# Блаженным вход запрещен

Илья Сергеевич Ермаков

Ночь. Шоссе. Заправка. Придорожное кафе. Гроза. Дима – хозяин «Перекуса на шоссе» – рассчитывал провести эту ночь в одиночестве, убиваясь горем после смерти жены, но не тут-то было. Один за другим в кафе прибывают гости: загадочная молчаливая старуха, одинокий старый фермер, врач, писатель, уфолог, спортик и семейная пара с ребенком и кошкой. Каждого нужно накормить и выслушать его историю. У всех найдутся свои скелеты в шкафах, обиды и сожаления, душевная боль и вина. Им придется исповедаться во всех грехах до рассвета. А призрак жены – отголосок кошмарного прошлого – преследует Диму всю ночь. К такому он не был готов… И что значит фраза: «У всех своя лориста»?

## «Перекус на шоссе»

Луна разрушила ночь.

Я больше не верю ее предательскому свету.

Когда незамеченный миром метеорит пронесся над головами миллионов болванов, меня начало накрывать. Или не было никакого метеорита? И болван тут только гребаный наркоша, перебирающий ватными ногами, шаткой походкой бредущий в сторону морозильной камеры? Замороженная картошка фри, из-за которой я стал жирной свиньей в 2008-ом, забытые Богом кульки с фаршем, блоки сыра – нарезанная Луна (так ей и надо!), молоко с истекшим сроком годности и милый зеленый горошек. Привет, горошек! Пакеты с горошком очень приятно жамкать. Жамк-жамк! Настоящий антистресс.

Холодный пол вежливо приветствует меня, любезно предлагая прилечь. Не откажусь! Премного благодарен, сеньор! А что еще надо такому куску дерьма, отброшенному от мира на сотни километров? Голод, холод и покой – как доктор прописал. Сюда никто никогда не придет и не потревожит меня.

– Эй, мелкие хулиганы! Да, вы! Вы, в белых халатах! Убирайтесь отсюда! Нечего здесь шнырять!

Господи боже, что это со мной? Хватило всего одной капсулы. Спасибо этим кактусам и индейцам, которые жрут все, что плохо лежит. Без них я бы давно спился и умер, а так хотя бы музыку посмотрю.

– Давай, Элвис, жги! Сукин сын, отжигай!

Вере всегда нравился Элвис. Она жила не в своей стране. Не в свое время.

Лежа на холодном полу и жамкая пакет с милым зеленым горошком, я проводил взглядом последних уродов в белых халатах – они уползли в норы, спрятанные за полками с солениями. Мне бы и самому оказаться в одной из таких стеклянных баночек. Залили бы водичкой с уксусом, закрутили и оставили до зимы. А потом меня бы вынули из тьмы на свет, нарезали тонким слоем и уложили между свежей мягкой булочкой с кунжутом и горячей котлетой из мраморной говядины. Я бы оказался в желудке хряка, остановившегося заправиться и перекусить. Потом он переварит меня, почешет вываливающиеся из трусов яйца, сядет за баранку и дальше повезет на фуре, загруженной ящиками китайского рисового пива. А я стану дерьмом, которое он высрет на обочине. Так мне и надо.

Корнишоном бы стать, маленьким, зеленым и пупырчатым. Корнишоны не слышат выстрелы по ночам, а я слышу. Снова и снова…

Выстрел из дешевого китайского говна «Тип-54». В 90-ые стоил копейки, его завозили чемоданами, как сейчас завозят рисовое пиво. Еще один выстрел, и передо мной мелькает ее лицо с красной дырой вместо правого глаза. Огонь струится по волнистым волосам, пахнущим голубикой. Второй глаз – зеленый горошек – смотрит на меня и не моргает. А Элвис громко поет про замшевые ботинки.

Выстрел…

Какого черта? Кого там еще принесло? Прощай, зеленый горошек. Болвану нужно подняться на ноги, сразиться с чертовкой-гравитацией, устоять в позе Ромберга и выбраться из продуктового парка Ледникового Периода. Дурак в костюме что-то бормочет с экрана телевизора про Всемирный Потоп. А за стеклянной дверью меня ждет седая смерть с косой.

– Че тебе надо, старая кляча?

Старуха, укутанная в темную шаль, стучит в стекло, и каждый стук раздается в голове оглушительным выстрелом из «Тип-54».

Перестань стучать, старая сука!

Почему бы ей просто не войти? Она тупая? Проклятье, «Открыто» смотрит на меня.

Я не могу закрыться. Это же заправка в глуши мира. Бесконечное шоссе, тянущееся до самого горизонта в две стороны. На целые мили ни одного населенного пункта. В любой час ко мне могут приехать люди, чтобы накормить свои колымаги бензином и кинуть в желудок по паре бургеров. Как эта дамочка вообще тут оказалась?

Выстрел. И глушитель. Тихо!

– Старая…

Дзынь-дзынь!

– Проходите. На улице холодно. Как вы здесь оказались так поздно?

Тупая старая кляча, обломившая мне весь кайф, молчала. Точно смерть! Но смерть, дрожащая от холода. Смерти не должно быть холодно. Живая старая кляча, завернутая в кокон черных шерстяных платков, прошла к стойке и замерла напротив витрины с десертами. Она внимательно осматривала ассортимент, обнимая плечи тонкими сухими пальцами, покрытыми лентиго. Изношенное грубое лицо – старая кора с уникальным морщинистым узором, на голове паутина, намотанная на метелку, и пепельная выжженная пустошь в глазах. Словно прокаженная преступница перед казнью, она выбирала угощение для последнего ужина. Интересно, она слышит Элвиса?

Чудак в костюме из телика бубнил голосом Короля:

– В ближайшие часы на всю область обрушится сильнейший ливень. Синоптики говорят, что подобной непогоды не было с 1973 года. Гроза начнется вечером и продлится весь завтрашний день. Жителям рекомендуется перенести все свои планы и переждать ураган дома. Стоит поторопиться домой, чтобы не попасть под дождь.

И бла-бла-бла…

Ты там выбрала или нет?

Палец старухи-смерти потянулся к стеклу. Тонкий потертый серый ноготь указывал на апельсиновый кекс.

– Вы будете этот кекс?

Она смотрит на меня, и полоска сухих губ растягивается в довольной улыбке. Она ничего не говорит, не мычит. Немая? Нет зубов? Просто устала болтать за двести лет жизни (меньше ей грех давать)?

– Один апельсиновый кекс, правильно я вас понимаю?

Она довольно кивает в ответ.

– Что-нибудь пить будете? Чай, кофе? Минералка?

Старуха-смерть поворачивается к прилавку и изучает меню, написанное мелом на стене. Она щурится, пытаясь разглядеть надписи. Я схватил с прилавка табличку с меню и протянул ей.

– Вот, ткните пальцем в то, что вам хочется.

Она провела острым ноготком по картонке. Палец замер над «капучино».

– И один капучино, так?

Улыбается и кивает.

– Один апельсиновый кекс и один капучино для вас. Что-нибудь еще?

Она качает головой и уже обращает взгляд в зал, чтобы выбрать место.

– Тогда присаживайтесь. Скоро я все принесу.

У нее хоть есть деньги?

Ой, к черту эту старую! Сделаю ей подарок за счет заведения, а то недолго ей осталось. Лишь бы не откинулась прямо тут. Если она не провалит до начала ливня, то мне придется зависать с ней весь день.

Старуха прошла к столику у окна в самом конце зала и опустилась в кресло. Она спрятала руки в тряпки и принялась смотреть на ночь за окном.

Первый заказ за весь день. Невероятно! Элвис запел громче. Мне оставалось залить молоко в кофемашину и запустить ее. Ворвался в морозильную камеру, где меня на полу ждал зеленый горошек.

– Эй, кыш-кыш! Брысь отсюда!

Карлики в белых халатах разбежались по углам.

– Где бы найти молоко посвежее?

Не хотелось бы травить старуху кислятиной.

Цифры сроков годности растекались. Даты перемешивались друг с другом, меняясь местами. Отдельные цифры текли то вверх, то вниз. Числа исчезали и появлялись снова.

24.07.2015 г.

Какого…

Наркотики не выбили из меня всю память. Где-то в закоулках разума у меня еще остались воспоминания о прошлой жизни. Я даже помню дату свадьбы. Почему сегодня? Почему сейчас?

Тот июль… белое платье…

Выстрел.

И красное пятно на лице.

Элвис, пой громче! Так громко, чтобы я не слышал ни выстрелов, ни грома! Пой же! Пой!

– Не смотри на меня так, зеленый горошек. Я знаю, что сошел с ума.

Молоко, чашка, кофемашина. Люблю современную технику: она все делает за тебя. Когда у меня появятся роботы-официанты? Нажал на кнопку – готово! Пусть вкалывают андроиды. Человек создан, чтобы наслаждаться жизнью, отдыхать и веселиться.

Человек не должен страдать.

Витрина, блюдце, апельсиновый кекс. Салфеточки. Ложечка. Пакетики с сахаром. Палочки. Дзынь! Капучино. Чашка. Кекс. Поднос.

– Ваш заказ!

Старуха отблагодарила меня улыбкой. Она так обрадовалась своему апельсиновому кексу, что совсем к нему не притронулась. Получив еду, она продолжила пялиться в окно.

– Пейте кофе, а то остынет. Вам добавить сахар?

Старуха-смерть посмотрела на меня и обеспокоенно замахала руками. Вряд ли она страдает диабетом, раз прожила так долго. Ее губы зашевелились, пытаясь что-то сказать, но не произнесли ни звука. Ей не нужна моя помощь. Она справится: глазеть в окно можно и в моем отсутствии.

– Как скажете, отдыхайте.

Пусть делает, что хочет! Если ей вздумалось весь день пялиться в окно – пожалуйста! Я не возражаю.

Пора вернуться в холодильник и составить компанию моему горошку. Он меня уже заждался.

– Элвис, заткнись! Мать твою!

Выключив телевизор, я бросился к морозильной камере, но новый выстрел, оглушивший весь мир, заставил остановиться.

– Кого там еще принесло?

Старый Герман торопливо забежал внутрь и плотно закрыл за собой дверь. Годы знатно потрепали этого волка-одиночку: совсем исхудал – пластилиновое бежевое тело, утыканное спичками; одежда, свистнутая с огородного чучела: дырявая белая клетчатая рубашка, черные рваные джинсы и резиновые сапоги, оставшиеся со времен службы. Иссохшее розовое лицо пыхтельщика со стажем и глубоко впалые черные глаза, видавшие за свою жизнь редкостное дерьмо. Лысеющая черепушка еще сохранила реденькие жидкие белесые волоски.

Крестьянин. Фермер. Деревенщина. Отшельник. Завсегдатай моей заправки.

– Надеюсь, у тебя все окна закрыты, Дима? С минуту на минуту начнется страшный потоп. Всю дорогу от фордика до двери я чувствовал себя героем «Унесенных ветром».

– Зачем ты приехал, Герман? Уже ночь! На кой черт ты приперся в такую даль? – я уже достал из-под стойки бутылку водки.

– Ездил в город. Сарай совсем разваливается. Хотел досок прикупить. И тут – нате – съешьте: говорят по «новостям» о ливне. Я и поспешил к тебе. Ты же не думаешь закрываться? С минуты на минуту разразится настоящая гроза.

– Да-да, что-то слышал по телевизору и…

Зал озарила белая вспышка.

– Видишь! Я же говорил! – Герман тыкал сухим пальцем в окно.

И раздался гром, ударивший кувалдой по барабанным перепонкам.

– Нам необходимо занять оборонительную позицию, чтобы пережить атаку стихии, – Герман закрыл входную дверь на щеколду, – так-то лучше будет.

– Наливаю? – рука с бутылкой зависла над рюмкой.

– Не спрашивай, а делай! И еще сваргань-ка мне сэндвич с ветчиной и огурчиками. Жрать охота.

– Зубов хватит? – рюмка наполнилась до краев.

– Если понадобиться – ты пережуешь этот бутерброд вместо меня и плюнешь мне его в рот. Я хочу этот сэндвич сейчас же! – Герман сел за барную стойку напротив меня. – И не убирай бутылку далеко. Ночь будет долгая.

Хотелось бы мне провести ее, валяясь в обнимку с горошком. Но, видимо, не судьба. Вечно все идет не по плану.

– А это еще кто? – Герман кивнул в сторону старухи-смерть, пялящуюся во тьму за окном.

Она так и не притронулась ни к подсохшему кексу, ни к остывшему кофе.

– Черт ее знает! Немая, наверное. Приперлась, ткнула пальцем в кекс, села и сидит. Помирать пришла.

– Сплюнь ты! – хыкнул Герман, стукнув по столу.

– Может, еще перекреститься?

– Лучше сделай бутерброд. Когда я голоден, то злой, как соседский пес Хлыст. Помнишь его?

– Помню, как ты его пристрелил.

– Надеюсь, эта адская гончая нашла свое пристанище! – капелька слюны Германа брызнула мне на щеку.

Сэндвич с ветчиной и огурчиками для Германа. Так-так, что там у нас? Два ломтика тостерного хлеба, поджаренных до хрустящей корочки, между ними в обнимку лягут листья салата, ветчина, квадратик сыра, соленые огурчики и лук – всю эту оргию смазать чесночным соусом – и готово – ничего сложного! Один развратный сэндвич подан! Держи, Герман, не подавись.

– Тупой питбуль, – Герман осушил первую рюмку, – тупой и злой кобель. Хлыст покусал Михалыча. А тот продолжал с ним нянчиться. Разодрал же он тогда ногу бедолаге до кости… А потом Хлыст подхватил бешенство. К черту такую тварюгу, да?! А если бы он загрыз детишек? Что тогда? Я горжусь тем, что пристрелил этого дьявола, пока он мне сам не перегрыз глотку. Страшный психованный пес. Ему уже ничем нельзя было помочь. Хромых лошадей и бешенных чумных псов полагается пристреливать.

За окном забарабанили капли дождя.

– Слышишь? Началось…

Герман, не обращая внимания на зарождающийся ливень, потянулся тонкими скрюченным пальцами к сэндвичу. Во рту у него оставалось зубов меньше, чем сигарет в моей пачке.

– Надо покурить.

– А ты не бросил? – ломтик сыра застыл у губ Германа.

– Я и не бросал.

Челюсти Германа разомкнулись, и слабенькие зубки вцепились в бутерброд. Надо отдать им должное – они еще способны делать свое дело. Откусив кусок, старик издал довольное мычание.

– Вкусно, как и в первый раз.

Первый развратный сэндвич Герману приготовила Вера. Это был рецепт, которому ее научил отец. А потом она готовила мне его на завтраки.

– Какая же вкусная хрень! Господи, спасибо тебе за то, что я еще жив и могу есть эту срань.

– Думаю, она не будет возражать, – кивнув в сторону старухи, я наконец закурил.

