь как практикующий врач.

– Хотите сказать, она была под его влиянием, хотя не зависела от него материально?

– Похоже, не только она. Как минимум до смерти матери семья жила в Лондоне, то есть до того, как дочерям исполнилось двадцать четыре года. Непонятно, почему они не искали возможностей выйти замуж, пока Ройлотт не упек их в захолустье. Что касается рассказа мисс Стоунер Холмсу, то она произнесла еще одну интересную фразу. Дословно она звучит так: «У нас есть экономка теперь». Означает ли это, что до смерти Джулии ее не было?

– Ну, здесь мне кажется, все логично. Сестры вдвоем справлялись с работой сами, а в помощь Элен, когда она осталась одна, отчим нанял экономку.

– Логично, но вообще-то принято держать слуг и в домах с куда меньшим достатком.

– Не забывайте, если верить этому, – суперинтендант вновь схватил журнал и даже попытался найти нужное место, впрочем, тут же отказавшись от этой затеи, – характер Ройлотта был таков, что суровость заведенного в доме порядка не должна удивлять. Уж если напуганные падчерицы не возражали против цыган и гепарда, то и отсутствие слуг должны были стерпеть. Кроме того, вспомните обстоятельства, при которых Ройлотт разделался со слугой…

– Кража в доме.

– То-то и оно! Согласитесь, у него вполне могло сложиться убеждение, что это не более чем воришки по найму. Да и кто бы согласился служить угрюмому чудаку, швыряющему в реку кузнецов и привечающему цыган, у которого по лужайке гуляют звери?

– И тем не менее, экономка хоть и поздно, но все же появилась – как же так вышло, что все перечисленное ее не отпугнуло?

– Ума не приложу, как это можно использовать, – пожал плечами Бартнелл. —Что-нибудь еще?

– Меня смущает, что Файнд дотошно перерыл все материалы, включая отчет местной полиции и медицинские заключения, но почему-то не счел нужным пообщаться с хозяином гостиницы, где останавливались Холмс с доктором.

– Возможно, у него пока не дошли руки, или он помалкивает, придерживая это про запас. Мы уже имели возможность убедиться, что малый хитер.

– Или же он ничего не добился.

Поскольку, согласно полицейскому отчету, Холмс находился в Сток-Моране в качестве приглашенного гостя, естественно, в нем не было ни слова о его пребывании в «Короне». Был он там или нет, в любом случае, можно хотя бы не сомневаться в том, что такая гостиница действительно существует. Те репортеры, что приезжали в Летерхэд с целью посетить представление Паппетса, останавливались не где-нибудь, а в «Короне», согласно их газетным очеркам, действительно расположенной в непосредственной близи от Сток-Морана и принадлежавшей некому Сэйлзу. С этого я и решил начать.

– Отлично, – оживился Бартнелл, услышав о первом реальном намерении. – Съездите в Суррей, развеетесь. Там сейчас, должно быть, замечательно. Если Холмс действительно останавливался там, обратил ли внимание хозяин, что Холмс запросил номер на определенную сторону?

– У меня будет возможность сравнить вид на обе. Если парк Сток-Морана хоть сколько-нибудь живописен, такая просьба выглядела вполне естественно.

– Хорошо, если там велись записи, и если Холмс зарегистрировался под своим именем…, – наконец-то прокололся шеф на очевидно наивной надежде.

– Ну, на это-то точно не стоит рассчитывать, – откликнулся я как можно безучастнее. – В лучшем случае, хозяин мог запомнить его в лицо.

– А Холмс был известен в то время?

– Только нам. И то лишь как один из массы частных сыщиков. Не более.

– Что ж, если он предстал перед хозяином обычным незнакомцем…

– Уверен, даже гримироваться ему не пришлось.

– Вот вам и ответ, почему Файнд не стал тратить на это время.

– Ну, а я свое потрачу, – ответил я, подразумевая под этим исключительно служебные часы. Все равно, пока нет сведений по Гонории Уэстфэйл, мне нечем заняться. Шеф поделился мыслью, что насчет ее адреса проще всего было бы обратиться прямо к Холмсу. Должен же он помнить, куда отвозил мисс Стоунер четыре года назад, если сам это признал. На что я ответил ему, что, если бы я был уверен, что мои розыски не вынудят его заметать хоть какие-то оставшиеся следы, то точно так бы и поступил. Похоже, он все еще не понимает, с кем приходится иметь дело. Однако, ему, как видно, хочется подвести некие промежуточные итоги. За неимением результатов сгодятся намерения. Все, что я озвучил, он вернул мне, снабдив перечисление не то чтобы пафосом, но некоторым акцентом, суть которого состояла в том, что инспектору, который наметил себе определенный план, не мешало бы отнестись к его исполнению с должной серьезностью.

– Подытожим, – заключил он, разглаживая на столе смятый от прежних потряхиваний журнал. – Круг знакомых Ройлотта, Гонория Уэстфэйл, хозяин гостиницы… Кто-нибудь ещё?

– Фаринтош.

– Фаринтош? – переспросил Бартнелл и тут же спохватился, – То есть, конечно, я помню. Это особа, порекомендовавшая мисс Стоунер обратиться к Холмсу, верно?

В этом вопросе оба мы отдаем себе отчет в том, что существует немалая вероятность, что это всего лишь рекламный трюк автора рассказа. Этакий реверанс Холмсу. Иллюстрация того, как восхищение и благодарность одних клиентов привлекают к нему других. При этом ненавязчиво подается уровень поступающих заказов. Опаловая тиара – безусловно это впечатляет.

– Если, как вы утверждаете, Холмс в то время был всего лишь незначительным дилетантом, можно сказать, выскочкой, вряд ли кто-нибудь поручил бы ему дело с пропавшими драгоценностями.

– На счет пропажи ничего неизвестно, – поправил его я.

– Перестаньте. Какая еще проблема может случиться с опаловой тиарой?

– Если все же история имела место, меня интересует, почему эта Фаринтош не обратилась в полицию. Кто бы ни порекомендовал ей Холмса, этот кто-то обязан был предупредить ее, что этот человек всегда работает за гонорар. Что бы там ни писал Дойл в своих произведениях. Тогда как услуги полиции бесплатны.

– И что вы думаете по этому поводу?

– Справедливости ради, придется учесть и малоприятный для нас вариант.

– Что обращение в полицию все же было?

– И что запросы миссис Фаринтош остались не удовлетворены.

– После чего она обратилась к Холмсу? – завершил мысль Бартнелл. – Тогда ее дело должно быть в наших архивах.

– Я уже распорядился начать поиски. Но, думаю, Лондоном дело не ограничится. Мисс Стоунер, если верить «Пестрой…

– Мы не могли бы обойтись без этого ежеминутного напоминания? Благодаря вам, даже мне уже ясно, на какую зыбкую почву я вас вытолкнул. Поверьте, мне это доставляет куда меньшее удовольствие, чем вы думаете. Так что насчет мисс Стоунер?

– Она жила довольно обособлено и почти не покидала Сток-Моран.

– То есть познакомиться с Фаринтош она могла лишь в Суррее?

– Или в тех местах, откуда ее жених.

– Этот Армитедж действительно из Крейнуотера?

– Даже если полагаться на Дойла, это касается Армитеджа старшего. Насчет сына предстоит разбираться.

На самом деле в департаменте уже со вчерашнего дня по моей просьбе взялись перетряхивать архивы на предмет обращений всех Фаринтошей, которым понадобилась помощь Ярда. Акцент на делах, закончившихся ничем. Миссис Фаринтош должна была испытать разочарование, дабы у Холмса появился повод всунуть нос не в свое дело. Аналогичный запрос в ближайшее время будет сделан в Летерхэд, Рединг и Крейнуотер.

– Ну а все-таки, если мисс Стоунер действительно получила такую рекомендацию от Фаринтош? – не отставал Бартнелл.

– Если так, интересно, при каких обстоятельствах она была получена. Мисс Стоунер прибыла к Холмсу очень рано.

– В четверть восьмого уже пришлось будить доктора Уотсона, – с готовностью отреагировал Бартнелл, – а он встал в то утро последним.

– С учетом расторопности квартирной хозяйки округлим до семи. Из Суррея покойной пришлось выехать…

– В двадцать минут седьмого она была в Летерхэде, отрывисто заключил шеф. Надеюсь, он не заподозрил меня в том, что я взялся его экзаменовать.

– В столь ранний час она не бросилась бы к этой Фаринтош подымать ее с постели ради адреса Холмса. В крайнем случае, выждала бы до приличного времени. Ничто не требовало так рано заявляться на Бейкер-стрит.

– Однако, это случилось, – уперся суперинтендант. – Возможно, вам это кажется странным, но она была напугана. С женщинами такое случается. Особенно с теми, на кого бросаются дрессированные змеи.

– И тем не менее она сама пересказала обо всех своих передвижениях в то утро, и из этого выходит, что к Холмсу она попала прямиком с вокзала Ватерлоо.

– Видимо так.

– То есть к Фаринтош она по пути не заезжала, – заключил я. – Адрес у нее уже был.

– И что?

– Её проблема возникла внезапно. До той ночи ничто не предвещало, что ей срочно потребуется помощь сыщика. Вот я и не пойму, как вышло, что она заранее обзавелась сведениями о Холмсе. По какому поводу?

– Хм, – промычал шеф и потер переносицу, – действительно, интересно. Предположим, эта Фаринтош когда-то лестно отозвалась о Холмсе. В общих чертах, так сказать. Что же касается адреса… Холмс знаменит, его адрес известен всем… Ах, да! – спохватился суперинтендант и нещадно хлопнул себя по лбу. – Признаю свой промах, инспектор. Я все никак не возьму в голову, что, оказывается, когда-то Холмс был простым смертным. Но вернемся к делу. Выходит, заполучить адрес Холмса покойная могла только непосредственно от Фаринтош. Коль вы только что вновь довели до меня, сколь незначительной фигурой в то время являлся Холмс (надеюсь, в третий раз этого делать не придется), приходится удивляться не только тому, как она отыскала его в Лондоне, но и каким образом подобный вопрос с адресом еще раньше решила сама Фаринтош, когда у нее возникла собственная проблема.

– Еще бы! Поражает уже тот факт, что кто-то порекомендовал Холмса самой Фаринтош. Две лестные рекомендации проходимцу!

– Быть может, вы принижаете его успехи? – усомнился Бартнелл. – Если Фаринтош осталась довольна его работой, нет ничего странного в том, что молва от нее пошла через знакомых дальше. Таким же образом еще раньше эта самая молва докатилась до самой Фаринтош. Ваш снобизм простителен, ибо Холмс, судя по всему, в большинстве случаев занимался пустяками, по которым полицию не дергают.

– Бывает, в полицию не обращаются не по причине ничтожности проблемы.

– Возможно, дело было слишком деликатным.

– На грани дозволенного? Холмс, по-вашему, принял бы такое предложение?

– Он бы принял предложение и за гранью дозволенного.

– Это меняет дело. Но если история Фаринтош такого сорта, что вам даст обнаружение заказчицы? Вы не вытянете из нее ни слова, даже если собственноручно разожмете ее челюсти. Так стоит ли тратить на это время?

– Я пытаюсь понять, в каком контексте мисс Стоунер рассматривала собственную идею обратиться к Холмсу. Чтобы иметь представление, какая роль ему была отведена.

– Вам виднее, – сдался Бартнелл и вдруг хитро осклабился. – Ну а само место не желаете осмотреть?

– Сток-Моран? – удивился я. – Теперь туда так просто не попасть. Разве что за деньги.

– Вы не любитель подобных зрелищ? – рассмеялся суперинтендант. – Можем устроить вам билетик!

– Нет уж, благодарю, – скривился я. – Мне за глаза хватает Холмса, чтобы еще и пялиться на актера, изображающего Холмса. Если возникнет необходимость…

– Дайте знать, инспектор, – сказал Бартнелл, утирая проступившие слезы. – Без шуток, вдруг это чем-то поможет.

– В общих чертах я уже знаю, что там творится.

– Не подсказали ли эти спектакли идею Холмсу так же точно и строго держаться «Пестрой ленты»?

– Вполне может быть. Миф рождается на наших глазах. Собственно, он уже готов к употреблению. Со стороны Холмса глупо было бы не подтвердить то, во что все уже и так безоговорочно верят. Странно только, что наш новоявленный Ройлотт предъявил претензии к кому угодно, только не к этому глумящемуся нахалу Паппетсу. Он же, если верить его адвокату, так переживает о репутации своего дяди.

– Ладно, инспектор, для начала совсем неплохо, – заключил Бартнелл и довольный сложившимся в общих чертах планом откинулся в кресле. Неожиданно в его глазах появилось новое выражение. Этакое прощупывание почвы, если я правильно определил его. – Предположим, проверка покажет, что показания Холмса соответствуют истине. Хотя бы в принципиальных моментах.

