Алиса Котовская
Могильцы

В забытой богом деревне Могильцы, заросшей крапивой и чертополохом, стоял дом. Не древний, не покосившийся – обычная пятистенка с резными наличниками, но что-то в нём было не так.

Старухи шептались, что земля здесь нечистая – когда-то давно на этом месте хоронили без креста, и теперь оно не отпускает.

Первыми в дом въехали Горшковы – городские, наивные. Купили за бесценок, смеялись над деревенскими суевериями.

А потом началось.

Сначала пропала кошка. Нашли ее в печи – задушенную, но без следов рук. Будто сама залезла и задохнулась.

Потом заболела дочка. Каждую ночь она будила родителей криками:

–Папа, там бабка стоит! В углу!

Но в углу никого не было.

Отец, рационалист до мозга костей, смеялся, пока однажды ночью не услышал скрип. Не сверху, не с улицы – из-под пола.

Он спустился в подпол.

И не вернулся.

Утром мать с дочкой нашли его в самом дальнем углу подполья. Он сидел, обхватив колени, лицо в тени.

– Вань?.. – позвала жена.

Он медленно поднял голову.

Глаз не было.

Только чёрные дыры, будто их выжгли изнутри.

А рядом с ним, в темноте, что-то шевельнулось.

И засмеялось.

Через неделю нашли и мать с дочкой. В том же углу.

В той же позе.

С такими же пустыми глазницами.

Их похоронили, дом заколотили.

После Горшковых дом стоял пустым три года. Пока не пришёл дед Степан – последний из рода староверов, что жили когда-то в Могильцах. Он перекрестил порог, плюнул через левое плечо и сказал:

– Здесь моё.

Соседи переглядывались. Они-то знали.

Первые дни всё было тихо. Потом старик начал бормотать – сначала себе под нос, потом вслух, будто спорил с кем-то.

–Они шепчут, – признался он как-то утром куме Матрёне. – Из стен. Из-под половиц.

– Да брось ты, – отмахнулась та, – ветер в щелях гуляет.

Но в ту же ночь полдеревни проснулось от крика. Не от человеческого – скрипучего, будто ржавые петли скрипят. Выбежали на улицу. В доме деда Степана горел свет.

А в окне что-то шевелилось.

Не он.

Что-то выше.

Тёмное.

Наутро старика не вышли за водой. Соседи постучали – дверь была заперта изнутри. Но оттуда доносился голос.

Не один.

Много.

– Степан-а-ан… – звали его разными голосами. Женскими. Детскими. Горшковых.

Взломали дверь.

В избе пахло гарью и чем-то кислым. Стены были исцарапаны – будто по ним карабкались.

А в печи…

В печи сидел дед Степан.

Запертый изнутри.

Его втиснули в топку – кости переломаны, будто сложили, как дрова. Лицо – застыло в ужасе. А рот…

Рот был забит пеплом.

Сгоревшими фотографиями Горшковых.

С тех пор в доме никто не селился.

Дом в Могильцах снова ждал своих жертв.

На этот раз – молодую пару из города. Анна и Максим. Она – художница, мечтавшая о “деревенском вдохновении”, он – айтишник, уверенный, что все страшилки просто гнилые доски и сквозняки.

Купили дом за копейки. Смеялись над предупреждениями старух.

Первая ночь.

Анна проснулась от стука.

Не просто “где-то” – ровно за изголовьем кровати.

Тук. Тук. Тук.

Медленно. Намеренно.

–Макс, – шепотом тряхнула она мужа.

Тот ворчал:

– Мышь. Или ветер.

Скр-р-р-реб.

Как будто кто-то водил ногтями по внутренности стены.

Максим встал, стукнул кулаком в бревно.

–Заткнись!

Тишина.

Анна заметила:

– Макс… Стена теплая.

Он приложил ладонь. Дерево действительно было теплым. Как живое.

В ту же секунду – УДАР ИЗНУТРИ.

Всё бревно дрогнуло.