Серый дымок с приятным шоколадным оттенком в запахе медленно обволакивал зал туманом. Но нити дыма закручивались передо мной в узоры письменности майя, высекавшихся на глиняных табличках.

Пить нельзя. Создавать такую бурную смесь в организме – плохая идея.

– Тебе не здоровится, Дима? – старик отвлекся от поглощения развратного сэндвича и взглянул на меня с пристальным вниманием бывалого разведчика. – Ты плохо выглядишь.

– Полный порядок, Герман, – состроил гримасу адекватности (как я думал), – это просто усталость.

– То-то у тебя глаза слипаются, – прищурился Герман.

Нельзя позволить выдать себя. Герману не понравится, если он узнает, что я под кайфом. Нужно проветриться. Сигареты помогают… или только делают все хуже? Сейчас разберемся.

Мне хотелось с интересом разглядывать узоры из дыма, а не общаться с деревенским стариком.

– Не знаю, как бы я жил без «Пикника на обочине», ой… нет, черт! Прости! «Перекус на шоссе», да. Ни души во всей округе. Совсем бы спятил от одиночества. К тебе хотя бы посетители захаживают.

– В одной стороне деревня, в другой – город. До обоих пунктов полсотни километров пути. И ни одной заправки на всей дороге. Ко мне не так уж и часто захаживают клиенты.

– Интересно, как эта дамочка до тебя добралась? – Герман оглянулся посмотреть на молчаливую гостью.

– Понятия не имею, – пожал я плечами и выпустил струйку дыма.

Вспыхнула новая молния, а за ней последовал оглушительный раскат грома. Шум дождя усилился. И отчего-то мне стало не по себе. Крыша над головой и крепкие стены – залог безопасности и защиты от промокания. Но неприятный первобытный страх сгущался где-то за грудиной.

– Включи телек, – попросил Герман, – посмотрим, что в мире делается.

Включил – улицы города, затопляемые дождем. Поваленные деревья, ураган, плавающие автомобили и перебои с электричеством.

– Настоящий потоп! – Герман радостно жевал сэндвич. – Городским крышка! Надеюсь, мой дом выстоит после дождя. А на сарай я чихать хотел. К черту его! Все равно развалится. А ведь это только начало, настоящая буря приближается, Дима. Долго же нам тут с тобой куковать придется. Пока не отключили электричество, можно фильм посмотреть… Кстати! Ты знаешь какой сегодня день?

Пятница? Вторник, э-э-э… Суббота? Какая разница? Дым складывался в цифры 24.07. Фу! Прочь! Пошли вон!

– А это важно? – я замахал рукой, развеивая дым.

– Двадцатое июля, Дим. Это день рождения Пульхерии Аркадьевны Болонской.

– Кого-кого? – затушил окурок.

– Не удивлен, что ты о ней не слышал. Мало, кто ее помнит. Пульхерия Болонская – лучшая актриса эпизодов советского кинематографа. Она играла почти во всех фильмах и крайне редко появлялась в титрах. Она снималась исключительно в эпизодах, а потому не осталась в истории. Но в узких кругах ее очень хорошо знали. Когда я был молодым, то всегда отмечал ее присутствие во всех фильмах. Я был очарован ею. Околдован! Пульхерия пропала в какой-то момент. О ней уже никто давно не слышал. Наверное, померла.

– И где же она снималась? – я пытался сыграть заинтересованность.

– Да везде! Ее партнерами по фильмам были Басилашвили, Гурченко, Басов, Джигарханян, Евстигнеев, Муравьева, Вицин, Вертинская, Быков. Она со всеми снималась, но в маленьких эпизодах. Ее лицо мелькает из фильма в фильм. О ней немного писали, но я все же находил вырезки из газет.

– Откуда у тебя была такая одержимость этой… Пуль… Пель… По…

– Пульхерия Болонская заслуживала лучших ролей, но всегда предпочитала оставаться в тени. Она много играла в театре. Там ее и заметили, а потом позвали в кино. Сегодня у нее день рождения. За это стоит выпить!

Герман отложил в сторону искусанный сэндвич и опрокинул рюмку водки.

– Почему мне кажется, что ты ее выдумал? – наполнил рюмку снова. – У кого-нибудь спрошу – никто не вспомнит.

– Так и есть! – Герман хлопнул в ладоши и вернулся к сэндвичу. – О ней почти никто никогда ничего не слышал! А вы – молодые – тем паче! Но я-то точно знаю, что она была. Светленькая такая, стройненькая. Милое, но невзрачное лицо. Оно легко бы затерялось в толпе. Вот поэтому никто ее не помнит. Она всегда была частью фильмов, словно жила в них. Она не играла, а существовала в этих мирах и историях. Пульхерия – голубая мечта моей молодости…

Герман громко шмыгнул носом, а следом раздался рев грома, что я аж подпрыгнул. Пугающие завывания ветра шумели на улице, сливаясь с дробью дождя в адскую зловещую какофонию.

– Эх, Болонская… такая женщина… да…

Выстрелы раздались очередью.

Тук-тук-тук! Бах-бах-бах!

– Откройте!

Бах-бах-бах!

– Пожалуйста! Впустите нас!

Бах-бах-бах!

– Тут полная жопа! Пустите!

Бах-бах-бах!

– Пожалуйста! Откройте же дверь!

Бах-бах-бах!

– Кого там еще принесло к тебе в эту ночь? – задался вопросом Герман, отвлекшись от сэндвича.

Нежданные посетители тщетно дергали ручку двери. Я подорвался с места и поспешил их впустить, пока они не сломали засов.

Бах-бах-бах!

– Откройте нам! Пустите нас!

Причмокнув, Герман скандировал:

– Заблудшие души…

Щелчок – дверь открылась. Внутрь ввалилось двое промокших гостей. Вместе с ними залетели холодные капли дождя и обжигающий морозом ветер.

Буря вырывала дверь из моих рук. Я с силой навалился на нее, закрыв и защелкнув засов. Тогда мне казалось, что сам Ад хочет ворваться в мое кафе.

– Вот же буря в стакане! – присвистнул Герман.

Гости споткнулись о порожек. Ветер пинком под зад загнал их в зал, и они повалились на пол лицом вниз, издав неразборчивый мат.

– Вот у них и спроси! – посмеялся Герман, запивая водкой. – Уверен, что они тоже ничего не слышали о Пульхерии Болонской!

А гости тем временем, смешавшись в кучу у моих ног, выкашливали помесь разных слов и звуков: «Ох… ну и дела… какого черта… спаслись… Пульхерия… что еще за… чего говорят… вставай… да… ногу отдавил… ударился… эй… прямо в лицо… ай…».

– Давайте помогу.

Двое мужчин сильно ушиблись. Я помог им подняться на ноги, и стоило мне наклониться, как мир вокруг начал качаться – мне самому понадобилась помощь, чтобы не грохнуться следом за ними.

К счастью, никто не пострадал. Вместе с гостями я принял вертикальное положение и осмотрел новых посетителей. С виду они напоминали двух четырехглазых ботанов.

Ботан номер 1: пропитанные до последней нитки дождем джинсовые шорты, черные шлепанцы, белая мятая футболка и красная гавайка в желтый цветочек. Тонкий и сутулый, как Шэгги Роджерс. Лохматый и рыжий, как Антошка. Толстые стекла очков делали его глаза-абсенты громадными блюдцами, как у мелкого лемура из «Мадагаскара».

Ботан номер 2: запачканные дорожной пылью джинсы, мокрые белые кеды, синяя клетчатая рубашка с закатанными по локоть рукавами, накинутая поверх голубой майки. Пуговицы самоотверженно удерживались на пивном животе, а некогда интеллигентно причесанные темные волосы сейчас обрамляли череп смолистой мокрой каской. За треснутыми линзами застыли в недоумении ртутные маленькие глазки.

– Вы совсем промокли, – приметил Герман, – проходите сюда. Здесь сухо и тепло. Сейчас быстро отогреетесь.

– Спасибо, что впустили нас, – отозвался парень в гавайке, – гроза просто чудовищная! Не хотелось даже оставаться в машине в такой шторм.

– Присаживайтесь, а я сделаю горячий чай, – проявив заботу и инициативу, отправился готовить.

Все быстро представились.

– Меня звать Герман.

– А я Дима.

– Ларион, – ботан номер 1.

– Савелий, – ботан номер 2.

Познакомились.

– Садитесь, садитесь.

– Чай скоро будет.

Две мокрицы прошлепали к барной стойке и устало уселись рядом с Германом.

– Вы, парни, пожалуй, голодны, – допустил Герман, – Дима отлично готовит всякую быструю вредную еду. Он – хозяин этой забегаловки. Можете сделать заказ.

– А вы работаете? – не догнал Ларион.

– Раз вы здесь, то да, – отозвался я, заваривая чайник, – мне не составит труда накормить вас.

– Ждать конца грозы еще очень долго. Советую подкрепиться.

– Было бы славно, – улыбнулся Савелий.

Герман протянул молодым людям карточки с меню. Быстро изучив содержание, Ларион и Савелий заказали по одному «дорожному бургеру» и большую порцию картошки фри.

– Заказ принят!

Вот 10 правил первоклассного идеального бургера:

Чтобы котлета получилась сочной, режьте мясо поперек волокон и прокручивайте через крупную насадку мясорубки.

Не жалеть жира. Первоклассный бургер – не диетическое блюдо, а потому соотношение мяса к жиру в фарше должно составлять 80 к 20.

Идеальная котлета для бургера не требует дополнительных специй. Только соль и перец. Забудьте про лук, чеснок и тем более хлеб.

Котлета для бургера должна быть идеально круглой формы, как солнечный диск на небосводе.

Прежде, чем формировать котлеты для бургера, необходимо охладить фарш, иначе нерастаявший жир будет липнуть к рабочей поверхности.

Не трогать котлету! Чем меньше вы ее лапаете ручонками, тем больше шансов, что она не развалится.

Перед готовкой необходимо хорошо прогреть сковороду или гриль с добавлением пары ложек растительного масла.

Примерное время жарки – 3 минуты с каждой стороны.

Выбрать правильную нежную мягкую булочку, посыпанную кунжутом, которая идеально подойдет для идеального бургера.

Главный принцип сборки бургера – чем нежнее ингредиенты, тем дальше они должны быть от горячей котлеты, а потому не забывайте про овощи, сыр и соус.

Дальше дело остается за экспериментами и техническим кулинарным мастерством. Если руки растут анатомически правильно, то в успехе можно не сомневаться!

Особенности «дорожного бургера»: нежные булочки, цвета мокрого асфальта в ночи смазываем заправкой ранч, кладем сверху сочную котлету из мраморной говядины, политую сладким брусничным соусом и прикрытую пластинками сыра чеддер, поверх выкладываем ломтики обжаренного хрустящего бекона, листья зеленого салата латук, свежие медальоны-помидоры, маринованные огурчики, кольца красного лука – и все это прикрываем сверху второй булочкой, смазанной соусом. Вуаля!

– Два «дорожных бургера» готовы!

Кто бы что ни говорил, а видеть довольные рожи счастливых посетителей, наслаждающихся насыщенным вкусом сочного бургера, лучшая похвала для повара.

Следом я приготовил картофель-фри и горячий ягодный чай. Все это должно отогреть гостей и привести их в чувство.

Привести бы в чувство самого себя. Вот, что было бы славно.

– Вы когда-нибудь слышали о Пульхерии Болонской? – озабоченно поинтересовался Герман.

Закончив с готовкой, я позволил себе отдохнуть и опрокинуть чашечку чая.

– Понятия не имею, кто это, – Савелий увлеченно и самозабвенно уплетал бургер за обе щеки.

Мы с Германом переглянулись. Я буквально ликовал взглядом: «Я же говорил!».

– А я что-то припоминаю, – задумчиво промямлил Ларион, проглатывая кусок котлеты, – речь, случаем, не об актрисе?

Удивил.

– Верно! Верно! Класс! – заголосил Герман, размахивая кулаком, как заядлый болельщик. – Хоть кто-то здесь культурно осведомлен!

– А что еще за Пульхерия? – поинтересовался Савелий, отпив чай.

– Я слышал, что она снималась в эпизодах многих советских фильмов, а потом исчезла. А почему мы о ней говорим?

– У нее сегодня день рождения, – объяснил Герман, наполняя рюмку водкой.

– Вот как!

– Вы помните в каких фильмах она играла, Ларион?

– «Противостояние», «Служебный роман», «12 стульев»… вроде оно…

– Именно! Точно-точно! Я же говорил тебе, Дима, что я ее не выдумал. Есть еще люди, которые что-то в этом смыслят! За это нужно выпить! И за долгую жизнь прекрасной Пульхерии! – Герман выпил за здоровье пропавшей актрисы.

– Первое время я только замечал ее присутствие во многих фильмах, но долго не мог разобраться. Кто это? Это один человек или разные? Всякий, кого я спрашивал, не понимал, о чем я толкую. В какой-то момент я испугался, что схожу с ума. Может, эту актрису замечаю только я один? Потом я углубился в исследование, стал просматривать титры, искать всех актеров эпизодов и составы массовки. Тогда я и обнаружил ее. Болонскую отмечали не везде, но где-то все-таки отмечали. Так, скрепя зубами бессонными ночами, я ее нашел. Потом основательно забыл… забавно, что вы напомнили мне о ней. Приятно видеть человека, который тоже знает о ее существовании.

– А мне-то как приятно, Ларион! Очень здорово, что вы оказались сегодня здесь!

– А что случилось с Болонской?

– Никто не знает. Тайну ее исчезновения нигде не освещали. Ни одной записи, ни одного словечка. Весь мир будто сделал вид, что ее никогда не существовало.

– Быть может, она сама этого хотела? – предположил Савелий, вытирая пальцы, перемазанные соусом, салфеткой.

Герман от этих мыслей слегка приуныл.

Дальше из разговора троицы я узнал, что Ларион – писатель, а Савелий – врач-реаниматолог. Оба ушли в отпуск и отправлялись в совместное путешествие по стране. Ливень застиг их врасплох на бесконечной трассе. Им очень повезло, что они подоспели к «Перекусу на шоссе» вовремя. Двое друзей познакомились еще в студенческие годы. И с тех самых пор не расставались. Даже жить переехали в один город.

– Будет очень интересно вас почитать, Ларион, – полюбопытствовал старина Герман.

– У меня есть кое-какие наброски в телефоне. Смогу прочесть.

– Замечательно! Времени у нас с вами для этого предостаточно!

Покончив с бургером, врач и писатель, неспешно поедали картошку-фри, макая кончики соломки в чашку с кетчупом. Савелий решил закурить, и я составил ему компанию. Крепкий чай помог разогнать навязчивые образы письменности майя – больше замысловатые узоры не появлялись.

Между нами повисла короткая тишина. Молчание нарушали раскаты грома и шумная дробь капель дождя. Сероватый табачный дым обволакивал зал, и, казалось, что среди бессвязных воплей бури я услышал голос Веры, кликавший мое имя. А вместе с ним в мозг ударили воспоминания о прошлом, полном счастья и приятных хлопот. Наше маленькое кафе у заправки только-только зарождалось, вырастало из-под земли на песчаном пустыре на обочине бесконечного шоссе.