– Сомневаюсь, но даже если выйдет так, придется задаться вопросом, почему он не рассказал об этом инспектору Смиту. Зачем выдумал, что был приглашен хозяином? Почему умолчал о том, что хлестал змею тростью?

– Ну, он уже ответил на него в суде, – примирительно улыбнулся суперинтендант. – Желание оградить честь имени Ройлоттов.

– То есть спрятался за громкие слова. А теперь с помощью Дойла вывалял эту честь в грязи. Все обсуждают злонамеренность доктора Ройлотта, хотя это пока не доказано. Уверен, Холмс не тот человек, которого остановят подобные основания.

– Тем не менее, суд такой ответ удовлетворил. Тем более, что то, что вы называете помощью Дойла, пока что тоже не более чем предположение. Далеко не все, к сожалению или к счастью, разделяют вашу теорию. Для подавляющего большинства каждая публикация Дойла является его самостоятельным решением, так что выглядит все так, будто Холмсу пришлось признаться после разглашения истины никак не связанным с ним писателем, то есть под давлением обстоятельств. Вас не устраивают его новые показания, но чем они хуже прежних?

– Тем, что они подтверждают хитроумный план доктора Ройлотта.

– По-вашему, он не мог задумать убийство падчериц? – удивился суперинтендант.

– Дело не в намерении, а в выбранном способе. Я бы разбил вопрос на два. Мог ли доктор придумать именно такой план убийства, и мог ли этот план сработать.

– Честно говоря, мне тоже показалось, что этот план чрезвычайно сложно реализовать. Приучить змею возвращаться на свист – возможно ли такое?

Я предложил шефу вспомнить, какой переполох описан в рассказе. Крик укушенной, потом к ней присоединилась сестра. Змея могла остаться в комнате по тысяче причин – не расслышать свиста или в испуге забиться куда-нибудь. Любопытно, что и Холмс не мешкая подхватывает знамя уже покойного дрессировщика. Ему нельзя повторить роковую ошибку своего предшественника тем более, в обращении с уже разозленным животным. Сходу разобравшись, что именно надо делать, и с первого взгляда отыскав нужный инструмент, он хватает плеть с колен мертвеца, то есть под самым носом у гадины, которая уже угрожающе подняла голову, еще когда только доктор сделал лишь шаг с порога, и ловко управляется с ней, будто упражнялся в этом деле достаточное время.

– Согласен, странностей предостаточно, – признал суперинтендант. – Но вы задали два вопроса. Что насчет Ройлотта?

– Пока что нам ничего не известно о его характере. Но, даже если он решил положиться на такой способ убийства, меня удивляет то, как он взялся его осуществлять. Что мешало ему устроить в комнате Джулии настоящий звонок, то есть такой, что бы звонил? Ведь по замыслу требовалось лишь одно – его соседство с вентиляционным отверстием. Вместо этого он организовал грубую подделку, просто подвесив шнур за крючок, чем не только вызвал подозрение Холмса, но и направил ход его мыслей в правильную сторону. Между нами говоря, подозрение должно было возникнуть гораздо раньше у самой Джулии. Конечно, ему пришлось поспешить, когда она объявила ему о своей помолвке. И все же в запасе у него было что-то около двух месяцев. Кроме того, как вы себе это представляете? Доктор объявляет Джулии, что теперь ее комната будет оборудована звонком. Зачем? Она не просила об этом, и из рассказа ее сестры о том, как был обустроен их быт, ясно, что вещь эта абсолютно бесполезна. В доме кроме членов семейства лишь старая экономка, и неизбалованные жизнью женщины наверняка привыкли в большинстве случаев обходиться во всем сами. И почему только в комнате Джулии, а как же Элен?

– Теперь после ваших слов мне и самому кажется все это ужасно глупым, при том, что доктор преподносится читателю как чрезвычайно хитрый человек, – сдался шеф. – Тогда что получается? Все это вымысел, и никакого звонка не было?

– Как один из вариантов, причем, самый неутешительный для нас; потому что, если это ложь от начала и до конца, придется все это отбросить и забыть. Рассмотрим вариант, при котором инициатива со шнуром исходила бы не от доктора…

Бартнелл так изумился, что протестный возглас застрял где-то в его могучей груди.

– Заметьте, – продолжил я, – в рассказе мисс Стоунер на Бейкер-стрит об этом звонке нет ни слова. Он появляется в эпизоде осмотра Холмсом комнаты Джулии, и мы не знаем, был ли он там в момент ее смерти.

– Но мисс Стоунер все разъяснила Холмсу там же на месте.

– Вам не кажется, что и сама она на вопросы по поводу звонка и вентиляции отвечает весьма странно? Она уже живет в комнате сестры, провела в ней ночь, да и раньше еще при жизни Джулии конечно же не могла не бывать там, тем более, что отношения между ними были вполне близкие и доверительные. Но почему-то она до момента приезда Холмса не знала, что звонок не звонит. Ни разу не дернула его из любопытства и не заметила, что он неправильно привязан. А ведь если вещью не пользоваться, то она уже мешает. И этот шнур не мог не мешать, ведь его конец, как ясно из рассказа, лежал прямо на подушке. Можно было бы его хотя бы отвернуть или укоротить связав в кольцо.

– И в самом деле, – воскликнул суперинтендант. – Так должна была поступить еще Джулия. И посмеяться с сестрой о дурацкой поделке отчима.

– В любом случае невозможно допустить, что за все это время ни одна из них ни разу не только не проявила к нему хоть какого-то интереса, но и вообще не прикоснулась к нему. Это противоречит природе человеческого любопытства.

– Тогда как вы объясните ее ответы?

– Одно из двух. Или она прекрасно знает обо всех этих странностях и без помощи Холмса…

– Маловероятно.

– Согласен. Ведь в таком случае, непонятно, зачем она не только не сообщила об этих ключевых деталях Холмсу, но и зачем-то разыграла перед ним удивление только что открывшейся истиной, которая находилась у нее перед глазами столько времени.

– Давайте уже второй вариант. Вы сказали «одно из двух».

– Лично мне кажется, что это более всего похоже на сюрприз. Она действительно растеряна и потому так неубедительно отвечает Холмсу.

– Чем же она могла быть растеряна?

– Тем, что увиденное озадачило ее точно так же, как и его.

– Но для нее комната в доме, в котором она прожила долгие годы, ничего нового и неожиданного представлять не могла.

– И тем не менее, это случилось.

– Может, это и похоже на сюрприз, но уж никак не на исчерпывающее объяснение, инспектор, – с явным неудовольствием заметил суперинтендант. – И вы еще упрекаете мисс Стоунер за ее ответы Холмсу!

– Потому что она больше отмалчивается.

– Это естественно. Она ожидает вопросов от сыщика.

– Но на Бейкер-стрит она вела себя совершенно иначе. Все очень подробно и дельно рассказывала. Там не к чему придраться. И тут такая разительная перемена. «Как странно. Я и не заметила. Сестра никогда им не пользовалась, мы все делали сами». Все очень невнятно и уклончиво. Даже на вопрос о вентиляции она хватается за подсказку Холмса. «Примерно в одно время со звонком», – предполагает он вперед нее, и она с готовностью подхватывает: «Да, как раз в то время здесь произвели кое-какие переделки».

– И что вас не устраивает?

– То, как, упиваясь своей проницательностью, этот олух Холмс совершенно упустил из виду возникшие вдруг откуда-то странности в поведении своей клиентки. Он просто обязан был насторожиться.

– Ну, допустим, у него уже наметилась версия, и он не хотел ее лишиться. Поэтому принимал в расчет лишь то, что в нее вписывалось. Вертел ее в голове так и эдак и, по-видимому, к замешательству клиентки отнесся рассеянно.

– Не уверен, что у него вообще было что-нибудь более менее сформированное. Не знаю, кого эта сцена призвана убедить в уверенности Холмса, дескать, увиденного в комнатах Джулии и Ройлотта ему вполне хватило, чтобы обо всем догадаться. На мой взгляд, в эпизоде осмотра дома он ведет себя так, будто заглатывает расставленные для него приманки одну за другой. Чтобы там ни написал позже Дойл, мы можем уверенно рассматривать лишь один факт. А именно, что Холмс принял решение провести ночь в доме. Это есть как в прошлых, так и в нынешних его показаниях. Рассказ был написан спустя значительное время после той ночи. Автор уже знал о змее – от Холмса ли или из газет, неважно. Поэтому в его изложении Холмс уже на верном пути и остается там лишь за тем, чтобы получить подтверждение. Но понимал ли он на самом деле, к чему ведут эти улики, когда заявил мисс Стоунер, что ему необходимо провести ночь в комнате, в убранстве которой столько странного? У него просто не оставалось выхода. Иначе пришлось бы уйти ни с чем.

– Вы так думаете?

– Конечно. Все это выглядит так, будто он заполучил факты и не понимает, что с ними делать. В связи с этим меня еще больше интересует другой вопрос. Холмс, конечно, убежден, что принял такое решение самостоятельно.

– Решение остаться?

– Да. Но у меня складывается ощущение, будто его к нему подвели.

– Ну, это совсем уже спорно, – с сомнением покачал головой Бартнелл.

– Не то, чтобы я абсолютно уверен, но что-то здесь нечисто. Попробую объяснить. Вернемся к мисс Стоунер.

– Да, тем более, что вы так ничего и не объяснили. Вы сказали что-то про сюрприз, если не ошибаюсь, и про ее растерянность.

– Поскольку мы сошлись на том, что этот шнур не мог столько времени являться секретом для нее, и в то же время привел ее в полнейшее замешательство, остается только одно объяснение. Все это время шнура там не было.

– То есть как, если был?! – изумился шеф.

– Не было в ту пору, когда там жила Джулия. И когда после ее смерти комната два года пустовала, и даже когда в связи с ремонтом Элен Стоунер перебралась в нее и провела там ночь. Его там не было до самого последнего момента, когда она завела Холмса с доктором в комнату. Она увидела его и оторопела. Звучит дико, что и говорить, – признал я, прочтя ту самую дикость в глазах шефа, – но только так я могу понять ее состояние в тот момент. Похоже, что она растеряна и не знает, что ответить. Так себя ведут, когда не могут понять, для чего и кем все это подстроено – врагом или доброжелателем. Если бы ее окружали только опасности, она бы не сомневаясь рассказывала все, что знает, прекрасно отдавая себе отчет в том, что предельная откровенность в ее же интересах. Она так и сказала бы, что этого шнура еще совсем недавно не было или что эта дурацкая веревка непонятно зачем висит, потому что не исполняет никакой функции. Но она будто пытается выиграть время, чтобы догадаться, что все это значит. Стоит ли говорить Холмсу, и к чему это приведет. Она не знает, чей это ход и для чего он.

– Значит, был доброжелатель? – заерзал в кресле заинтересованный суперинтендант. – И сцена усложняется?

– Не знаю, можно ли назвать его сообщником, потому что неясно, сыграл ли он какую-то роль в этой истории. Я даже не берусь утверждать, что именно он повесил этот шнур. Просто, находясь перед выбором, ей пришлось учитывать, что был некто, кого можно выдать неосторожным словом.

– А зачем это было сделано? И когда?

– Может, в качестве подсказки для Холмса или наоборот попытки сбить с толку. Что же на счет времени… помните, мисс Стоунер сказала Холмсу, что приедет в Сток-Моран с расчетом успеть его встретить? То есть она появилась там почти перед самым его приездом. Доктор находился в отъезде, и весь дом был в ее распоряжении. Вполне возможно, что оставшееся до прибытия Холмса время она провела вне комнаты, навевавшей на нее такой ужас. Если шнур появился там за время ее отсутствия, но она так и не увидела этого, пока вместе с Холмсом не переступила ее порог…

– Слишком ненадежно, – поморщился Бартнелл.

– Согласен. Задумавший это, какие бы цели он ни ставил, не мог предсказать в точности ее реакцию, если бы она вошла в комнату. Не было никакой гарантии, что она не открылась бы Холмсу.

– Так что же получается?

– Что никакого сообщника не было, потому что это куда больше похоже на шантаж.

– Намек для нее?

– На что-то, о чем говорить было невозможно. То есть это могла была угроза, попытка заставить ее отступить.

– Что ж, инспектор, эта версия гораздо убедительнее объясняет ее молчание. Но в таком случае, если бы мисс Стоунер обнаружила шнур до приезда Холмса, то непременно бы избавилась от него.

– Либо этого не произошло, и мы имеем дело со случайностью…

– Либо?

