# Плага

Константин Чемезов

Чтобы выжить среди зверей, нужно убить в себе человека.

Мир рухнул, оставив после себя лишь пепел и остатки человечества, что снова агрессивно борются за жизнь. В этом аду прошедший войну Старик хотел лишь одного – уберечь свою семью от внешних угроз. Но у нового мира свои правила: здесь за доброту платят кровью, а за надежду – предательством.

Потеряв всё, он должен сделать выбор: сломаться или переродиться. В кого превратится старик и кем станет его внук, живя с обезумевшим дедом?

Это история о любви, которая калечит, и о том, какую цену приходится платить за шанс увидеть завтрашний рассвет.

## Халат

В тесном, но по-своему уютном охотничьем домике висела тишина – плотная и вязкая, как кисель. Она липла к стенам, к мебели, к коже. Нарушал её лишь ритмичный, тяжёлый стук армейских ботинок.

Престарелый мужчина в ослепительно белом, совершенно нелепом для этого места халате мерил шагами комнату. От книжного шкафа к буфету. И обратно. Он нервно потирал руки, и из его горла вырывалось невнятное, раздражённое бормотание:

– Хмм… угу… чёрт… да где же она? Куда я её засунул?

Внезапно он замер посреди комнаты, словно налетел на невидимую стену. Резко вскинул голову к потолку – лицо просияло.

– Точно! Как же я мог забыть!

Мужчина метнулся к полке и с усилием вытянул массивный фолиант – толщиной сантиметров в десять, не меньше. Сдув пыль с обложки, он грузно опустился за дубовый стол.

Напротив, неподвижно, как изваяние, сидел парень. На вид – не больше двадцати пяти. На плечах висела рваная, серая рубаха, явно с чужого плеча – «дедовская», как сказали бы в старину. Спутанные, давно не мытые волосы падали на глаза.

Но самым страшным было лицо.

Оно напоминало застывшую маску: ни страха, ни интереса, ни злости. Абсолютная пустота, по которой невозможно было угадать – бросится он сейчас на собеседника или продолжит сидеть так до скончания веков.

Мужчина в халате раскрыл книгу-тайник. Внутри, в вырезанной нише, покоилась квадратная бутылка виски, на горлышке которой был надет перевёрнутый стакан.

Звякнуло стекло.

Он плеснул янтарную жидкость на два пальца, крутанул стакан в руке, втянул аромат и опрокинул содержимое в глотку одним движением.

– Ууух… – вырвался из груди глубокий, с хрипотцой выдох. – Хорошо-о-о…

Он задумчиво уставился на этикетку, смешно вытянув губы трубочкой. Казалось, доктор решает судьбу человечества или, как минимум, сложнейшее уравнение. Но пауза длилась недолго.

– Ай, ладно! К чёрту всё, налью ещё, – махнул он рукой.

В стакан щедро полилась новая порция – граммов двести, почти до краёв. Он снова взболтал напиток, но пить не стал.

Стукнул стаканом о столешницу.

И в тот же миг его взгляд, внезапно ставший острым и цепким, вонзился в парня.

Вся суетливость и комичность слетели с доктора, будто их и не было. Лицо отвердело, стало непроницаемым. Теперь перед парнем сидел не чудаковатый старик, а человек, готовый услышать самые неприятные вещи.

Парень медленно поднял глаза.

Врач подался вперёд и произнёс низким, почти рычащим басом:

– Рассказывай.

Пауза.

– С какого момента ты перестал быть… один?


## Охота

На дворе стоял октябрь – идеальное время для охоты, сбора грибов и ягод. Свежий воздух был наполнен густым запахом прелой листвы, под ногами шуршал ковёр из золота и багрянца, а на пять километров вокруг не было ни души, кроме них троих.

Отец открыл дверь в низкий бревенчатый дом. Дверные проёмы были такими низкими, что ему всякий раз приходилось нагибаться, чтобы не удариться лбом. А вот его юному сыну, пока ещё подмастерью, они были в самый раз – он проскакивал под притолокой, даже не пригибая головы.

– Ну, охотничек, собирайся, – бодро воскликнул отец, хлопая сына по плечу.

– Ура! – глаза мальчика ярко вспыхнули. – Наконец-то! Посмотрим на животных, соберём на зиму ягод, а дед нам из них вкусное варенье сварит!

Отец усмехнулся и принялся проверять ружьё, тщательно собирая снаряжение. В его видавший виды, весь покрытый заплатками, но по-прежнему надёжный семидесятилитровый рюкзак легли патроны двенадцатого калибра: картечь и тяжёлые пули Жакана – на случай встречи со зверем покрупнее. Туда же отправился неприкосновенный запас для чрезвычайных ситуаций: консервы, медикаменты, средства для розжига и несколько фольгированных спасательных одеял.

Тем временем юный охотник уже облачился в лёгкую, но качественную одежду и закинул за спину свой собственный сорокалитровый рюкзак.

– Папа, я готов! – с гордостью доложил он, вытянувшись во фрунт.

– Молодец.

– Выйди на улицу, посмотри погоду, а по пути в бане возьми компас с ножом. Я сейчас догоню.

Мальчик кивнул, взял всё необходимое и вышел на крыльцо. По старинке вымочив палец в слюне, он поднял его над головой, прислушиваясь к ощущениям, и что-то серьёзно пробормотал себе под нос:

– Кажется, с погодой нам сегодня не повезло.

К этому времени из дома вышел отец. Он вопросительно кивнул, глядя на маленького эксперта.

– Пап, сегодня не лучший день для охоты, – серьёзно пояснил мальчик. – В небе собираются большие тучи, и ветер гонит их прямо на нас. Воздух стал слишком холодным. Если пойдёт сильный дождь, мы быстро промокнем, идти станет вдвое тяжелее, и шансы вернуться до наступления темноты сильно уменьшатся.

Он довольно улыбнулся, явно гордясь тем, как продемонстрировал свои знания.

– Ого! Это тебя дед научил, что ли? – с доброй улыбкой проговорил отец. – Не бойся, есть у меня пара проверенных укрытий в этом лесу. Не пропадём.

Мальчик одобрительно кивнул, и они двинулись к лесу, темневшему в двухстах метрах от дома. Ребёнок был так возбужден ожиданием первой настоящей добычи, что бежал чуть ли не впереди отца, но его энтузиазм заметно поубавился, как только они ступили под густую сень деревьев.

– Слушай, пап, а почему дедушка с нами не пошёл?

– У него сегодня день физической подготовки: пятнадцатикилометровый забег вокруг леса по пересечённой местности. Всё ещё старается быть в такой же форме, в какой он был, когда служил.

– А кем он был на службе?

– Точно не знаю, он никогда об этом подробно не говорил, – вдруг отец опустил голову, и взгляд его стал странным, отсутствующим. – Говорил лишь то, что он жил ещё в том «старом мире», о котором он тебе так часто рассказывал, а ты ему постоянно отвечал, что всё это – просто выдумки.

Отец будто очнулся, посмотрел на мальчика и снова улыбнулся.

– Ну, хватит языком молоть. Силы нам ещё очень понадобятся.

Продвигаться вглубь леса было трудно: мешала неровная, хлюпающая почва, заваленная павшими ветками и скользкими стволами сгнивших деревьев. Ветер, нагонявший тучи, здесь, в чаще, уже не сбивал с ног, но его заунывный вой в кронах заглушал почти все остальные звуки. Отец с сыном, одетые в камуфляж, углубились в лес настолько, что вокруг сгустился сумрак, словно вечер наступил на несколько часов раньше срока.

– Пап, а на кого конкретно мы охотимся?

– На любую крупную дичь, но в приоритете у нас олень.

– А почему не лось? – с задором спросил мальчик.

– Лося тяжело уложить с первого выстрела, он невероятно крепок на рану. Плюс у них сейчас начался гон – брачный период. В это время лося в лесу лучше вообще не встречать.

Боевой дух у сына заметно просел, но любопытство всё ещё брало верх:

– Почему?

– В этот период они крайне агрессивны. Если лось тебя заметит и примет за конкурента, удрать от него по бурелому почти невозможно, – отец сделал паузу и добавил уже мягче: – Конечно, ты можешь быстро залезть на дерево, это у тебя отлично получается, но сидеть там на холоде придётся, возможно, целый день, пока он не уйдёт.

– Угу, – понимающе промычал мальчик.

Они шли около получаса, когда начался дождь. Вместе с порывистым ветром он заглушал любые звуки шагов. Видимость из-за плотной пелены воды и сгустившихся туч упала до критических ста метров. Идти по раскисшей земле стало намного сложнее, особенно с тяжёлым снаряжением.

Вдруг вдали между стволами показался силуэт оленя. Мальчик его не заметил, а отец резко замер и выставил руку, преграждая путь сыну. Жестом приказал лечь на землю. С этого момента они перешли на едва слышный шёпот.

– Сегодня нам повезло. Сам на нас вышел.

– Да, но дождь усиливается. Даже если добудем его сейчас, вряд ли утащим тяжёлую тушу обратно по такой грязи.

– Правильно мыслишь, коллега, – одобрительно шепнул отец.

Он достал старое дедовское ружьё-двустволку и зарядил его картечью. Лёг на живот, выровнял дыхание и тщательно прицелился. Его лицо в этот миг будто окаменело: взгляд стал жёстким, сосредоточенным и совершенно безэмоциональным. Олень по-прежнему стоял неподвижно, лишь изредка вскидывая голову, чтобы оглядеться по сторонам.

– Оленуха, самка, – монотонно проговорил отец, не отрываясь от прицельной планки. – Их отличить легко: самки намного меньше и всегда безрогие. Целиться нужно в убойную зону – в область за передней ногой, чуть выше грудной клетки.

Отец плавно нажал на спусковой крючок.

Раздался сухой металлический щелчок.

И тишина.

Осечка.

Отец медленно, с недоумением повернул голову к сыну. В их глазах застыл одинаковый немой вопрос. Он судорожно взвёл курок снова, навёл ствол и нажал на спуск во второй раз…

Громкий выстрел наконец рассёк лесную тишину. Тяжёлая отдача толкнула отца в плечо, а из стволов вырвалось облако порохового дыма.

Но вместо того чтобы упасть, «олень» остался стоять, а из-за него раздались два хриплых, рычащих голоса:

– Эй, ты нахрена пальнул? Этот грохот на два километра слышно! Мы, вроде как, подобраться к ним хотели, а ты, бл**ь, опять всю малину испортил!

– А что, по-твоему, ваше мудачество, мы жрать сегодня будем? – ответил другой голос. – Я на этой шкуре уже полчаса сижу, замёрз как собака!

– Да ты, сука, даже не попал, гидроцефал! Пуля мимо свистнула!

– Заебался я есть человечину уже. Сколько можно? Жрать постоянно хочется, а дичи из-за шума нет.

– Из-за таких мудаков, как ты, нам и приходится жрать людей. Ты ведь нихуя не попадаешь, урод криворукий.

– Сам урод. Ты себя-то видел в отражении? Морда скоро отвалится.

Отец мгновенно понял, что они наткнулись на засаду каннибалов, использующих приманку. Он сбросил с плеч тяжёлый рюкзак и стал судорожно в нём рыться. Выхватив пистолет «Грач», протянул его сыну.

– Бери. Предохранитель возле затвора, флажок вниз, как я учил. Там шесть патронов. А теперь снимай свою сумку и тихо, на корточках, уходи на восток. Из-за шума дождя они тебя не заметят. Там найдёшь очень толстое дерево, рядом с ним скрытая землянка. Оттуда сможешь связаться с дедом по рации.

– Пап… – мальчик от дикого страха не мог вымолвить ни слова, желая лишь одного – бежать без оглядки домой.

– Нет! – твёрдо и резко оборвал отец, перехватив его испуганный взгляд. – Ни в коем случае не беги. Бегущего человека легче заметить.

Он выдержал паузу, и его глаза на мгновение наполнились смирением и любовью.

– Иди, пожалуйста.

Мальчик соскользнул с пригорка и на корточках начал пробираться между деревьями на восток. Тем временем отец уже лихорадочно заряжал ружьё тяжёлыми пулями Жакана и набивал патронташ, готовясь к своему последнему бою. Рюкзак сына он быстро забросал прелыми листьями и ветками, а свой скинул в глубокую канаву. У него оставалось двенадцать патронов в запасе и два в стволах.

Дождь лил стеной. Различить слова спорщиков было уже невозможно, но их тёмные силуэты отчётливо проступали сквозь серую хмарь. Один, кажется, был разочарован, второй – зол. Пока они препирались, отец прицелился в того, что выглядел крупнее и злее. Сильный ветер, гладкоствол, пуля Жакана… Все физические законы были против него. Успокоив бешено бьющееся сердце, он выдохнул.