Помню, как повесил над дверью яркую вывеску, сделанную из старых автомобильных номерных знаков, гласившую «Перекус на шоссе». Спустя годы она малька покосилась, и сейчас лишь напоминает о моей невыносимой лени, порожденной болью и тоской. У входа лежит затоптанный коврик, сшитый из старых автомобильных покрышек: провозился с ним весь август.

На входную дверь нахально глазеет стена, покрытая граффити, изображающими кексы и бургеры. Я случайно оставил размазанную глазурь на стене. Вместо того чтобы убирать, Вера решила создать «арт-инсталляцию», которая впоследствии стала визитной карточкой кафе. Другие стены мы обклеили фотографиями автомобилей, а поверх повесили картины – самодельные работы, вдохновленные видами заправки, собранные из старых запчастей, оставшихся от ремонта. Одна из картин – это «машина времени», нарисованная из кусочков автомобильных шин. А спустя месяц после открытия появилась «стена благодарностей» – идея Веры. Эта традиция начала действовать после того, как один нежданный посетитель оставил душевную заметку о том, как вкусный бургер помог ему пережить увольнение с любимой работы в театре и развод с женой – сложный выдался у парня день. А за барной стойкой Вера повесила старинный кофейник, найденный на чердаке на даче ее бабушки. После реставрации он стал не только элементом декора, но и кувшином для воды на столах.

В углу рядом с входом в морозильную камеру я повесил старый полицейский фонарь. Этот фонарь, согласно Вериной легенде, «потерял ориентир», пока его нашли в куче старых запчастей в гараже ее отца. Потолок покрыт галогенными лампочками «глазками» в виде автомобильных фар и настенными торшерами, соединенными старыми рулевыми колонками.

В ряд у окон выстроились столы, созданные из переделанных бензоцистерн. Однажды я нашел старую цистерну на свалке, а Вера предложила превратить ее в стол. После нескольких усилий по очистке и полировке, цистерны стали центральным элементом, вмонтированным в деревянные ножки. Кресла – старые подлокотники от мотоциклов, которые случайно удалось спасти на ярмарке. Механик, который занимался ремонтом мотоциклов, решил избавиться от них, и я, доедая пиццу с перчиками чили, понял, что эти подлокотники идеально подойдут для создания необычного сиденья – Вере очень понравилось.

Над барной стойкой висят лампы, сделанные из кастрюль и сковородок. Вера нарыла это барахло на старой даче. Она не захотела их выбрасывать и привезла кучу металлолома мне с поставленной задачей – освещение. И касса тоже винтажная, для красоты. Некогда это была старая железнодорожная тележка, на которой продавали фрукты на вокзале. Бабушка Веры, чьи записи из поваренной тетрадки мы использовали в меню, подарила ее, украсив золотыми значками с рецептами. На барной стойке ютятся разнообразные стаканы, каждый из которых был собран нами в разных городах: один был куплен на блошином рынке в Париже, другой – в старинном магазине в Риме, а какие-то нам дарили друзья, вернувшись из путешествий. А вот столик с разными соусами и специями – моя идея. Я собирал рецепты с кухонь всех стран мира и долгими ночами экспериментировал с готовкой.

И, наконец, в углу приютили старый граммофон, найденный Верой на барахолке. Он еще рабочий. Она всегда мечтала найти пластинки Элвиса и послушать их. Но не успела.

Она вообще мало, что успела…

– У всех своя лориста…

– Что это значит, Савелий? – спросил Герман, подперев кулаком щеку.

– Так у нас говорили в медицинском, когда в компании повисала тишина. Что-то вроде «седьмой минуты седьмого часа».

– Мгновение распятия Христа, – пояснил Ларион.

– Иногда в стационар пациенты приносили с собой свои лекарства, которые они пожизненно принимают. Многие получали гипотензивную терапию. И у каждого была своя лориста. В какой-то момент эта фраза прижилась, и ее стали говорить в минуту возникшей тишины – вот и все.

– У всех своя лориста, – повторил Ларион.

– Очень интересно! – Герман подался вперед. – Савелий, вы сказали, что работаете врачом?

– Реаниматологом, – уточнил медик.

– Это же жутко интересная работа! Вам, наверное, приходится часто «качать» людей?

– Постоянно.

– Расскажите об этом. Какой жизнью вы живете? Что у вас происходит на работе? С чем доводилось сталкиваться?

– Это не самое интересное…

– Пожалуйста! Это должно быть очень увлекательно!

– Если так хотите…

– Конечно-конечно! Рассказывайте!

Шум дождя нарастал.

Между молниями и громом я слышал голос Веры. Она говорила со мной так, будто стояла рядом и шептала слова на ухо. Имя. Мое имя. Одно лишь слово «Дима» бесконечно аукалось в глубинах сознания.

Вера звала меня, а мне не хотелось идти за ней. Замолчи. Тише, тише…

Стараясь прогнать ее образ, я сосредоточился на истории Савелия.

У всех своя лориста…

– Знаете, я всегда хотел спасать людей. Но когда пришел на работу, выяснилось, что я должен их убивать…

## Савелий

Говорила мне мама: «Становись офтальмологом».

А вообще, изначально вся эта затея с медициной получилась из-за моей упертости. Из-за нее же я и стал в конце концов реаниматологом. Но до поступления меня вся семья отговаривала идти в мед. Что угодно! Понимаете? Вот, что угодно: только не медицина! Однозначно – нет! Нет и еще раз нет! «Только через мой труп» – верещал отец. И что вы думаете? Пф, меня уже было не остановить. Мама – кардиолог. Папа – торакальный хирург. У меня был выбор? Нет! Черт возьми! У меня не было выбора, но мне активно навязывали видимость его существования. А что еще оставалось? Юрист? Учитель? Айтишник? Финансист? Предприниматель? Что я еще мог выбрать, когда в детстве из всей серии книг «Я познаю мир» у меня была только «Медицина»?

У меня синдром полиорганной кривожопости, понимаете? Поэтому я подался в медицину.

Так я оказался на втором месте. Сначала в учебе, потом в профессии. Ты не можешь быть первым, когда оба твоих родителя – выпускники с красным дипломом. И что тебе говорят преподаватели, знающие твоих родителей? «Какого это быть на втором месте?». Очень смешно? «Когда начнешь соответствовать прославленной фамилии?». Мне было не до смеха! «Какого это быть, позором таких родителей?». Позором… у меня не получилось закончить с красным дипломом. Завалил сессию на третьем курсе из-за стресса и давления со всех сторон. А что еще ты можешь поделать, когда прямо на экзамене тебе преподаватель говорит: «Поздравляю! Вы убили человека!». Как бы громко я тогда засмеялся, если бы знал, что в будущем для меня это станет обычным делом!

Второе место. Серебро. Самая обидная позиция. Это мне и родители сказали, услышав из моих уст слова по типу «ПИТ», «ремка», «анестезия». Мама заверила меня, что в кардиореанимации на первом месте – кардиолог. И его правая рука – реаниматолог. Отец то же самое повторил про операционную. Кто главный в операционной? Хирург! А кто сидит в телефончике? Анестезиолог.

Моя специализация – врач второго эшелона. Запасное звено. Заместитель победителя. Я даже не лечу, а лишь восстанавливаю жизненно-важные показатели и функции организма! Но что я им сказал? Да то, что не считаю офтальмологов врачами. И ЛОР-ики – недоврачи. Что там такого? Глазик, носик, ушко?! Вы это серьезно?!

Для меня врачом всегда был тот, кто вот знаете… кто вот держит в руках сердце… живое сердце! И он может своими руками его «завести». Для меня врач – это про руки. Руки делают врача врачом! Руки и мозги!

Адреналин. Мне его всегда не хватало. Моя жизнь казалась слишком стерильной. Я там, где есть смерть. Понимаете? И так должно было быть всегда.

Рассказать анекдот про реаниматолога? Значит так, самолет. Внезапно в салон к пассажирам вбегает бешенная стюардесса с потрепанными волосами и съехавшим вбок воротничком рубашечки. Она громко кричит в коридор: «Здесь есть реаниматолог-анестезиолог?! Нужна помощь! Там человеку плохо! Нужен врач – реаниматолог! Кто-нибудь!». Один пассажир откликается на крики стюардессы. Мужчина средних лет в синем пиджачке. Он неспешно встает, сглатывает комок и поправляет черный галстучек. Прокашлявшись, мужчина отвечает: «Ну, я, допустим, реаниматолог-анестезиолог. Что случилось?». Стюардесса хватает его за руку и вводит в курс дела: «Пойдемте скорее в бизнес-класс! Там хирург делает операцию! Вы ему нужны! Скорее же!». Они проходят в бизнес-класс, а там обустроена мини-операционная, отгороженная ширмами и шторками. Реаниматолог заходит внутрь. На разложенном кресле – пациент. Рядом – хирург. Идет настоящая операция. Реаниматолог задает уточняющий вопрос: «Мне сказали, что вам нужна помощь реаниматолога-анестезиолога. Чем могу быть полезен? Что от меня требуется?». А хирург, отрывается от раскрытого живота, смотрит на коллегу и отвечает: «О, анестезиолог! Будь другом, лампочку поправь!».

И я решил, что буду поправлять лампочку…

Не хватало мне адреналина. Жизни не хватало. Острых ощущений. Люди при таких дефицитах катехоламинов с парашютами прыгают! А кто-то и без них! Эх! А я что? А мне сердце в руки подавай! На, качай! Жмык-жмык, жмык-жмык! И завелось, забилось! Вот это – медицина! Вот это – настоящий врач! Вот это – жизнь!

А все эти ваши… кто там? Глазики, носики… да идите вы! Я для чего столько учился, а? Я хочу открывать шкаф с лекарствами и видеть перед собой всю фармакологию! Я хочу ставить подключички. Хочу делать трахеостомы и коникотомии! Хочу делать пункции: плевральную, перидуральную, люмбальную! Словом, хочу быть экспертной профессиональной медсестрой…

«Будешь самой лучшей медсестрой, сынок», – так сказал отец.

Флаг в руки! Дали добро. Поддержали. Спасибо и на этом, милые, дорогие, любимые мама и папа. Люблю я их, славные они. Хотели как лучше, а получилось, как всегда – как я захотел.

Вот вы знаете, что такое учеба на шестом курсе медунивера? Следующее лето – чертова черная непроглядная пропасть. Бездна. Слепая тьма, в которую тебе предстоит прыгать. И лететь. Долго лететь. Приземляться будет больно и неприятно. А все почему? Тепличные условия, понимаете?! Зона комфорта. Принудительное обучение в течении шести лет. Инкубаторий врачей.

Пары, лекции, практика, занятия, экзамены – учеба, учеба, учеба. Немного работы. Потом работаешь и подучиваешься. Но ты только и делаешь, что бесконечно учишься. У тебя есть расписание на завтра, на месяц, на семестр, на год. У тебя есть учебный план на шесть проклятых лет. Ты в комфорте. Ты в безопасности. Ты в домике. Все предопределено. А что потом? Пошел к черту во взрослую самостоятельную жизнь! На улицу! В больницу! В поликлинику! В ординатуру! Или таксуй, мать твою, потому что ты больше ничему в этой жизни не научился! Если не умеешь лечить – ты бездарь. Ты обречен. Ты ничего не можешь.

После шести лет нас выбрасывает на берег. Матери-птицы выкидывают из родных гнезд. Летай сам! Куда хочешь! Выбор большой. Хочешь трупы вскрывать? Пожалуйста! Хочешь быть космическим врачом? Пожалуйста! Хочешь заниматься ядерной медициной? Пожалуйста! Хочешь быть спортивным медиком и мотаться по всему миру с футболистами, подкалывая им допинг и прикладывая лед к коленкам? Пожалуйста! Все дороги открыты: гуляй – не хочу!

Ты в открытом океане, в потоке бурлящей жизни. И ты понятия не имеешь, куда тебя занесет. Попадешь ли ты в ординатуру со своими дерьмовыми баллами? Или засядешь терапевтом на первичное звено в поликлинику? Никто не знает. И ты не знаешь. И где ты будешь учиться дальше? Где жить? Куда занесет тебя стерва-судьба? Да черт его знает!

Нервы на пределе. Вы же понимаете, к чему я веду? Центральная нервная система просто не справляется с таким потоком внутреннего напряжения. Панические атаки. Депрессии. Суициды. Всякое бывало. Выпускники буквально на стенку лезут из-за страха неизвестного.

Как-то раз будучи студентом пятого курса я поинтересовался у шестикурсников: как они справляются со стрессом. Авось, думаю, помогут добрым советом. Подготовлюсь морально. Угу-угу, подготовился…

У меня было три респондента. И три варианта действия – один круче другого. С первым все было просто. Он состоял в отношениях, а потому радостно ежедневно жил половой жизнью, снимая напряжение. Как сейчас помню, он сказал: «Знаешь, если бы не моя девушка, я бы давно на крючке висел. Она меня из такой ямы вытаскивает. Сам бы я не выкарабкался». Девушки у меня на горизонте не намечалось, а потому этот вариант сразу отпадал.

Второй предложил альтернативу – закидываться всем, что найдешь в процедурном кабинете в шкафу. Витамины, нормотимики, антидепрессанты. Радостно глотай психостимуляторы, делай капельницы с аскорбинкой на глюкозе и будет тебе счастье. Вот только целая горсть колес покоем его не обеспечивала. Нельзя закинуться антидепрессантами и стать счастливым. Так не работает. Настроение можно только самому себе поднять. Словом, сажать печень и почки я не захотел.

Что делал третий выпускник, чтобы справиться с навалившимися проблемами? Бухал. Баста. Все! Итого мы имеем: один оргазм и две посаженные печенки. Ни один из вариантов действий в моем случае не представлялся мне оптимальным.

Вывод простой: мне конец.

Но я выжил! Я перед вами! Потрогайте! Да, живой-живой! Спросите как? Это такой же глупый вопрос, как если бы вы спросили у Лариона, откуда он черпает свое вдохновение для книг. Понятия не имею. Ошибка выжившего, полагаю.

А стрессов на последнем году обучения предостаточно. Взять вот, к примеру, выпускную научно-исследовательскую работу. Она меня знатно поимела во все семь отверстий! На кой черт я тогда согласился писать «научку» по неврологии? Чем я только думал?