– Имеется совсем небольшой отрезок времени, в течение которого можно было совершенно точно лишить ее такой возможности. Вспомните, где они встретились.

– Она шла к ним навстречу по тропинке…

– Вот! И успела довольно далеко отойти от дома.

– Думаете, что в этот момент? – с сомнением взглянул на меня шеф.

– Это последнее, что остается.

– Но тогда это мог сделать лишь тот, кто был в доме еще до ее ухода. Ведь уходя она заперла вход.

– Вовсе не обязательно. Вспомните слова мисс Стоунер про ее собственную комнату: «была пробита стена моей спальни». Неизвестный вполне мог попасть внутрь через отверстие в стене и, кстати, точно так же выбраться наружу, если бы Холмс пожелал осмотреть третью комнату. Теоретически, он мог подслушать разговор Холмса с мисс Стоунер и знать о предпринятых ими мерах. Конечно, проникнуть туда незамеченным именно тогда, когда она вышла встречать гостей, тоже непростая задача. Для этого нужно было располагать возможностью наблюдать за домом с близкого расстояния. В связи с этим я обратил внимание на описание дома.

– Кажется, я понял. Полагаете, наблюдатель засел в нежилой части?

– Конечно! Тем более, что конфигурация здания, если только Дойл подал ее верно, крайне удачна для такой цели. «Полукруглые крылья, распростертые, словно клещи краба…» То есть оба крыла смотрели в окна друг другу.

– Если потребовалось ее запугать и заставить отступиться, то имелись ли в виду ее контакты с частным сыском или что-то другое? И кто это мог быть, если не её отчим? Тем более, что именно он-то и задумал ремонтировать дом, продырявливая стены.

Суперинтендант подождал немного ответа и, поскольку в моем молчании не предвиделось никакой поддержки, энергично хлопнул ладонью по лежавшему перед ним журналу, подводя итог беседе. – Значит, вот что! В эти дебри мы погружаться не будем. Тем более, что вы сами не в состоянии из них выбраться. На первое время вам хватит чем заняться без дырок и веревок.

– Поддерживаю, – согласился я, имея в виду погружение. К эпизоду, что занял у нас столько времени, я и сам относился без особого энтузиазма. Напоминать же, что он приведен мною лишь в качестве иллюстрации зыбкости и ненадежности всего сюжета «Пестрой ленты», мне запретили так недавно, что я не рискнул проверять, позабыл ли шеф о своем запрете.

– Кстати, что вы думаете насчет первой смерти? – вдруг спохватился суперинтендант.

– Джулии Стоунер?

– Да. Стоит ли ею заниматься? Времени прошло еще больше…

– Как знать, – пожал я плечами. – Хотя занятно, конечно, что замуж засобиралась именно та, чья комната была смежной с комнатой Ройлотта. Но мы только что пришли к выводу, что лучше обойтись без дырок и прочего.

– Да, да, конечно. Будем считать, что здесь ему просто повезло.

## Глава восьмая. Вынужденная импровизация

Из дневника доктора Уотсона

Окончание записи от 31 марта 1892


– Это я сообщил мисс Стоунер разгадку!

Свой голос я услышал словно бы со стороны и совершенно не узнал его. Жалобный и осипший от страха, недостаточно громкий, чтобы быть услышанным на другом конце зала, и в то же время требовательный. Ведь я хотел, чтобы мое заявление приняли в расчет.

В самом деле, если не Холмс, то кто же еще, кроме него! Я не чувствовал под собою ног. И тем не менее, именно они вытолкнули мое тело вверх. Листья исполинской монстеры хлестали меня по щекам и загибали мои уши книзу, так стремительно продирался я навстречу первому в своей жизни выступлению в центральном уголовном суде.

Поднялся всеобщий гул. Он сопровождался нещадным скрипом ссохшегося дерева, так как все принялись поворачиваться назад и устремлять на меня свои взгляды… ну, или рассматривать бесконечно вытянувшуюся вдоль окон клумбу сэра Уилфреда, пытаясь понять, что заставило ее заговорить. Я мгновенно ощутил себя голым не только под носом, но и всем телом. Хорошо еще, что я успел распроститься с горшком, на котором сидел, и даже немного отстраниться от него.

Хозяин палисадника, не расслышав моих слов, но завидев, где именно создался переполох, решил предотвратить самое худшее из всего, что только могло прийти в голову.

– Нет-нет! Не надо ничего прищипывать! И отойдите, не загораживайте им свет! – выкрикнул он таким суровым голосом, какого не слышали от него самые отпетые преступники. Когда же его светлость увидел, что я продолжаю стоять на месте, он добавил еще более требовательно:

– Подойдите сюда!

Я двинулся по проходу. Рука сама потянулась к лицу, чтобы прикрыть место, заботившее меня почти так же, как проблема Холмса, которую я вызвался разрешить, так что в течение всего своего пути по залу я был вынужден то ли теребить, то ли почесывать нос, стараясь придать этому занятию видимость задумчивости. И все равно мне казалось, что зал набит одними лишь моими знакомыми и прежними приятелями, обменивающимися меж собою примерно такими репликами:

– Если бы этот тип был с усами, я бы поклялся чем угодно, что это доктор Уотсон!

– Вы соображаете, что говорите! Какой же может быть доктор Уотсон без усов!

– Я же сказал только, что похож. А так, ясное дело, это не он.

– Похож! Думайте, что говорите! Вот услышит вас доктор и влепит иск!

– Что он там прячет в руке? Что она делает у носа?

– Добривает остатки усов, не иначе!

Поначалу я старался поддержать себя мыслью, что это перешептывание только мерещится мне, но дойдя до определенного места, я понял, что нечто подобное и вправду доносится до моих ушей. Кое-кто из моих знакомых, по-видимому, действительно затесался в этой части зала, потому что этот кто-то довольно громко и в достаточно крепких выражениях перешептывался, причем, сам с собою, попеременно спрашивая себя, возможно ли такое, и отвечая на это, что да, коль он это видит, значит, так оно и есть, хотя это просто черт знает что такое. Позднее Холмс признался, что он еще и тер глаза и нещадно щипал себя, дабы избавиться от наваждения. На сей счет мне сказать нечего – оказавшись вблизи от свидетельской трибуны, я так и не решился взглянуть в его сторону.

Все еще пребывая в глубочайшем смущении от того, что мне удалось подслушать из потока внутренней борьбы Холмса, я кое-как поприветствовал его светлость и повторил, что именно я ввел Элен Стоунер в курс дела.

– Для начала представьтесь, пожалуйста.

– Джон Уотсон, милорд, – произнес я и чуть было не добавил «несмотря ни на что».

– Не тот ли вы доктор Уотсон, что проходит по делу вместе с мистером Холмсом? – спросил сэр Уилфред, однако мне послышалось: «Не тот вы доктор Уотсон, не тот!». Даже в его ласковой улыбке мне мерещился подвох. Определенно, все сегодня вступили в заговор друг с другом. Против единственного меня. Даже мой поступок казался мне теперь следствием не собственной оригинальной идеи, а хитрой провокации, суть которой навсегда останется для меня загадкой. Тем не менее, я ответил, что да, тот самый, и его светлость, отпустив Холмса, принялся за меня.

– Итак, вы утверждаете, что сами сообщили об обстоятельствах смерти доктора Ройлотта миссис Армитедж… или все-таки еще мисс Стоунер..?

– Нет, милорд, уже миссис Армитедж.

– Насколько «уже»? – попросил уточнить сэр Уилфред.

– Далеко за, милорд, – исполнил я его просьбу.

– То есть? – не понял его светлость.

– То есть намного позже ее замужества, милорд. В то время ей уже и в голову не пришло бы, что ее когда-то звали мисс Стоунер, так давно это было.

– Когда это произошло? – спросил его светлость и тут же, боясь, что диалог снова примет форму обмена загадками, пояснил: – я хотел сказать, когда вы сообщили ей то, о чем говорили?

– В декабре прошлого года, милорд. Точнее, к сожалению, сказать не могу.

– Где?

– В нашей квартирена Бейкер-стрит. Она приехала к нам. Вернее, ко мне.

– Вы были дома один?

– Да, милорд. Мой друг Холмс отсутствовал по важному делу.

– У вас была договоренность о встрече?

– Нет, она приехала без предупреждения.

– Зачем она приехала?

– Как раз за этим, милорд. Чтобы все узнать. До того дня ее вполне устраивали уверения Холмса, что никакая опасность ей больше не угрожает. Без подробностей, как говорится.

– Уверения, данные сразу после смерти ее отчима, то есть четыре года назад?

– Да, милорд. Но в тот день она решила, что пора, наконец, узнать, что за опасность ей больше не грозит уже четыре года как.

– Поясните свою мысль.

– То есть понятно, что опасность никакая, но какая именно? Вот что она хотела знать. Какая-такая никакая опасность, вот что я имею в виду.

– Но почему это ее заинтересовало именно в этот день, спустя столько времени?

– Потому что кое-какая опасность как раз в тот день и возникла, и она хотела знать, не та ли эта самая никакая опасность, которая вопреки мнению мистера Холмса, все же возникла.

– В чем же состояла эта опасность?

– В угрозах адвоката мистера Ройлотта, милорд.

– Протестую! – в который уже раз подскочил мистер Файнд. Похоже, он просто не умел произносить реплики в сидячем положении. – Речь шла о мировом соглашении! Миссис Армитедж были предложены вполне приемлемые условия!

– Следует ли понимать ваши слова, свидетель, так, что требования истца подтолкнули ее к намерению узнать правду, каковой бы она ни была? – спросил его светлость.

– Именно так, милорд.

– И эту правду, ввиду отсутствия мистера Холмса, сообщили ей вы?

– Да, милорд.

Пусть читатель не удивляется моим ответам. За то время, пока сэр Уилфред наводил порядок в зале, я сумел побороть свое смущение, и мне стало ясно, что именно следует говорить. Я решил, что не только вытяну Холмса из западни, но заодно и устраню еще одну опасность, приближение которой я предвидел.

Я понимал, что, загнав Элен в безвыходное положение, Файнд вполне мог предугадать ее желание броситься к нам за помощью и проследить ее визит на Бейкер-стрит трехмесячной давности. Тот факт, что он до сих пор не заявил о нашей встрече с нею, свидетельствовал лишь о том, что негодяй слишком хитер, чтобы спешить. Ловкач придерживал козырь до нужного момента, когда появится возможность применить его с двойной пользой – как доказательство нашего сговора с нею, и как подтверждение того, что Холмс солгал, заявив, что никогда больше не видел Элен. Если я объясню ее появление иной причиной, а также заявлю, что говорил с нею наедине, я расстрою сразу обе ловушки Файнда.

По счастью, я хорошо помнил, что миссис Хадсон в то время с нами не было. Она вернулась уже после ухода Элен и при всем желании Файнда не сможет подтвердить, что Холмс, как и я находился в тот час в квартире. Что же насчет иной причины… Да какая же еще может быть причина, если не та самая, что заставила Холмса умолкнуть прямо посреди его триумфа! Осведомленность Элен, осведомленность Дойла – я убивал разом всех существующих на свете зайцев. Никогда мне еще не приходилось приводить в действие столь изящную и универсальную комбинацию. Да, я знал, что говорить…

– В декабре…, – промычал себе под нос сэр Уилфред, складывая что-то в уме. Хорошо, что теперь я был относительно близко. Со своего прежнего места я бы ни глазом, ни ухом не уловил таких расчетов. – То есть полученной информацией миссис Армитедж поделилась с мистером Дойлом практически сразу? И он тоже не стал тянуть, ведь его опус вышел уже в феврале.

– Выходит так, милорд, – произнес я на всякий случай, не очень понимая, рассуждает ли сэр Уилфред вслух сам с собою или предлагает мне поучаствовать в этом.

– Не создалось ли у вас впечатление, свидетель, что она именно за этим и приезжала? То есть, что у нее уже был план передать все, что ей удастся узнать у вас, мистеру Дойлу?

Это был уже настолько неожиданный поворот, что я не знал, что ответить. До сих пор я был занят тем, что вызволял Холмса из западни, так что мне было легко простить себе эту вынужденную ложь. Теперь же, видя, с каким увлечением взялся разворачивать собственную версию сэр Уилфред, я почувствовал стыд. Дурачу его светлость, как ребенка, а ведь он уже давно не молод. Кроме того, его версия предполагала в будущем настолько непредсказуемые перспективы, что я не рискнул поддержать его изыскания.

На мое счастье, сэр Уилфред на избранном им направлении очень скоро наткнулся на те самые злополучные три сосны, умудрился принять их за непролазные кущи, заплутал там, попытался сдать назад, но, уже выдыхаясь, окончательно уперся в стену.

