Дмитрий Вектор
Затишье перед концом

Глава 1: Первые признаки.

Метеоролог Сара Митчелл заметила это первой.

Не потому, что была умнее коллег или обладала каким-то особым даром – просто в ту ночь дежурила именно она. Станция «Алис-Спрингс-3» располагалась в самом сердце австралийской пустыни, в сотнях километров от ближайшего крупного города, и Сара привыкла к одиночеству. Шестнадцать часов подряд она сидела перед мониторами, наблюдая за потоками данных, которые стекались со всех уголков Северной территории.

В три часа ночи анемометры начали показывать странные значения.

Сначала Сара решила, что это технический сбой. Приборы фиксировали резкое снижение скорости ветра по всей территории наблюдения. С десяти метров в секунду показатели упали до пяти, затем до трех, до одного. Через двадцать минут датчики показывали ноль. Абсолютный ноль.

Она поднялась из кресла, потянулась, чувствуя, как затекли мышцы спины. Кофе в чашке давно остыл, но Сара машинально сделала глоток – горький, противный. За окном станции простиралась бескрайняя пустыня, залитая лунным светом. Обычно в это время суток термические потоки стихали, но полное отсутствие ветра было аномалией. Даже ночью здесь всегда дул хотя бы слабый бриз.

Сара вышла на улицу.

Воздух был абсолютно неподвижен. Не шелестели редкие кусты спинифекса. Не поскрипывали флюгеры на крыше. Даже песок, который обычно тихо шуршал, перекатываясь по барханам, застыл. Тишина давила на барабанные перепонки, какая-то неправильная, почти осязаемая.

Сара подошла к ближайшему анемометру – небольшому устройству на трехметровой мачте. Чашечки ветромера не двигались. Совсем. Она попыталась раскрутить их рукой – механизм работал исправно, свободно вращался. Но стоило отпустить, как чашечки замирали мертвым грузом.

«Локальная аномалия», – подумала она, возвращаясь в помещение. Может, особенность рельефа, температурная инверсия, что-то еще. За одиннадцать лет работы в метеорологии Сара видела всякое, но такое – впервые.

Она открыла программу мониторинга соседних станций. «Теннант-Крик-2» – ноль метров в секунду. «Юлара-5» – ноль. «Дарвин-1» – ноль. Все тридцать семь станций Северной территории показывали одно и то же: полное отсутствие ветра.

Сердце забилось чаще.

Сара схватила спутниковый телефон и набрала номер регионального центра в Дарвине. Длинные гудки. Наконец ответили – сонный голос дежурного оператора Марка Дженсена.

– Марк, это Сара из Алис-Спрингс. У нас проблема с данными. Все анемометры показывают ноль одновременно.

– Что? – голос Марка сразу стал трезвым. – Все?

– Все тридцать семь станций территории. Проверь свою систему, может, у вас сбой в центральном сервере.

Шорох, стук клавиш, пауза.

– Господи, – прошептал Марк. – Сара, это не сбой. Я вижу то же самое. И не только в Северной территории. Западная Австралия, Южная, Квинсленд – везде ноль. Все станции континента.

Сара опустилась в кресло. Руки вдруг стали холодными.

– Это невозможно.

– Я знаю. Но данные не врут. Подожди, сейчас подключусь к международной сети Черт, Сара, это повсюду. Новая Зеландия, Индонезия, Папуа – Новая Гвинея. Ветер исчез.

Следующие два часа превратились в сумасшедший дом. Сара перезванивалась с коллегами из разных точек страны, все подтверждали одно и то же. Метеорологическое бюро Австралии объявило экстренное совещание через видеосвязь. На экране появились десятки лиц – взволнованных, испуганных, недоверчивых.

Директор бюро Питер Коулмен выглядел так, словно постарел на десять лет за одну ночь.

– Коллеги, – начал он, – в 02:47 по восточному времени мы зафиксировали аномальное явление беспрецедентного масштаба. Скорость ветра на всей территории Австралии, Океании и Юго-Восточной Азии упала до нуля. Связь с международными партнерами подтверждает, что явление распространяется. Два часа назад оно достигло Индии. Час назад – Ближнего Востока. Двадцать минут назад – Восточной Африки.