Рассказываю. Мне досталась тема, посвященная реабилитации пациентов после инсульта с помощью роботизированной перчатки. У меня для работы был всего лишь один пациент. С ним я проводил по десять субтестов с этой перчаткой и каждый раз получал разные противоречивые результаты. Причем никто до меня подобной работой не занимался. Я не мог найти об этом никакой информации в интернете! Никаких результатов других исследований! Если что-то и находил, то все было обтекаемо. Писали что-то по типу «результаты оказались эффективны». Проклятье! Но самая большая проблема – мой научрук. Ему все не нравилось. Он постоянно присылал мне работу для исправлений. Правки, правки, правки, правки, правки! Как же меня это достало! Бесконечные правки! Он мне весь мозг вынес! Я исправлю. Принесу. Не так! Исправлю. Он исправляет свои же исправления. Он что-то говорит. А я не понимаю, чего он от меня хочет. Я говорю: «Я вас не понимаю!». Он все равно на своем тарабарском… черт бы его побрал!

– Проверьте оформление, пожалуйста. У нас требования от деканата.

– А я не знаком с требованиями деканата.

Придурок!

– Объясните, пожалуйста, что конкретно вам не нравится. Я все доработаю.

– Ваше исследование недостаточно релевантно, добавьте больше анализирующих категорий, рассчитайте коэффициенты достоверности, оформите результаты субтестов в таблицах, а еще лучше постройте для меня графические изображения.

Какие графики? Какая статистика? Какая релевантность? У меня один пациент! Один!

В то время, как мои одногруппники, просто копировали и вставляли готовые статьи – вот это настоящая наука! Что делал я? Исследовал то, что не поддавалось никаким анализам и синтезам! Я искренне не понимал, что он от меня хочет. Но я работал. Я исследовал. Я составлял таблицы, графики, схемы – старался!

– Пожалуйста, проведите спектральный анализ данных. Вам необходимо вычислить все возможные вероятности и исходы. Важно представить полученные выводы в виде гистограмм с временными рамками и выраженностями реабилитационных потенциалов.

Чувак, ты хоть понял, что сам сказал?

Я не удивился бы, если через пару лет увидел бы его надутую морду в новостях с заголовком: «Преподаватель медицинского университета получил Нобелевскую Премию по медицине за выдающиеся заслуги в реабилитации пациентов после инсульта с применением роботизированной перчатки».

Другие свои «научки» писали за один-два дня, а я со своей два года провозился. Ночи не спал. И все не так! Все не этак! Тьфу!

В итоге я забросил работу со статистикой и представил исследование в виде клинического случая. Сработало. И никто мне ничего сказать не посмел. Но нервы эта галиматья потрепала мне знатно!

Как же я рад, что все это закончилось! Одни трудности остались позади, но самые настоящие сложности подло поджидали меня в будущем…

Вернемся к выбору профессии. Смешно, да? В двадцать пять лет все еще думаешь, кем станешь, когда вырастишь! Пока все твои ровесники уже второго рожают и ипотеки закрывают, ты только в жизнь выходишь… с горящим задом!

Рассматривал ли я другие специальности? Разумеется. Но ни одна из них не обладала для меня такой же мазохистической притягательной силой. У меня с реанимацией БДСМ-ные отношения, если вы понимаете, о чем я.

Благородство, доброта, смирение и милосердие. То же самое, но наоборот.

Родители предлагали пойти по их стопам. Мама тащила за собой в кардиологию. Надо отдать ей должное, у нее почти получилось. Но все эти гипертонические болезни… буэ… такая скука смертная! Мало. Мне мало.

Отец заманивал в операционные. Вот только это длительное стояние на Угре у стола меня совсем не воодушевляло. Больной позвоночник. Посаженное зрение. Да еще и очки постоянно потеют. А если долго маску носить, то заработаешь эмфизему легких. Да и копание все это… скальпель, разрез, подшить, отсосать…

Я хотел, чтобы жизнь отсасывала у меня, а не наоборот!

Нудно, долго, кропотливо. Конвейер. Однообразие. Раз на раз не приходится, конечно. Случаются осложнения…

Но вот оно мне надо?

На кого я буду похож? На одного из этих хирургов-рентгенологов? Вы знаете, как выглядят за работой хирурги-рентгенологи? Вот лежит пациент, а они рядом встанут, головы запрокинут вверх и глазами долбятся в свои экраны, не моргая. А руками внизу приборами что-то там копошат, будто дрочат. И вот они стоят, наяривают там у себя внизу, приоткрыв рты от духоты и жары, как озабоченные собаки.

Зачем мне это? Вот и я так подумал!

Хирургия прошла мимо.

За советом обратился к преподавателям. Спросил: «Стоит ли идти в реаниматологи или лучше выбрать менее адреналиновую специальность?». Ответ получил исчерпывающий: «Все зависит от того, как долго вы хотите прожить, молодой человек». И молчок. Думай сам. За последствия отвечать только тебе одному.

Лишь я один определяю реальность. Схватив судьбу за шею, я устроил свою жизнь.

Как вы уже понимаете, жить мне осталось недолго.

Я выучился на реаниматолога-анестезиолога и приступил к работе. Вот тут-то и началась настоящая musculus gluteus maximus!

Девяносто… нет-нет, девяносто шесть… да, девяносто шесть ребер я сломал, строя карьеру в отделении интенсивной терапии.

Чуть что – сразу вызывают реаниматологов. Мы – терапевты в бегах! На эндоскопии остановка сердца! И эндоскописты никогда не «качают», хотя должны. Но они ждут нас – экспертов – тех, кто должен выполнять свои рабочие обязанности. Обслуживающий персонал по борьбе с уходом на тот свет. Мы крадем пассажиров Харона. Мы прячем души от Старухи с Косой. Мы задерживаем поезд, отправляющийся в Рай. Мы – спасательный круг, вытягивающий людей из моря погибели. Мы им говорим: «Show Must Go On, сука! Живи!». Они требуют продолжения банкета. И мы им его обеспечиваем. Мы выдаем им индульгенцию от смерти. Временно, разумеется.

Конечно, вытащить удается далеко не всех. Очень часто ты заведомо знаешь, что шансы равны нулю. Но протокол есть протокол. Надо «качать», если родственники смотрят. И ты начинаешь играть свою роль, отрепетированную и заученную почище, чем «Отче Наш». Снова входишь в ритм тридцати к двум и напеваешь в голове «Jingle Bells». Но лично я предпочитаю Bee Gees «Stayin' Alive». Для меня этот гимн жизни давно стал похоронным маршем. Под эту песню я открыл персональное маленькое кладбище. У самого края зеленой лужайки, усыпанной каменными надгробиями, крестами и ангелами, стоит деревянная табличка, а на ней надпись мелом: «Это твоя вина, неудачник». Хотел адреналина? Получи. Распишись. Не ной.

Была у меня коллега, она давно не работает. Мощная боевая женщина. Маргарита Лучанская. Мы называли ее Марго. За свою карьеру она повидала много смертей. Она выработала стальной характер и обросла броней – панцирь покрепче, чем у Черепахи Тортилы. Маргарет Тэтчер нашего отделения. Непотопляемая Молли Браун. Она была лучшей.

Но ее сгубила маленькая девочка Ева. В карьере каждого врача рано или поздно появляется такая Ева, проводящая жирную черту в его жизни, деля ее на «до» и «после». Евой может стать кто угодно. И она всегда появляется в самый неподходящий момент. Ты можешь быть уверен в себе на все сто. Ты можешь быть профессионалом. Ты можешь «качать» каждый день, делать искусственное дыхание рот в рот и видеть смерти с самого утра, не выпив утреннюю чашечку кофе, но Ева придет в твою жизнь и уничтожит тебя. Ты перестанешь быть уверен в себе навсегда.

Ева уничтожила Марго. Ей было двенадцать. Она поступила в тяжелом состоянии. Не буду врать – диагноз не помню, не суть. Знаете детей-ангелов? Ева – одна из них. Бездонные голубые глаза, белоснежные волосы, нежная кожа. Невинность. Нежность. Первозданность. Непорочность. Да, она могла быть ангелом… ведь только ангелу под силу сокрушить стойкую Марго.

Все отделение крутилось вокруг Евы. Ее любили. С ней проводили время, общались, играли. Она могла развеселить все отделение. Милая, душевная, нежная, славная девчоночка. Марго прикипела к ней, и это стало ее роковой ошибкой. Ева умерла. Марго лично проводила дефибрилляции, но все безуспешно. Харон забрал малышку. И Марго заработала инфаркт. Ей было сорок пять. Адептка ЗОЖ. Но работа сгубила ее.

Прошло время, и Марго встретила на улице родителей Евы. Как это обычно бывает: встретились, зацепились языками, разговорились. Потом мама девочки достала телефон, и Марго увидела на экране фотографию Евы. Итог – второй инфаркт. Марго написала увольнительную «по собственному желанию».

Появление Евы в жизни врача – вопрос времени. Можно вешать на себя бесконечное количество доспехов, но маленькая Ева расплавит их в считанные мгновения. Я всегда боялся встретить свою Еву.

Жизнь обошлась со мной жестоко. Моей Евой стала моя жена.

Наденька…

Она работала рентген-лаборантом. Мы встречались два года и поженились. Планировали завести ребеночка. Наденька уволилась, чтобы не вредить себе излучениями. В один из дней ей поплохело. Опоясывающая боль в левом подреберье, рвота, температура, желтушность склер. Острый панкреатит. Сразу в хирургию. Операция. А на столе обнаружился панкреонекроз.

Наденька стала моей пациенткой.

Лежал у меня тогда алкоголик с панкреатитом. В отличии от него, Надя выпивала бокал шампанского или белого вина только на Новый год и в день рождения, а болезни у них оказались одинаковые. Алкаш тот выжил. «Прокапался» и ушел дальше пить: горбатого могила исправит. А Наденька вот…

Я не отходил от нее ни на шаг. Мы лежали вместе на койке и держались за руки. Мы поселились в ПИТе. Я не уходил домой ни на день – всегда оставался подле нее. Мы жили там. Я не отпускал ее. Я боролся за нее. К борьбе за ее жизнь подключились все мои коллеги, вся больница.

А потом… потом она отключилась. Я «качал». И не смог… в этот раз не смог. Ее жизнь утекла у меня из-под рук. Наденьку не спас…

Всех спасал.

Вытаскивал.

Алкаши, бомжи, наркоманы, убийцы – все выживали.

Откачивал. Выхаживал. Спасал.

Через меня прошли армии больных. Я всегда мечтал спасать людей. Слово «спасать» так затерли, что от него ничего не осталось. Пустое место. Я лечил… лечил их всех! Это были просто люди. Простые незнакомцы, проходящие мимо. Конвейер. Все они – часть моей работы. Только и всего…

Почти все они для меня не имели никакого значения. Помер? Не первый, не последний. Что ж поделать…

Но Наденька…

Она была самым важным человеком в моей жизни. Мама и Наденька. И именно ее я не смог спасти. Я – врач. Я – реаниматолог. Я – заклятый враг Харона. Я спас чертового алкаша…

Но не любимого человека…

Всех спас. Самого важного человека не сумел…

Наденька… Милая моя… Прости… Прости меня за все…

Я тебя люблю.

Потом я начал убивать людей.

Эвтаназия у нас в стране запрещена, но это не значит, что ее нет. Люди просто говорили: «Оставьте». «Не делайте ничего». «Введите «физик». «Не надо… качать». «Просто убейте».

И я убивал.

Пассивная эвтаназия – бездействие врача. Я давал им право на спокойную смерть. Если я знал, что мои действия только ухудшат ситуацию, и мы начнем перетягивать душу, как канат, перекидывая из смерти в жизнь и назад, то мучить людей я смысла не видел. Я позволял им уходить так, как они об этом просили.

Я начал отпускать. И тогда я понял, что пришло время стать убийцей в белом халате. Две стороны одной медали. Спасение жизни – то, к чему я стремился, стало иллюзией. Я наконец осознал, чем мы на самом деле занимаемся на работе.

Об этом просила Наденька. Она просила отпустить ее, но я не мог. Я терзал ее душу. Я вытаскивал. Она уходила снова. Я вытаскивал, а она уходила. И снова и снова… она не сразу умерла. Я сделал ее смерть мучительной и жестокой. Я думал, что сражаюсь за ее жизнь, но на деле – не давал ей спокойно умереть. Из-за меня Наденька настрадалась на границе. Туда-сюда, туда-сюда. Из жизни в смерть и обратно. Зачем? Почему я не остановился? Я еще долго корил себя за это.

Ее смерть научила меня убивать.

Я так и не смог простить себе ее агонию.

Наденька и Ева были ангелами, а для меня уже разжигают котелок в Аду. Нам не суждено быть вместе. Если же встретимся – я разочаруюсь в Боге. Подойду к Нему и скажу: «Ты ошибся, приятель».

Я сгорю за свои ошибки и за людские смерти.

Я не верю в Бога, но мне всегда Его не хватает. Сколько раз я вытаскивал людей с того света, сколько раз я спрашивал у них о том, что они видели?! Ответы всегда одни и те же:

– Ничего.

– Там ничего нет.

– В глазах потемнело…

– Зазвенело в ушах…

– И больше ничего не помню.

– Просто… ничего…

Шанс умереть на работе преследует меня самого на каждом шагу.

Меня вылечили от сифилиса. Все отделение вылечили. Не боюсь я ни туберкулеза, ни чесотки, ни гепатита. Насчет сифилиса… Да, привозили нам молодую девушку всю в крови. Авария, как сейчас помню. Нас было человек двенадцать. С ног до головы все перепачкались кровью. Двенадцать кровавых апостолов. Кто-то надел перчатки, у кого-то они порвались, кто-то поранился, кто-то не надел. Думали ли мы о себе? Конечно, нет! Самоотверженное безрассудное милосердное дурачье!

Никто ни о чем таком не думал, пока на следующий день не пришли ее анализы. Четыре креста напротив слова «сифилис». Четыре гвоздя в наши распятия. Четыре гвоздя в наши гробы.

Ничего, пролечили. Выжили. Нос на месте, как видите.

Думаете, только у пожарников опасная работа? У них есть шланг и две тысячи литров воды, чтобы противостоять пламени. А вот у беременной медсестры Инны ничего не было против сорок девятого размера ноги забитого пьяницы, убившего ее долгожданного первенца, одним ударом в живот.

А глухой материнский вой? Эти немые стоны? Этот душераздирающий вопль матери, чей трехлетний малыш добрался до бутылки с уксусом…

По ночам я слышу крики матерей, потерявших детей. Переворачивая подушку пропотевшей стороной вниз, я задаю себе одни и те же вопросы: «Все ли я сделал?», «Мог бы я сделать что-нибудь еще?», «Я ничего не упустил?», «Быть может, в старой студенческой методичке между строчек затесался ответ, который мог бы подарить ребенку долгую жизнь? А я не нашел. Плохо искал. Не искал вовсе».

Не только у Марго случился инфаркт. Она не первая и не последняя. Говорят, что рано или поздно человек должен умереть от онкологии. Люди просто не доживают до нее, а умирают раньше от чего-нибудь другого. Так и у нас: мало кто из моих коллег дожил до своей онкологии. Мало кто отпраздновал пятидесятилетний юбилей. Инфаркт, инсульт, гипертонический криз и далее-далее по списку самых частых причин смерти от патологий сердечно-сосудистой системы. У меня уже есть гипертоническая болезнь, давно представляю себе, как умру. Меня убьет инфаркт, наверное. Совсем не прозаично, а даже как-то обидно от такого банального исхода.