Как только меня отпустили, следующим на трибуну для свидетелей взошел инспектор Смит из полиции Летерхэда. Тот самый, что после беседы с нами в ту миленькую ночь зачем-то переписал обстановку комнат вплоть до последней табуретки. Поскольку изначально предполагалось, что Холмс примется настаивать на своих прежних показаниях, все ожидали, что адвокат Ройлотта попытается разрушить его позицию, устроив нечто вроде перекрестного допроса или, как еще это принято называть, очную ставку между ним и инспектором. Но Холмс своим неожиданным маневром спутал хитрецу все планы. Странное приглашение сыщиков в дом, после которого приключилась смерть, присутствие двоих мужчин в одной комнате с той самой – черт бы ее побрал! – кроватью, непонятные забавы доктора со змеей и прочие убийственные аргументы – все это устами Холмса, а по сути, Дойла, чьи слова подтвердил Холмс, получило безупречное логически толкование. Вдобавок ко всему, что уже совсем выглядело катастрофически для положения Мартина Ройлотта, такая позиция означала переход от обороны в наступление. Вместо того, чтобы оправдываться и юлить, Холмс атаковал уже покойного доктора Ройлотта, понадежнее закрепив на нем ярлык убийцы, навешенный писателем. Теперь, чтобы вернуть утраченную инициативу, стороне истца требовалось выискать спасительные лазейки уже не в давних словах моего друга, а в самом рассказе, который вдруг из неоткуда превратился в надежный, по сути документальный источник сведений о деле. Чем мистер Файнд, только теперь пришедший немного в себя, и занялся. Он бросился выпытывать у инспектора всевозможные детали, явно намереваясь уличить «Пеструю ленту» в бесчисленных несоответствиях фактам, установленным полицией, и тем самым раз и навсегда лишить рассказ репутации достоверного материала, на который можно было бы опираться достаточно надежно. Инспектор Смит, судя по его ответам и тону, был в немалой степени раздражен таким направлением диалога, тем более, что изначально причины, по которым он был вызван в суд, не составляли для него тайны и сами по себе уже привели его в нервное состояние. Вдобавок, инспектор оказался еще и удивительно равнодушен к творчеству Дойла. Он так и не удосужился прочесть «Пеструю ленту», даже когда узнал о вызове в суд, поэтому многие из вопросов вызвали у него откровенную оторопь. Например, насчет цыган. Застал ли их инспектор в Сток-Моране? На сей вопрос после некоторой заминки, вызванной шоком, последовал отрицательный ответ, но это мало что прояснило, поскольку сам вопрос был задан видимо сгоряча, и при любом ответе успеха стороне Ройлотта принести не мог. Цыгане могли поспешно сняться с места и убыть до прибытия полиции, если их вспугнула смерть благодетеля, предоставившего им приют на своей территории. Никто не любит цыган, это общеизвестно, в том числе и цыганам, так что дожидаться полиции было не в их интересах. Кроме того, в рассказе достаточно ясно говорилось лишь о присутствии табора в ночь смерти Джулии. Гостили ли они в Сток-Моране в то время, когда погиб сам доктор Ройлотт, понять из текста было невозможно.

Затем мистер Файнд перешел к вопросу экзотической зоологии, имевшей место, если верить «Пестрой ленте», в Сток-Моране. Видел ли инспектор в доме гепарда или павиана? Попадались ли они ему за пределами дома? Ну, или хоть кто-нибудь из них. Слышал ли он от кого-то, что они вообще существуют? В конце концов, может быть, ему бросились в глаза какие-нибудь вольеры или клетки? В этом месте его светлость, скромно признававший доселе, что не помнит содержание наизусть, указал адвокату, что в тексте говорилось о «животных, свободно разгуливавших и наводивших страх». Мистеру Файнду пришлось признать, что наводить страх, сидя в клетке, было бы проблематично.

По поводу вентиляции, шнура от звонка и прикрученной к полу кровати инспектор также не сообщил ничего вразумительного. Он не осматривал ножки кровати, не пытался сдвинуть ее с места, не дергал за шнур, чтобы узнать, звонит он или нет, в общем, не проделал, по его собственным словам, ни одной из тех глупейших выходок, которых ожидал от него адвокат, потому что никакого смысла в этом не видел. Он вообще не помнит, висел ли этот шнур, или его не было. Он только внес в опись более-менее крупные и значимые предметы мебели и их расстановку.

Не добившись нужных ему фактов, барристер распалялся все больше. Ладно, заключил он, театрально закатив глаза, ну, а хотя бы подоконник в комнате, в которую проникли Холмс с доктором Уотсоном, на предмет следов инспектор осматривал? Здесь сэр Уилфред вновь весьма некстати для адвоката подал реплику, указав, что в сюжете сыщики перед тем, как влезть в окно, сняли обувь. Этот очередной пример осведомленности его светлости, доконал несчастного мистера Файнда окончательно. Смирившись, что с ходу покончить с «Пестрой лентой» ему не удастся, он прекратил изводить свидетеля, после чего судья отпустил инспектора Смита восвояси.

Но на этом злоключения адвоката Ройлотта не закончились. Так уж вышло, что все в этот день было против него. Даже его визави, мистер Диффендер, до того безмолвный и потому напрочь всеми позабытый, вдруг решился объявить суду о своих скромных изысканиях, результат которых – надо же так сложиться! – тоже оказался не в пользу мистера Файнда. Уж не знаю почему, но мистер Диффендер послал запрос нынешнему владельцу Сток-Морана, тому самому Сэмюэлю Паппетсу, чья идея с превращением старинного дома в театральные подмостки вызвала столько споров. Газетчики, по-прежнему увлеченные больше фигурами непосредственных участников процесса, не больно жаловали периферийные события. Поэтому, сообщив однажды об эксцентричной инициативе мистера Паппетса еще в момент ее зарождения, пресса больше к этой теме не возвращалась. Однако по слухам, доходящим до нас из Суррея, атмосфера в Летерхэде все более накалялась, так как мистер Паппетс, не взирая на протесты Персиваля Армитеджа и разделявших его возмущение местных жителей, упорно отказывался прекращать свои представления, пользующиеся все большим успехом у приезжих. Успех этот во многом объяснялся точным следованием сюжету «Пестрой ленты», начиная с места событий и заканчивая бесчисленными деталями и предметами обстановки, которые, как подчеркивалось в программке, сохранились в прежнем виде со времен последнего Ройлотта и его падчериц. А коли так, мистеру Диффендеру пришло в голову поинтересоваться, как обстоят дела в комнате Джулии Стоунер, а именно, что там с кроватью, если уж совсем конкретно, прикручены ли ее ножки к полу или нет. Уже сам факт такого запроса вызвал у меня изумление. Казалось бы, зачем это мистеру Диффендеру? Ведь никто до сегодняшнего дня и представить себе не мог, что вопрос актуальности «Пестрой ленты», благодаря показаниям Холмса, приобретет такую значимость. Как бы то ни было, ответ мистера Паппетса только добавил очков «Пестрой ленте» и соответственно нам, потому что в нем сообщалось, что означенная кровать действительно оказалась намертво прикрепленной к полу, причем, именно «в той самой зоне смертельно опасной близости с вентиляцией и звонком», как высокопарно выразился мистер Паппетс.

Это письмо произвело ошеломляющий эффект на присутствующих. Как минимум один из элементов «убийственного маршрута», как нарекли меж собою газетчики цепочку вентиляция-звонок-кровать, получил подтверждение. По залу пронеслось дружное и непроизвольное «Ах!», что означало «Вот это да!», а мистер Диффендер, зачитывая ответ мистера Паппетса перед тем, как передать его секретарю суда, имел откровенно торжествующий вид, словно был с нами заодно. Я отказывался понимать происходящее, но после всего, что со мной успело случиться, желание оставаться в тени было сильно, как никогда прежде, так что я предпочел прикусить язык. Чего нельзя было сказать о мистере Файнде.

Настоящий боец, он даже после этого странного и неожиданного удара нашелся, что ответить. С нескрываемым ехидством он заявил, что да, конечно же, кровать прикручена, ну или привинчена, в крайнем случае, прибита, и что его это нисколько не удивляет. На вопрос его светлости, что он имеет в виду, мистер Файнд пояснил, что именно такой расклад крайне благоприятен для мистера Паппетса, поэтому заранее можно было не сомневаться, что именно так он и ответит.

– Я хочу заметить, милорд, что достоверность «Пестрой ленты», на которой так настаивает мистер Холмс, выгодна не только ему. Как известно, мистер Паппетс, который с такой охотой откликнулся на запрос моего коллеги, устроил в Сток-Моране самый настоящий шабаш на крови, эксплуатируя ради наживы уже не столько даже реальную трагедию, случившуюся в этом несчастном доме, сколько скандальную и извращенную славу, созданную стараниями другого…, – здесь мистер Файнд запнулся, подбирая подходящее определение для Дойла, поскольку понимал, что если он потребит слово «проходимец», то его светлость просто не даст ему закончить тираду, – такого же не в меру изобретательного джентльмена. Поэтому, если вдруг выяснится, что этот, с позволения сказать, сценарий мистера Паппетса опирается не только на сюжет откровенно спорного сочинения мистера Дойла, но и на реальные события, это существенно повысит репутацию его бизнеса. Прибитые ножки лишь на первый взгляд кажутся крохотным ничего не значащим нюансом. В действительности, с каждым таким шагом прибыль, о которой так печется сей предприимчивый господин, будет только расти, потому что каждое такое «подтверждение» будет повышать интерес публики к его театру.

– Иными словами, вы хотите сказать, что сомневаетесь в том, что интересующая нас кровать находилась в том же состоянии до выхода «Пестрой ленты? – предложил сэр Уилфред мистеру Файнду перевести на простой язык его замысловатую иронию.

– Именно так, милорд. А еще прошу обратить внимание на то, что в письме из Сток-Морана ни слова не сказано про вентиляцию и звонок. Возможно, потому, что данные предметы еще не успели привести в «должный вид».

Этот довод остался без ответа, и все-таки, при всем умении адвоката выражать свою язвительность эффектно второй день слушаний завершился нашей безусловной победой.

– Поздравляю, Ватсон! Теперь и вы влипли по уши в это дело! – весело заявил Холмс, как только мы покинули здание суда. – Ну и вид же у вас! Приклейте уже себе хоть что-нибудь. И что бы вам не усидеть дома!

– Холмс, вы сказали, что я могу заниматься своими делами, а у меня нет других дел, кроме наших общих, – признался я с горечью. – И я от всей души хочу помогать вам, что ж в этом плохого?! Мне кажется, без вас у меня и себя-то нет. Прошу вас, давайте всегда быть вместе и никогда не разлучаться!

Этот мой крик души пронял Холмса до самых глубин. Он смутился и принялся так же горячо извиняться:

– Ватсон, вы не можете даже себе представить, как я тронут вашей речью. И вашей сегодняшней жертвой. Величайшей, без преувеличения. Обещаю вам, что больше никогда не оставлю вас без дела и что сегодня же выброшу из нашей квартиры все мало-мальски острые предметы. Кроме того, старая перечница ловко меня подловил, так что, не нарушь вы мой запрет сегодня, ума не приложу, как бы я выкрутился без вашей помощи.

– Но как вам пришло в голову воспользоваться… э-э-э… моим рассказом? Ведь вы же сами не оставили от него камня на камне еще тогда, когда…

– Все дело в назначении. С этой точки зрения, между «тогда» и «сейчас» пролегла пропасть. Рассматривая ваш труд исключительно в этом ракурсе, я видел два крайне опасных препятствия. Помимо лжесвидетельства имелся еще риск получить обвинение в превышении допустимой самообороны, чем, как видите, попытался воспользоваться Файнд.

– Однако он на удивление быстро от вас отвязался.

– Потому что вовремя сообразил, что это ему не выгодно. Обвинив меня в превышении самообороны, он признал бы тем самым факт нападения со стороны лица, чью честь он отстаивает. Нет смысла карать руку, настигшую, пусть и чересчур бесцеремонно, незадачливого убийцу. Его задача отмыть покойного Ройлотта, доказать, что имела место какая-то ошибка или даже заговор против него. На этом я и построил свой расчет, и он, как видите, почти полностью оправдался. Последнее, чего я также не на шутку опасался, касалось возможности, что до суда каким-то образом дойдет, что это вы пишете про нас свои славные истории. Ссылаться на произведение заинтересованного лица, собственного компаньона, было бы безумием. Но когда я узнал из показаний представителей «Стрэнда», что вы в своих контактах с редакцией проявили настолько редкое благоразумие, что даже Файнд не сумел отыскать ваших следов, у меня отпали последние сомнения в выборе тактики. Им придется искать Дойла еще целую вечность, значит, грех не воспользоваться его «непредвзятостью».