Выстрел!

Один из силуэтов с глухим стоном рухнул на землю. В ту же секунду отец скатился с пригорка и рванул по низине в обход. Пробежав на карачках около ста метров, он пополз, обходя позицию противника с фланга. Он занял новую точку для стрельбы в двухстах метрах от лежащего тела, надёжно спрятавшись за валуном. Вставил в ствол новый патрон. Камуфляж и ружьё, вымазанные в жидкой грязи, делали его почти невидимым на фоне октябрьского леса.

Слегка высунувшись, отец принялся выцеливать второго врага. Одно тело лежало неподвижно. Второе, ещё живое, металось поодаль, скрываясь за деревьями. Кажется, даже под таким ливнем мародёр сориентировался, откуда прилетел первый выстрел. Он что-то яростно выкрикнул и швырнул тяжёлый предмет.

Раздался оглушительный хлопок осколочной гранаты, взметнувший вверх комья земли. Противник судорожно оглядывался, постоянно двигаясь и не давая прицелиться.

«Была не была…»

Прицел, короткий вдох, выстрел.

Голова мародёра лопнула, словно перезрелый арбуз.

Перезарядка. Два новых патрона в стволах.

Не прошло и минуты, как вдали, со стороны их лагеря, замелькали ещё около дюжины силуэтов. Отец понял: нужно немедленно менять позицию и при этом отвлечь их всех на себя, чтобы увести погоню как можно дальше от сына.

– СТОЙ, СУКА! – раздался треск автоматных очередей, пули в щепки разносили кору деревьев над головой. – МЫ С ТОБОЙ ЕЩЁ НЕ ЗАКОНЧИЛИ! Шестеро за ним, остальные – обыскать местность и убрать трупы!

Отец бежал сломя голову сквозь кусты, периодически оборачиваясь и отстреливаясь. Как только вражеский отряд его заметил, начался непрекращающийся свинцовый залп. Он стих лишь через пару минут. Фигура в камуфляже больше не бежала. Отец неподвижно лежал на мокрой, окрасившейся в багрянец траве.

– Пакуйте его, ребята. Хотя бы что-то поедим сегодня, мясо ещё тёплое.

Раздался оглушительный хлопок.

«То ли гроза, то ли граната… Нет, не может быть. Отец бы так не поступил», – думал мальчик, которого покидали последние силы. Мокрый, в грязи и глубоких царапинах, он остановился передохнуть. Он не знал, сколько прошло времени – по ощущениям вечность, а на деле минут пять. Выстрелы вдали стихли, но теперь до него донёсся отчётливый лай.

«Собаки? Они не могли послать собак…»

Паника нарастала, сжимая горло. «Забраться на дерево? Нет, всё равно вычислят по запаху, и меня просто снимут оттуда пулей. Убежать не получится…»

Мальчик обернулся – и замер.

Всего в десяти метрах от него стояла огромная лохматая овчарка, обнажившая клыки.

Миг – и он уже валяется в грязи, истошно крича от ужаса. Собака, мёртвой хваткой вцепившись в его ногу, начала тащить его назад к хозяевам. Её клыки пронзили мышцы до самой кости, принося невыносимую острую боль. Мальчик попытался отбиться свободной ногой, но собака перехватила движение, прокусила ботинок и впилась в голую лодыжку.

Крик сорвался на хрип, голос начал стихать. Разум затуманился от болевого шока. Вдалеке уже слышался довольный, предвкушающий голос мародёра.

Вдруг мальчик нащупал в кармане рукоять пистолета.

Он вытащил его, машинально, как учил отец, щёлкнул флажком предохранителя и трясущимися руками прицелился в надвигающуюся человеческую фигуру.

Выстрел!

Теперь оглохший, онемевший и почти ослепший от слёз и боли, он словно провалился в дурной сон. Силуэт мародёра на коленях пытался нащупать рану в животе.

Второй выстрел – и силуэт безжизненно рухнул в грязь.

Третий выстрел – ошмётки черепа овчарки разлетелись в стороны.

Мальчик попытался приподняться на локтях, но остатки сил окончательно оставили его. Он упал лицом в мокрые листья и закрыл глаза, надеясь, что всё это – лишь затянувшийся кошмар.

Когда сознание начало возвращаться к отцу, он почувствовал, что его глаза завязаны грязной тряпкой, а раны на теле грубо забинтованы и чем-то обработаны. Тело совершенно не слушалось.

Когда повязку сорвали, перед ним предстала измождённая, напуганная женщина в обносках.

– С такими ранами обычно не живут, – тихо, почти шёпотом сказала она. – Я обработала чем смогла. Если повезёт – проживёте ещё пару часов.

– Что?.. – едва слышно произнёс отец, сплёвывая кровь.

– Скоро за вами придут. Скорее всего, разделают и убьют. Я слышала, они вас долго искали. Как вы вообще на них напоролись? Это же их логово.

– Сын… Охота… – прошептал он, с огромным трудом фокусируя взгляд на собеседнице. – Помогите ему… Пожалуйста. Я уже не смогу. Вы… вы помогите.

– Нет, – твёрдо и со страхом ответила женщина. – Не могу. Один шаг в сторону – и меня растерзают точно так же, как и вас.

Дверь в комнату с грохотом распахнулась. Вошли трое крупных мужчин.

– Этого давайте сюда. Покажем ему сына, заодно и узнаем, где припрятан товар, – ухмыльнулся один из них, поигрывая ножом.

Двое бугаёв подхватили отца под мышки и, словно тряпичную куклу, поволокли его в главный зал здания. Мародёров там было много, не меньше двух десятков. Огромное помещение с четырёхметровыми потолками освещал большой камин, в котором горели обломки мебели. Рядом с ним на пыльном ковре, едва шевелясь, лежал его сын.

– Кидай этого урода здесь, – бросил лидер.

Он присел на корточки перед лицом отца. От главаря несло гнилью и немытым телом, а его неестественная улыбка с редкими заточенными зубами напоминала оскал пилы.

– Слушай сюда, мы вообще-то собирались взять только тебя, помучить немного за старые долги. Но нам сказочно повезло: прямо в руки пришёл ещё один кусок свежего мяса.

Мародёр с силой схватил отца за волосы и рывком приподнял его голову.

– Помнишь меня? – ехидно спросил он, глядя прямо в глаза.

Дальше всё происходило быстро и грязно, без кино. Отец понимал: отступать некуда. Он попробовал собрать голос в горле, чтобы сказать сыну хоть что-нибудь, но изо рта пошла кровь.

Кто-то ударил его по лицу. Кто-то рассмеялся.

Сына шевельнули носком, как мешок, проверяя – жив ли. Он стонал. Отцу захотелось выть, но он не мог – только хрипел.

И тут где-то снаружи раздался звук, который они не ждали услышать.

Пулемёт.

Короткая очередь – и сразу тишина, такая, что слышно, как дождь бьёт по крыше.

В зал ворвался дед.

Он вошёл не как спаситель. Как приговор.

Пулемёт бил коротко, экономно. Люди падали, как подкошенные. Кто-то успел поднять автомат, но дед уже был рядом. Он двигался так, будто время вокруг отстаёт.

Один из мародёров бросился к нему с ножом – дед не отступил ни на шаг. Удар прикладом – и нож звякнул о пол. Ещё выстрел – и человек сложился, будто его выключили.

Главарь попытался прикрыться, схватив отца как щит, но дед не остановился. Его взгляд был тяжёлый, пустой и злой – взгляд человека, который давно перестал торговаться с миром.

Когда первый шквал закончился, в зале осталось слишком много тел и слишком мало воздуха.

Отец ещё дышал. Сын ещё дышал.

Дед быстро достал из разгрузки шприц-тюбик и вколол мощный стимулятор сыну прямо через одежду. Оглядевшись, он заметил внука, лежащего под телом убитого главаря. Подбежал к нему, сделал такой же укол и тихо спросил:

– Внучок, ты цел? Что с ногами? Идти сможешь?

Обезболивающее подействовало почти мгновенно, возвращая ясность мыслей.

– Бежать не смогу, дед, но идти постараюсь, – измученно ответил мальчик, опираясь на локоть.

– Отлично.

Дед вытащил из кобуры маленький лёгкий пистолет и вложил его в трясущуюся руку внука.

– Держи. Пойдёшь строго за мной. Стрелять только в самом крайнем случае. На одну линию огня со мной не становись. Понял?

Внук молча кивнул.

В этот момент в дверном проёме показалась та самая женщина со слезами на глазах.

– Заберите меня, пожалуйста! – она упала на колени перед стариком. – Я не хочу, не могу здесь оставаться!

В глазах деда на мгновение промелькнула бездонная вселенская усталость.

– Оружие в руках держать можешь? Стрелять хоть немного умеешь?

– Немного… муж учил когда-то.

– Отлично. Живо бери любую пушку с пола, собирай все магазины к ней и снимай разгрузки с трупов – патронов много не бывает. Ты прикрываешь мелкого, мелкий следит за тылом. Я понесу его отца. Ясно? – грозно прикрикнул дед.

– Да, – коротко ответила женщина и, пересиливая тошноту, принялась собирать снаряжение.

– Ты эту местность хорошо знаешь? – спросил дед, на ходу перезаряжая пулемёт.

– Да. Это бывший детский лагерь «Орлёнок». Укрытий и подвалов тут полно.

– Отлично. Прорвёмся в центр лагеря, на открытую площадку, я подам сигнал.

– Сигнал? – женщина недоверчиво посмотрела на его окровавленное лицо.

– За нами прилетит вертолёт, – спокойно и буднично ответил дед.

Женщина замерла с открытым ртом, выронив магазин.

– Вертолёт? Вы в своём уме? Откуда здесь вертолёт?.. Нет-нет, я готова поверить во всё, что здесь творится, но в вертолёт в наше время – это просто бред сумасшедшего!

Дед вскользь посмотрел на женщину исподлобья своим тяжёлым взглядом. Она тут же отвела глаза и тихо пробормотала себе под нос:

– Хотя лучше уж с сумасшедшим убийцей, чем с этими каннибалами.

– То-то же, – грубо бросил дед.

Когда все были готовы, он взвалил стокилограммового сына на широкие плечи, и они короткими перебежками двинулись вглубь лагеря, к следующему кирпичному домику. Дождь всё так же лил как из ведра, превращая всё вокруг в серую жижу. Казалось, на звуки выстрелов сбежались мародёры со всего окрестного леса. Группу встретил шквальный огонь из зарослей. Пули со свистом рикошетили от стен. Они отвечали редкими выстрелами из окон, выигрывая себе ещё пару минут жизни.

После очередной особенно длинной очереди со стороны противника женщина вскрикнула и съёжилась на полу.

– Ты в порядке? Зацепило?! – обернулся дед.

Она не ответила, начав мелко дрожать и реветь, раскачиваясь из стороны в сторону.

– Зачем я с ним связалась… Он чокнутый… Мы не выживем…

Резкая пощечина привела ее в чувство. Она молча забилась в угол, обняв коленки. Дед побледнел и как будто слегка дезориентировался.

– Дед, ты в порядке?

Автомат деда упал, он облокотился о стену и схватился за живот. Мальчик перекинул взгляд с упашего автомата на тело деда, а его одежда прератилась из желто-зеленого камуфляжа в почти одноцетный коричневый. Пятно все сильнее расползалось по телу. В итоге дед скатился до пола и сидел с глазами, которые уже не боялись – они приняли реальность. Мальчишка сквозь залпы мародеров подбежал к деду и начал его трепать со злезами на глазах.

– Дед, деда. Прошу, не надо. Папа умирает!

Вдруг его глаза быстро зашевелились. Дед вытащил небольшое устройство, нажал несколько кнопок, еле-еле встал, поднял пулемет и крикнул:

– Сдаемся! Не стреляйте!

– Так выходите! И так ясно, что вам конец!

– Не можем! У нас раненые! А женщина вообще с ума сошла. Я один на ногах! – Дед встал в оконный проем, на виду у всех. Он отсоединил магазин от пулемета и демонстративно передернул затвор, выбрасывая последний патрон. – Все. Что дальше?

– Выходи к нам. Мы тебя упакуем, а потом и твоих дружков.

И тут в свинцовом небе послышался нарастающий, жуткий свист, похожий на звук разрываемой материи.

Не успели мародёры опомниться, как первый из тяжёлых артиллерийских снарядов упал точно в центр их группы, разрывая тела и деревья на куски.

Одновременно из соседнего, плотно зашторенного окна ударил автомат – это был внук, подобравший брошенное оружие женщины.

В лагере началась невообразимая паника. Снаряды падали один за другим, превращая лагерь в ад.