Я не боюсь смерти. Наблюдая за ней каждый день, начинаешь привыкать к тому, что она всегда рядом – дышит в спину. Был один мужчина, переживший инфаркт. Пошел на поправку. Я с ним сидел, разговаривал. Думал, скоро отправлю в отделение. Болтаем мы с ним, значит, а потом… в зрачке – туман. Раз – судороги. Два – мгновенная смерть. Словно косой срезали душу. Быстро, просто и безвозвратно. И ты понимаешь, как ничтожен в битве с этим врагом.

Напился я тогда знатно… Ларион соврать не даст…

А после работы приходишь домой, падаешь на диван и тупо пялишься в телевизор. Что там показывают? Боевик, рыбалку или порнуху? Какая, к черту, разница, когда все это время в ушах стоит гул от аппаратов искусственной вентиляции легких?! Приходишь на работу, как в цех, поговорить не с кем: целый день только механические вздохи-выдохи, словно Дарта Вейдера подвергли клонированию. Двести тысяч единиц уже готовы, еще миллион на подходе!

Я устал.

Уже несколько лет блуждаю по призрачной границе между жизнью и смертью. С каждым годом она становится все менее осязаемой. Меня словно… замуровали в ней, как строителя Великой Китайской стены. Постоянное напряжение. Барабаны стресса бьют по нервам. И нет ритма у этой музыки. Это хэви-металл и полнейшая атональность. Я устал от этих плачей и воплей. Устал от самого себя и своей совести – яда, отравляющего мое существование.

Представьте, что днями и ночами ты слышишь голоса внутри. Они говорят тебе:

– Ты ошибся, доктор-врач.

– Ты – неудачник, доктор-врач.

– Ты – слабое звено, доктор-врач.

– Ты не Бог, доктор-врач.

– Ты – убийца, доктор-врач.

Знаете, чего я хочу? Укутаться в теплое одиночество. Где-нибудь в холодной тайге охотиться, рыбачить и писать картины маслом. У меня неплохо получается делать шаржи карандашом. Могу и вас нарисовать.

Писать стихи. Даже, если они плохи, хм…

И рифма мне не нужна. Пусть будет хокку.

Сейчас придумаю. Дайте мне минутку.

Эм-м, тихо в пи-те… м-м… качать я устал… нет, сейчас-сейчас… так-с… что бы там еще придумать… Ева убила Марго… У всех своя лориста… не то, не то… так… подождите-ка… нужно вдохновение… сейчас получится… пять слогов, семь слогов, пять слогов… лежу на постели, нет-нет, лежу в постели… плачу… Наденьку в морг везут… шесть… Увозят… семь… и, вэ, эл… ивэ-эл… затих… затих ив-э-эл… так-так… попробуем… лориста-лориста, у всех своя лориста, пара пам-пам, ла-ди-да, ла-ди-да… вроде получилось!

Плачу в постели,

Увозят в морг Наденьку.

Затих ИВээЛ.

Вот так! Вуаля! Поэт, блять!

## Апельсиновый кекс

Вам понадобится для 12 кексов:

Яйца – 3 шт.

Сахар – 120 гр.

Сливочное масло – 150 гр.

Апельсины – 1 шт.

Ванильный сахар – 10 гр.

Разрыхлитель – 2 чайн. л.

Пшеничная мука – 240 гр.

Способ приготовления:

Сливочное масло достаньте из холодильника заранее, чтобы оно размягчилось при комнатной температуре. Апельсин выберите крупный, сочный, сладкий.

Муку смешайте с разрыхлителем, просейте в просторную широкую миску. Просеивание насытит муку кислородом, и выпечка будет более пышной.

Апельсин помойте, обсушите. С помощью терки снимите с апельсина цедру (только тонкий оранжевый слой). Выжмите из апельсина сок. Можно это сделать с помощью соковыжималки для цитрусовых или вручную. Получится около 65 мл сока.

Мягкое масло соедините с сахаром и ванильным сахаром. Вместо ванильного сахара можно использовать ванилин.

Взбейте все миксером до пышной, светлой массы.

В масляную смесь вбейте по одному яйцу, хорошо взбивая после каждого.

Каждое следующее яйцо добавляйте только после того, как предыдущее полностью вмешается в полученную массу.

Добавьте апельсиновую цедру и сок, хорошо перемешайте.

Всыпьте просеянную с разрыхлителем муку, тщательно перемешайте до исчезновения комочков. Тесто получается вязкое, однородное, консистенции густой сметаны.

Разложите тесто в формочки для кексов. Заполняйте формочки на 2/3 их высоты, так как во время выпечки кексы поднимутся.

Выпекайте апельсиновые кексы в заранее разогретой до 180°С духовке 20-25 минут до румяности. Готовность проверяйте деревянной шпажкой. Если она выходит из середины кекса сухой, значит, выпечка готова. Время приготовления может отличаться, так как зависит от особенностей работы вашей духовки.

Кексы остудите и подавайте к столу. По желанию можно посыпать кексы перед подачей сахарной пудрой.

Приятного аппетита!

## «Перекус на шоссе»

Когда Савелий закончил, три стопки водки уже были готовы к тому, чтобы их осушили. Врач, писатель и старый фермер зависли в звенящей тишине.

– У всех своя лориста, – сорвалось с моих губ.

Ларион медленно поднял вялый взгляд на меня.

– Как же вы…

– Такие дела, – перебил друга Савелий.

– …правы.

– За такое полагается выпить, – решил Герман.

Они взяли по рюмке и застыли в ступоре.

Выпили, не чокаясь.

На тарелке остались три коротких сморщенных ломтика картошки, а дно пиалы размазано тонкими остатками кетчупа. Чайник остыл еще на словах «Ева умерла». После них никто не притронулся ни к картошке, ни к чаю.

– Пойду заварю еще.

Буль-буль-буль – водка наполняет рюмки.

– Так всегда: хорошие люди дохнут, дурачье, как я, остается, – тоскливо пролепетал Герман, поставив бутылку на стойку и причмокнув языком.

– Вы считаете себя недостойным жизни? – осторожно спросил Ларион.

– Недостойней некуда, милый писатель.

– Но… почему?

– Твой друг вытащил с того света толпу людей.

– И отправил туда другую толпу, – подметил Савелий.

– Не вы в этом виноваты. Важнее то, что вы смогли сделать. А смогли вы многое, в отличии от меня. Всю войну я просидел в засаде. Так никого и не убил. А потом прожил бестолковую пустую никому не нужную жизнь на своем участке. И не сделал никому добра. Тихо и бесполезно, понимаете? Так я и исчезну. И ничего от меня не останется. Ни людей, ни памяти обо мне. Никаких следов. Только мое высранное на землю дерьмо. И в землю, и в дерьмо уйду потом и я.

– Все мы уйдем в дерьмо, Герман, – согласился Ларион.

– Здесь нужно чокаться.

Они уже дружно выпивали, а я заварил новый чай. С оглушительным раскатом грома мне поплохело. В ушах раздался пронзительный звон. Я поспешил извиниться перед гостями и отлучился в морозильную камеру. Сбегая от дикого воя, шумящего в черепе, набрел на новую напасть – карлики в белых халатах опять распоясались.

– Пошли вон! Прочь отсюда! А то я вас всех перестреляю нахрен!

Они засуетились, забегали, сталкиваясь друг с другом, и разбежались по углам, укрывшись в норах. Ноги онемели, и я упал, скатившись спиной по холодной железной двери морозильной камеры.

Сопли потекли. Проклятье, вытираю рукой – красные мазки. Пальцы, перемазанные мужскими наркотическими месячными, вытер о край брюк. В кармане завалялась салфетка. Сморкаюсь – густая вишневая слизь. Голова затрещала, а в виски ударила глухая волна, словно невидимые кулаки в боксерских перчатках колотили по черепу.

Человек может ощущать на себе воздействие внешнего мира с помощью органов чувств. Забавно, что боли в окружающем мире не существует. Ее человек создает самостоятельно.

Существует субъективная десятибалльная шкала оценки интенсивности боли.

0 – это полное отсутствие боли.

Слабая боль раздражает, но не мешает нормальной жизнедеятельности.

1 – боль очень слабая, едва заметная. Большую часть времени человек о ней не думает.

2 – несильная боль. Она может раздражать и время от времени приступообразно усиливаться.

3 – боль заметна, она отвлекает, однако к ней можно привыкнуть и приспособиться.

Боль средней тяжести мешает нормальной жизнедеятельности.

4 – умеренная боль. Если человек глубоко погружен в какое-то занятие, он может игнорировать её, но только в течение какого-то времени, однако затем она обязательно отвлечет внимание на себя.

5 – умеренно сильная боль. Её нельзя игнорировать больше, чем несколько минут, но сделав над собой усилие, человек может выполнять какую-то работу.

6 – умеренно сильная боль, которая мешает выполнять нормальные ежедневные действия, так как сосредоточение на чем-то становится чрезвычайно сложной задачей.

Жестокая боль инвалидизирует, не позволяет выполнять обычные обязанности и общаться с людьми.

7 – тяжелая боль, подчиняющая себе все ощущения и существенно ограничивающая способность человека производить обычные действия и общаться с другими. Мешает спать.

8 – интенсивная боль. Физическая активность сильно ограничена. Словесное общение требует огромного усилия.

9 – мучительная боль. Человек не в состоянии разговаривать. Возможны неконтролируемые стоны или плач.

10 – невыносимая боль. Человек привязан к постели и, возможно, в бреду. Болевые ощущения такой силы приходится испытывать в течение жизни очень малому количеству людей.

У меня разработана своя собственная вербальная классификация. Она не такая вычурная и более краткая. У нее четыре ступени восприятия боли.

Первая ступень – «Блять, да за что?!».

Вторая ступень – «Сука, мне плохо. Отстаньте от меня!».

Третья ступень – «Отрежьте уже эту чертову (ногу, руку, голову и т.д.)!».

Четвертая ступень – выстрел в голову.

Я ощущал головную боль второй ступени. Закрыв глаза, пытаюсь представить себе что-нибудь приятное: пиво, рыбалка в лодке на озере, тишина. Но от пива начинает тошнить, лодку раскачивает, и я тону в воде, а тишина сводит с ума.

Начинаю тереть мерзлые пальцы, ищу взглядом пакет с горошком. Где он? Где?! Кто, блять, украл мой горошек?! Твари, верните мой горошек! Ублюдки! Я вас найду и перестреляю нахрен!

Перестреляю из сраного «Тип-54». Перестреляю из…

– Дима…

Она стоит передо мной.

Стройные ножки, черные туфельки на каблуках-рюмочках, однотонное бордовое платье-футляр с молнией и без рукавов, темно-алые губы на загорелой коже, черная волна на каре прикрывает один глаз, а второй…

Бездонный алый туннель.

Когда-нибудь я провалюсь в него и буду падать целую вечность. Тогда моя боль достигнет четвертой ступени, но пистолета под рукой не найдется.

– Вера…

Ее образ мерцал, словно дефектная голограмма. Вера тянула ко мне мелькающую руку.

– Вставай, Дима… вставай…

Слова не выговаривались. В глотке встал ком. Я не мог произнести ни слова – только мычал. Сознание больше не ощущало тело. Оно отключилось. Аппарат управления вышел из строя. Теперь я – полноценный овощ в холодильнике.

Не шевелясь и не моргая, я смотрел на Веру, а точнее – на красную дыру вместо глаза. Она приближалась, и ее голос становился отчетливее и громче.

– Дима… ты должен встать… хватит уже валяться… вставай, Дима, вставай…

Она замерла на одно мгновение, а потом…

– Встань!

Крик. Мерцание. Вспышка.

Веры нет, вместо нее – раскат грома.

И я вздрагиваю. Ступень боли – первая.

Сердце жутко колотится отбойным молотком. Дыхание сбивается задыхающимся мотором. Карлики в белом осторожно выглядывают из-за углов, подсматривая за мной. Сил не хватает, чтобы прогнать их. Да пошли они!

– Чего уставились?

Вернув контроль над телом и опершись о дверь, я сумел подняться на ноги. Кровь просит никотина. Порылся в кармане – в пачке восемь сигарет. Ночь долгая – нужно экономить. Да, к черту! Я сейчас хочу!

Когда закурил, стало легче. Собравшись с мыслями, я наконец понял, что уже замерзаю, и вернулся в теплый зал к посетителям и друзьям по несчастью. Судя по звукам за окнами, мы, правда, застряли здесь на всю ночь.

Трое мужиков, громко хохоча, не заметили моего появления. Я присоединился к ним, словно не уходил.

– Ну, и дерьмо! – Герман ударил кулаком по барной стойке – зазвенели рюмки. – Надо же было такое учудить! Эй, Дим, ты слыхал?

– Что я пропустил? – меня начало отпускать, и я нацепил заинтересованную гримасу.

Решив себя занять, принялся разливать чай.

– Расскажите-ка еще раз! – Герман хлопнул Лариона по плечу.

Герман уже вытирал слезы, покатившиеся от смеха, а Савелий и Ларион повторили для меня историю, перебивая друг друга.

– Мы же с Ларионом познакомились, когда были студентами.

– А Савелий в то время подрабатывал медбратом в хирургии.

– И у Лариона – зараза – болезнь Крона. Надо было делать колоноскопию.

– Перед исследованием нужна очистительная клизма. И вот делать-то ее поручили Савелию.

– Поскольку мы с Ларионом оказались ровесниками, нам обоим было неловко. Но я отключил «человека» и включил «медика». Мол, это всего лишь пациент, как и все другие. Вставил-вынул и пошел! Что тут сложного?

– А мне тогда делали уже клизму не в первый раз.

– И он, сука, решил подшутить.

– Ну, смешно же было! Прикольно же!

– Да, у меня чуть инфаркт инсульта там не случился! Смешно ему было!

– Я эт’самое прикинулся немым дурачком.

– Ни слова мне не сказал. Общался с Ларионом на ломаном языке. Что-то жестами пытался ему объяснить, что-то словами. И еще подумал: «Почему никто мне не сказал, что он немой?». Думаю: «ладно, надо работать».

– Ты был таким смешным. Я с трудом сдерживался, что б не начать ржать.

– Вот ты чуть ли не угорал, а я натерпелся страху! Начинаем делать клизму, значит. В общем, стоило мне приоткрыть зажим, как вдруг этот дебил выпускает изо рта воду.

– И я смотрю на Савелия, стоит с лицом лица просто, глаза выпучил. Я еще там помычать пытался, что мне «ой, как плохо», но потом все равно рассмеялся – не выдержал.

– Приколист нашелся! А это еще была моя вторая клизма! Первая не получилась вообще. Там была какая-то аномалия кишечника. Но я-то думал, что я неправильно что-то сделал. Очень волновался во второй раз. И мне досталась эта звезда «Ералаша»!