– Вижу, Холмс, у вас на все готов ответ, – сдался я. – В таком случае, быть может, вы скажете мне, что это вдруг нашло на адвоката Армитеджа? С чего это ему вздумалось запрашивать Сток-Моран?

– Его клиента, как и нас, вполне устраивает прежнее положение вещей, – ответил Холмс тем безмятежным тоном, за которым всегда угадывался намек, что догадаться о не высказанном мне предстоит самому. Для меня же это всегда означало лишь то, что придется не слезать с Холмса до той поры, пока он не сдастся, так что я не стал терять времени на лишние размышления.

– Но до сегодняшнего дня никто не связывал прежнее положение вещей с «Пестрой лентой». Даже меня ваша… простите, наша новая версия застала врасплох. А кроме того, он же не мог заранее знать про все эти предметы в Сток-Моране, и что все это окажется важным!

– Если вы про прочные взаимоотношения кровати Джулии с полом…

– Разумеется, про них!

– Он мог получить полезную подсказку. Мир не без добрых людей.

– Но никто кроме нас понятия не имел о привинченных ножках, Холмс!

– Есть еще мистер Паппетс. Как вы имели возможность убедиться, он тоже, оказывается, в курсе.

– Так это он подсказал мистеру Диффендеру обратиться к нему с запросом?

– Откровенно говоря, сомневаюсь, Ватсон.

– А себя вы считаете добрым человеком?

Так мало-помалу я вытянул из него все. Оказывается, решение вступить в сговор с «Пестрой лентой» Холмс принял практически сразу, как только стало известно о его вызове в суд. Тогда же с целью усилить свою позицию подтверждением хотя бы одной детали рассказа он, не теряя времени, связался с адвокатом Армитеджа и предложил ему обсудить вопрос со злополучной кроватью с новым владельцем Сток-Морана, намекнув, что результат окажется полезным не только для нас, но и для его клиента. Мистер Диффендер, хоть и вынес для себя из этой беседы примерно столько же, сколько обычно удается вынести мне в аналогичных случаях общения с Холмсом, все ж таки заинтригованный выполнил просьбу моего друга. По счастью, мистер Паппетс не стал медлить с ответом, для чего лично проинспектировал кровать Джулии.

– Наш милейший мистер Файнд прав в одном. Даже если бы за это время в Суррее успело случиться землетрясение, и ножки каким-то чудом открутились бы от пола, не сомневаюсь, что хитрец Паппетс прикрутил бы их заново, – со смехом закончил свой рассказ Холмс. – Привлекательность, которую он пытается придать своему театру, полностью держится на абсолютном соответствии даже мельчайших деталей вашему сюжету, Ватсон. Так что я не сомневался в положительном ответе.

Слушая Холмса, я понимал, что этот его шаг не только послужит примером для следующих, но и положит начало стратегиям обеих противоборствующих сторон. Первые критические стрелы начали долетать до «Пестрой ленты» еще на первом заседании, когда усилиями адвоката истца сочинению Дойла были противопоставлены как вердикт коронера, так и материалы полиции. Еще вчера мне казалось, что мы окажемся в нейтральной позиции касательно этого вопроса, однако все повернулось так, что именно отстаивание правдивости и достоверности «Пестрой ленты» сделалось главным принципом нашей обороны, ее краеугольным камнем. Сегодняшнее поведение мистера Диффендера вселяло в меня надежды, что отныне удерживать ее нам не придется в одиночестве.

И все же, несмотря на оптимистичный тон Холмса и сегодняшний успех, моя радость довольно быстро сменилась тягостной тоской. Поискав причину, я быстро убедился, что все дело в страхе. Неослабевающем с тех пор, как вышла «Пестрая лента». Ни один рассказ Дойла не причинял мне столько беспокойства. Я не знаю, какие планы он вынашивал, опубликовав ее в самое горячее времечко, и это терзает меня больше всего. Может быть, он решил, что настала, наконец, пора нас погубить? Иначе непонятно, зачем он с нами возится. К чему весь этот пьедестал, куда он нас затащил? Наверняка он задрал нас повыше к небесам, чтобы хлопнуть оземь что есть мочи. И вот этот момент пришел. Сегодня мы решились заявить, что его рассказ правдив от начала и до конца. Когда, если не сейчас? Почему бы ему не заявиться в суд и не опровергнуть нас, не выставить лжецами? Правда, его выходу в люди теперь выставлен барьер. Иск Мартина Ройлотта – Дойл не может не учитывать это, но он хитер, и что-нибудь придумает. Поймав себя на том, что рассуждаю о нем, словно знаю его, я удивился. Почему тот, кого не видно, кто действует втайне, всегда представляется очень хитрым и умным? Возможно, когда-нибудь выяснится, что Дойл круглый идиот, на удивление редкостный кретин, но пока это не установлено точно, трудно не поддаться странной мании усматривать в коварстве и скрытности проявление изощренного интеллекта. Но что мы ему такого сделали, что он не отстает? Изводит нас своими похвалами, выставляет гениями. Собственно, Холмс и так гений. Сам по себе, без этой завуалированной лести. И он успешен. Просто по-другому. Я же вполне прозаичен. Мне не по зубам все эти ребусы, загадки. И все же одну я просто таки обязан был разгадать, хотя так этого и не сделал. Обязан, раз позволил себе водить Холмса за нос. Почему я тогда, в первый же день, когда только появился этот разнесчастный «Скандал в Богемии», не признался ему напрямик? Ведь тогда бы розысками Дойла занялся он сам, и значит, давно бы уже отыскал его. Мы бы знали, кто он такой и каковы его цели. Но я промолчал и затем на удивление быстро смирился. Как же легко свыкаться с приятным! Я принял нашу известность с выгодным для себя благоразумием. Каждый новый опус уже не шокируетменя так, как «Скандал в Богемии», и я все реже рассуждаю об опасности такого положения, а ведь она никуда не исчезла.

## Глава девятая. Первая удача

Из записей инспектора Лестрейда

2 апреля 1892, утро


– Итак, значит..?

– Арчибальд Сэйлз.

– Инспектор Лестрейд.

– Скотленд-Ярд, как я понимаю?

– Точно так.

– Вижу, что из Лондона, – усмехается Арчибальд Сэйлз. – Глаз у меня приметливый. Для этого не обязательно быть сыщиком.

Все в его облике в той или иной степени желтое. Поредевшие торчащие иглами соломенные волосы, отливающая не загаром, а именно что бронзой кожа и особенно неприятные зубы. Кривые и янтарные.

Гостиница и впрямь, как в «Пестрой ленте» расположилась аккурат напротив Сток-Морана, отделенная от его парка дорогой на Летерхэд. Серый и довольно угрюмый силуэт дома просматривался через ряды голых по-весеннему деревьев и кустов. Тогда тоже стояла весна. Я перевожу взгляд на «Корону», на окна второго этажа. Так и есть – оттуда интересующая меня часть дома должна быть видна куда лучше.

Утром, перед выездом в Летерхэд я инструктировал людей, приданных мне суперинтендантом. Одним предстояло отправиться в Хэрроу, другим – на поиски деловых связей доктора Ройлотта в Лондоне, третьим – прочесывать архивы Ярда и полицейские дивизионы Лондона на предмет обращения Фаринтош. Однако только здесь в Суррее я по-настоящему ощутил, что следствие начато. Рутина не дает такого ощущения, нужна хотя бы маленькая подвижка. Дверь приоткрылась, хоть пока и не ясно, куда.

– Так вы, получается, хозяин?

– Истинная правда. «Корона» принадлежит мне уже пятнадцать лет, а до этого ею владел мой отец.

– Дошли лондонские новости? – интересуюсь я. Неслучайно же ему пришло в голову употребить слово «сыщик».

– Что нам Лондон, сэр! – с гордостью провинциала улыбается хозяин. – Газеты, конечно, мы читаем. Только наши новости с некоторых пор не уступают вашим.

Этого я не учел. Оказывается, «Корона» вместе с ее хозяином уже вовсю погружены в круговорот неспокойной жизни, устроенной Паппетсом. Желающим посетить скандальное представление так или иначе приходится заглянуть и к соседу Паппетса – одних вполне устраивает переждать время за стаканчиком брэнди в обществе Сэйлза, другие же снимают комнату на день или даже два, и бродят с утра до ночи вокруг Сток-Морана, дабы поглубже проникнуться» атмосферой здешнего ужаса», которая просто обязана ощущаться, достаточно только отрешиться от… Мистеру Сэйлзу не только приходится выслушивать все это. «Корона» – первая значимая точка в свежеиспеченном туристическом маршруте, и ее хозяина воспринимают либо как к одного из гидов Паппетса, либо наоборот, как к единственного упомянутого самим Дойлом реального свидетеля, который выведет вранье Паппетса на чистую воду.

– Вот вам смешно, а мне каково! – сетует трактирщик. – Все им расскажи да покажи.

И те и другие желают все знать еще до начала спектакля. Чтобы с чистой совестью пойти или не пойти на представление. Некоторые из недовольных пойдут именно чтобы зашикать «кривляк Паппетса», но гнев свой они изливают заранее еще в «Короне». «Кто в наше время уважает классику!» – сокрушаются они, нисколько не смущаясь тем, как в одночасье этим самым классиком для них стал никому не известный аноним. – Но вот увидите, мы им зададим!» Однако, таких немного. Большинство довольно, да и хозяину грех жаловаться. «Корона» постоянно заполнена, виски, шерри и бренди приходится завозить ящиками. Словом, выручка, о которой можно только мечтать.

Мне еще повезло, что я приехал так рано. Иначе у него просто не нашлось бы для меня времени.

Сумасшествие начнется примерно через час, когда начнут прибывать первые желающие попасть в Сток-Моран.

– Но разве сеансы проходят не по вечерам? – удивляюсь я. На что хозяин отвечает, что билеты раскупаются мигом, так что, если не приехать заранее, останешься ни с чем.

– А сейчас, значит, туда не пройти?

– К сожалению, да, сэр. Мистер Паппетс подошел к делу основательно. Взгляните-ка туда.

Действительно, ограда Сток-Морана, которая, если верить Дойлу, когда-то едва ли не полностью состояла из дыр, теперь восстановлена и вдобавок ее нарастили в высоту. Напротив гостиницы, близко к тому месту, где мы стоим, в ограде вделана калитка, над которой подковой изгибается размалеванная немыслимыми красками арка. Калитка заперта. Возле нее ни души.

– «Спасти последнюю из сестер Стоунер», – зачитываю я вслух текст, набранный крупными пузатыми буквами по периметру арки. – Это что? Шутка?

– Это название, сэр. Того, что там показывают.

Мистер Паппетс сам придумал этот, мягко говоря, странный то ли заголовок, то ли девиз, то ли призыв, и очень им доволен. Помимо того, что использование оригинального названия подразумевает отчисления обладателю авторских прав, его вариант, по его мнению, в чем-то даже лучше авторского, так как призывает посетителей со всеми их душевными силами устремиться на помощь мистеру Холмсу и, соответственно, мисс Стоунер, которую он спасает. Пояснение под заголовком там же на арке гласило, что шансов увильнуть от благородного дела не будет, и зрителям не позволят остаться «просто зрителями».

– Вы сказали, что большинству нравится, но я слышал, местные жители не больно рады.

– Верно, сэр. Местные почти все недовольны.

– Так бывает, когда кто-нибудь разжигает страсти, – я и сам невольно морщусь от ужасающей грубости такого захода, но словоохотливость мистера Сэйлза подействовала на меня самым расслабляющим образом. Кроме того, скоро ему будет не до меня, так что приходится идти кратчайшим путем.

– Я читал в газете, что муж мисс Элен очень бурно возмущался…

– Армитедж, – подсказываю я.

– Мистер Армитедж, да, сэр. Он грозился, что приедет сюда и подобьет людей перекрывать дорогу от Летерхэда к Сток-Морану, только кто ж ему такое позволит!

– Так он приезжал или нет?

– Если и приезжал, то ко мне точно не заглядывал.

– Кстати, он овдовел, вы слышали?

– Да, сэр. Ужасно, не правда ли! Бедная мисс Элен!

Все бы ничего, болтает хозяин охотно, только все сплошь о настоящем, тогда как меня куда больше интересует прошлое.

– Значит, говорите, читаете газеты? – возвращаюсь я к прерванной еще вначале разговора теме. – В газетах есть и что посмотреть.