– За мной! Живо! – рявкнул дед, обретая второе дыхание.

Он снова рывком взвалил сына на плечи и жестом приказал внуку прикрывать их отход. Его лицо полностью покрылось холодным потом, а веки так и норовили закрыться навсегда.

– А женщина?! Мы её оставим?! – крикнул мальчик сквозь грохот разрывов.

Дед, казалось, его даже не услышал, продолжая упорно идти вперёд. Мальчик на секунду обернулся и посмотрел жалобным взглядом на трясущуюся в углу женщину. В этот миг он с пугающей ясностью понял, что сейчас она будет лишь обузой, которая потянет их всех на дно.

Пользуясь суматохой и дымом, они выбежали на открытую площадку в центре лагеря.

Дед достал сигнальный пистолет, рукоять которого уже окрасилась в его собственную тёмно-красную кровь, и выстрелил вертикально вверх ярко-красной ракетой.

Артиллерийский обстрел мгновенно прекратился, оставив после себя лишь звон в ушах.

Через тридцать секунд в небе, прямо над верхушками деревьев, показался хищный силуэт боевого вертолёта «Крокодил». Его бортовые пулемёты уже вовсю поливали свинцом любую движущуюся цель на земле, зачищая периметр. Вертолёт тяжело приземлился, подняв тучи брызг. Из него стремительно высыпала ударная группа в чёрной экипировке.

К этому времени внук уже начал терять сознание от пережитого шока, боли и потери крови, а его отец был на самой грани жизни и смерти.

Дед, собрав последние крохи воли, затащил обоих на борт, что-то коротко крикнул пилотам – и винтокрылая машина, поднимая вихри воды и грязи, стремительно взмыла в грозовое октябрьское небо.

## Я был с ним всегда

Мужчина в помятом медицинском халате нервно потирал руки. Он сверлил взглядом поверхность стола, надув губы, словно обиженный ребёнок, а затем глухо произнёс:

– История, конечно, впечатляющая, хоть и звучит маловероятно… Но вопрос мой был в другом.

Он внезапно вскинул голову. Лицо исказилось хмурой гримасой, голос стал тяжёлым, рубленым:

– Ког-да… ты… по-явил-ся… там?

Парень тонко улыбнулся, глядя на собеседника исподлобья.

– А вы разве сами не заметили? – тихо ответил он. – Помните тот момент, когда овчарка вцепилась в лодыжку?

– Помню, – буркнул мужчина, невольно вздрогнув.

– В такие минуты сложно восстановить последовательность.– Так вот, – парень чуть пожал плечами, – после этого всё и пошло не так. Шум. Дождь. Крики. Пауза.

– Я спрашивал не о деталях, – резко перебил врач. – Я спрашивал о начале.

Парень медленно поднял глаза.

– А если начала не было? – спросил он. – Если просто в какой-то момент перестаёшь понимать, что именно происходит.

Мужчина замолчал, выжидая, пока слова осядут.

– То есть, – осторожно продолжил он, – вы говорите о длительном состоянии?

Парень подался вперёд. Не угрожающе – внимательно.

– Я говорю о том, – произнёс он тихо, – что некоторые вещи случаются быстрее, чем их успеваешь осмыслить.

Он откинулся на спинку стула и заулыбался – широко, неестественно, будто сам не до конца понимал, что сказал.

Мужчина отвёл взгляд. По спине пробежал холодок. Он опустил голову и наткнулся взглядом на забытую бутылку виски. Руки дрогнули, но он тут же схватил её и начал разливать по стаканам, стараясь не звенеть стеклом.

– Вы бы не увлекались, – вкрадчиво заметил парень. – От этого бывают провалы.

– А вы за меня не бойтесь, молодой человек, – огрызнулся тот.

Мужчина залпом опрокинул почти полный стакан, зажмурился, шумно занюхал рукавом халата и глубоко, судорожно выдохнул. Казалось, вместе с этим выдохом тяжесть мира на мгновение спала с его плеч.

– Фу-ух… Хорошо.

Он выпрямился.

– Где был тот момент, после которого происходящее стало… выходить из-под контроля?

Пауза.

– Тогда продолжим.

## Газовый ключ

Прошло больше года с того страшного дня в лесу. Несмотря на то что я тогда спас деда, к «взрослым» делам меня так и не допускали. Оружейному ремеслу никто учить не спешил, а на охоту отец и дед всё чаще уходили вдвоём, оставляя меня присматривать за хозяйством.

Мне доставалась вся нудная, монотонная работа: прополка огорода, колка дров, чистка печей и бесконечная рихтовка старой дачи. То ступенька подгниёт, то дверь перекосит от сырости, то крыша после очередного ливня зайдётся плачем.

В то утро я вышел во двор пораньше. Ночной дождь оставил после себя зябкую прохладу и тяжёлый запах мокрой земли. Утренний воздух в этих краях был особенным – чистым, колючим; он пьянил не хуже адреналина. Хотелось вдыхать его снова и снова – просто чтобы чувствовать себя живым.

Я только успел взяться за топорище, как тишину разрезал гул мощного двигателя. Это был не привычный рокот отцовского УАЗа. Звук шёл тяжёлый, надсадный, будто сотрясал саму землю. Вскоре из-за деревьев показался «Урал». Огромная машина пёрла напролом, пережёвывая грязь и подминая камни массивными колёсами.

Я замер с разинутым ртом – к нам никогда не приезжали гости. Тем более на такой технике. Машина затормозила у крыльца, обдав меня облаком сизого дыма. Из кабины вылезли двое: водитель и полковник Лихоев. Лицо полковника сияло довольством, а в руках он сжимал увесистый пакет – внутри мелодично позвякивало стекло.

– Ну что, сынок, как там твой дед поживает? – Лихоев подошёл ближе, обдав меня запахом табака.

– В порядке… – я запнулся, голос предательски дрогнул. – А вы чего так рано? И зачем на «Урале»?

– Да так, заскучал по старому другу, знаешь ли, – усмехнулся Лихоев. – Хочется отметить встречу как подобает.

Он по-хозяйски потрепал меня по затылку и скрылся в доме. Я простоял в ступоре ещё пару минут, пока удивление не сменилось привычной покорностью. Поднял топор и вернулся к чурке.

Из приоткрытого окна вскоре донёсся задорный смех и густой, резкий запах спиртного. Чуть позже потянуло табачным дымом – терпким, пряным, чужим. Дед всегда говорил, что курящие живут ярко, но гаснут быстро и неожиданно, как спички на ветру.

Постепенно шум застолья стих. Наступила странная, гробовая тишина.

Любопытство пересилило страх, и я тихо подошёл к двери, вглядываясь в щель. Внутри двое старых друзей сидели друг против друга. Лихоев подался вперёд, опёрся локтями о стол. Его лицо стало непривычно серьёзным.

– Слушай… – прошептал он. – Помнишь ту операцию в горах? Когда мы думали, что всё… край?

Он опустил голову, будто заново проживая те тени прошлого.

– Я тогда и не надеялся назад вернуться.

Дед медленно кивнул. Его взгляд стал свинцовым.

– Тогда многие не вернулись, – сухо отрезал он. – Нам просто повезло.

– Да… и сын твой тогда чудом выжил. Молодой был, а крепкий… весь в тебя.

Напряжение в комнате стало почти осязаемым. Дед вскинул голову, глядя на гостя исподлобья.

– На что намекаешь, Лихоев? Раньше ты ко мне с такими разговорами не заходил.

Лихоев отпрянул. Начал мямлить, теряя прежнюю уверенность:

– Не всем везёт бесконечно. Некоторые… просто не успевают. Удача – ресурс исчерпаемый, понимаешь?

Я почувствовал, как внутри всё похолодело. Тревога деда передалась мне физически – будто кто-то положил ладонь на горло и начал сжимать.

Дед молча налил полный стакан водки и выпил залпом. Алкоголь не успокоил его – наоборот, будто раздул внутри пламя.

– Брат, не начинай… – пробормотал Лихоев, увидев, как дед замахивается.

Гранёный стакан с оглушительным звоном разбился о край стола. Столешница треснула.

– И ты, мразь военизированная, приехал ко мне, напоил меня, чтобы сказать это?! – голос деда сорвался на рев. – Ты вместо того, чтобы сказать прямо о смерти моего сына, решил «обмолвиться»?!

Мир вокруг меня пошатнулся. Звуки бьющейся посуды и крики стали глухими, далёкими. Мышцы свело судорогой, пальцы вцепились в топорище так, что кости заныли. Я хотел ворваться в дом, закричать, но тело парализовало. Перед глазами поплыла серая пелена.

Вдруг дверь распахнулась с такой силой, что ударила меня по плечу и отбросила на землю.

Лихоев кубарем вылетел на крыльцо.

«Земля холодная… хочется проснуться», – пронеслось в голове.

Я видел, как дед – огромный и страшный, словно разъярённый лесной дух, – схватил Лихоева и прижал его голову к чурке, которую я только что колол. Замах топора…

Вспышка. Блик.

Вместо хруста костей – мягкий шелест листвы.

Я моргнул. Дед и Лихоев стояли рядом и мирно беседовали, словно ничего не произошло. Тишина. В голове калейдоскопом неслись выстрелы, крики, звук воды. Реальность это или сон – я не понимал. Я летал в этом тумане, не зная, где верх, а где низ.

Наконец я пришёл в себя. Я стоял посреди двора с топором в руках. Утро. Тишина. Никакого «Урала».

– Эх, опять дрова рубить… – пробормотал я.

Но стоило мне закрыть глаза, как мир снова перевернулся.

Я открыл веки и обнаружил себя в незнакомом помещении. Голова раскалывалась, тело болело так, будто по мне проехал тот самый грузовик. Я лежал на старой кровати в комнате, пропитанной запахом перегара и дешёвых сигарет.

Повсюду валялись пустые бутылки и мятое тряпьё. На стене висел флаг Таннигова и выцветшая военная форма с орденами. На полке – фотография Лихоева, где почти все лица были вычеркнуты чёрным маркером.

Лихоев сидел на кухне за квадратным столом. Перед ним – банка огурцов и бутылка.

– Ну что, – икнул он, – проснулся, герой?

Он опрокинул рюмку, рыкнул и закусил огурцом.

– Ты прости меня, пацан. Я не со зла. Не понимаешь, где ты? Дома ты. – Он тяжело вздохнул. – Теперь это твой дом.

Он закурил, и по комнате поплыл тот самый терпкий дым.

– Мы же жили как люди, – начал он, глядя в пустоту. – Договоры, контакты… А потом какой-то олух развязал войну. Нам пели серенады про защиту мира… а где он, этот мир?! – Лихоев сорвался на крик, обращаясь к окну. – Где ваш еб**ый мир сейчас?!

Ещё рюмка.

Его рассказ лился путаным, грязным потоком. О том, как какой-то безумец сбросил водородную бомбу в вулкан. О том, как извержения и цунами стёрли цивилизацию с лица земли. О том, как они с дедом выживали в горах, когда их зажали со всех сторон.

– Твой дед – сука, герой, – прохрипел Лихоев, и по его щекам потекли пьяные слёзы. – Если бы не он, гнили бы мы в тех скалах. А когда в город зашли… нас свои же ракетами накрыли. Пятнадцать дней ада. Я рыдал как девка, а дед твой… он меня строил. Говорил, что выживет, потому что хочет увидеть мою мать первым. Ублюдок, ха-ха…

Он замолчал, уставившись в одну точку.

– Я каждый день ходил к новому океану. Надеялся, что дом уцелел, что приплыву – а родители живы. Нихуя. Всё под пеплом, всё под водой. На мне теперь ответственность – цивилизацию из этой грязи поднимать. А отца твоего жаль… Я просил его не ходить туда. «Погибнешь», – говорил. Нет, пошёл ради города. А эти твари… они базы строят, технику тащат, землю отгрызают.

Лихоев затих. Голова опустилась на грудь.

Я тоже почувствовал, как веки тяжелеют. Сон или видение снова затянули меня в туман.

Я иду за дедом. У него в руках тяжёлая винтовка. Мы в густом, как молоко, тумане.

– Осторожно, сынок. Мы в чужом лесу…

Удар.

Я на земле. Нечто тёмное, бесформенное, с длинными отростками вместо рук, валит деда. Я вижу, как эта сущность отрывает деду руку и начинает её поглощать. Хриплый крик деда переходит в бульканье.

Но старик не сдаётся – он вцепляется зубами в горло твари и рвёт его единственной рукой.

На моих глазах дед начал меняться. Его тело раздалось, покрылось густой шерстью. Это был уже не человек – а огромный, двухметровый волк.

– Хочешь выжить – стань зверем, – прорычал его голос прямо в моей голове.