– Я вообще тогда подумал, что Савелия, реально, инфаркт на месте хватит. Ты мгновенно таким белым стал.

– Да я ж чуть не помер от испуга!

– Мне пришлось потом долго его успокаивать и в чувство приводить. Извинился, конечно, за шутку. Но, надо признать, шалость удалась. Так мы с ним и подружились, прямо в клизменной.

– Клизмой едины…

Троица снова рассмеялась. Я выдавил из себя пару смешинок за компанию из вежливости, но поддержать общее веселье так и не получилось. Меня все еще мутили воспоминания о Вере, но общение с этими юмористами все-таки помогло отвлечься и успокоило нервы.

– Вот же уморы! – хохотал Герман, держась за грудь.

Стекло входной двери резко забарабанило, когда раздались оглушительные выстрелы из «Тип-54». Вывеска «Открыто» задребезжала, а со стороны Ада раздались молитвенные стоны:

– Эй! Откройте!

– Тут кто-нибудь есть?

– Впустите нас!

– Тут полная жопа! Пожалуйста!

– Черт! Откройте! Скорее!

– Впустите! Просим вас! Кто-нибудь!

Савелий спрыгнул с барного стула и пошел открывать дверь. Герман, наполняя рюмки, заикаясь, пропел:

– Кто-кто в Теремочке живет, хе-хе?

За окнами маячили две темные фигуры. Они заглядывали внутрь, выискивая нас. Стук в стекло раздался с новой силой, и Савелий открыл дверь. На пороге, загоняемые ветром внутрь, показались две тонкие молодые девушки, промокшие и трясущиеся от холода.

– Проходите скорее, – Савелий поспешил захлопнуть дверь и защелкнуть замок.

– Спасибо вам большое.

– Вы нас очень выручили.

– Вы совсем замерзли! Проходите, присаживайтесь. Дима, у вас найдется что-нибудь теплое?

Пока Савелий провожал гостей за столик, я порылся в укромном гардеробе, нашел две шерстяные кофты и чистые полотенца.

– Уже несу!

Стоило мне пересечь зал, и девушки уже укутались в теплые мягкие сухие полотенца, накинув их на спины. Они прижались друг к другу, успокаивая судорожное прерывистое дыхание.

– Как вас зовут, милые леди? – прокряхтел Герман.

– Кира.

– Мила.

Милая леди Кира – обугленная спичка. Черные прямые мокрые волосы спутались за ушами, исколотыми гвоздиками. Ходячий кактус: прямой длинный горбатый нос и тонкие смольные губы пронзали шипики. Из ноздрей выглядывали серебряные сопельки – шарики септума. Угольная подводка растеклась и размазалась по лицу желчными слезами, вытекающими из глаз-скарабеев. Мраморная белая кожа блестела от влаги. Кира выжимала белую футболку с черепом, поверх которой накинута черная кожаная жилетка, усыпанная цепями. На большом длинном пальце, увешенном металлическими кольцами, сломан темный острый ноготок, а вот на безымянном и среднем пальцах ногти спилены нарочно. Рваные джинсы с дырами, как будто их прожгли дыроколом, комкались в мокрые складки. На ногах скрипели заляпанные заплатками ботинки. В целом, она выглядела, как будто собрала весь мусор с улицы и завернулась в него.

Милая леди Мила (Милая Мила) – нелепый бунтующий подросток, сбежавший в гетто из благополучной семьи. Точнее, сбежала она с посредственной карикатуры. Волосы – ржавая проволока – торчали во все стороны взъерошенным ёжиком. Тонна косметики больше походила на размазанную краску, чем на макияж. Белая кожа усыпана татуировками, как чемодан путешественника наклейками. Шипы, гвоздики, цепи – все острое блестело, как роса. Выщипанные тонкие красные бровки-домики подрагивали над глазами цвета синей печати для документов. Хрупкое тельце укутано в кожаную куртку, великоватую ей на три размера, а тонкие ноженьки прикрыты лишь кожаной короткой юбкой, рваными темными колготками и сапожками на платформе.

Милые леди-панки тряслись, издавая дробь зубками.

– У нас много горячих напитков, чтобы согреться. Есть особые пожелания?

Девушки переглянулись, и за двоих ответила Кира:

– Какао сможете приготовить?

– Разумеется! Два какао «Млечный путь» сейчас будут готовы.

Передав им меню для выбора ночного перекуса, отправился варить напитки. Для украшения чашечек какао со сгущенным молоком следует добавить взбитые сливки, маршмеллоу, листики мяты и ягоды. Как учила Вера: мята и ягоды смогут украсить любой десерт.

А за спиной раздавались голоса гостей:

– И как вы угодили в самую глушь в такую грозу? – задал резонный вопрос Герман.

– Мы уезжали из города, – ответила Кира неуверенным тонким голоском, – это моя ошибка. Я даже не взглянула на прогноз погоды, зная, что нам предстоит долгая дорога. Если честно, мы просто психанули. Я психанула. Мы все бросили и умчались вдаль.

– Очень романтично! – подметил Ларион.

– И безумно. И еще глупо. Прости, милая, мне не стоило так тебя подставлять. Не нужно было тебе со мной связываться.

– Все хорошо, Кира, – ответила Мила, приобняв спутницу, – ты не виновата. Мы же с тобой подруги и должны держаться вместе.

– Из-за меня ты попала в нешуточную передрягу, – стыдливо отвернулась Кира, – если бы не мои выкрутасы, ты бы сейчас лежала дома в теплой постели.

– И пропустила бы такое классное приключение?! Эй! – Мила обняла лицо Киры ладонями и повернула ее голову к себе, заставляя смотреть в глаза. – Ты шутишь? Глупости все это! Гроза? И что? Она нас не убьет! Теперь мы в безопасности. Я рада, что поехала с тобой, и ни о чем не жалею.

– Правда?

– Конечно, милая. Выбрось это все из головы. Мы с тобой вместе прошли через кучу дерьма. И какой-то ливень уж переживем. Лучше давай выберем, что поесть. Ты что хочешь?

Девушки-панки взялись за изучение меню.

– Хм, не знаю, – подумала Кира, прикусив нижнюю губу, – ой, смотри… тут есть вафли с лососем!

– Да-да, «Рыжая вафля», она еще и с мандарином! Звучит вкусно. Давай попробуем?

Савелий передал мне новый заказ:

– Две «Рыжие вафли», шеф!

– Заказ принят! Один момент!

Закончив с какао, принес напитки гостьям и отправился готовить вафли.

– Вау! – восторженно воскликнула Мила. – Как вкусно! Попробуй, это же фантастика!

– Чертовски! Это самый вкусный какао, какой я пробовала! – согласилась Кира.

Мед для ушей.

– Мне уже становится тепло, – Мила сделала новый глоток «Млечного пути».

Что там с «рыжими вафлями»? Тесто, вафельница, лосось, мандарин, салат, твороженный сыр и бальзамический крем. Что там еще? Давно их не готовил. Залез под барную стойку и отыскал на нижних полках блокнотик с рецептами. Поставив инструкцию перед глазами, я принялся замешивать тесто, чтобы не ошибиться с пропорциями.

«Смешайте молоко, яйцо, растопленное сливочное масло».

– А как вас зовут? – поинтересовалась Мила.

Все представились.

«Перемешайте тесто до однородности так, чтобы не было комочков».

– Ого, писатель и врач! Это мы удачно зашли, правда, Кира?!

«Подготовьте вафельницу. Разогрейте ее и смажьте поверхность для выпекания маслом».

– Знавали мы одних врачей, – хмыкнула Кира, – общались как-то раз с ними. Они в морге подрабатывали. Хотели стать экспертами по трупам в суде. Что-то такое…

«Вылейте тесто половником или большой мерной ложкой в вафельницу».

– Расскажете? – спросил Савелий. – Было бы интересно послушать.

– Нам все равно нужно о чем-то болтать здесь до утра, – напомнил Герман, – думаю, эта ночь будет полна откровений.

«Выложите на вафлю листья салата, 1 стол. л. сливочного творожного сыра, сверху подготовленные кусочки слабосоленого лосося и мандарина».

– Это не самая приятная история, – Кира закусила край нижней губы, – хотя нет… в ней есть что-то приятное. Но потом все закончилось хреново, как и все истории из моей жизни.

– Да в целом, ни у кого жизнь не заканчивается хэппи-эндом, – посмеялся Савелий, – я об этом знаю не понаслышке. Так что смело рассказывайте! Мы вас слушаем.

«Полейте сверху бальзамическим кремом и посыпьте черным кунжутом. Украсьте зеленью и подавайте».

– Две «Рыжие вафли» готовы! Приятного аппетита!

Ароматные мягкие горячие вафли, прикрытые ломтиками соленого лосося и посыпанные кусочками холодных сладких мандаринов, смазаны твороженным сыром, украшены зеленым салатом, черным кунжутом и орошены брызгами бальзамического соуса.

– Ничего себе! – Мила взяла вилку и нож, с восторгом уставившись на угощение. – Как же я голодна! Спасибо вам большое!

– Да, спасибо вам. И спасибо, что впустили и согрели, – добавила Кира, натужено улыбнувшись.

– Пустяки! – махнул я рукой.

Загремел граммофон…

«Honey, lay off blue shoes».

Игла не прыгает, а пластинки нет.

Никто не слышит? Эй!

Они продолжают общаться, словно ничего не происходит. И ведь ничего не происходит. Ничего же не…

Заткнись, Элвис!

«Don't you step on my blue suede shoes».

Нет-нет-нет!

«You can do anything but lay off of my blue suede shoes».

Заткнись!

– Дима, все в порядке? – Герман пялится на меня.

– Да-да, просто голова закружилась немного. Возраст, сам знаешь.

– Присядь, не бегай. Давай послушаем, что нам расскажет Кира.

Она сделала маленький глоток космического какао и начала свой рассказ.

## Кира

Представьте себе самый жаркий и мучительный день в вашей жизни. Вы идете по улице и задыхаетесь, высунув язык, как бродячая сучка. Вы видите, как под ногами плавится асфальт. Пот течет по вашей горячей коже в три ручья. Вы воняете. Вас уже тошнит от собственного запаха. Вы сами себе противны. Мокрая одежда липнет к телу. Пах от джинсовых шортиков растерся так сильно, что даже мельчайшее прикосновение к коже бедер вызывает жгучую боль. Вы ноете, но продолжаете идти дальше. Вас успокаивают только мысли о доме, где вы скоро окажетесь. Но сперва вам нужно проехать в душной маршрутке. Там на вас наваливаются другие сальные люди. Они трутся о вас своими потными телами. Кондиционер не работает, а открытые окна бесполезны – ветра нет вообще. Вы задыхаетесь и боретесь с тошнотой. Вы готовы умереть прямо здесь и сейчас. И плевать вообще на всю эту жизнь! К черту это дерьмо! Никогда еще вам не было так хреново. Вы разодрали мозоли на пятках в кровь. Весь ваш путь – сраная «зеленая миля». Солнце тупо решило вас убить нахер! Но в какой-то момент вы приходите домой. А потом стоите под прохладным душем, смывая с себя поганый душный день. А потом вы голым ложитесь на кровать, заправленную свежим холодным постельным бельем. А потом вы включаете кондей и кайфуете. Классно, да? Это самое лучшее мгновение вашей жизни за весь сраный день. Вы просто лежите, дышите и наслаждаетесь прохладой, скользящей по голой коже. Настоящее блаженство, да? Именно так я себя чувствовала, когда отомстила бывшему за измену.

Расскажу об этом подробнее потом, ладно?

Вы хотели узнать про патологоанатомов? Да, мы с Милой каким-то хреном попали в эту компанию. Знаете, старая хрущевка. Маленькая дымная кухонька. Лиловый ультрафиолетовый свет. Мы были похожи на рассаду марихуаны. Гитара, «вахтеры» – классика, понимаете? Знатно же мы тогда обкурились. Сначала залила пустой желудок пивасом, а сверху прихлопнула пузырем водки. А потом меня накрыло тока в путь – смеялась, как отбитая, на каждое слово. Не скажу, что мне было очень интересно, я просто хотела напиться. Без осуждения, лады?

Все началось с того, что я познакомилась с этим парнем. Как его звали? Паша? Да, вроде Паша. В общем, этот еблаша позвал нас с Милой выпить с его друзьями. Он был байкером, а я обожаю байки. Быстрая езда мне крышу сносит. Если разобьюсь и сдохну – значит, такая судьба. Жаловаться не буду. Я люблю летать. Пусть он гонит со всей дури, пусть ветер бьет в лицо, пусть волосы назад, пусть во мне скачет… этот, как его… адреналин! Да! Я люблю ощущать вкус жизни на языке, понимаете? А я чувствую жизнь только на пороге смерти. Жизнь скучна без риска. Шумный байк, ревущий мотор, дым за спиной… это такой кайф! Вы бы знали! Я все готова отдать, лишь бы ощущать это чувство снова и снова. Понимаете, о чем я? Рецепт счастья для меня: восторг, страх, свобода – смешать, но не взбалтывать. И пить до дна!

А потом я как-то сама каталась. Такое не забывается. Ты можешь уйти от всех проблем, просто открутив ручку газа. Знаете, что мне нравится? Контроль. Контроль силы. Ты – хозяин дороги, повелитель блядского ветра! В эти моменты ты забываешь обо всем на свете: о своей унылой никчемной бесполезной жизни. Мир сужается до узкой полоски асфальта, а ты – один на один с машиной и стихией. Большего такой оторве, как я, в жизни не надо.

А потом… О чем я говорила? Да, Паша привел нас в съемную хату к своим приятелям. Их было двое. Одного звали… Кирилл? Да, Кирилл. Лохматый такой, грязный весь, но забавный. Славный малый. А второго я не помню. Тихоня какой-то в очках, он сидел в углу и слушал, в разговор не встревал. В какой-то момент я вообще забыла, что он существует. Сидели мы, значит, выпивали, курили, ржали, а они пичкали нас историями про свою работу. Кирилл и очкарик собирались стать этими… как его… судебными экспертами.

А потом Кирилл рассказал, как пришел на вскрытие. Практиковался. Он что-то там разрезал, и ему струя гноя прям в глаз брызнула! Прямо, как в фильмах! Чего они нам тогда только ни рассказали! Разрезаешь труп, а из него на пол прям всякие жуки и личинки вылетают. Фу, блять! Как им вообще могло это нравится? Вонь стоит – туши свет.

А потом Паша рассказал, как подрабатывал на труповозке. Очень часто ему приходилось забирать сгнившие разложившиеся трупы. Он показал тогда пару фоток… полная жопа! Какой-то хряк сдох прям на унитазе и сгнил. Соседи вызвали полицию, а те вскрыли квартиру. Его тело уже успело разложиться. Когда Паша пытался его поднять, то ощутил, как плоть сползает с костей. Он блевал на каждом лестничном пролете. Пронесешь немного – проблюешься. Пронесешь – проблюешься. И так почти каждую смену. Привыкнуть к этому невозможно. Зато платят неплохо. Родственники дают хорошие чаевые.