Речь о фотографиях Холмса, которыми разразились все уважающие себя издания после его выступления на втором заседании суда. Случилось это как нельзя кстати. Воспевающим подвиги Холмса газетчикам еще со времен «Скандала в Богемии» хотелось заполучить его портрет, но играющаяся в скромницу знаменитость упорно отказывалась позировать перед фотографами. Теперь же у мистера Сэйлза появилось время рассмотреть и при случае вспомнить своих постояльцев. Однако, несмотря на то, что оба они вслед за Дойлом подтвердили факт своего пребывания в «Короне», я все еще не услышал от ее хозяина ни намека на то, что его с Холмсом пути когда-либо пересеклись. На уловку с газетными фотографиями он не отреагировал – не понял, не желает говорить, или..? Четыре года размеренной жизни спустя… что? Даже если гости и были здесь, им, конечно же, хватило ума вести себя как можно неприметнее. Как там у Дойла? «Идем в гости к одному знакомому и, возможно, там и переночуем». Если они так и сказали, связал ли он их уход с тем, что произошло через несколько часов в ближайшем к нему доме?

Я присматриваюсь к нему, стараясь понять, как лучше повести разговор. Что ему ближе – выступать свидетелем в суде, сплетничать среди соседей или многозначительно помалкивать, давая понять бесхитростными знаками, что ему-то тоже кое-что известно? Так или иначе, говоруны почти всегда стремятся поучаствовать в громком деле. Хотя бы не напрямую. Судя по его словам, он тщательно штудирует едва ли не все газетные репортажи о деле Ройлотта, доступные здесь. Возвращаюсь к Элен Армитедж. Отклик все тот же. О том, как все здесь шокированы этой новостью. Кто бы мог подумать, что мисс Элен (он предпочитает называть ее по старинке) так не надолго переживет сестру и отчима. Как можно не навязчивее интересуюсь, как относились к ней в округе.

– По-разному. – В уклончивости ответа чувствуется нечто нехорошее.

– То есть, как я понимаю, без особой любви? Отчего же так?

– Трудно сказать, сэр, – тянет он с некоторой неохотой, – чем-то она им не угодила.

– Ну, а лично вам? – уточняю я вопрос, держа в уме вероятность того, что под «ними» спрятано его собственное отношение.

– Я вам скажу так, сэр. Все мы здесь уважали мисс Элен. Сток-Моран целиком держался на ней. Хозяйство и все остальное.

– А как же отчим?

– Видели бы вы, сэр, доктора Ройлотта, поняли бы сами без лишних слов, – смеется Сэйлз, и эта первая более-менее откровенная реакция выдает явное злорадство.

Поскольку такой возможности мне не представилось, мои дальнейшие вопросы обусловлены желанием понять, насколько Ройлотт из «Пестрой ленты» соответствует Ройлотту, которого знал Сэйлз. Действительно ли он приходил в бешенство по пустякам? Чем ему не угодил кузнец? Или доктор Ройлотт прописал ему водные процедуры?

Оказывается, ничего подобного и близко не было. Никаких ссор доктор ни с кем не устраивал, потому что человеком был не вспыльчивым, а угрюмым и замкнутым. Встреч сторонился и, если не был в отъезде, то бродил молчаливый и понурый по своему клочку земли или по дороге в Летерхэд. Даже зная, что доктор не ответит на его приветствие, Сэйлз все равно махал ему из окна всякий раз, когда видел его. Он показал мне место, откуда ему обычно был виден шагающий по дороге Ройлотт. Да, он не был агрессивен, и тем не менее вызывал настороженное, близкое к неприязни чувство. То ли так воспринималась его замкнутость, то ли действительно не обошлось без высокомерия, только Сэйлз отзывался о нем как о человеке надменном и уверял меня, что это было общее мнение. «Согнуть кочергу? Ну что вы!» Нет, таких сцен доктор Ройлотт не устраивал и с кулаками ни на кого не набрасывался. Для этого нужно испытывать хотя бы малейший интерес к людям. Надутый индюк, бездельник и неприветливый мечтатель – вот он кто, этот доктор Ройлотт. Сторонящийся знакомств, избегающий соседей, в особенности таких, как мистер Сэйлз. То есть желающих при случае почесать языком. Что имелось в виду под словом «мечтатель»? Зачастую такого прозвища удостаивается человек рассеянный, витающий в облаках. Или же Сэйлз ухватил главное, а именно, что у этого человека была мечта? Вполне четкая идея, хотя бы в мысленных устремлениях? Но тогда не потому ли мечтатель угрюм, что мечта не сбывается или вовсе разбилась? Глупо спрашивать у простака из придорожной гостиницы, похож ли был его сосед на ученого, безуспешно бьющегося над научной проблемой. Не секрет, что неудачи производят благотворное влияние лишь на полицейских, подстегивая их словно гончих. Другое дело, поэты, музыканты и прочая хлипкая публика. Ученые – тот же сорт. Если работа Ройлотта зашла в тупик, мог ли он в отчаянии пренебречь мерами предосторожности и допустить тем самым несчастный случай? Выглядел ли доктор Ройлотт так, будто что-то утратил? Заданный мною даже в самой приземленной форме вопрос на сей счет привел Сэйлза в недоумение. А что бы предпринял он, если бы сгорела его «Корона»?

Осторожно интересуюсь, могла ли такие небылицы о характере своего отчима рассказывать Элен Стоунер? На сей счет Сэйлз только пожимает плечами. Мисс Элен осталась для него загадкой, разгадывать которую у него не было ни малейшего желания. Почему?

– Слишком уж она, если хотите знать мое мнение, сэр, опекала сестру. Эти бесконечные доктора. Конечно, она была дурочка, но разве чем-то тут поможешь? Так я считаю.

– Дурочка – это вы о Джулии? – на всякий случай уточняю я, пока меня не запутали.

– О ком же еще!

– Значит, были врачи? Местные или…

– И из Лондона тоже, – добавляет он со значением. – Кое-кто заезжал ко мне в «Корону».

– Вы думаете, что их приглашала мисс Элен?

– Думаю, что больше некому. Я же сказал, вам, сэр, надо было видеть доктора Ройлотта. Тогда бы не задавали лишних вопросов.

Ладно, вернемся к Ройлотту. Оказывается, о хозяине Сток-Морана ходили разные нехорошие слухи. Какие, точно сказать Сэйлз не может. Так, ничего конкретного, только некоторые полагали, что он занят у себя чем-то темным и недостойным. Оккультизм? Кабалистика? Таких слов Сэйлз не слышал и не знает. Но чего только стоило появление цыганского табора! Такое событие вызвало бурю негодования в округе. Это ж надо, чтобы сквайр связался с оборванцами!

На мой вопрос, зачем Ройлотту понадобилось водить такое знакомство, Сэйлз предположил, что цыган сосед мог использовать для чего-то противозаконного. Контрабанда или что-нибудь подобное.

– Это ж лучшие мастера для подобных делишек! Что у них там в телегах, кто-нибудь проверял? А как припечет, только их и видели!

– Как и тогда?

– Вот именно, сэр! Когда прибыл инспектор, этих негодяев и след простыл. Чего, спрашивается, боялись? Жаль, конечно, что их не поймали. Может, и змею эти нечестивцы подбросили. Возблагодарили так сказать за добро. И правильно, нечего таких приживать. Чем он там у себя занимался? Какой такой чертовщиной?

– Если верить его падчерице, наукой. Опыты и прочее.

– Знаете, сэр, наукой тоже можно заниматься не так, как полагается. Изобретать что-нибудь недоброе, во вред всем.

– Полагаете, опыты, упомянутые мисс Элен на дознании, были такого рода?

– Вот вы говорите про дознание. Между прочим, у коронера эту тему развивать не стали. Хотя, поверьте, сэр, было что сказать.

– Например?

– Шила в мешке не утаишь. Вернее, шума. Тем более такого.

– Что за шум?

– Такой, что всю округу перебудил, – щурится Сэйлз самым зловещим образом. – Взрыв был, вот в чем дело.

– Взрыв?! – невольно восклицаю я. – Когда?

– Примерно через полгода, как не стало этой дурочки Джулии. Так что это давняя история.

Затем он рассказал, как от грохота подскочил в постели посреди ночи. Может, Ройлотт тайком хранил у себя порох, а может, еще чего. Опыты, знаете ли, бывают всякие. Может, он пытался произвести какое-нибудь опасное оружие. Анархисты нынче в ходу. Об этом мистер Сэйлз тоже неплохо осведомлен. Из тех же газет. Врач он ведь и химик в некотором роде, не так ли?

– Поверьте моему слову, сэр, уже тогда он ходил по краю, но пронесло на первый раз. Мисс Элен так разозлилась! Ройлотт, видно, ей ни в чем не признался, и она решила, что это проделки кого-то из соседей. Может, и про меня подумала.

И вообще, почему бы не порассуждать в этом ключе? Сэйлз улыбается самодовольно, предлагая сыщикам пораскинуть мозгами. Сам он, видно, немало пораскидывал их во все стороны.

– Говорю вам, сэр, его же многие не любили. Она подумала, что это чья-то месть. Уже тогда все могло плохо для него закончиться. Но он не угомонился.

– Не связано ли это как-то с цыганами?

– Цыгане появились много позже, сэр. Совсем незадолго до его смерти. Некоторые даже судачили, что это ему кара Господня за то, что связался с язычниками и ворами.

– Ну, а точнее?

– Самое большее, за месяц. Не раньше.

Сэйлз признался, что никогда не забудет, как по дороге мимо его окон тащилась вереница облезлых кибиток с трепыхающимися на ветру лохмотьями вместо тента. Никто из тех, кто видел эту удручающую картину, не сомневался, что чертей пронесет мимо, ан надо же! Завернули к Сток-Морану, проехали через ворота и скрылись на дальней стороне за домом. Самый близкий сосед Ройлотта не на шутку забеспокоился, увидев, кого тот впустил под свой кров. Так что, когда произошел этот несчастный случай со змеей, никто особо не удивился. Вердикт только подлил масла в огонь. О развлечениях с мерзкой гадиной судачили со смаком еще не одну неделю.

– А звери? – спрашиваю я. – Животные были?

– Обезьяна была, да. И прожила долго. Много лет. Бегала по парку. С нею любила возиться эта ненормальная.

Сэйлз упорно не желает назвать Джулию хоть раз по имени. «Да, – приговаривает он, вздыхая от неги злорадства, – полоумная нашла себе дружка под стать, такого же безмозглого». Со своего наблюдательного поста он не раз видел, как она резвилась с павианом в парке, обнимала его и смеялась. Отвратительное зрелище, противно было смотреть. Сэйлз и не смотрел почти, увидит и отвернется.

– Словом, неприятно, сэр.

– А гепард был?

– А что это?

– Большая кошка.

– Большая? – переспрашивает он нахмурившись. – Как тигр? Или лев?

– Поменьше, – отвечаю я без особой уверенности, так как никогда в жизни не видел ни одного гепарда. Впрочем, как и тигра или льва.

– Бог миловал. Только обезьяна была.

Павиан, если это был он (хозяин не разбирался в обезьянах), иногда перебирался через ограду и подходил к гостинице. Сэйлз прогонял его криком. Хорошо хоть, тот пугливый был. Нет, не агрессивный. Сэйлз уже и не вспомнит, когда животное исчезло. Может, когда мисс Элен взялась дом продавать. Не до обезьяны было Сэйлзу, понятно же. Столько всего случилось! Смерть доктора все перевернула вверх дном.

Ни в чем, какую бы тему мы ни затронули, мне не удавалось отыскать более-менее объективных причин. Только личное отношение, но с этим, по счастью, полный порядок. Сэйлза будто прорвало, и он уже не стесняется насмешничать по поводу покойников, раскрывая, правда, тем самым больше себя, чем обитателей Сток-Морана. Потому я и медлю с главным, что опасаюсь угодить в самое неподходящее или даже болезненное место. Там, где не посчитались с его самолюбием. Таковы сплетники – все им интересно, до всех и до всего есть дело, но ко всему подносится лишь любопытный нос. Даже не подносится, а вытягивается, чтобы сохранить возможность всему остальному остаться в стороне. Эмоциональные, но черствые, они свою натуру держат поодаль, ни к чему не привязываясь сердцем. То ли берегут так себя, то ли это складывается само собой. Мне трудно представить Сэйлза, закипающим от негодования при виде несправедливости или насилия. Разве что если его постоялец выехал, не оплатив счет или испортив мебель в номере. Он не встанет на чью-то сторону из искренних побуждений и вообще не будет задумываться, кто прав, а кто нет. У него, скорее, будут неправы все. Чужие изъяны явно доставляют ему удовольствие. Все не без греха – в его устах это не примиряющее сочувствие, а злорадная констатация. Полицию интересуют Ройлотты? Пожалуйста! Гордячка и свихнутая дура с надутым папашей, который вдобавок и не папаша им вовсе. Кто они такие, что о себе возомнили, что вполне себе почтенный мистер Сэйлз никак не дождется достойного к себе отношения? Добрососедского, как полагается, черт возьми!