Я резко вскочил на кровати.

– Ого! Чего ты так подпрыгнул? – Лихоев, уже трезвый и бодрый, стоял в дверях. – Вставай, завтрак остынет. Дел сегодня невпроворот.

Квартира преобразилась: бутылки исчезли, стало чисто. Лихоев выглядел почти позитивно – слишком позитивно, будто вчерашнего не было.

– Я не пойду, – сухо ответил я.

– Послушай, – он положил вилку на стол. – Я не смогу тебя кормить просто так. Помогай мне – и я научу тебя тому, чему дед побоялся.

– Где он? – перебил я.

– Уехал. Привёз тебя и уехал. Куда – не знаю.

– Я найду его.

– Хватит! – рявкнул Лихоев. – Хочешь выжить в этой глухомани без оружия и машины? Ешь и собирайся. Поедем на оружейный завод.

Я быстро оделся в то, что нашёл в шкафу: широкие брюки, подпоясанные такелажным ремнём, и латаную ветровку. Выглядел я нелепо, но Лихоев одобрительно кивнул:

– С толпой сольёшься.

Мы ехали через военный район: серые пятиэтажки, пустые широкие улицы, запах бензина и гари. КПП, суровые часовые…

А за воротами открылся «нижний» город. Деревянные лачуги, обшитые ржавым железом, высокие башни-дома, соединённые подвесными мостами. По улицам бродили люди с такими же угрюмыми лицами, как у меня.

Наконец мы въехали в огромный подземный тоннель, ведущий к заводу. Когда бронированные двери раскрылись, я ахнул.

Помещение было циклопическим. Шум станков, скрежет металла, копоть и запах раскалённого масла. В этом хаосе я моментально потерял Лихоева из виду.

Ко мне подошёл какой-то мужик в засаленной спецовке.

– Извините, а где… – начал я.

– Бл**ь, опять ключ потерял? – перебил он, хлопнув меня по спине. – Пошли, покажу.

Он завёл меня в низкие, сырые туннели подвала. Там пахло плесенью и холодом. Мы зашли в кладовую со стеллажами инструментов.

– Ищи ключ, дурачок, – ухмыльнулся он.

Я начал перебирать железки, делая вид, что понимаю, о чём речь. Мужчина подошёл сзади. Я почувствовал, как он гладит меня по голове, как принюхивается.

– Какая чистая голова… сладкая… – прошептал он липким, мерзким голосом.

Он набросился на меня, повалил на пол, пытаясь сорвать одежду. Я почувствовал его зубы на своей шее. Боль и омерзение взорвались внутри.

Я нащупал край тяжёлой корзины с инструментами и рванул её на себя. Железо рухнуло мародёру на голову.

Он отпрянул. А я вскочил.

И в этот миг что-то во мне изменилось. Страх исчез. Осталась только холодная, звериная ярость.

Мужчина осклабился, стягивая штаны:

– Любишь поиграться? Так даже слаще…

Я не дал ему закончить. Выпад. Удар в печень – мужик согнулся. Следующий удар ногой отбросил его к стеллажу.

К моим ногам упал массивный газовый ключ.

Я поднял его.

Мужчина смотрел на меня уже не с похотью – с животным ужасом.

– Тебе же нравилось, – прошептал я.

Первый удар ключом раздробил ему челюсть. Второй превратил лицо в кровавое месиво. Я бил снова и снова, не чувствуя усталости. Ненависть вела мою руку. Вскоре звук ударов о кость сменился хлюпаньем.

Дверь распахнулась. На пороге стоял запыхавшийся Лихоев.

Увидев гору окровавленного мяса и меня с ключом в руках, он тяжело выдохнул:

– Слава богу. Успел.

## Мозайка

Мужчина в халате сидел, слегка покачиваясь на стуле. Виски уже ударил в голову, расфокусировав взгляд, но лицо оставалось пугающе серьёзным – та стадия опьянения, когда человек изо всех сил старается казаться трезвым и проницательным.

Он медленно покрутил в руке пустой стакан, наблюдая за бликом на дне, затем поднял тяжёлые веки на гостя.

– Весьма… весьма расплывчато, молодой человек, – проговорил он, тщательно выговаривая слоги. – Вы уверены, что точно знаете, что происходило на самом деле?

Парень дёрнул плечом. Лицо, до этого неподвижное, на секунду исказило нетерпение. Взгляд метнулся к окну и обратно.

– А вы как сами думаете? – огрызнулся он. В голосе прозвучали резкие, почти лающие нотки. – Что-то всплывает само. Что-то – как будто стирается. А что-то появляется уже потом.

Он замолчал, будто прислушиваясь к чему-то внутри головы, и добавил тише:

– Иногда я просто просыпался в крови. И не всегда понимал, чья она.

Доктор замер. Алкоголь будто на мгновение выветрился из головы. Он медленно взял блокнот и черкнул пару строк, стараясь, чтобы почерк не выдал дрожь в пальцах.

– То есть, – осторожно уточнил он, – рассказываете вы, по сути, по памяти? По обрывкам?

– По тому, что осталось, – сухо ответил парень. Правый глаз нервно дёрнулся. – Всё, что не развалилось окончательно, я вам отдаю.

Он усмехнулся краем рта.

– Но, боюсь, он вам уже ничего не скажет.– Хотите цельную историю – ищите того, кто прожил её от начала до конца. Пауза.

Мужчина в халате ещё несколько секунд быстро писал, скрипя пером по бумаге. Затем кивнул – скорее самому себе.

– Ладно. Садись. Думаю, если сопоставить обрывки и факты, мы сможем собрать эту мозаику.

Он поднял глаза.

– Продолжай.

Пауза.

– С того момента, когда туман стал гуще.

## Пелена

Целыми днями лицо парня было покрыто слоем оружейной смазки и копоти. Кожа на скулах огрубела, будто её шкурили наждаком. Он перестал замечать грязь: она была не снаружи – она стала частью воздуха, частью работы, частью него.

Он стал живой деталью завода. Руки двигались сами, без лишних мыслей: вручную регулировать каждый автомат, подтачивать шептала, выравнивать подачу, настраивать прицелы. Иногда он резко вскидывал оружие и замирал в боевой стойке – не чтобы покрасоваться, а чтобы почувствовать, как металл ложится в кисть. Хорошее оружие не спорит. Хорошее оружие молчит и работает.

Мужики сперва смотрели на него как на мальчишку. Потом – как на странного. А вскоре перестали задавать вопросы. Парень был чужим среди них и всё равно оказался нужнее многих. Не пил. Не курил. Не клянчил лишнюю пайку. Днём – железо, станки, запах раскалённого масла. Ночью – исчезал.

Он оказался талантливым оружейником и быстро выбился в начальники цеха предпродажной подготовки. Под его руководством для Лихоева собрали модифицированную версию АВ-22. Новая модель была легче, эргономичнее и собиралась, как говорили мужики, «из говна и палок» – из того, что осталось от старого мира: вытертые пружины, ржавые коробки, сталь с дурной памятью. Но работала она безотказно.

В цеху валялось несколько прототипов. После смены парень любил уходить в тир и стрелять – не ради удовольствия. Ради тишины в голове. Когда ствол плевался огнём, мысли становились ровными, простыми. В этом был порядок: нажал – получил. Не как в жизни.

Но как только завод закрывался, он исчезал. Никто не знал, где он проводит ночи, и никто не спрашивал. Каждое утро он неизменно выходил из своего дома и шёл к станку – одним и тем же шагом, будто отмерял себе срок. Странный малый: в бары не ходит, валюту не тратит, в карты не играет. Целый день в железе – а потом бац, и растворился в сумерках.

Ему нужно было куда-то уходить. Иначе он начинал гнить.

У него было тайное место.

Парень уходил за гору, в трёх километрах от города, к бескрайнему морю. Дед запрещал туда соваться, но не объяснял почему. Запрет без объяснений сидел в голове хуже приказа – как заноза. Но именно туда его и тянуло: туда, где всё большое, холодное и равнодушное, где не надо улыбаться и изображать живого.

Там было тихо. Только шелест волн и крики редких птиц. Никаких цехов, никаких команд, никаких глаз, которые всё время чего-то хотят. Пистолет на поясе придавал уверенности – как будто круглая железная штука могла удержать мир от падения. И здесь, на берегу, он позволял себе расслабиться.

Он садился на холодные камни, опускал плечи и слушал воду. Море не лгало. Море ничего не обещало. Оно просто было.

Иногда он доставал пистолет и разглядывал воронёную сталь, будто пытался прочитать по ней ответ.

«И зачем люди вообще начали стрелять друг в друга?»«Жив ли кто-то ещё?» «Плавают ли где-то корабли?»

Уныние накатывало тяжёлой волной – не истерикой, а усталостью. Тело, измотанное дневной работой, требовало отдыха. Глаза закрывались сами собой. И он не сопротивлялся. Сон был единственным местом, где его не трогали руками.

Сон пришёл мгновенно.

Сначала – странный, вибрирующий звук, будто где-то далеко работал огромный генератор. Парень резко открыл глаза, но мир не вернулся. Вокруг стояла абсолютная, непроглядная тьма. Ни луны, ни звёзд. Только чёрное, плотное, как смола.

Он сел, пытаясь понять, где берег, где море. Пальцы нашли рукоять пистолета.

Постепенно зрение адаптировалось, выхватывая силуэты скал… и тусклый фонарь вдали.

Он поднялся на ноги и пошёл на свет. Других ориентиров не было. Фонарь странно подёргивался, будто дышал. Пистолет уже был в руке. Чем ближе он подходил, тем сильнее становилось ощущение неправильности: свет не стоял на месте – он как будто смотрел на него.

Подойдя ближе, парень замер.

Свет исходил от лампы над дверью, которая стояла прямо посреди пустоши. Ни дома. Ни стены. Просто дверь – в никуда. Абсурд, который мозг отказывался принимать.

Он протянул руку к ручке.

И в этот момент фонарь изменил форму.

В стекле появились вкрапления, оно стало овальным, а внизу растянулась широкая, довольная улыбка.

Это была не дверь.

Это было Нечто.

Парень отпрянул, упал на спину и, подхватившись, бросился бежать. В груди стало пусто, как после удара. В животе поднялся холод – тот самый, животный, который говорит не «опасно», а «поздно».

Тёмные длинные руки тянулись из пустоты. Они не бежали – они догоняли. Лес встретил его ударами веток по лицу. Сырость хлестала по щекам. Лёгкие обжигало ледяным воздухом, горло онемело. Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица в клетке.

Он остановился перевести дух, согнулся, хватая воздух ртом. Поднял голову – и прямо перед ним снова закачался улыбающийся фонарь.

Живой. Довольный.

Новый спринт.

Нога зацепилась за камень. Мир перевернулся. Парень покатился кубарем вниз по склону. Противный хруст в голени отозвался жгучей вспышкой боли – такой чистой, что она на секунду вырубила мысли.

– Да-а, бл**ь! – вырвался не крик, а звериный рык отчаяния.

Он попытался подняться – нога не держала. От боли в глазах поплыли круги. Он отползал назад на руках, чувствуя мокрую землю под ладонями.

Из тени медленно выплыл фонарь.

Тот самый свет – и та самая улыбка.

– Скоро ты встретишься со мной, брат, – прошелестел голос.

Не ушами – внутри.

Парень вскинул пистолет.

Выстрел.

Тень качнулась.

Ещё три выстрела в упор. «Фонарь» существа треснул, по нему поползли багровые пятна – будто кто-то раздавил спелую ягоду на стекле. Тень, пошатываясь, скрылась за деревьями.

Наступила тишина.

Такая тишина, после которой становится страшнее, чем во время крика.

В ушах звенело. Перед глазами плыли круги. Парень пытался отползти – просто дальше от этой улыбки, от этого света. Пальцы наткнулись на металл.

Крышка.

Он дёрнулся – и провалился в пустоту.

Удар головой об обшивку – и сознание погасло.

Тёплый свет лампы под абажуром был настолько нереальным, что парень зажмурился. Казалось, веки пропускают сквозь себя само солнце, забытое где-то в прошлой жизни.

И запах…

Не вонь махорки, пота и ржавого железа. Не гарь. Не кислота человеческого страха. А тонкий, едва уловимый аромат чистого белья и хозяйственного мыла.

Запах был таким невозможным, что в груди что-то сжалось.

– Как же тебя так угораздило, маленький? Головой-то как приложился…

Голос был мягким, почти материнским. На мгновение ему показалось – он умер. И это рай. Слишком чисто, слишком тепло, слишком спокойно, чтобы быть настоящим.

Он открыл глаза, и очертания над ним проступили, как на проявляющейся фотобумаге.