– Как это возможно? – спросил кто-то из аудитории. – Атмосферная циркуляция не может просто остановиться.

– Не может, – согласился Коулмен. – Но останавливается. Мы не понимаем механизм. У нас нет объяснения. Спутниковые снимки показывают полное отсутствие облачных формаций, характерных для воздушных потоков. Океанические буи фиксируют затухание волн. Реактивные течения на высоте десяти километров исчезают.

Сара подняла руку.

– Какова скорость распространения?

– Примерно тысяча километров в час, движется с востока на запад вслед за вращением Земли. Если динамика сохранится, через восемь часов явление охватит всю планету.

Тишина. Никто не знал, что сказать.

Сара вернулась к своим мониторам, но работать было невозможно. Мысли метались, пытаясь найти рациональное объяснение. Геомагнитная буря? Нет, это влияет на электронику, а не на физические процессы в атмосфере. Солнечная активность? Гравитационная аномалия? Ничто из известного не могло остановить ветер одновременно на половине планеты.

В шесть утра она снова вышла на улицу.

Рассвет был странным. Обычно в это время дул утренний бриз, принося прохладу после ночной жары. Сейчас воздух стоял, как в закрытой комнате. Температура начинала подниматься, но без движения воздушных масс не было привычного ощущения свежести. Небо светлело, окрашиваясь в розовые и оранжевые тона, но что-то в этом рассвете было неправильным, мертвым.

Сара подняла горсть песка и разжала пальцы. Песчинки упали строго вниз, не отклоняясь ни на миллиметр. Ни одна не сдвинулась в сторону.

– Это конец, – прошептала она.

Спутниковый телефон завибрировал. Марк.

– Включи новости. Срочно.

Сара вернулась в помещение и включила экран. Все каналы показывали экстренные выпуски. На «Би-би-си» выступал главный метеоролог Великобритании – явление достигло Европы полчаса назад. Французское телевидение транслировало кадры из Парижа: люди стояли на улицах, задрав головы вверх, наблюдая, как флаги на зданиях безжизненно повисли. Американский CNN показывал хронику из разных штатов – везде одно и то же. Застывший воздух.

– Мы получаем подтверждения со всего мира, – говорил ведущий CNN. – Феномен охватил все континенты. Ветер просто исчез. Ученые пока не могут объяснить происходящее, но призывают население сохранять спокойствие.

Сохранять спокойствие. Легко сказать.

Сара переключила на местный канал. Австралийское правительство созывало экстренное заседание. Премьер-министр должен был выступить через час. На экране появился эксперт из Университета Мельбурна, профессор атмосферной физики Джеймс Ричардсон – Сара была знакома с его работами.

– беспрецедентная ситуация, – говорил профессор, явно пытаясь сохранить профессиональное спокойствие, но не слишком успешно. – Если ветер не возобновится в ближайшее время, последствия будут катастрофическими. Атмосферная циркуляция – это основа климата Земли. Без нее температурный баланс нарушится за считанные дни. Экваториальные регионы начнут перегреваться, полярные – стремительно остывать. Океанические течения, которые частично зависят от ветра, замедлятся или остановятся. Это затронет все экосистемы планеты.

– Профессор, есть ли вероятность, что это временное явление? – спросил ведущий.

Ричардсон помолчал, подбирая слова.

– Я не знаю. Честно говоря, мы не понимаем, что вообще происходит. Законы физики не изменились – воздух по-прежнему реагирует на перепады давления и температуры. Но что-то блокирует естественные процессы. Как будто атмосфера впала в анабиоз.

Сара выключила экран. Голова гудела от усталости и стресса. Ей нужно было что-то делать, но что? Наблюдать за нулевыми показателями приборов? Ждать конца света?

Она подошла к окну. Солнце поднималось над горизонтом, заливая пустыню ярким светом. В обычное утро здесь уже царило бы оживление – ветер поднимал песок, гонял мелкий мусор, свистел в щелях станционных построек. Сейчас было тихо, как в могиле.

Телефон снова зазвонил. Незнакомый номер.

– Сара Митчелл? – женский голос, слегка акцентированный. – Меня зовут доктор Мэй Линь Чен из Национального университета Сингапура. Простите, что звоню напрямую, получила ваш номер через Метеорологическое бюро. Вы первая зафиксировали начало феномена, верно?