Единственное, к чему он выказывает свое искреннее одобрение, это последнее сочинение мистера Дойла. Отлично, им мы и займемся. Кузнец кузнецом, река кочергою, но не во всем же солгала «Пестрая лента»! Тщеславие Сэйлза нуждается в поощрении. Назвав себя приметливым, он дал мне подсказку.

– Как вы знаете, Шерлок Холмс не отрицает, что побывал у вас. Теперь, после его слов вы по-прежнему думаете, что это был несчастный случай?

«По-прежнему» – невинный трюк. Сэйлз ни словом не дал мне понять, что когда-либо считал происшедшее несчастным случаем.

– Как вам сказать, – улыбается он загадочно, а я не могу оторвать глаз от его янтарных зубов вместо того, чтобы следить за выражением его лица.

Он дает понять, что и сам не знает, но таково заключение жюри присяжных, не так ли? Но главное, он по-прежнему никак не комментирует ту часть показаний Холмса, что имеет отношение к пребыванию в «Короне». Было или нет? Скрытые основания, личный интерес – тысяча причин может вынудить его уклонится от ответа или даже солгать, а я об их существовании так и не узнаю.

Аккуратно, но настойчиво я взываю к его способностям детектива, которые, по моему прорвавшемуся намеку, у него явно есть. Должен же он был обратить внимание на какие-то особенности в поведении Холмса. Я намеренно перехожу сразу же к поведению, минуя вопрос присутствия, будто этот факт установлен. Слишком осторожная и хитрая рыба этот Сэйлз, вытягивать его на себя приманкой ни времени, ни терпения не хватит. Проще забросить за спину сеть.

– Да обычно они себя вели, ничего особенного! – отмахивается он как от чего-то второстепенного, а у меня где-то в груди учащается пульс. Значит, был здесь Холмс! И Сэйлз это помнит спустя столько времени!

Он признает, что к самому мистеру Холмсу у него вопросов нет. Он запомнил их обоих – его и доктора Уотсона. Это сейчас они знамениты, особенно, мистер Холмс, а тогда… Они действительно ушли в одиннадцать, как и сказано в рассказе, или чуть позже и уже не вернулись. Вещей у них не было, за номер расплатились сразу же. Почему он запомнил время их ухода? Потому что в три часа раздался этот ужасный крик. Его действительно очень многие слышали. В этом Дойл не погрешил против истины. Утром, как только стало известно, что в Сток-Моран прибыли полицейские из Летерхэда (они заходили к нему промочить горло и немного поболтали с ним), он сразу взялся вспоминать всю последовательность событий и на всякий случай припомнил все о своих постояльцах.

Я еще раз уточняю. Нет, ничего подозрительного. Вели себя вполне обыкновенно. Может, только чуточку серьезнее обычного. Это как? А так: у них были очень сосредоточенные лица, напряженные даже.

– В гости с такими не идут, сэр, понимаете?

– Понимаю.

Но пока все укладывается в сюжет рассказа. Даже время совпадает в точности. И все-таки что-то здесь не так. Я не надеялся на его память, а теперь, когда он вспомнил такие подробности, меня это не устраивает. Если зацепиться не за что, на кой черт он ведет себя так, словно ждал меня? Конечно, «Пестрая лента», а затем начавшийся процесс могли пробудить в нем воспоминания. «Наше дело сторона, мы – люди незначительные» – вот его позиция, по крайней мере, так он ее преподносит. Но и у маленького человека просыпается тщеславие, когда появляется возможность поучаствовать в громком деле. Глаза Сэйлза кажутся тоже какими-то желтыми. В последнюю очередь верится в его скромность. Что-то он все еще придерживает. Играет со мною? Хочет, чтобы сыщик попытал силы и умение, доказал, что он настоящий инспектор Скотленд-Ярда?

– Хорошо ли вы помните Джулию Стоунер? – Внезапный вопрос в сторону – проверенная тактика.

– Эту дурочку? – морщится Сэйлз. – Мало. Она почти не высовывала носу из дому. И гуляла только в парке.

Ей он, как я понимаю, не махал рукой. Я спросил, почему он называет ее только так и не иначе.

– Потому что она была чокнутой. Я вам говорил про докторов из Лондона.

– Но врач может лечить что угодно.

– И еще я вам говорил, что один доктор останавливался у меня. Жил несколько дней, понимаете, сэр?

– И что?

– Это был один из них.

– Кто?

– А вы еще не поняли? Я потому и запомнил их, когда они появились вдвоем, что узнал его.

– Кого? – ошеломленно переспрашиваю я. – Холмса?!

– Нет. Его помощника.

– Доктор Уотсон останавливался у вас?! – Я отказывался верить ушам. – Когда?

– За пару лет до смерти доктора Ройлотта. Точно не помню, но он приезжал из-за Джулии, так что эта полоумная еще была жива.

Вот те раз! Доктор Уотсон! Оказывается, поселившись в «Короне» на целую неделю или даже больше, он все эти дни посещал Сток-Моран! Я ошарашен. Точно ошибки нет? Сэйлз обижается. Память на лица у него хорошая, но дело даже не в этом. Ему показалось странным, что доктор (тогда он еще не знал, что это доктор), то есть мистер Уотсон гостит в таком месте, где обычно гости не задерживаются.

– Вы подумали, что это жених одной из сестер?

– Что вы, сэр! Мисс Элен этот джентльмен никак бы не подошел! Вы ее не знали, иначе поняли бы сами. Разве что Джулии. Такой же бестолковый. Да, пожалуй, они бы сгодились друг другу. Только вряд ли Джулии позволили бы.

Сэйлза по его словам сбило с толку признание мистера Уотсона, что он гостит по приглашению доктора Ройлотта. Приглашать жениха – это на хозяина Сток-Морана совсем непохоже! Значит, врач для Джулии, вон их уже сколько было, так решил приметливый мистер Сэйлз. Доктор вызвал доктора, но ночевать отправил в «Корону». Неужели в Сток-Моране не нашлось бы места для ночлега? Еще раньше другие врачи приезжали ненадолго и отбывали в тот же день. Это все были солидные люди. Каждый приезжал только один раз.

– Как будто бы осмотреть, понимаете, сэр? – втолковывает мне Сэйлз с азартом. – С чемоданчиком. Наверное, там были инструменты. Наш врач из Летерхэда, мистер Меннинг, выглядит похоже. Он тоже осматривал Джулию, но ничего не рассказывал.

– Врачебная тайна, – киваю я.

– Вот, вот, – с огорчением подтверждает мистер Сэйлз, так ничего и не выпытавший у зашедшего к нему пропустить рюмку-другую мистера Меннинга.

Но он и так многое понял. Местного врача больше не звали, однако с тех пор стали заявляться те самые джентльмены из Лондона.

– Мисс Джулия умерла совсем молодой, так, может быть, у нее была болезнь в привычном понимании вроде чахотки? – предполагаю я.

– Нет, сэр. Все случилось слишком внезапно. В одночасье от чахотки не умирают. Говорю вам, у нее было что-то с головой.

Я не спрашиваю его про версию Дойла. Главное сейчас, не сбить мистера Сэйлза, и мы возвращаемся к доктору Уотсону. Я никогда не задумывался, что он за доктор. Доктор чего? Мне не раз казалось, что приятель Холмса своим видом, да и умом, если честно, не соответствует образу человека, подходящего для этой профессии.

Но, по словам хозяина, именно доктор Уотсон задержался больше всех. Иногда Сэйлз из окна верхнего этажа видел его прогуливающимся в парке с мисс Джулией. Реже с мисс Элен. Глаз у Сэйлза еще и острый. Я пытаюсь оценить расстояние, для чего поворачиваю голову в сторону дома. Ранняя весна и парк. Примерно так же наверное выглядел он и в те годы, когда все еще были живы. Поразительно! Не для того ли сюжет перенесли аж в восемьдесят третий год? Чтобы спрятать скелет доктора Уотсона в один из шкафов Сток-Морана? Я был готов к каким угодно ужасным и отвратительным тайнам, но это что-то совсем иное. Не оторопь, не содрогание – одно лишь тягостное недоумение. Вот с чем ассоциируется напарник Шерлока Холмса. Что еще за экспедиция? По заданию Холмса или какая-то личная история? Были ли они знакомы уже тогда, шесть лет назад или даже раньше? Если доктор Уотсон допустил какую-то оплошность или даже хуже, не явился ли Холмс заметать следы спустя два года? И тогда остальное, весь рассказ целиком – антураж с единственной целью отвлечь внимание? Быть может, доктор Уотсон занимался лечением доктора Ройлотта или всей семьи? Хватило бы ему ума прописать больному змеиный яд? Безумная картина того, как доктор Уотсон объявляет диагноз и назначает лечение, побежала перед моими глазами слишком уж весело. «Но для этого, мой дорогой коллега, вам придется завести себе змею, чтобы лично доить ее ежедневно словно корову. Джулии я назначаю чайную ложку на ночь, а вам с вашей комплекцией – две». Если он допустил усугубление болезни? Грубейшую врачебную ошибку, которая лишила бы его лицензии? Сначала умерла Джулия, затем приблизилась кончина Ройлотта. Я поймал себя на том, что до сих пор знаю о докторе Уотсоне еще меньше, чем о Холмсе, в том числе и о том, есть ли у него лицензия.

Что за черт! Теперь Сток-Моран и вовсе кружит мне голову, и я пялюсь на него, словно первый за сегодня приехавший за билетом сумасшедший турист. Так не годится.

Возвращаемся к доктору Уотсону. Значит, это был как бы один затянувшийся визит? Да, но потом доктор также внезапно, как все до него исчез. Насколько скоро после этого скончалась Джулия? Сэйлз точно не помнит, но не сразу. Прошло еще некоторое время, что-то около нескольких месяцев. А затем он появился снова? Да, спустя два года. Вместе с компаньоном, который выглядел, однако, куда более уверенно, как главный. Зачем они понадобились друг другу – такие непохожие люди – и зачем приехали и отправились куда-то среди ночи? Куда-то? Разве Сэйлз тогда уже не понял, куда? Разумеется, у него была догадка, почти уверенность. Настолько, что он был готов вмешаться, если дело будет нечисто. Я поинтересовался, как он рассчитывал это понять. Он ответил, что отправился на слушания у коронера, где собирался при случае выступить свидетелем. Но там этих джентльменов не оказалось. Свидетельские показания Холмса и доктора Уотсона были зачитаны инспектором Смитом, которого допрашивал коронер. Сэйлз увидел там только мисс Элен. Она подтвердила то же самое. Оказывается, они действительно гостили той ночью в Сток-Моране по приглашению доктора Ройлотта. Видимо, Ройлотт хорошо помнил доктора Уотсона и сохранил с ним приятельские отношения. А тот в свою очередь прихватил друга. Сэйлз уже вполне освоился, так что я спрашиваю его прямо, на что он рассчитывал и при каких обстоятельствах собирался заявить, что ему есть что сказать.

Хозяин «Короны» впервые по-настоящему смущен. Полиция не нашла ничего подозрительного, оправдывается он. Если признаков насильственной смерти нет, и если все показали, что змея находилась непосредственно на теле покойного, что остается? Слишком прямой вопрос на деликатную тему застал его врасплох. Придется его успокоить, а то он испугается, что его могут привлечь за сокрытие важных сведений. И тогда поток откровений прервется. Поток, который с определенного момента прорвался сам собой, потому что ни к каким хитростям или тонкостям психологии я не прибегал. Его язык чудесным образом развязался, как только он обвыкся. Я всего лишь дал ему время понять, что никакими неприятностями откровенность ему не грозит.

Поскольку мне все еще трудно поверить во врачебные таланты доктора Уотсона, я настойчиво высматриваю любовную линию, что благотворно сказывается на состоянии моего собеседника. Его испуг как рукой сняло.

– Что вы, сэр! Это невозможно. Да и зачем тогда ему было приезжать после смерти Джулии?

– Как? – удивляюсь я. – Он и после этого приезжал?

– Да, сэр, приезжал. Через несколько месяцев. Только на сей раз у меня не останавливался.

– Откуда ж вы знаете?

– Я видел их вместе. Его и мисс Элен.

– Опять через окно?

– Нет. В Летерхэде, неподалеку от станции. Должен вам сказать, сэр, я не всегда просиживаю здесь и пялюсь в окно. До появления мистера Паппетса тоже дел хватало. Даже в Лондон приходится выбираться, вот так, сэр!

– Не сомневаюсь.

– Я видел, как они стояли и разговаривали. Недолго.

– Почему же не в Сток-Моране?