Перед ним была девушка.

Не женщина, измученная жизнью в городе, с потухшим взглядом и руками, которые давно забыли ласку. Девушка. Кожа чистая. Волосы убраны. В глазах – живое, пугливое любопытство.

Она выглядела как призрак из довоенного сна.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Он откатился к стене, ствол пистолета дрожащим чёрным глазом уставился на неё.

– Что?.. Кто ты?! Где это?!

Девушка даже не испугалась – только чуть отпрянула, будто привыкла к внезапным страхам других.

– Тише, тише… Ты упал из вентиляции. Вот, смотри.

Она указала вверх, на выбитую решётку под потолком. Парень медленно опустил оружие, не веря глазам.

Комната.

Не каморка. Не барак. Настоящая комната. Тумбочка. Кровать, застеленная простынёй. Полка, на которой стояли бумажные книги – толстые, тяжёлые, живые.

Он смотрел на них, как на чудо.

– Я в раю? – хрипло выдохнул он.

– В бункере, – она покачала головой, и свет скользнул по её каштановым волосам. – Ты свалился в старую шахту. Давай я обработаю рану. Ты весь в крови.

Она достала из тумбочки небольшой ящичек, чистый платок и пузырёк. Подошла ближе. Парень не шелохнулся, завороженный.

Она опустилась на колени рядом с кроватью, смочила уголок платка и осторожно протянула руку к его виску.

И тут он почувствовал.

Не спирт.

Другой запах.

Он шёл от неё – слабый, тончайший шлейф лаванды и чего-то тёплого, молочного. Этот запах вонзился в ноздри и взорвался где-то глубоко в мозгу, в запертой навсегда комнате памяти. Запах утра воскресенья. Запах чистой наволочки. Запах безопасности.

Мир, который перестал существовать ещё до его рождения, ожил в этом аромате – на короткую секунду.

Всё тело вдруг обмякло. Мускулы спины, зажатые с самого детства, разжались. Пистолет бессильно съехал с колен на одеяло.

Он не мог оторвать глаз от её рук – точных и бережных. В груди что-то сжалось в тёплый, болезненный комок из тоски и странной жажды прикоснуться к этому теплу. Как будто он всю жизнь сидел на морозе и вдруг увидел открытый огонь.

Девушка вдруг рассмеялась. Звук был похож на звон хрустального колокольчика.

– Чего ты уставился, зевака? Будто черта в банке увидел.

Он промолчал. Проглотил комок в горле. Его собственный голос прозвучал бы сейчас чужой грязью в этой чистоте.

– Я просто… – с усилием выдавил он, – никогда не видел таких мест. Чтобы так… тихо.

– Здесь очень тихо, – её улыбка растаяла, взгляд ушёл в себя. – Иногда, когда я одна, мне кажется, что я схожу с ума от этой тишины. Боюсь, что разучусь говорить.

Она посмотрела прямо на него.

Её глаза были большими, серо-зелёными, как лесное озеро. В них жила глубокая, привычная грусть. Их взгляды встретились, и парень почувствовал: этот мост дрожит, и любое слово может его сломать.

– Так пойдём со мной, – сорвалось у него прежде, чем мозг успел осмыслить. – Прямо сейчас. Наверху… наверху шумно. Ветром пахнет. Дождём. И небо есть. Настоящее. Откроем дверь и уйдём.

Он говорил завороженно. Видел, как в её глазах мелькнул дикий, детский испуг.

Она резко отпрянула.

– Ты не понимаешь! – её голос стал шёпотом. – Отсюда нет выхода. И мне нельзя выходить! Я… – она выдавила сквозь зубы: – Я собственность, понял? У всего здесь есть хозяин. И у меня тоже. За порчу имущества… здесь казнят.

Она обняла себя за плечи, словно пыталась удержаться целой.

– Уходи, – прошептала она с мольбой. – Ты не из этого мира. «Папочка» придёт… и если он тебя найдёт – он убьёт тебя. А со мной сделает такое, после чего я сама буду молить о смерти. Уходи!

В этот момент в тяжёлую дверь с цифрой «3» раздался властный стук.

И голос за дверью – густой, сытый:

– Элиза? Солнышко, ты готова? Заждался уже.

Элиза вздрогнула. Лицо её мгновенно стало маской заученного послушания – не живой, а вырезанной.

– Да, папочка! Пять минут! – крикнула она неестественно звонким голосом.

Повернулась к парню и рванулась к нему, шепча в ярости и страхе:

– Ну, придурок, слышишь?! Залезай обратно! Быстро!

Она подтолкнула его к вентиляции. Он повиновался. Втянулся внутрь тёмного канала.

Пистолет выпал.

Последнее, что он увидел прежде, чем створка захлопнулась, – её лицо, на котором смешались паника и странная, крадущаяся благодарность за то, что он был.

Щелчок замка.

Шаги.

Он остался один в гулкой темноте шахты, наполненной запахом лаванды.

И эта лаванда была хуже крови.

Потому что она была надеждой.

Когда он выбрался наружу, его накрыла прострация. Всё вокруг казалось чужим: море стояло на месте, лес шуршал, мир продолжал жить, будто ничего не произошло.

Мысли сложились в одну чугунную формулу:

«Её нельзя там оставлять».

Ярость закипела – холодная, плотная. Он мчался к городу, не чувствуя ног, пока не рухнул у самых ворот. Часовые подхватили его, как мешок.

– В медотсек его! Быстро!

Снова чёрный туман.

Снова Оборотень во мгле.

Там не было ни неба, ни земли. Только молоко тумана и чужие звуки – как будто кто-то огромный рядом дышал и терпеливо ждал.

Парень шёл, волоча ногу, и каждый шаг отдавался болью. Он чувствовал себя маленьким в этой белой пустоте. Слишком маленьким. Как ребёнок, потерявшийся на рынке.

Из тумана вышла фигура.

Дед.

Но не такой, каким он был днём.

В этом сне дед был выше. Шире. Его плечи ломали воздух. Глаза светились мутно, зверино. И улыбки не было – была пасть, в которой прятались зубы.

Парень остановился, и вдруг ему стало стыдно, что он дышит.

– Внучок… – голос деда прозвучал прямо в голове, без рта, без губ. – Зачем ты бежишь?

Но вместо слов вышел воздух. И этот воздух дрожал.Парень хотел сказать: “Я спасаю.” Хотел сказать: “Она… там…”

Дед подошёл ближе.

От него пахло мокрой шерстью, кровью и лесом после дождя. Запах был знакомый. Домашний. И от этого становилось ещё страшнее.

– Нам нужно быть вместе, – сказал дед.

Парень попятился, упёрся спиной во что-то невидимое. В тумане проступили контуры деревьев – мёртвых, без листьев, как чёрные кости. Он вдруг понял, что этот сон не просто сон. Это место. Ловушка.

– Я… я не хочу, – прошептал он.

Дед наклонил голову набок, как зверь, который слушает слабого.

– Не хочешь… – повторил он, и в этом повторе была насмешка. – А кто тебя спрашивал?

Парень почувствовал, как внутри него поднимается ярость – тонкая, отчаянная. Та самая, которая потом превращается в убийство. Он вскинул руки, будто держал оружие, но в руках был воздух.

– Отпусти, – выдохнул он. – Я не твой.

Дед сделал шаг, и туман дрогнул. Где-то рядом что-то хрустнуло, будто ломали кости.

– Мой, – сказал дед просто. – Ты из моей крови. Ты из моего леса. Ты из моего зверя.

Парень зажмурился, чувствуя, как по щекам течёт не слеза – холод. Туман лез в рот, в лёгкие, душил. Он понял вдруг ясно: дед не спасает его. Дед зовёт его туда, где не больно – потому что не чувствуется уже ничего.

Это было сладко.

Это было ужасно.

– Я не хочу стать таким, – выдавил он.

И тогда дед приблизился вплотную. Его лоб коснулся лба парня – как метка.

– Уже стал, – прошептал дед.

И в этот момент раздался хруст разрывающихся рук, которые крепко держал дед.

Тьма.

Парень подскочил на кровати, жадно глотая воздух. Запах шерсти сменился ароматом антисептика. Горло болело так, будто он кричал всю ночь.

– Тише, малой, – улыбнулась симпатичная медсестра. – Ты сильно ударился головой. Я Ирэна. Тебе дали три выходных.

Он моргнул. Белые стены. Чистое бельё. Окно, через которое падал серый свет.

Тишина медотсека была другая, чем у Элизы. Не живая. Больничная. Застывшая.

Он лежал и слушал своё дыхание. Оно шло коротко, рвано – будто тело всё ещё ждало удара. Пальцы сами сжимались и разжимались. Хотелось встать и куда-то идти, но он не понимал – куда. В груди сидело чувство, похожее на голод.

– Ира… – парень замялся, чувствуя себя идиотом. – А что любят девушки?

Она удивлённо обернулась, потом усмехнулась:

– Ого, нашёл кого-то? Ну, всё просто: цветы, что-то вкусное… вроде офицерского шоколада. И ещё они любят, когда их спасают.

Цветы и шоколад.

В мире, где грызут глотки за банку консервов.

Эта мысль должна была быть смешной. Но у него она не вызвала смеха. Только упрямство: если в этом аду есть лаванда – значит, есть и цветы.

Забрав дома валюту, парень направился в город. Шёл медленно: спина ещё болела, голова гудела, как пустой барабан. Но внутри было нечто другое – сосредоточенность. Как перед боем.

Имя «Бу» он услышал не сегодня и не от Ирэны. На заводе имена людей звучали так же часто, как номера деталей. Мужики ругались, спорили о цене на патроны, шептались о том, кто “решает” внизу.

– Только не называй его по-настоящему, – поправлял другой. – Скажешь “Бу” – поймёт.– У Бу найдёшь всё, если не будешь умничать, – бросал кто-то за обедом, разрывая зубами сухую рыбу.

Лавку тоже знали все. Не адресом – ориентиром. «У старой трубы, где воняет смолой», «у щита с выжженной звездой», «там, где толпа не расходится даже ночью». Место, где продавали не вещи – время и шансы.

Парень запомнил это как запоминают путь к воде.

Теперь всё это всплыло в голове одним куском – и больше ему ничего не было нужно.

На КПП предупредили:

– Намечается бунт.

Он кивнул, будто его это не касалось, и прошёл дальше. На секунду остановился за углом – просто чтобы вдохнуть. Под пальцами в кармане шуршала валюта. Сердце стучало ровно, почти спокойно, как перед стрельбой в тире. И это было самым страшным: он уже привык входить в толпу как в бой.

Площадь гудела. Толпа стояла плотная, горячая, злая. Какой-то агитатор орал о переменах, размахивал руками, обещал всем “справедливость”. Парень слушал одним ухом. Его не интересовали перемены. Его интересовал один человек. Один товар. Одна дверь.

Он протиснулся к лавке торговца.

– Мне нужен Бу.

Торговец побледнел и втянул его за прилавок.

– Что тебе надо? – прошипел он.

– Шоколад. И цветы.

Бу посмотрел на него как на сумасшедшего.

– Шоколад?! Я тебе что, ботаник?!

Грянул выстрел.

Толпа взревела.

Очереди пулемётов захлебнулись в криках. Началась бойня.

Пули рвали воздух, как ножи ткань. Кто-то упал рядом, брызнув кровью на сапог. Люди давили друг друга. Чужие руки хватали, тащили, били.

Бу схватил парня за рукав:

– Забудь о шоколаде, спасаем шкуру!

Они нырнули в канализацию.

Внизу пахло дерьмом, сыростью и плесенью. Гул сверху становился глухим, будто мир захлопнул крышку. Бу бежал уверенно – как крыса, которая знает свою нору.

Они бежали долго. Коридоры были похожи один на другой. В темноте быстро теряется время: минуту можно прожить как час. Парень слышал своё дыхание и плеск воды под ногами, и вдруг поймал себя на мысли, что эта грязь – почти облегчение. Грязь хотя бы честная.

Бу привёл его в техническую каморку. Там стояли трубы, ржавые щитки, валялись старые инструменты. На секунду показалось: можно выдохнуть.

Но голоса мародёров послышались и в туннелях.

– Ловите мальчишку! Это его пушки наших пацанов крошат!

Они побежали во тьму.

Выстрел – пуля обожгла спину. Парень рухнул в жижу. Вода воняла так, что тошнило. Он пытался подняться, но ноги не слушались.

– Не стрелять! Он нужен живым!

Кто-то подбежал. Свет фонаря резанул по глазам.

Лежа в нечистотах, парень почувствовал, как ярость вытесняет боль.

«Как Элиза – взаперти?»«Неужели я закончу так?»

Белая пелена поплыла перед глазами.