– Да, – Сара нахмурилась. – А вы кто?

– Я специализируюсь на динамике атмосферы и климатическом моделировании. Сейчас работаю с международной группой, которая пытается понять, что произошло. Нам нужны точные данные с момента возникновения аномалии. Вы сохранили все записи?

– Конечно. Но я не понимаю, как это поможет.

– Возможно, никак, – в голосе Мэй Линь послышалась усталость. – Но это все, что у нас есть. Данные. Если мы найдем закономерность, паттерн, что угодно – может быть, поймем причину. А если поймем причину.

– найдем способ все исправить, – закончила Сара.

– Именно. Я отправляю вам защищенную ссылку для загрузки данных. Пожалуйста, передайте все, что есть за последние двадцать четыре часа. Каждая мелочь может оказаться важной.

После разговора Сара принялась за работу. Систематизировала данные, готовила файлы для отправки. Это помогало не думать о последствиях. О том, что где-то в Мельбурне ее родители, вероятно, смотрят те же новости и так же напуганы. О том, что ее младшая сестра Эмма с семьей живет в Сиднее – огромном мегаполисе, где отсутствие ветра и нарушение циркуляции воздуха может привести к накоплению выхлопных газов и смога.

К полудню температура за окном достигла сорока двух градусов. Для австралийской пустыни это не было чем-то необычным, но обычно ветер хотя бы немного охлаждал воздух. Сейчас жара висела плотной, давящей массой. Внутри станции работали кондиционеры, но Сара чувствовала, как здание медленно нагревается.

Спутниковый телефон снова зазвонил. Марк, голос напряженный:

– Сара, тебе нужно эвакуироваться. Всем отдаленным станциям дали указание покинуть посты и перебраться в крупные города.

– Зачем? Здесь безопаснее, чем в городах. У меня автономное питание, запасы воды и еды на месяцы.

– Это не обсуждается. Через три часа за тобой прилетит вертолет. Будь готова.

– Марк.

– Приказ сверху, Сара. Всех специалистов стягивают в столицы для координации действий. Тебя ждут в Канберре, в главном офисе бюро. Собирай вещи.

Она хотела возразить, но Марк уже отключился. Сара огляделась – эта станция была ее домом последние три года. Маленькая, спартанская, но уютная. Здесь она чувствовала себя в безопасности, вдали от суеты и хаоса большого мира.

Но мир изменился. За последние девять часов все изменилось.

Сара начала собирать вещи. Одежда, документы, ноутбук с резервными копиями данных, несколько личных вещей. Все уместилось в один рюкзак. Она в последний раз обошла станцию, проверяя, что все системы переведены в автономный режим. Неизвестно, когда сюда вернутся люди. Может быть, никогда.

Через два с половиной часа она услышала звук винтов. Вертолет появился с севера, кружась над станцией, выбирая место для посадки. Пилот явно был опытным – сел точно на посадочную площадку, несмотря на отсутствие ветра, которое делало управление менее предсказуемым.

Дверь открылась, и оттуда выглянул мужчина лет тридцати пяти – подтянутый, с короткой стрижкой и усталыми глазами.

– Сара Митчелл?

– Да.

– Джек Харрисон, пилот спасательной службы. Летим в Канберру. Забирайтесь.

Сара забросила рюкзак в салон и устроилась в кресле. Джек вернулся в кабину, и вертолет оторвался от земли. Станция «Алис-Спрингс-3» быстро превратилась в маленькую точку среди бескрайней красной пустыни.

– Это ваш первый вылет с момента того, что случилось? – спросила Сара через переговорное устройство.

– Третий, – ответил Джек. – Вывожу людей из отдаленных районов. Летать без ветра – странное ощущение. Приходится постоянно корректировать курс вручную. Обычно воздушные потоки помогают, дают стабильность. Сейчас воздух как кисель – просто висит.

– Это опасно?

– Пока нет. Но если ситуация не изменится Авиация будет парализована. Без ветра невозможен взлет тяжелых самолетов. Они полагаются на встречный поток воздуха для создания подъемной силы. Вертолеты еще могут летать, но долго ли – вопрос.