– Думаю, из-за доктора Ройлотта. Все-таки, что ни говори, хозяином дома был он. А ему, как мне кажется, это было не по душе. Взять хотя бы кавалера мисс Элен. Просто так что ли она его до последнего дня от отчима прятала?

– Что за кавалер? – настораживаюсь я. – Вы про Армитеджа?

– Бог его знает. Могу только сказать, что в то время у нее был ухажер, молодой джентльмен. А бы ли это ее будущий муж, или они расстались, мне неизвестно.

– То есть вы не знаете Армитеджа в лицо? Мисс Элен вышла замуж не здесь?

– Нет, сэр. Она почти сразу отсюда уехала. Я имею в виду после смерти доктора Ройлотта. Продажей имения занимался ее поверенный.

– Ладно, значит, у нее был некий кавалер, и она его скрывала от отчима?

– Да, сэр.

– Почему вы так решили?

– Я никогда не видел его в обществе доктора Ройлотта.

– А с нею вы где его видели? Там же в Летерхэде?

– Нет, сэр. Ближе.

– В парке? – спрашиваю я, подразумевая время, когда Ройлотт уезжал в Лондон, но Сэйлз только мотает головой. – Что, еще ближе?

– Как вас сейчас, сэр.

– Неужели в «Короне»?! – доходит до меня.

– А как же! – ухмыляется он своей особенной улыбкой – кривой и заканчивающейся где-то за ушами. Желтые зубы, желтые скулы, кожа сухая натянутая. И смех. Такой же отталкивающий, как весь облик трактирщика.

Оказывается, молодой джентльмен несколько раз снимал номер и дожидался мисс Элен. Она приходила и несколько часов проводила с ним. Догадывался ли доктор Ройлотт, Сэйлз понятия не имел. Скандалов не закатывал, это точно. На чьей стороне был хозяин «Короны»? Как всегда, ни на чьей. Скорее, наблюдал как за чем-то забавным. Тайные встречи. Вне дома. Любопытные глазки хозяина поблескивали при его ответах. Малоприятный доктор Ройлотт не вызывал желания посодействовать его прозрению. Пусть эта семейка разбирается сама. Номер снимал вполне светский человек. С какой стати он должен ему отказывать?

Спрашиваю, как часто случались их свидания, и задолго ли до смерти доктора было последнее. Ответ огорошил. Свиданий было немного, начались они примерно за месяц или два до смерти Ройлотта, но последнее имело место в тот самый день!

– Да, в день смерти Ройлотта! – смеется хозяин от того, какое у меня сделалось лицо. – Так-то! И затянулось почти до ночи!

Молодой человек приехал посреди дня, выбрал номер на первом этаже – тот, что снимал и до этого – и оставался в нем до утра. Мисс Элен присоединилась к нему вечером, когда уже стемнело, примерно часов в восемь или девять. В первом часу ночи она покинула номер, где оставался ее любовник, и вернулась в Сток-Моран. А уже в три часа, согласно полицейскому отчету, доктор Ройлотт скончался.

Все свидания происходили среди ночи? Нет, до этого так поздно они не встречались ни разу. Случалось ли Сэйлзу наблюдать по какому-либо поводу недовольство со стороны Ройлотта? Как это выглядело? И как бы проявилось, если бы он был против того, чтобы мисс Стоунер поддерживала отношения со своим молодым человеком, и узнал, что она игнорирует его запрет?

Сэйлз, как всякий сплетник, желает доказать свою осведомленность, но по счастью не настолько, чтобы пуститься на выдумки. Мисс Элен была закрытым человеком и по всей видимости очень гордой женщиной. Доктор Ройлотт никогда не буйствовал и не ругался. Поджимал губы и устранялся. Уходил в себя. Выглядел как человек, много и бесплодно размышляющий. Чьи мысли – бег по кругу, из которого нет выхода. Я ловил себя на том, что кое-что из недосказанного уже додумываю сам, и у меня, возможно, слишком поспешно, вырисовывался портрет человека, разочаровавшегося, утратившего веру в себя. Что его сломило? Гибель жены?

Факты – единственное, на чем пока следует сосредоточиться. Кто, где и в какое время находился той ночью. Сэйлз может свои толкования оставить при себе или попытаться присвоить собственную неприязнь к Элен Стоунер всей округе. Несомненно, его задевала ее гордость и сдержанность. Она всегда была безупречно вежлива и выдержана, но упорно не желала снизойти… до чего? До того, что он сам определял как должное обращение? Или он рассчитывал на большее? Одинокая женщина. Уверенная и спокойная. Будущая наследница с хорошим доходом. Возможно, ее манеры напоминали ему, что он плебей. Это задевало, но возможно и распаляло желание. Как он воспринял новость, что у нее есть жених? Испытывал ли он злорадство или ревность при ее появлениях, когда она не скрываясь направлялась в номер, в котором ее ждал его постоялец? Отпускал ли он шутки на сей счет или многозначительно помалкивал, подмигивая окружающим, если таковые были рядом? Гордячка! Доктор Ройлотт – родовой помещик, сквайр, и то был проще. Да кто она такая, черт возьми! Откуда это высокомерие?! В то же время ему не в чем было ее упрекнуть. Я так и не дождался от него примера, где бы она выглядела неблаговидно, хотя несомненно он бы прибег к нему с удовольствием.

Доктор Ройлотт с каждым годом выглядел все мрачнее, а мисс Элен за все это время нисколько не изменилась. Она всегда была очень ровным человеком. И даже выглядела всегда одинаково. За все восемь лет, что обитатели Сток-Морана провели бок о бок рядом с ним, Сэйлз лишь один раз увидел мисс Элен взволнованной. Это случилось как раз в ту ночь. Когда она покидала «Корону». Сэйлз был внизу, в том самом крохотном холльчике, где принимал постояльцев, и она прошла мимо него. Одна. Лицо ее было бледнее, чем обычно, и в глазах он приметил непривычное выражение. Какое? Сильнейшее беспокойство. Видимо, они поругались. Молодой человек даже не вышел ее проводить. Остался в номере. Сэйлз повторил, что это случилось в начале первого часа, то есть примерно через час с небольшим после ухода Холмса с доктором Уотсоном. Она прошла мимо стойки к выходу, и Сэйлз, видя, что она собирается выйти в темноту, предложил подвезти ее в Сток-Моран на его двуколке. Но она только поблагодарила его, заметив, что напрямик через парк идти совсем близко, и она не прочь прогуляться.

Напрямик и впрямь близко, и все же прогулка по ночному парку, да еще и заросшему кустарником, это не совсем подходящее занятие для молодой женщины. Конечно, настаивать на своем мнении он не решился, а все ж таки не удержался и выглянул из дверей проследить, как она пройдет через брешь в полуразрушенной ограде и углубится в парк. Но, оказавшись на крыльце, она не стала пересекать дорогу, а направилась вправо вдоль нее. Заинтригованный Сэйлз еще сильнее вытянул шею и увидел стоящий неподалеку почти скрытый темнотой экипаж. Он не уверен, но силуэтом экипаж напоминал коляску доктора Ройлотта с откидывающимся верхом. Только верх был поднят. Мисс Элен села в экипаж, но тот продолжал стоять. Сэйлз вглядывался во тьму, но не мог ни разглядеть, ни расслышать что-либо. Хотя ему показалось, что там разговаривали. Наверное, так и было, ведь не будут же молча ждать чего-то. Больше всего его заинтриговало то, что экипаж продолжал стоять, и, хоть ему сделалось не по себе, он продолжал ждать, когда же хоть что-нибудь произойдет. Что бы это ни было, казалось, более странного и необъяснимого, чем это немое вкрадчивое оцепенение, просто быть не может. Чего они ждут? Тут только Сэйлз спохватился, что в поведении мисс Стоунер изумляться следует не столько тому, что она ему солгала. Пусть так, в своей безупречно вежливой манере она отвергла очередной знак внимания, обычное человеческое участие. Что бы там эта леди себе ни думала, мистер Сэйлз имеет понятие о достоинстве, и его проявления внимания никогда не таили в себе двусмысленности и всяких там поползновений, в этом инспектор может не сомневаться. Но, как он уже сказал, пусть ее высокомерие останется на ее совести, ей не понять, что с людьми нужно бы держаться по-простому. Сердечнее, одним словом. Но он-то ее давно понял и не тому удивился. А тому, каким образом она узнала, что экипаж прибыл и ждет ее. Сэйлз не мог вспомнить, было ли слышно его приближение. И стояла коляска поодаль, то есть так, что не была видна из окна ее номера. Их номера, там же еще остался этот молодой щеголь из Лондона. Почему из Лондона? Сэйлз так решил. То ли изящество, то ли развязность. Сэйлз плохо в этом разбирался, так что мог принять одно за другое. Одним словом, свободные манеры. Вот что он имел в виду.

Потом он подумал, что у нее была договоренность, что за нею заедут в это время. Не до утра же ей тут находиться. Сэйлз приводил самому себе объяснения, что все не так уж и необычно, дела житейские, тем более его не касающиеся. А дела чужие всегда кажутся несколько иными, чем должны быть, люди все делают по-своему. Это все странно только на первый взгляд, сколько уже раз было такое, что все запросто объяснялось. И так и эдак он успокаивал себя, а коляска продолжала стоять на том же месте. Если доктор Ройлотт послал за мисс Элен своих гостей, тех джентльменов, что ушли час назад, то чего, спрашивается, они ждут? Не оттого ли у нее было такое лицо, что ее свидание грубо прервали?

Ему снова вспомнилось ее волнение, и он вдруг от чего-то разволновался сам. Его стала донимать легкая дрожь, будто передалась чья-то тревога. Пришла в голову мысль, что он не знает, кто сидит там, спрятанный тентом. И что его видят оттуда, из-за тента, и наблюдают за ним. Ежась от неприятного холода, пробежавшего по спине, он напомнил себе, что подглядывать за людьми – занятие не самое подходящее, тем более, что ночная прохлада вещь коварная, а простуда ему ни к чему. Завтрашний день принесет новые хлопоты. Вернувшись к теплу очага, он взглянул на часы и с удивлением понял, что простоял у двери минут пять, может, чуть больше. Почему-то они показались ему бесконечно долгими. Он пытался вспомнить, слышен ли был стук копыт, чтобы определить, когда мог подъехать этот таинственный экипаж, но не смог. Ну и черт с ним! Он ушел в соседнюю комнату, служащую ему спальней, где стал расстилать постель. Затем взглянул на окно, подумал, и оставил его запертым. Еще слишком холодно. Нужны силы и здоровье. Четыре года назад он был таким же всеобъемлюще желтым и сетовал, что здоровья начинает не хватать. Улегшись и погасив свет, он еще некоторое время прислушивался, когда же послышатся звуки отъезжающего экипажа. Мысли путались, потом редели, замирали. Он всегда засыпает быстро, почти мгновенно. Но ему показалось, что он успел услышать, или ему это приснилось….Цок-цок. А потом раздался этот ужасный душераздирающий крик. Будто вопили в дюжину глоток. Так было громко. Он подскочил с бешено бьющимся сердцем и почти сразу взглянул на часы. Они показывали три часа. На дознании у коронера было названо то же самое время. Слухи мгновенно разнесли новость, что доктора Ройлотта укусила змея. На суде это подтвердилось. Коль это несчастный случай, стоило ли вмешиваться?

– Что я мог поделать? – завершил он свой рассказ вопросом, ответ на который казался ему очевидным. – Мои показания ничего бы не изменили.

– После крика вы выглядывали в окно?

– Да, сэр. Сразу же.

– Коляски не было?

– Нет.

– Вы помните, какие комнаты сдавали Холмсу и Армитеджу?

– У мистера Холмса был номер на втором этаже. По центру. А у ухажера мисс Элен на первом, самый крайний к северу.

– Обе комнаты смотрят на парк?

– Да, сэр.

– Они свободны сейчас?

– Что вы, сэр! Только не в этом году.

– Что же эти ваши паломники и ночуют здесь?

– Некоторые так и живут. По нескольку дней! А та комната, как вы понимаете, пользуется особым спросом.

– И все же мне надо осмотреть оба номера. Уверен, ваши постояльцы не будут против короткого визита инспектора Лестрейда.

– Как сказать…, – замялся он. – Вообще-то…

– Бросьте, они будут только рады. Как никак, я тоже вхожу в число героев мистера Дойла, пусть и в анекдотическом качестве. Обещаю не требовать с них платы за зрелище.

– Будет вам, сэр, – смутился Сэйлз окончательно. – Полицию у нас уважают. Во всяком случае, иного у себя я не допущу. Идемте, я покажу вам все сам.

– И еще. Когда уехал кавалер мисс Стоунер?

– На следующий день, рано утром. Примерно в шесть часов.