А потом к ним привезли цинковый груз. Понимаете, да? Это просто месиво, а не труп. Человеческий суп. Пришла, значит, сестра этого чувака и запросила опознание. Они ей: «Там уже нечего опознавать. От него ничего не осталось». А она: «А я хочу увидеть брата. Вы обязаны открыть». А они: «Да вы не сможете на это смотреть. Вы не выдержите этот запах». А она: «Не ваше дело. Открывайте немедленно». В общем, дамочка нарвалась. Стоило им слегка приоткрыть крышку, как наружу хлынула катастрофическая вонища! Тупая сучка быстро смылась, зажав нос. А вонь пришлось выветривать из бюро еще два месяца.

А потом они стали показывать нам разные фотки. Я всегда знала, что люди – психи. Но не подумала бы, что их так много. Был рентгеновский снимок, на котором чувак запихнул в уретру семь саморезов. Проклятье! При этом умудрился ничего не разорвать там себе. Еще была фотка пупка. Вернее, мы с Милой подумали, что это пупок. А это оказался отбеленный анус семидесятилетнего извращенца. Этот мир оказался более отбитым, чем я о нем думала.

А потом мы запели песни под гитару. Весело посидели. Я надеялась, что в моей жизни выдался хоть один нормальный день. Пф, это было бы слишком просто. Нет-нет, эта дрянь от меня так просто не отстанет. Эта сука хочет, чтобы я страдала до конца. Всех уже начало клонить в сон, и мы с Милой решили отчалить. «Пока-спасибо» – и домой.

А потом случилось вот это дерьмо.

Эта гнида даже от дома не отъехала! Прямо во дворе на парковке! У него совсем мозги отшибло? Серьезно?! Он вообще в своем уме был? У него была старая поддержанная лада. Дерьмо полное. Вечно ломалась и жрала из-за этого кучи бабла. Ее давно надо было сдать в металлолом, а он упрямился, как капризный соплежуй! Как же меня это достало!

Он долго не звонил. Меня это напрягало. Ни сообщения, ни звонка, никаких ответов. Ничего. Он испарился. Я занервничала. Мила давай меня успокаивать. Мол, ты не переживай. Все в порядке. Он просто спит. Или где-нибудь гуляет. Ага, гуляет он! Я места себе не находила. Меня просто трясло. Эти нервы вывели из меня весь алкоголь. Я блин протрезвела за пару минут. Все напрасно! Зачем пила? Только расслабилась – опять напряжение. И так всю жизнь! Мне хотелось сесть на байк и уехать ко всем чертям!

История прозаична и стара, как мир. Что могло пойти не так? Да, все! Все и пошло не так. Я уже приготовилась морально ко всему. Приходим мы с Милой к дому, выходим на парковку. И там я его нашла. Он трахался с этой сукой прямо в тачке на парковке! С ума сойти! Черт!

А потом я не выдержала и налетела на него. Это надо было видеть!

Я сорвалась. Мне было плевать на весь мир. Я понеслась к ним и закричала: «Эй, манда чеширская, проваливай отсюда! Катись нахрен из этой тачки!». А она завизжит, прикрываясь лифчиком. Он ее давай выталкивать. Урод! Мне стало противно и смешно одновременно. Он перекрыл дверь со своей стороны, а ее дверь открыл и выталкивал эту кобылу из салона! Клоун! А она давай орать: «Я не одета! Не выгоняй меня! Меня же увидят!». Было бы на что смотреть! А я ей в ответ: «Прикройся, дура! Надень носочки на сосочки и уебывай, пока не попала под горячую руку!». А эта прошмандовка блядская как начнет орать и визжать. Где он нашел эту недоношенную? Тупая сука выскочила с голой задницей и сбежала с визгом, ломая каблуки! Во мне еще оставались граммы женской солидарности. Надеюсь, она не сильно пострадала. Впрочем, мне было плевать на нее. Меня заботил только этот подонок, прячущийся от меня за прозрачным стеклом. Придурок!

А потом я обошла тачку и открыла багажник. Он не успел его захлопнуть. Отыскала старый ломик. Этот придурок постоянно его возил с собой. Мила начала кричать: «Не надо! Кира! Перестань! Что ты делаешь?!». Но меня уже было не остановить. «Все кончено, ублюдок!». Замахнулась. Ударила. И вот это… это было то, о чем я вам говорила!

Мягкая постель и кондей. Райская прохлада.

Каждый удар – порыв ветерка на коже. Я кайфовала.

От каждого удара вибрация передается по всему телу и особенно чувствуется в руках. Треск разбивающегося стекла – это резкий, приятный звук, который выключает все остальные звуки в сраном мире. После удара чувствуется отдача от лома. Осколки стекла разлетаются во все стороны. Легкий запах пластика и клея. Я как будто… оказалась в крутом клипе, понимаете? Так протащилась…

Как на байке… сила и власть. Контроль. Мне вскружило голову.

Сначала окна, потом заднее стекло, а затем лобовое. Сбила зеркала. Всмятку размочила двери. Проткнула колесо. А этот засранец визжал, как резаная свинья – такой противный мерзкий писк. Я смеялась, Мила? Да, смеялась. Это весело! Я наконец-то отыгралась на нем за все свои унижения.

А потом Мила оттащила меня от машины. Я что-то там ревела, кричала, плевалась. Она оказалась сильнее, чем я думала. Она крепко держала меня, мешая наброситься на эту сволочь. Он выполз из салона в одних труханах, пробежал на коленках по асфальту, вскочил и убежал. Мне хотелось раскрошить ему череп! Можно сказать, Мила спасла ему жизнь.

А потом все закончилось.

Я обрадовалась, что этот мудак навсегда ушел из моей жизни. Сначала было, конечно, больно, но, когда я поняла, что все к лучшему, то расслабилась. Разбивать его жестянку оказалось так приятно! Я ликовала от восторга. Он получил по заслугам, и я ни о чем не жалею. Пошел он нахрен!

А потом я расплакалась. Мила начала меня обнимать и успокаивать. Но обида и злость, помешанные с облегчением и эйфорией, накопились до самого предела. Я психанула. И сказала Миле, что хочу уехать ко всем чертям. Так мы и сделали, а потом…

Да, Мила, я хочу об этом рассказать.

Да какая разница? Все уже позади.

Не говори мне, что это плохая идея. Я только приготовилась выложить все карты.

Ничего не бойся. Ты же не виновата. Ты просто…

Мила, перестань. Я не могу это держать в себе, понимаешь?

Мне просто необходимо рассказать правду, иначе я с ума сойду. Ты хоть представляешь, что я пережила два часа назад?

Прости, милая, ты права. Я не хотела, нет…

Спасибо. Мне это важно. Ладно-ладно…

В общем, потом… кое-что случилось. До того, как мы оказались в этом кафе… я кое-что… сделала…

Ой, Бога все равно нет, так что мне ничего за это не будет! Ладно? Я расскажу. Позволь мне, лады?

Окей, все. Тогда начинаю.

В общем… я психанула и повела Милу обратно к студентикам на хату. Первую треть дороги я орала, как истеричка, вторую треть рыдала, тормозя нас на каждом шагу, а последнюю треть продумывала гениальный план. Тупой план, по сути, но он сработал. Что еще требуется от плана, правда же?

Мила все еще сомневалась в моей затее, но поддержала меня. Спасибо тебе, милая. Спасибо, что оставалась рядом со мной все это время. И прости меня… за все это дерьмо, лады? Прости…

И чем эта дура думала, когда заявилась на порог их хаты и сказала Паше, что потеряла сережку? Кирилл уже отрубился и храпел в соседней комнате, а очкарик блевал на пол. Он стоял на корточках, блюя мимо тазика. А потом он свалился на бок, и Паша побежал ему помогать, позволив мне порыться на кухне в поисках сережки.

Хм, интересно, как быстро он обо всем догадался? Даже жалко Пашу. Славный милый ухоженный парень с интересной работой. А еще у него есть байк. И была тачка. Не доверяйте незнакомкам с пирсингом – они украдут ключи от вашей машины и быстро смоются.

Пока Паша возился с пьяным очкариком, я крикнула, что нашла сережку и быстро сделала ноги. Аривидерчи! Ключ от тачки у меня – я дала по съебам.

Меня прям трясло. Спускаясь по лестнице, я перепрыгивала ступеньки и кричала себе: «Нахрен, нахрен, нахрен, нахрен». Мила там вся испереживалась, дожидаясь меня. Запрыгнули в приору Паши и дали газу.

– Валим, валим, валим, валим!

Никто за нами не погнался. Пока мы выезжали из города, я высматривала его байк. Ни байка, ни Паши. Наверное, он уложил очкарика и сам лег спать. Так мы с Милой украли тачку и уехали из города ко всем чертям. А потом оказались на этом гребанном бесконечном пустом шоссе.

Никакой встречки – полный газ. Черт! Мне хотелось разогнаться и нахрен врезаться в дерево! Ради Милы я ничего такого не сделала, конечно. Она там вся вжалась в кресло и дрожала.

Что ты тогда мне сказала?

А, да!

– Что мы наделали?

А я ей: «Да, не ссы, вернем утром. Считай, каршеринг!». Сбавила скорость, чтобы Мила не перепугалась. Ты там чуть не обосралась, да? Прости, милая.

Как же я кайфанула! Только представьте себе кожаный руль в руках, бесконечное пустое шоссе перед глазами и на всей громкости у вас в ушах гремят «Scorpions», «Van Halen», «Thin Lizzy», «The Cult», «Jett & the Blackhearts». Старые пердуны знают толк в хорошем роке. Даже Мила пришла в себя и знатно протащилась. Да, милая?

Полный отрыв. Этого мне не хватало. Идеальный, сука, рецепт, который тебе нужен в день расставания с парнем.

Первое – расхуярить ломом его ведро на колесах. Второе – съебаться на угнанной тачке нахрен. Третье – врубить на всю громкость тяжелый рок. И просто орать, пока не запершит в горле.

Ни о чем не жалею! У него всего равно стоял через раз. И зарабатывал он жалкие копейки. И что я вообще нашла в этом куске дерьма? Надеюсь, этот гандон хотя бы ничем не болел. Вернусь домой – сдам все анализы и плевать, сколько это будет стоить!

Мужики правы: бабы – полные дуры. Готова расписаться в своей дебильности! Это ж надо быть такой идиоткой! Если бы Иисус не обделил меня мозгами, я бы не повелась на эту херню. Знаешь, о чем я думаю, Мила? Когда вернемся домой, то схожу к Паше и извинюсь за тачку. Вряд ли он согласится со мной встречаться после такого… но я попробую. У него есть работа, байк и смазливое личико. Что еще нужно такой оторве? Пора заканчивать бегать по старым граблям и начать налаживать свою жизнь. Покончим с этим дерьмом завтра!

Мы кричали песню за песней. Я вжимала педаль газа все сильнее…

А потом Мила закричала.

Что ты крикнула?

А, да!

– Осторожно! Кира! Стой! Стой! Нет! Кира! Осторожно!

И тогда я ее сбила.

В душе не чаю, кем она была. Мир тогда заглох. Иисус выключил звук на планете и заставил смотреть на сбитое тело, валяющееся на асфальте. На нее падал желтый свет фар. Из капота валил дым. Мы с Милой ничего не понимали. Я ей сказала: «Сиди тут». А сама вышла на улицу, чтобы проверить…

На обочине стояла красная киа, а рядом лежала пустая канистра для бензина. У нее закончилось топливо, и она ловила попутку. Одна. В ночи. На пустой дороге. Интересно, как долго она там простояла? Мне совсем не хотелось к ней подходить, но потом я увидела, как она… зашевелилась…

Подхожу к ней. Ухоженная блондинка с обручальным кольцом. Лет сорок-сорок пять. Белая футболка вся в крови. Джинсы разодраны, а туфли сломаны. Она что-то хрипела… изо рта вытекала кровавая гуща. Никогда в своей жизни я не видела подобной срани.

Самым ужасным было то, что она жива. До города сотни километров. Она не протянет ни до «скорой», ни до ближайшей больницы. Она обречена. И я… виновата в этом…

Понимаете, я… я не знала, как мне быть… я просто… испугалась… я только собралась налаживать свою жизнь, и тут под колеса попадает какая-то несчастная… я просто… испугалась… мне стало страшно, а потому я… взяла ее за голову… она что-то прохрипела и…

А потом я стукнула ее затылком об асфальт. Один раз.

Не помогло.

Она все еще дышала. Она не собиралась так просто подыхать. Я ударила слишком слабо, заставив ее мучиться дальше. Она смотрела на меня кровавыми глазами, а я даже вдохнуть не могла. Я просто…

Господи!

Я же не хотела… я… не так… я…

А потом я… зажала ей нос.

Ее руки слабо задергались. Она стукнула пяткой об асфальт, и на это всем закончилось.

На меня смотрели мертвые глаза. Я закрыла ей веки и заплакала. Вытерла кровь с рук о ее одежду и потом…

Господи… да не хотела я ее убивать! Я просто испугалась… ей уже нельзя было помочь… я же не… проклятье… черт…

Поймите, все было так быстро. Я спонтанно принимала решения. Я совсем не понимала, что делаю. Да я и сейчас не знаю, что мне надо было сделать! Что? Вот… что? Она бы не выжила… а я… Господи…

А потом Мила вышла из машины, и я ей крикнула:

– Ты должна оставаться в тачке! Делай, что я сказала, Мила! Не подходи! Я сама разберусь!

Она меня не послушала. Спасибо тебе, милая. Мила подошла и села рядом со мной. Она обняла меня. У меня уже не оставалось сил, чтобы здраво мыслить… чтобы что-то делать…

Я ничего не понимала. Я испугалась, что сдохну в тюрьме, что меня там изнасилуют шваброй, что я просто сгнию за решеткой…

А потом Мила открыла багажник приоры и нашла там канистру с бензином. Откуда у тебя появилась эта идея? Не важно. В общем, она заставила меня взять себя в руки. Без тебя, милая, я бы не справилась. Я бы сдохла прямо на той дороге…

А потом мы разделись, чтобы не испачкать одежду кровью. Затащили труп в салон и усадили за руль. Теперь я на собственной шкуре просекла все, о чем нам рассказывали Паша и Кирилл. Таскать мертвые тела – чертовски тяжелая работа. Не думала, что запихнуть труп в салон – задачка со звездочкой.

Тупое дерьмо!

Мы залили все внутри бензином, облили машину сверху и разлили ручеек на асфальте…

А потом подожгли.

Я даже не порылась в ее вещах, чтобы найти документы и узнать, как ее зовут. Я ничего о ней не знаю: просто сбила ее, убила и подожгла.

Мы простояли там пару часов, а потом начался ливень. От ее машины уже ничего не осталось – такой взрыв был… черт…

Это был самый большой костер в моей жизни. Это был самый худший день в моей жизни.