И в этой пелене что-то шепнуло – тихо, ласково, как друг, который всегда рядом:

– Устал? Отдохни. Теперь я сделаю всё сам.

Ему почудился нежный дождь.

Руки Элизы.

И голос, которого не было:

«Режь, мой ножичек, режь…»

Ослепительный свет фонарика привёл его в чувство.

Перед ним лежало несколько истерзанных тел. Слишком тихо. Слишком ровно.

Последний мародёр с перерезанным горлом смотрел на него остекленевшим взглядом. В этих глазах парень увидел своё отражение: окровавленное, чужое, страшное.

Он поднял руки.

Они были тёплые и липкие.

Из тени вышел Бу. Его лицо было серым от ужаса.

– Ты… – прошептал торговец. – Что ты сделал?

Парень медленно поднял окровавленную ладонь и разглядывал её, как диковинный предмет. Как будто это не его рука. Как будто внутри него кто-то другой держал нож.

А где-то очень глубоко, под слоем белой пелены, кто-то тихо и жалобно заскулил.

## Предательство

Парень снова открыл глаза в медотсеке. Стены были те же – белые, глухие, как кость, – но воздух казался гуще. Будто ночь оставила здесь свой осадок. Во рту стоял привкус железа. Спина тянула тупо, ровно, как будто под кожей лежал чужой камень.

Где-то далеко завыла сирена.

Сначала одна – длинная, низкая. Потом подхватили другие, и город загудел так, словно его снова собирались запускать, как заводской станок. Парень попытался приподняться, но тело не сразу вспомнило, что оно живое.

– Слышишь? – Ира возникла рядом так быстро, будто стояла у кровати всё это время. Голос у неё был бодрый, но глаза выдавали усталость. – Эти сирены уже второй день. То тревога, то “сбор”, то “прочёсывание”. Иногда просто пугают, чтобы люди в окна не лезли.

Он сглотнул.

– Что… происходит?

Ира помолчала секунду – будто выбирала, сколько правды можно давать человеку, который только что вернулся с той стороны.

– Город кашляет, – сказала она тихо. – И никто не знает, выживет ли. Заводы встали, на улицах разбор завалов… после бунта всё пошло наперекосяк.

Она улыбнулась, как умеют улыбаться те, кто привык спасать чужие тела и прятать свои эмоции в карман халата.

– Ну что, герой, живой? Нехило они тебя потрепали. Бу говорит, это ты их так уделал… но я-то знаю: он просто скромничает. Хотя… – она осеклась, и улыбка на секунду сползла. – Бу после этого случая сразу уехал из города.

– Что случилось? – голос парня был хриплым, слова давались с трудом.

– Да бес его знает, – Ира помрачнела. – Протестующие начали палить, нам пришлось отвечать. Потом пошло цепью: кто-то воспользовался суматохой, кто-то начал грабить, кто-то решил, что теперь он власть. Площадь после этого… – она махнула рукой, не договаривая. – Ладно. Бу просил передать.

Она достала из кармана плитку молочного шоколада и положила ему на грудь. Обычная обёртка в этом сером мире выглядела как артефакт из другой вселенной: яркая, гладкая, неприлично живая.

– Не знаю, сколько валюты ты ему отвалил, но ты получил, что хотел. Кому подаришь? – Ира игриво прищурилась, но в голосе всё равно звенела осторожность: не спугнуть человека.

– Оставлю на лучшее время, – сухо сказал парень и спрятал плитку под подушку, будто прятал не сладость, а кусок памяти.

Ира разочарованно выдохнула и направилась к выходу. В этот момент дверь распахнулась, и она едва не врезалась в бойца.

– Собирайся, – бросил солдат, игнорируя её недовольство. – Завтра едешь к деду.

Сердце парня пропустило удар.

– К деду? Он жив? Это точно он?! – он соскочил с койки, забыв о боли. Тело охнуло, но он уже не слышал его.

– Никаких ошибок. Жив-здоров. Ни царапины.

Его накрыло тёплым – будто он сел к печке после долгой метели. Голова работала быстро, почти жадно: забрать Элизу. Вытащить через вентиляцию. Увести. Уехать к деду, подальше от города, от сирен, от чужих рук. Плевать на рану в спине – она и так уже стала частью него.

Он ушёл из медотсека раньше, чем Ира успела сказать ещё хоть слово. Улицы встретили сыростью и запахом мокрой копоти. Ветер тянул за ворот, будто проверял: не оторвался ли от тебя последний человеческий кусок.

К лесу он шёл быстро, и чем ближе становились знакомые деревья, тем сильнее пульс поднимался к горлу. Он искал глазами ориентиры – камень, куст, изгиб тропы. И когда дошёл до “заветной точки”, его ждало ничто.

Те же деревья. Те же кусты. Та же земля.

Но ровной металлической выпуклости люка не было.

Парень упал на колени и начал рыть. Сначала руками, потом уже как зверь: быстро, яростно. Земля забивалась под ногти, смешиваясь с кровью из содранных пальцев. Комья летели в стороны. Дыхание стало свистящим – будто он дышал через чужое горло.

– Нет… нет-нет-нет… – бормотал он, разрывая землю. – Этого не может быть. Я её ощущал. Запах лаванды… она реальна…

В голове вспыхивали кадры: свет под абажуром, её руки, её взгляд, дверь с цифрой “3”, сытый голос “папочки”. А поверх этого – фонарь. Улыбка. Тьма.

Он замер и медленно поднял голову к безразличному небу.

– Неужели мне это привиделось? – шёпот сорвался и перешёл в короткий, страшный смех. Смех быстро сломался, стал рыданием ребёнка. – Господи… что со мной происходит?! Где реальность?! Хватит издеваться надо мной…

Он бил кулаками по пустой земле, пока силы не иссякли. Мир как будто специально дал ему каплю мёда – чтобы потом окунуть лицом в чан с дерьмом.

Пустой, ватный, он побрёл обратно. По пути его подобрал грузовик с припасами: тяжёлый, грохочущий, с запахом солярки и мокрой брезентовой ткани.

– Ты чего тут бродишь? – удивился боец за рулём. – В городе чернь бунтует, в лесах мародёры… Кстати, Лихоев тебя ждал. Подброшу.

Парень не ответил. Он смотрел на свои руки. Земля под ногтями. Содранные пальцы. И тишина внутри – та самая, которая приходит после истерики.

В кабинете Лихоева пахло кожей и сталью. Свет был тёплый, “домашний”, но тёплым он не был. Этот кабинет умел улыбаться, как умеет улыбаться клетка: мягко, уверенно, без выхода.

– Ты садись, не стесняйся, парень, – сказал Лихоев и указал на стул.

Парень сел неохотно. Лихоев положил на стол пистолет.

– Классная пушка, да? – в голосе звучала насмешка, слишком спокойная.

– Да, – ответил парень, даже не посмотрев на оружие.

Лихоев выразительно кивнул, заставляя его поднять глаза.

Лицо парня побледнело.

Это был его пистолет.

Теперь он увидел и другое: у Лихоева под глазом темнел свежий синяк, ещё один – на скуле, будто его недавно приложили об что-то твёрдое. Губа была чуть рассечена. Он пытался держаться бодро, но тело выдавало: в городе не просто шумели – в городе дрались.

– Неважно ты выглядишь, куколка.

Слово “куколка” ударило в висок, как тупым концом ключа. В носу снова запахло сыростью подвала и перегаром. Парень заставил себя не дернуться, но плечи всё равно напряглись.

Лихоев следил за каждым движением, как хищник в засаде.

– Хорошее ты оружие делаешь, я погляжу.

– Нет, эту модель я… – парень запнулся, поймал себя на вранье и выдавил другое: – Да, видимо, я где-то на заводе его обронил.

Он потянулся к пистолету, но рука Лихоева прижала его пальцы к столу.

Сила была не грубой – хозяйской. Такой, которой не сопротивляются.

– Парень, – Лихоев заговорил сквозь зубы. Дыхание у него было тяжёлым, горячим, будто он сдерживал ярость и наслаждался этим. – Я. Очень. Надеюсь. Что. Он. Оказался. Там. Случайно.

Он давил на пистолет так, что столешница взмокла от пота их рук.

– Это ведь твой пистолет, да? – продолжил он ровно. – Больше никто из конструкторов не смог бы собрать такое.

Парень не ответил. Слова застряли.

– Забудь туда ход, дружок, – тихо сказал Лихоев и убрал руку, словно отпустил не пальцы, а поводок.

Он отодвинул пистолет.

– А теперь иди.

Парень поднялся. Ноги дрожали.

В голове мелькало, рвало: он знает. Знает про пистолет. Знает про Элизу. Она всё-таки реальна? Но где вентиляция? Следил за мной? Закрыли? Перенесли?

Слова не собирались в предложения. Он вышел из кабинета как в тумане.

– Вставай. Вста-а-авай. Вставай уже, – мягкий женский голос вырвал его из забытья.

Ира стояла рядом, будто выловила его из стены.

– Там тебя машина ждёт.

– Что? Какая машина? Куда?

– Ты забыл, дуреха? Дед тебя ждёт.

– А… да. Точно.

Ира улыбнулась осторожно – не радостно, а так, как улыбаются, когда видят, что человек треснул, но ещё держится.

– Не переживай так. Ты всегда сможешь вернуться. Так что вещи оставь здесь. Пойдём.

Парень сделал шаг – и вдруг остановился.

– Постой…

– Что такое?

Он вытащил из-под подушки плитку шоколада и протянул ей.

– На, возьми. Мне там она ни к чему.

Ира на мгновение потеряла дар речи.

– Мне?..

Она резко схватила подарок, будто боялась, что он передумает, и убежала вниз. По коридору прокатился её радостный крик:

– Жду тебя у машины!

У подъезда стоял УАЗ. За рулём сидел Лихоев.

Парень застыл у двери.

Лихоев разочарованно вздохнул и открыл дверцу сам. Синяки на лице теперь были видны ещё лучше – в уличном свете они выглядели как метки: город оставил на нём подпись.

Ира радостно обняла парня и шепнула на ухо:

– Всё будет хорошо.

И подтолкнула его в салон.

– Да садись ты уже. Не буду я тебя есть, – ухмыльнулся Лихоев.

Машина тронулась. Парень прижался лбом к холодному стеклу. Мир за окном был серый, ломанный, как после пожара. Он слушал гул мотора и пытался не думать о земле в лесу. О пустоте вместо люка. О том, что надежду можно потерять так же просто, как обронить ключ.

– Прости меня, – вдруг глухо сказал Лихоев.

Парень не повернул голову.

– Понимаешь… люди там… они больны. Мы их лечим. А ты мог занести вирус. Будь осторожнее с дедом. Он пару лет скитался. Может быть не в себе.

Слова звучали почти заботливо. И от этого были мерзче.

Дома парень почувствовал тепло разожжённой печки. Этот запах – дрова, смола, сухая зола – был настоящим. Он снял ботинки и вошёл в комнату, уже готовый улыбнуться.

– Деда, привет! Мы так давно не виделись. Представляешь, я на заводе собирал оружие… А ещё я девушку нашёл в бун…

Слово “бункере” застряло в горле.

Свет из печки осветил силуэт.

Парень онемел.

Перед ним сидел глубокий старик. Густые белые брови. Впалые щёки. Идеально седые, грязные волосы. Левая рука была неестественно тонкой – как высохшая ветка. А взгляд… взгляд был как у зверя.

Дед медленно, разочарованно вымолвил:

– Мда.

Надежда на понимание смялась в липкий комок.

Дед налил полный стакан горилки, выпил залпом и закусил луком с солью.

– Ты больше не будешь там работать, – Старик встал и нанес удар.– Что, работаешь на Лихоева? – Удар.

– Оружие собираешь? – Удар.

Парень рухнул на пол. Воздух выбило. В ушах зазвенело.

Дед стоял над ним, словно Оборотень из снов – только теперь это был не сон.

– Ты будешь челноком, ясно? Как и я. Как твой отец. А он меня не послушал – поэтому и умер. Был слаб. Я думал, если воспитаю его в любви, всё будет хорошо. Ошибался.

Дед налил ещё стакан, и рука у него дрожала не от слабости – от злости.

– О девушке забудь. Не твоё дело. Сиди в говне и не чирикай – так легче выжить. Вставай, щенок! Ещё не получал по-настоящему?

На лице парня застыло сразу всё: страх, растерянность, детское разочарование. Он хотел сказать: “я не враг”. Хотел сказать: “я просто…” – но язык не слушался.

Дед наклонился ближе:

– Садись. Поговорим как мужчина с мужчиной. Ещё раз вякнешь про девку – огребёшь сильнее. Понял?

Наступила мёртвая тишина, прерываемая лишь треском дров.