Они летели на юго-восток, в сторону Канберры. Внизу проплывала пустыня, потом начали появляться редкие деревья, затем более густая растительность. Но везде царила странная неподвижность. Листья не колыхались. Трава не гнулась. Природа замерла в ожидании.

– Джек, – сказала Сара. – А вы боитесь?

Пилот не ответил сразу. Потом тихо произнес:

– Боюсь. Я летаю двадцать лет, и никогда никогда не видел ничего подобного. Это противоестественно. Небо должно дышать, понимаете? Воздух должен двигаться. А сейчас он мертв.

Сара смотрела в иллюминатор, и в груди нарастало тревожное предчувствие. Это было только начало. Первые часы феномена, первые признаки катастрофы.

Глава 2: Распространение.

Вертолет вошел в зону турбулентности там, где ее не могло быть.

Сара почувствовала легкую дрожь корпуса, дернулась, взглянула на пилота. Джек нахмурился, что‑то проверяя по приборам.

– Странно, – пробормотал он. – Воздушные ямы без ветра. Это уже из области мистики.

– Завихрения от рельефа? – машинально предположила Сара.

– Некому завихряться, – отрезал Джек. – Воздух стоит. А мы проваливаемся, будто под нами пустота.

Вертолет снова легонько качнуло. Неопасно, просто непривычно. Как если бы море внезапно застыло, но лодку продолжало подбрасывать чем‑то невидимым.

– Может, это и есть ответ, – тихо сказала Сара, больше себе, чем ему. – Ветер не исчез. Он… перестал быть ветром в привычном нам смысле.

– То есть?

Она не успела ответить: в наушниках треснуло радио.

– «Ромео‑девять, это центр. Как слышите?» – голос был перегружен помехами.

– Слышу вас отчетливо, центр, – Джек повернул ручку громкости. – На борту один пассажир, поставленная задача выполняется.

– «Изменение плана. Приказ сверху: садитесь не в Канберре, а в Военном аэропорту Фэрбэрн. Вас перенаправляют в кризисный штаб. Получите допуск уровня два».

– Уровень два? – Джек сухо присвистнул. – Ты, Сара, у нас, выходит, теперь особо важная птица.

Она только крепче сжала ремень безопасности.

– А что с городами? – спросила она в микрофон, пользуясь тем, что связь установилась. – Есть уже первые последствия?

Ненадолго повисла пауза.

– «Первые? – переспросил диспетчер. – Они уже не первые. Они – лавина. Мегаполисы проснулись в безветрии. Выбросы не рассеиваются. В Сиднее уже индекс качества воздуха вышел за все шкалы. Людям советуют не выходить из домов. В Джакарте – режим ЧС. В Дели – массовые обмороки на улицах. И это только утро».

Связь хрипнула и оборвалась.

Сара закрыла глаза. Внутри головы шумно, как в раковине. Сидней. Эмма. Племянница Луси с ее астмой. Она ясно представила, как они просыпаются, раздвигают шторы – и видят за окном мутное, неподвижное марево вместо утреннего неба.

– Эй, – негромко сказал Джек. – Пока рано паниковать. Люди выживали и не в таких передрягах.

– Люди выживали потому, что мир оставался предсказуемым, – ответила Сара. – А сейчас у нас отобрали одну из базовых констант.

Он кивнул, чуть тронув штурвал.

– Да. И именно поэтому сейчас ты им нужна. Тем, наверху. Тем, кто еще делает вид, что контролирует происходящее.

Канберра встретила их ненормальной ясностью.

С воздуха город выглядел почти игрушечным – аккуратные кварталы, зелёные пятна парков, зеркальная поверхность озера Берли‑Гриффин. Только одна деталь выбивалась из привычной картинки: ни одного шевелящегося флага, ни одного вздымающегося паруса на яхтах, идеальная гладь воды, словно кто‑то наложил на живой город прозрачную пленку.

У Военного аэропорта внизу стояли ряды серых фургонов, мигающих синими огнями. На импровизированной площадке уже выстраивались люди в форме и в гражданском – совсем не так встречают обычный спасательный рейс.

– Держись, – бросил Джек, уводя машину на посадку. – Сейчас начнётся политика.