За руль сесть уже не смогла. Мила повела до самой заправки. Мы даже ни о чем не говорили. Ехали в полной тишине. Начался этот жуткий ливень…

Спасибо вам большое, что впустили нас. Я была готова разреветься под дождем. Пока мы ехали… я ощущала внутри такую пустоту… это так просто не объяснить…

Будто бы… мое место в той горящей машине, а не здесь. Я не заслужила эту вафлю с лососем…

Ошибка за ошибкой. И в этом вся моя жизнь. В этом вся я. Я – одна большая ошибка. Иисус, нахера ты меня создал, блять? Что я тебе такого сделала, а? Пошел ты к черту, сукин сын!

Убийца…

Среди вас сидит убийца!

Здорово, правда?!

## Развратный сэндвич

Вам понадобится для 1 сэндвича:

Хлеб – 2 ломтика.

Ветчина – 2 ломтика.

Помидоры – 1 шт.

Листья салата – 2 шт.

Красный лук – 1 шт.

Маринованные огурчики – 1 шт.

Плавленный сыр – 2 ломтика.

Чесночный соус – 1 чайн. л.

Способ приготовления:

Хлеб возьмите специальный квадратный для тостов – с ним приготовить сэндвич будет удобнее, а сам бутерброд получится красивее. Количество ветчины, помидора и салата рассчитывайте в зависимости от их размера.

В первую очередь поджарьте ломтики хлеба. Сделайте это или в тостере, или на сковороде-гриль. Жарьте на сухой сковороде до появления полосочек.

Листья салата хорошо промойте и обсушите бумажным полотенцем. Они не должны быть мокрыми, иначе хлеб размокнет и станет не вкусным. Салат возьмите любого сорта – обычный листовой, айсберг, фризе, рукколу.

Помидоры выбирайте сочные, но плотные. Мягкие плоды плохо держат форму, в процессе нарезки и приготовления они расползутся в бесформенную массу и испортят внешний вид блюда. Помидор помойте нарежьте тонкими ломтиками. Также нарежьте красный лук колечками и маринованные огурчиками тонкими ломтиками.

Смажьте один кусочек хлеба чесночным соусом.

Положите на хлеб салатные листья.

На листья выложите ломтики помидора.

Выложите ломтики маринованных огурчиков.

Следующий слой – ветчина. И снова положите салатные листья.

Добавьте кольца красного лука.

Сверху выложите порционные кусочки плавленого сыра.

Накройте все кусочком хлеба. Слегка прижмите сэндвич сверху.

Традиционно сэндвичи разрезают по диагонали, чтобы их было удобно есть. Можете не резать, а съесть прямо целым.

Приятного аппетита!

Чесночный соус:

Ингредиенты:

чеснок – 4 зубчика

укроп – 20 гр.

сметана 15% – 4 ст. л.

майонез – 4 ст. л.

соль – 2 гр.

чёрный молотый перец – 1 гр.

Приготовление:

Промойте и обсушите укроп, удалите грубые стебли. Нарубите зелень помельче и отправьте в миску для смешивания соуса.

Отделите от головки чеснока 4 крупных зубчика, очистите их от кожуры. Пропустите через пресс или натрите непосредственно в миску для соуса.

Положите в миску по 4 ст. л. 15% сметаны и майонеза приемлемой жирности. Добавьте примерно ⅓ ч. л. соли и щепотку чёрного молотого перца. Тщательно перемешайте все ингредиенты.

Оставьте соус на 10–15 минут при комнатной температуре, чтобы он настоялся. Если готовите соус заблаговременно, накройте миску пищевой плёнкой и отправьте в холодильник до подачи.

## «Перекус на шоссе»

– Не бойся, милая, – первым за Киру вступился Герман.

Девушка, не ожидая получить союзника в лице старика, потупила взгляд, задержав дыхание.

– Ночь запечатает истину в этих стенах.

– Вы никому не расскажете? – Кира с волнением осмотрела всех присутствующих.

– А зачем нам это делать? – резонно подметил Савелий, подперев кулаком левую щеку.

– Что будет сказано в этом кафе сегодня ночью, останется в этом кафе навечно, – Герман взялся за бутылку и разлил остатки водки по рюмкам.

Заметив недвусмысленное подмигивание старика, я отправился на поиски новой бутылки.

– Вы правы, – Ларион поерзал на стуле, – Савелий уже раскрыл перед вами душу. Теперь это сделала Кира. А чем нам еще заниматься, пока ждем конца Ада на Земле? Давайте продолжать в том же духе. Быть может, если каждый выскажет все наболевшее, то это всем нам поможет. Скажите, Кира, вам полегчало, когда вы поделились с нами своей историей?

– Если честно… мне стало спокойнее, когда вы поддержали меня. Вы не засыпали обвинениями, не позвонили в полицию, не стали делать ничего что бы… вы выслушали меня и сказали не бояться. Теперь я не боюсь. Спасибо вам большое… да, мне стало легче. Это помогло.

– Превосходно! – Герман поднял рюмку, призывая соседей по столу присоединиться к нему.

Савелий, Ларион и Герман снова выпили, а я отыскал новую бутылку и поставил на стол.

Ночь перестала быть томной.

Начало впечатляющее.

Подведем первые итоги. У чувака с медицинским образованием имеется целое виртуальное кладбище, а девчонка-панк исповедалась и призналась, что переехала какую-то женщину два часа назад. Осталось выяснить, сколько народу завалил писатель, и кого еще пристрелил в своей жизни Герман, кроме бешенного Хлыста.

– Я так переживала, Кира! – Мила прижалась к подруге, крепко обняв ее. – Сначала подумала, что это плохая идея – все рассказать. Мне самой стало страшно. Я видела тебя в тот момент, но не могу даже представить, что ты чувствовала. Бедная… Кира… я не хочу, чтобы ты винила себя.

– Но я буду, Мила. Я убила ту женщину, и этого ни один сраный Иисус не изменит. Мне с этим жизнь жить.

– Ох, Кира… – из глаз Милы брызнули слезинки.

Кира провела ладонью по щекам подруги, вытирая соленые ручейки, и сказала:

– И я не верю в Иисуса, не верю в божков на облаках… Сейчас мне от этого даже легче. Я не попаду в Ад, если их всех не существует. Я просто исчезну. Но только совесть останется. И память… ее лицо… я буду засыпать и видеть его… я знаю. От этого мне не сбежать. Оно будет преследовать меня в кошмарах до самого конца.

– Кира…

– Нет Ада страшнее того, который мы возводим себе сами, – Ларион откупорил бутылку.

– Запишем это в список великих цитат великих людей! – Савелий хлопнул друга ладонью по спине.

Живот скрутило – проклятье!

Желудок вопит от голода и пожирает сам себя, но я не хочу его кормить. Я не голоден. Может, попить воды?

О чем они там бормочут? Ох, Ларион! Ты чертовски прав! Этот писака даже не представляет, что попал в самое яблочко!

Адом для этой девчонки станет мертвое лицо незнакомки, сбитой украденной приорой. Всего-то! Милое летнее дитя, ты еще не знаешь, что такое настоящий Ад.

Там кишки собрались выйти погулять или мне запихнуть в себя развратный сэндвич, чтобы ублажить желудок? Держи стакан воды, мышечный поганец! Выпей и угомонись! Тебе мало? Сейчас ты у меня получишь яблоко, паршивец!

– Я скоро.

Морозильная камера. Мое убежище. Моя крепость. Моя обитель тишины и покоя.

– Вы еще здесь? Кыш отсюда! Кому сказал!

Маленькие засранцы разбежались по углам. И когда они уже от меня отстанут? Им медом здесь намазано? И чего им вообще понадобилось в холодильнике?

Овощи, фрукты, яблоко.

Хрумк-хрумк-хрумк. Так-то лучше, да? Тебе этого не хватало? Теперь ты наконец успокоишься и дашь мне пережить эту безумную ночь? И без твоих выкрутасов тошно!

Жуй, глотай, не подавись. Лучше? Лучше.

Эти колеса меня сегодня доконают!

Почему здесь так холодно? Конечно, в морозилке всегда холодно, но снежных осадков прежде не наблюдалось…

Господи боже! Ни минуточки покоя! Что там опять за дьявольские завывания?

Стоит показаться в зале, как замороженная индейка с яблоком в зубах, в ушах тут же начинает петь Элвис!

Это «Hound Dog»? Определенно, «Hound Dog».

– Дима, все в порядке? – Герман с недоумением пялится на меня. – Чего ты пристал к граммофону?

– Я? А-а…

Мир на долю секунду становится четким, а мое самосознание критичным. Меня застукали за тем, как я угрожаю кулаком граммофону, словно требуя от него прекратить верещать, промахиваясь мимо нот.

– Порядок, да… Просто протереть хотел…

– Проголодался? Может, ты себе что-нибудь сварганишь, хм?

– Позже, Герман. Этого пока хватит, – машу ему яблоком, словно конфетой хвастаюсь перед ребенком.

– Яблоком не наешься.

– Позже, Герман, позже…

– Лады, как скажешь, Дим, – Герман вяло махнул рукой, – Я тебе не нянька.

Потом старик развернулся к остальным. Они о чем-то болтали, но их голоса померкли в пучине «You ain't nothin' but a hound dog, Cryin' all the time», когда я увидел Веру, улыбающуюся мне через плечо.

Какого…

Она подмигнула и веселой походкой прошла за столик. Уселась, скрестив тонкие ноженьки, и игриво поправила волосы, убрав непослушный локон за ухо. Оба глаза… оба целых глаза блестели хлорофиллом, не отрываясь от меня.

Она так же прекрасна, как в день, когда мы встретились. Такая же милая и задорная. Такая же живая…

Вера…

Надеюсь, я не болтаю все это вслух? Никто не взглянул на меня с подозрением. Значит, я помалкиваю. Пора бы уже начать контролировать свои действия и в особенности – движения губ. Совет дня: держи рот закрытым, если хочешь произвести впечатление адекватного человека, даже в самой абсурдной ситуации.

Хрумк-хрумк-хрумк.

За вкусом яблока следует рвотный рефлекс. Надеюсь, тебе этого хватило приятель. Огрызок отправился в помойку. Вера посмеялась надо мной, прикрыв вишневые губки ладонью. Она поспешила нацепить серьезное лицо и напомнить мне кое-что важное:

– Ты всегда ненавидел зоопарки…

Тогда до меня дошло, что началась следующая стадия прихода.

Старик, писака, докторишка, панки – все они мигом превратились в пародии на египетских зверобогов. Человеческие тела сохранились, а вот головы…

Голову потерял тут только я один.

Над дряблым телом Германа выросла чешуйчатая зеленая пустынная ящерица с большими апельсиновыми глазами и черными зрачками-горошинками. Он продолжал говорить человеческим голосом, высовывая длинный фиолетовый язык, время от времени облизывая головешку.

Шея Лариона вытянулась и покрылась шерстью, а ушки встали торчком. Рыжая лама с придурковатыми смольными глазами с любопытством озиралась по сторонам. Гребаный император Куско!

Никогда не понимал в чем разница между бегемотом и гиппопотамом, но Савелий стал одним из них. При этом маленькие очки остались сидеть на громадной морде. Он зевал, широко раскрывая розовую пасть с жуткими клыками.

Темные волосы Киры покрылись перьями, а ее острый нос превратился в клюв. Татуировки заполонили чернотой всю кожу, и вот уже угольная ворона с фиолетовым отблеском жеманно лопочет с подругой по соседству.

А вот подруга – рыбка, крылатка-зебра, усеянная разноцветными веерообразными плавниками с острыми ядовитыми иглами – безмолвно хлопала ротиком, кивая и поддакивая.

Новый пантеон египетских божков дружно общался, не обращая на меня никакого внимания. Элвис завывал «Hound Dog» все громче и громче, прогоняя несчастные два куплета по пятому кругу. А Вера бессовестно исчезла, оставив меня один на один с новоиспеченными зверобогами.

И как прикажете ухаживать за этим зверинцем?

Панику в зародыше заглушили выстрелы из «Тип-54».

– Кто это там еще? – ляпнула ящерица.

– Снова гости! – бегемот (или гиппопотам) размял пасть.

– Я открою! – ворона вскочила с места и подбежала к входной двери.

Выстрелы повторились с новой силой, и Элвис наконец заткнулся. Двери кафе снова открылись, впуская нового посетителя. Им оказался полноватый пингвин с сумкой наперевес, вкатившийся через коврик из автомобильных покрышек.

Перестань! Срань Господня! Прийди ты уже в себя!

Какой еще пингвин?!

Очнись! Дима! Очнись!

Давай! Возьми себя в руки, окурок шмальной дряни!

Одной пощечины вполне достаточно, чтобы согнать галлюцинаторный приступ и вернуть миру первозданный облик. Элвис умолк, а зверобоги исчезли.

– Добро пожаловать в «Перекус на шоссе»! – пора возвращаться к работе.

Знаете этих жирных придурковатых бабушкиных внучков? Аутистичные неуклюжие девственники. Их несложно вычислить в толпе: прыщавые пухлые щечки, жиденькая мочалка на голове, астматическая одышка. Их туго пеленали в детстве, а потому они всю жизнь кутаются в слои толстовок, курток и шарфов. Еще у них бывают жилетки с кучей кармашков для колес и ингаляторов, или походный рюкзак, или старпёрская потрепанная сумка цвета хаки со скрепками-бегунками. Один такой экземпляр этой человеческой касты и появился на пороге, заливая пол дождевой водой.

Звали его…

– Вениамин. Для друзей – просто Веник.

Вымышленных друзей, разумеется.

– Ой! – подпрыгнула Мила. – А у меня кота Веником звали! Только он умер от ожирения, когда мне было 15… Сердце не выдержало…

Она это вслух сказала, или мне послышалось?

Неловкое молчание развеял Савелий:

– У всех своя лориста…

– Я что-то не так сказала? – Мила прикрыла рот маленькими ладошками. – Простите…

– Ла-ди-да, ла-ди-да… – напел себе под нос Ларион, опустив взгляд в пол, прикрывая глаза рукой.

Стараясь сменить тему, Герман взял ситуацию под свой контроль, заговорив с прибывшим гостем:

– Расскажите, как вы здесь…

Но его вопрос опередил ответ Веника:

– Я тут рядом вообще-то ходил. Гулял под звездами и высматривал пришельцев. Они уже давно установили за мной слежку. Я оставил на поляне свой телескоп. Надеюсь, его не унесло ветром слишком далеко. Направляясь к вам, я составил в голове ориентировочный маршрут, по которому мог покатиться мой телескоп, опираясь на скорость и направление воздушных грозовых потоков. На самом деле первые тридцать шесть минут я пытался его догнать и вернуть, но стихия оказалась слишком кровожадной. Утром мне предстоит вернуться на полянку и отыскать свой телескоп. Без него все мои изыскания пойдут НЛО под турбину!