Вдруг дед достал пистолет.

Сердце парня застучало так громко, что перебивало все звуки.

– Собирайся. Пойдём стрелять. Надень разгрузку.

Дед взял охотничий АК и вышел на улицу. Парень подчинился – не потому что согласился, а потому что в этом доме отказ был равен приговору.

Дед курил возле ворот.

– Иди, иди. В поле постреляем.

Они шли по дороге. Лишь луна освещала путь. Парня парализовал страх: он ждал выстрела в спину в любой момент. Ноги стали ватными, каждый шаг отдавался звоном в ушах, как приговор.

Сзади доносился хриплый, прерывистый голос деда:

– Надо проверить… сможет ли… вырастил…

Это был не разговор. Бред, который сам себя кормил.

Вдруг дед остановился. Послышался лязг затвора.

Пот выступил на лбу парня.

– Посмотрим, стоишь ли ты пули, которую я в тебя выпущу.

Оглушающий выстрел.

Пуля прошла навылет чуть ниже ключицы, сорвав кусок разгрузки. Удар был похож на взмах топора. Сначала – обжигающий холод, потом – пустота.

Парень упал на спину, уставившись в звёздное небо. Лёгкие не могли поймать воздух. Мир сузился до чёрных точек по краям.

Наконец над ним появилось лицо деда.

Парень жадно вдохнул.

– Слышишь меня? Бери пластыри! – дед тряс его за плечи. – Бери, кому говорю!

Парень дрожащими руками наклеил пластырь на сквозную рану. Пальцы не слушались. Клей лип к коже, к крови, к страху.

– Теперь бери пистолет и убей мародёров, которые пришли полакомиться твоим трупом. Как тогда… – в голосе деда прозвучала жуткая нота, будто говорил не он, а отец. – Когда ты убил собаку. Когда кромсал людоедов.

Дед резко встал и исчез в темноте.

Парень остался лежать в грязи. Луна висела низко, как глаз. Вдалеке показались три силуэта.

Дед, спрятавшись неподалёку, сжимал ружьё. Его руки скользили от пота, начался тремор. Он ждал, когда мародёры подойдут ближе. Парень не шевелился – не от смелости, а потому что тело уже не понимало, что делать.

Дед потерял терпение и двинулся, привлекая внимание врагов. Поднял ружьё, но потные пальцы соскользнули.

Грянули выстрелы.

Дед упал на колени, ослеплённый вспышками.

Когда зрение вернулось, он увидел четыре тела на земле.

Он подполз к внуку.

– Боже, сыночек… что я наделал… – в голосе было подлинное отчаяние. – Зачем я так?..

Парень очнулся в неглубокой яме, уже присыпанный землёй. Солнце всходило, освещая сидящего на краю ямы деда. Тот рыдал, обнимая бутылку.

– Видишь… он смог… выжил… он как мы… – дед смотрел сквозь внука, в прошлое. – Я же говорил… надо было с детства… тогда бы я не отпустил тебя…

И причина его горя была ужасна: он не жалел внука. Он жалел, что не превратил его в зверя раньше.

– Искал в горах… не нашёл… в городе тоже… – дед хрипел, глотая слова вместе со слезами. – Кто-то нас продал…

## Расщепление

Мужчина в халате замер с пером над блокнотом. В комнате стало ощутимо холоднее – или это рассказ парня вытягивал остатки тепла из воздуха.

– И что, вы просто лежали в этой сырой яме, среди… этого? – с удивлением спросил он, и в голосе проскользнуло неприкрытое отвращение. – А откуда вдруг взялись мародёры? Вы точно помните, что они были? Вы точно стреляли?

– Да, – парень равнодушно пожал плечами, глядя куда-то сквозь собеседника. – Делать было больше нечего. Тело не слушалось, а разум… разум окончательно ушёл в туман.

Он на секунду замолчал.

– В такие минуты внутри становится тесно. Слишком шумно. Слишком темно.

Мужчина шумно выдохнул, потирая переносицу.

– О деде… Вы часто его вспоминаете. Что он говорил вам в те редкие моменты затишья? До того, как мир превратился в эту бойню?

Парень криво усмехнулся. В его взгляде на мгновение мелькнула теплота, тут же сменившаяся горечью.

Он пытался сохранить во мне человека.– Дед любил говорить, что человек – это сосуд. И только от нас зависит, чем он наполнится: светом или чёрной жижей из сточных канав. Он говорил о временах, когда люди не боялись теней. Когда лавандовый запах был обычным делом, а не призраком из подземелий.

Парень резко подался вперёд, впившись взглядом в доктора.

– Но он не понимал одного. Чтобы выжить среди зверей, сосуд приходится разбить.

Мужчина медленно кивнул, делая пометку.

– И что вы чувствовали в той яме?

Мир – не сказка о героях. Это бесконечный цикл, где сильные жрут слабых.– Предательство, – коротко ответил парень. – Дед обещал, что добро всегда побеждает. А там, захлёбываясь нечистотами, стало ясно: он ошибался.

Он опустил взгляд на свои руки, на старые шрамы.

– А я просто считал шаги тех, кто шёл нас убивать.

Он замолчал.

– Кто-то там всё ещё верил в его слова. Мужчина в халате медленно отхлебнул виски.

## Мертвый город

Дверь распахнулась так резко, что ударила мальчика в плечо. Он не успел ни вскрикнуть – просто рухнул на землю, как мешок, и на секунду у него отнялись руки.

Следом из дома вылетел Лихоев – перекошенный, злой, с лицом, в котором ещё гулял алкоголь и что-то похуже. Дед уже засучивал рукава. Уже шёл к нему.

Но мальчик на земле вдруг начал мелко трястись. Не от страха – от внутренней поломки. Судорога шла из груди, как будто тело пыталось выдохнуть то, что не выдыхается.

– Что?.. – паника накрыла деда, и он моментально забыл про Лихоева.

Он рухнул на колени рядом с мальчиком, подхватил его за плечи. Голос у него стал чужой, тонкий, как треснувшее стекло:

– Всё хорошо, сынок… всё хорошо…

И в этот момент ударил запах.

Сладковато-медный, густой. Не кровь. Гной и раскалённая земля. От него в голове щёлкнуло: не двор. Поле. Не доски под коленями – грязь, перемолотая сапогами. Не ветки над головой – низкое небо, тяжёлое, как крышка. И пальцы мальчишки – цепкие, судорожные – хватают его за борт разорванной гимнастёрки, будто это единственное, что удержит от падения в вечную яму.

Глаза – те самые. Молодые. Набитые страхом до краёв. Не просьба, не крик – чистая пустота, которая понимает, что сейчас всё кончится.

Дед моргнул. Мир дёрнулся, но запах ещё держал его за горло.

– Ты, сука, что делаешь?! – Лихоев оттолкнул деда так, будто тот мешал спасать не ребёнка, а имущество.

Он повернулся к водителю и заорал:

– Машину заводи! Быстрее, бл**ь! Ребёнка спасти надо!

И вдруг – шёпотом, почти ласково, на другом дыхании:

– Всё хорошо будет. Хорошо, сынок.

Он подхватил мальчика, водрузил на плечо и понёс к машине. Водитель помог затолкать его в кабину. Лихоев уже сидел внутри, прижимая мальчика к себе, будто боялся, что тот развалится на части.

И, хлопнув дверью, выкрикнул деду:

– А ты, животное, сначала протрезвей, а потом приезжай к нам в больницу. Поговорим.

Машина рванула.

Дед остался на коленях, протягивая руки в пустоту. Он пытался кого-то обнять – и не попадал. Видение сползало, как дым. Запах поля уходил, но глаза новобранцев оставались. Эти глаза он носил в себе всю жизнь – как кусок металла под кожей. Они не болят каждый день. Они просто не дают забыть, кто ты.

Он поднял голову в небо и тяжело выдохнул.

Встал.

И в глаза ударил рой искр – не настоящих, а тех, что преследуют после взрыва, после выстрела, после паники. Они мигали и плыли перед ним до самого дома.

Дед шёл молча. Странно спокойно. Такой спокойный бывает человек, который уже принял решение и перестал спорить с собой.

В бане он вытащил ключ из маленького контейнера под доской – тайник был древний, как привычка. Дома он поднял толстый ковёр у входа. Под ним – люк.

Скрежет металла, запах сырости. Щёлкнул выключатель.

Он нырнул вниз.

Там лежал арсенал.

Довоенные и послевоенные образцы оружия, бронежилеты, разгрузки, каски. Столько, что можно было вооружить небольшой посёлок и ещё оставить на войну. Под лавками – банки варенья, которое дед делал сам. Сладкое, домашнее. Неприличное в этом мире.

Он собирался молча. Без суеты. Как хирург.

Бронежилет – с довоенными пластинами четвёртого класса спереди и сзади. В небольшой карман спереди – керамика. Щёлк. Сел ровно. Пистолет “Врач” – похожий на старые немецкие модели, но с удлинённым стволом и крупным боеприпасом. Укороченная “трёхлинейка” – не оружие, а продолжение руки. Он собрал её сам из трёх убитых винтовок ещё в первые челночные вылазки. Приклад почернел от крови и пота так, будто дерево стало камнем.

РПК он взял не для боя. Для последнего аргумента. Для того момента, когда тебя загоняют в угол, и остаётся только сделать проход из чужих тел. Магазин повышенной вместимости. Пара барабанов. Всё – в машину.

Патронов было столько, что зад просел. Машина будто присела на колени – как перед тяжёлой дорогой.

Перед выходом дед зашёл в маленькую комнату.

Она была ухоженной и чистой – как будто в ней жили не в этом мире. Женские платья висели ровно, без пыли. Чемоданы стояли рядами. На подоконнике лежала мягкая игрушка-крыса с магнитами в лапах.

Дед подошёл, на секунду задержал дыхание.

– Я… мы… ещё встретимся, дорогая.

Он протянул ключ к крысе. Игрушка вытянула лапы и быстро схватила ключ магнитами, прижала к себе. Теперь она лежала на подоконнике и “обнимала” его, как живая, ожидая хозяина.

Дед не улыбнулся. Он просто вышел.

Бездорожье. Грязь. Машина, давно не новая, гремит и скрипит. Это звучало как зов и как молитва одновременно – после такой молитвы техника обычно не возвращается.

Дед сидел за самодельным рулём, сваренным из труб. Ни торпеды, ни датчиков – ничего. Только маленькие часы, приваренные к рулю. Они тикали, как сердце. Ровно. Без жалости.

Вдали показались стены города. Великие, большие. Когда-то они были деревянными и куда скромнее. Дед отдал правление Лихоеву – добровольно, будто скинул с плеч лишний груз. Интересно, как тот сумел поднять всё так быстро?

Подъезжая, дед увидел открытые ворота. Эту машину знали. Никто и слова не сказал.

Он доехал до КПП военного городка. К машине подошёл парень. Парнишка только взглянул сквозь пыльное стекло на каменное лицо деда и на груду оружия сзади – и инстинктивно выпрямился, как на плацу. Он не видел таких глаз с тех пор, как вернулся с дальнего форпоста. Это был взгляд призрака, который уже наполовину принадлежит тому миру, куда собирается.

– Лихоева мне, – сказал дед спокойно и одновременно так, что спорить не хотелось.

– Есть! – парнишка юркнул в будку, набрал номер, нервно бурча.

Через минуту подбежал:

– Он сейчас подойдёт. Подождите, пожалуйста, пять минут.

Дед ничего не ответил. Даже не повернул голову.

Прошло пять минут – и Лихоев уже стоял у двери, как будто ждал за углом.

– Вижу, ты не за внуком приехал, а? – Лихоев кивнул на заднее сиденье, заваленное снарягой.

– Как мальчик? – сухо спросил дед.

– В порядке. Жить будет. Небольшое сотрясение и кое-какие проблемы.

– Помочь сможете?

Лихоев не сразу ответил, но ответил честно:

– Да.

– Ты хоть и сука, Лихоев, – дед повернул голову, и голос у него стал почти тёплым от злости, – но сделай одолжение: спаси мальчика. Мне больше некому доверять.

Лихоев кивнул.

– Всё что скажешь.

– Литров двадцать бензина.

– Что? Бензин? Ты хоть пон – не успел договорить Лихоев, его прервал старик.

– Бензин и координаты. Это моя последняя просьба.

Лихоев замолчал. Потом достал бумажку и протянул деду.

– Вот. Координаты последнего выхода на связь твоего сына.

Он выпрямился и крикнул ребятам на посту:

– В машину ему двадцать литров! Быстро!

Повернулся обратно.

– Ну… полагаю, в последний путь, брат. Слушай, я тебе не говорил, но…

– Не надо этой склизкой хуйни, Лихо.