Воздух, когда они вышли из вертолета, был тяжелым, вязким. Не жарче, чем в пустыне, но по‑другому неправильным. Городской. В нём стоял запах керосина, асфальта, озона от десятков работающих генераторов – и ничего не разносило эти запахи, не уносило ввысь. Они висели уровнем человеческого роста, как невидимый туман.

К ним сразу подошёл мужчина в строгом костюме, с пропуском на лацкане.

– Доктор Митчелл? – уточнил он, бросив взгляд на Сару. – Меня зовут Хью Коллинз, советник министра окружающей среды. Прошу следовать за мной.

– А я? – вступил Джек. – Мне куда?

– Капитан Харрисон, вас ждут в командовании авиации. У нас, к сожалению, большие планы на ваши налётанные часы.

В голосе Коллинза прозвучала усталость, не успевшая ещё превратиться в цинизм.

– Значит, не только меня выдернули с места, – тихо сказала Сара, когда они с советником зашагали по коридору терминала, переоборудованного под временный КПП.

– Доктор, – Коллинз посмотрел на неё напряжённо. – Сейчас вы увидите вещи, которые пока что не показывают по телевизору. Я имею в виду не панические ролики с соцсетей – с ними вы ещё насмотритесь. Я говорю о картах, моделях, прогнозах. И хочу, чтобы вы понимали: кабинет министров будет хвататься за каждую соломинку. Вы, как человек, который первой зафиксировала аномалию, – для них не просто специалист. Вы – живой повод верить, что всё это как‑то можно объяснить. Объяснённое легче переносится.

– То есть вы хотите, чтобы я… успокоила их?

– Я хочу, чтобы вы сказали им правду, – неожиданно жёстко ответил он. – Потому что вокруг уже достаточно людей, торгующих успокоительными сказками.

Кризисный штаб разместили в одном из защищённых залов правительственного комплекса. Бункер, но без привычного киношного пафоса: серые стены, ряды мониторов, запах модемов и тела – несколько десятков людей сидели здесь уже не первый час. На огромном экране висела карта мира, раскрашенная переливами тепловых и ветровых потоков.

Только ветровых потоков на ней почти не было.

Тонкие цветные стрелки, которыми обозначали направления и силу ветра, с востока на запад постепенно исчезали, словно кто‑то стирал границы невидимым ластиком. Над Австралией – пустота. Над Индией – пустота. Над Европой уже начинали редеть линии. Атлантика держалась, но в верхних слоях – реактивные струи, казалось, уже исчезли.

– Это прямой поток данных из центра в Рединге, – пояснил Коллинз, кивнув на карту. – Европейский центр среднесрочных прогнозов. Они закольцевались со всеми национальными бюро.

У одного из пультов стоял Питер Коулмен. Уставший, но собранный. Он заметил Сару, кивнул почти по‑товарищески:

– Рад, что успели. Прошу, займитесь местом рядом с доктором Чен.

Только тогда Сара увидела её вживую – ту самую Мэй Линь из Сингапура, с которой утром разговаривала по спутниковой связи. Невысокая, с собранными в тугой хвост волосами, в серой рубашке без украшений, Мэй Линь склонилась над ноутбуком, вокруг неё словно вибрировал кокон сосредоточенности.

– Вы пришли, – сказала она, не поднимая глаз. – Хорошо. Ваши данные уже на сервере, я их смотрела.

– И? – спросила Сара.

– И ничего хорошего. Присаживайтесь, вам стоит это видеть.

На соседнем мониторе запустилась анимация. Моделирование распространения зоны безветрия за последние двенадцать часов. Цветные облака, обозначающие «мертвый воздух», надвигались с востока, поглощая всё. На ускоренной перемотке это выглядело почти красиво, если отвлечься от смысла: как чернильное пятно, расползающееся по поверхности шара.

– Скорость распространения выше, чем ожидалось, – сказала Мэй Линь. – Сначала мы считали, что за ним стоит какой‑то фронт, может быть, связанный с изменением в верхних слоях атмосферы. Но нет. Это не фронт. Это скорее… выключатель, который кто‑то идёт и щёлкает последовательно, зона за зоной.