Лихоев хмыкнул – почти по-человечески.

– Хах… давно меня так не называли. Как будто в прошлой жизни.

Дед кивнул один раз – коротко.

– Спасибо.

И уехал.

Дорога была длинная. Дальше самого дальнего форпоста. Но это была не тяжесть обязательства – это была цель, которая выше всех вершин. Час езды. Утомительный, ровный, как приговор.

Дальний форпост. Бункер. Пристройка. Несколько матерых вояк.

– Деда, ты куда… Тут наша территория заканчивается. Ты уверен, что хочешь туда ехать?

Дед высунул голову из машины – и этим всё было сказано.

Мужики отдали честь. В свете прожекторов дед видел их лица: усталые, обветренные, но ещё человеческие. Он кивнул.

И въехал в темноту.

Последний огонёк цивилизации растворился в зеркале, словно его и не было. Теперь впереди был только мрак – и кошмар, который дед нёс в себе так давно, что уже не отличал его от собственной крови.

Вечерело. Генератор барахлил, фары светили тускло, иногда проваливались, как дыхание у старика. Но даже в этом свете дед понял, где находится.

Он свернул с дороги и остановился между густых кустов и двух больших деревьев. Вышел. Первым делом – надел всё снаряжение. Взял обрез от “трёхлинейки” и пошёл в темноту.

Через пару минут он вышел на точку – и увидел мёртвый город.

Дед стоял на горе. Половина города была затоплена. Одна часть стала островом среди большого озера. Другая – ближе – сохранилась “лучше”, если вообще можно так сказать: упавшие дома, разорванные дороги, облезлые машины, гниющие, как трупы.

Город выглядел как монстр, который проглотит любого, кто войдёт в него.

Дед вернулся к машине и развёл небольшой костёр. Пламя лизало смолистые сучья, отбрасывая пляшущие тени на стволы деревьев, превращая их в согбенных, немых стражей.

Он не думал о сыне. Не думал о внуке.

Он слушал.

Тишину города внизу.

Она была не пустой. Она была густой, тяжёлой, как сироп. В ней чудились шёпоты, скрипы, шаги. Он сидел, прислонившись спиной к колесу, и не спал. Сон умер много лет назад, в другом таком же городе. Теперь он только ждал рассвета, чтобы спуститься в пасть чудовища и вырвать оттуда правду – даже если это будет последнее, что он сделает.

Решение лежало в нём холодной, готовой болванкой. Это уже и был он.

Утро пришло быстро, с туманом мыслей. Холодно было даже возле костра. Погода спокойная, почти издевательская.

Дед открыл багажник и наполнил рюкзак припасами на неделю-две. Без эмоций. Только цель.

Он последний раз оглянулся на машину – и понял, что, скорее всего, больше её не увидит.

И начал спускаться в город.

Путь был не просто тяжёлый – он был в один конец. Скоро зима. Из города будет не выйти: тропы заметёт, всё обледенеет. Весной – грязь размажет дороги, камни двинутся, придётся искать другие проходы. Можно было бы уплыть, обогнув полуостров… но лодку никто не отдаст “просто так”.

Дед это знал.

И всё равно шёл.

Вот он – вход в город.

Дороги разрушены войной и временем. Часть из них уже “лысая”, выеденная дождями и морозом. На них до сих пор стояло много машин. Ряды – как решётки.

Дед шёл по этой дороге, и под ногами хрустело.

Гильзы.

Их было столько, что они стали дорогой. Полом. Памятью.

Кажется, людей расстреляли на выезде.

Судя по дыркам, по ним били не только обычными калибрами.

– Мда… – выдохнул дед. Голос у него стал ниже, грубее. – Небольшая гражданская война… в самый момент, когда наши уже отправляли сотни ракет по позициям своих, лишь бы враги не продвинулись дальше…

Он замолчал, потом продолжил – почти рыком:

– И этого им, сука, было мало. Они убивали женщин и детей. Всех. Кто пытался противиться… а их было немало. Вот что получилось.

Дорога смерти закончилась. Начался разрушенный район.

Пустые улицы. Поваленные здания. И опасность, которая не кричит.

Собаки уцелели – и стали не собаками. Лысые, изменённые, обтянутые тонкой кожей. Глаза – яркие, жёлтые диски, забывшие, кем они были. Больше похожие на медведя, проснувшегося зимой.

Черти.

Не люди.

Изменённые взрывами и биологией твари. Люди не боялись использовать всё, чтобы “выиграть”. В итоге – убили миллиарды.

Плюс мародёры. Этот город их любит. Он их кормит.

Дед двигался быстро и чётко, осматривая каждый метр. “Трёхлинейка” жила в руках. Он перебежал через дорогу, нырнул в магазин – и услышал рев мотора.

Спрятался за полкой. Даже не дышал.

Машина остановилась. Голоса он распознал сразу.

– Хули ты стопнул? Нам позицию занимать надо. Отрабатывать.

– Да подожди ты. Тут какая-то кудлатая хуйня пробежала. Вы не видели?

– Ты совсем параноик? Ну пробежала и пробежала.

– А вдруг это снайпер вражеский в гилике? Давай я просто расстреляю полки?

Мир застыл.

“Стрелять?” – подумал дед. – “В любое движущееся?”

– Ты дурак? Выдавать позицию? Да ещё и патроны тратить?

– Логично…

И тут – глухие хлопки глушителя.

Очередь прошила полки, как бумагу.

Короткий стон – будто кто-то выдохнул последний раз.

Дед упал на бок.

Боль вцепилась в грудь крючком. Дыхание не шло – ловилось, рвалось, снова обрывалось.

Когда стрельба прекратилась, прозвучал голос с заметным иностранным акцентом:

– Нетчего пиздейц, товарисчи.

– Обама, ты ебанулся?

– Мы тут проторчали бы вечност, пака вы пиздет.

Машина тронулась.

Дед еле встал на колени, нащупал в разгрузке инъектор и вколол его в бедро. Мир чуть выровнялся, но боль осталась – она просто стала “рабочей”.

“Нужно двигаться. Перевязать… рану.”

Эта мысль крутилась, как винт.

Он вышел наружу и ушёл в тупиковый двор с тремя домами. Забор там был странно целый – не проржавел. В заборе нашлась дырка. Дед протиснулся, перебросив рюкзак, и дошёл до открытого подъезда.

Сел под лестницей первого этажа. Снял часть снаряги. Достал бинты.

“Нужен стол… чтобы удобно… вытащить… если…”

Мысли начали рассыпаться. Слова стали ватными.

И вдруг – свет.

Он открыл глаза и оказался в комнате с бетонными стенами. Свет тусклый, но виден стол. Стулья. Шкаф. Печка.

Кухня.

Там были какие-то продукты.

“Что? Раны как и не было… Где я?”

Сверху раздался скрежет двери.

По лестнице спустилось существо.

Длинная шерсть. Сутулая спина. Кератиновые рога.

“Чёрт”.

Дед выдернул пистолет из набедренной кобуры и навёлся.

Существо подняло руки – не резко, спокойно.

– О, ты уже проснулся, – голос высокий, почти весёлый. – Думал, когда же ты прос…

– Кто ты? – отрезал дед.

– Где тебя так ранили?

– Где ты меня нашёл? Говори! – дед рявкнул, и в этом рявке было больше страха, чем злости.

– В подъезде, – голос Черта вдруг стал грустнее. – Ты лежал под лестницей. Ты так ворвался, что даже из подвала было слышно. Потом всё утихло, и я решил проверить… мало ли.

Он чуть наклонил голову, будто вспоминал.

– Там лежал ты.

Дед машинально посмотрел на грудь. На место, где должно было болеть. Чёрт заметил взгляд.

– Я тебя прооперировал. Не удивляйся. Раньше я был врачом. Умею.

Дед опустил пистолет, но не убрал. Сел на стул.

– Кстати, рана была плевая. Осколок попал в ребро, но не пробил. Так где ты его получил?

– Прятался в магазине, – сухо сказал дед. – Мимо проезжали безумцы на броне. Кто-то заметил меня мельком – и они расстреляли весь магазин. Говорили про позиции… чтобы их не заметили. Что вообще происходит?

Чёрт вздохнул.

– Война, дружок мой. Война.

– Война? Какая ещё война?

– А ты вообще откуда? Ты же не из города, верно?

– Не из. Я спустился с горы.

Чёрт поднял брови и пристально посмотрел на него.

– Ты понимаешь, что отсюда ты сможешь выйти лишь в короткий промежуток времени, один раз в год?

– Да, – уверенно ответил дед.

– Значит, цель твоя выше риска.

Дед промолчал. И молчание было ответом.

Чёрт кивнул.

– Слушай. Если увидишь кого-то похожего… лучше стреляй. Тут непонятно, кто перед тобой. У кого-то мозги летят от изменений. Кто-то звереет. А кто-то… – он криво улыбнулся, – я. Нас осталось мало.

– Знаю, – сказал дед. – Я не выстрелил в тебя, потому что ты в меня не прыгнул. Обычно черти сразу прыгают.

Чёрт хмыкнул.

– Значит, ты знаком с нами.

– Да. Одна взрослая особь может разорвать отряд джаггернаутов.

– Получается, мне повезло, что ты не выстрелил сразу.

Он хлопнул ладонями по столу, будто ставил точку:

– Ладно. Мне нужно готовить еду. Знаю, что вы не едите то, что едим мы, поэтому лови.

Он кинул деду полиэтиленовую пачку.

– Что это?

– Сухпай. Не знаю откуда, но даты свежие. Не верится, что кто-то всё ещё делает такое. Интересно – где.

Дед вскрыл пакет.

Три консервные банки, галеты, офицерский шоколад.

Слюна брызнула сама. Зрачки расширились. Руки дрогнули.

– Боже… – выдохнул дед. – Я такую еду… лет двадцать не видел.

Он пошёл к печке, открыл консервы, начал греть. Чёрт будто забыл про него и тихо бормотал себе под нос, напевая:

– Ням-ням-ням… сейчас грибочки нарежу… вкусный супец будет… крысок освежую…

Дед косо посмотрел на него, но промолчал.

Он ел быстро и молча. Тушёнка таяла во рту вместе с жиром. Лаврушка была как удар по памяти. Галеты – сухие, почти безвкусные, но родные. Потом гречка. Потом паштет – происхождение неизвестно, но дед даже не пытался думать, из чего он.

Сытость накрыла тяжело, как плита.

И сон пришёл.

Тёмный лес. Туман.

Он снова и снова бежал за внуком. Пытался догнать, закрыть его собой от теневых созданий. Но всегда опаздывал. Сон начинался сначала. Как пытка, которую тебе выдают заново, пока ты не сломаешься.

И вот он остановился. Упал на колени. Не от усталости – от бессилия.

– Пожалуйста… – шептал он в туман. – Только не его…

И тут раздался крик.

Дед вскочил и побежал на звук. Увидел вдали: нечто тёмное поглощает парня. Падает на него. Впивается. Растворяет.

Он не мог бежать быстрее.

Злость ударила, как ток. Ненависть к себе – за сына, за внука, за то, что он всегда приходит поздно.

Взрыв.

И бежит уже не дед.

Бежит оборотень – двухметровый, мокрый от тумана, с одной целью: разорвать тень в клочья.

Он прыгает на спину твари и отрывает ей руки.

– Эй! – тряс его Чёрт. – Эй, дедок, ты чего?

Дед вскочил. Голова была мокрой, как после дождя. Сердце стучало так, будто он снова бежал.

– Кошмары, что ль? – Чёрт протянул кружку с настойкой, пахнущей травами. – На, попей.

– Да… кошмар, – выдохнул дед и выпил залпом.

Чёрт ушёл на кухню, и голос у него стал тише:

– Ничего, друг мой. Этот город всех испытывает. И тебя испытает. Раз уж ты оказался в нём – значит, есть за что.

Он вздохнул печально:

– Мне вот… снилось, как я был человеком. И знаешь… со временем я забываю ваш уклад и ваши чувства. Тяжело, когда превращаешься в зверя.

Дед уже надевал броню и разгрузку.

– Ты куда это так быстро? – удивился Чёрт.

– Туда, зачем я пришёл.

– Подожди-подожди…

– Я уже окреп. Спасибо.

– Да я не об этом. Возьми бинокль.

Он протянул старый бинокль.

– Тебе нужна разведка. Неподалёку есть многоэтажка… этажей семнадцать. Ты её сразу…

Дед взял бинокль. Ничего не сказал. Вышел.

Лицо его не отражало эмоций.

И он направился к зданию.

## Мать

Старик был уже внутри здания.

Первый этаж до сих пор выглядел… неприлично живым. Пыльн