– Ваши образные сравнения меня пугают, доктор Чен, – вмешался Коулмен, но голос у него был глухой.

– А мои сухие формулировки вас успокоят? – парировала она. – Ладно. Формально: мы фиксируем одномоментный обвал скорости ветра на всех высотах в пределах конкретной долготы, а затем перекидывание этой «границы» дальше на запад. Никаких предварительных признаков, никаких градиентов давления, которые могли бы служить причиной. До порога – всё нормально, за порогом – ноль, по всем ярусам атмосферы.

– Как будто кто‑то что‑то выключает, – тихо повторила Сара.

Несколько человек невольно посмотрели на неё. Она почувствовала этот взгляд и поморщилась – не хотела звучать как очередной пророк конца света.

– Сейчас это звучит слишком антропоморфно, – вставил один из физиков. – Но признаться, у меня самого именно это крутится в голове.

– Давайте оставим богов и заговоры на потом, – вмешался Коллинз, глядя то на учёных, то на министров за центральным столом. – Нам нужны сценарии. Что будет через сутки, трое, неделю, если ветер не вернётся? И – есть ли хоть какая‑то вероятность, что он вернётся сам?

На экране сменился слайд. Прогнозные модели. Цветовые карты температуры, осадков, концентрации загрязняющих веществ. Кривые смертности в мегаполисах.

– Через двое суток, – спокойно, почти без интонаций начала Мэй Линь, – в тропических городах качество воздуха упадёт до категорий «угроза для жизни» даже для здоровых людей. Тепловой купол без вентиляции начнет сжиматься над бетонными джунглями. В стране вроде нашей первыми обрушатся побережья – Брисбен, Голд‑Кост, Перт. Потом Сидней, Мельбурн. Люди начнут массово выезжать в пригороды, в горы, туда, где меньше машин и промышленных выбросов. Возникнут заторы длиной в сотни километров, а воздух там будет ничуть не лучше.

Она переключила слайд.

– Через неделю начнутся сбои в энергосистемах. Треть возобновляемой энергетики Австралии – ветряные станции. Уже сейчас мощности режут, но дальше – хуже. Не будет ветра – не будет электричества в отдалённых районах. Города будут есть резервы дизельных генераторов.

– Продовольствие, – добавил кто‑то из угла. – Логистика. Самолёты, корабли….

– Корабли, – повторил Коулмен, словно только сейчас об этом задумался. – Парусные суда – не бог весть какая доля, но на узких участках вроде Малаккского пролива, где даже мелкие рыбаки завязаны на ветре….

– Уже есть первые сообщения, – тихо сказал Коллинз. – В новостях не показывают, но нам прислали сводки: два десятка небольших парусников у берегов Филиппин дрейфуют, не в силах вернуться. Тепловой удар, обезвоживание… Пока счёт идёт на десятки погибших.

В комнате кто‑то кашлянул. Звук прозвучал неприлично громко.

– Это только прямые эффекты, – продолжила Мэй Линь. – Непрямые – хуже. Атмосфера – не только воздух над головами. Это ещё и связанный с ней океан. Без ветра изменится испарение, облакообразование, выпадение осадков. Выпадут привычные муссоны. Земледелие во всём поясе, где живёт половина человечества, окажется под ударом.

– Вы хотите сказать, – медленно произнёс один из министров, – что если ситуация не изменится, нас ждёт….

– Нас ждёт мир, который нельзя будет узнать, – вмешалась Сара, сама удивившись, как твёрдо прозвучал её голос. – Я не люблю разговоров об апокалипсисе, но если вы спрашиваете, разрушится ли привычный нам уклад – да. Вопрос не в том, разрушится ли, а в том, насколько быстро и безвозвратно.

Наступила тишина, на этот раз тяжёлая, нерабочая.

На большом экране тихо ползла вперёд граница безветрия, приближаясь к Атлантике.

Первой не выдержала условная реальность за стенами бункера.

В зал вбежал молодой офицер связи, нарушив писаные и неписаные протоколы. Он не стал дожидаться, пока его представят, просто выкрикнул:

– Сэр, у нас обновление по Европе и США. Новостные ленты сходят с ума. Люди выходят на улицы – все, от Лондона до Нью‑Йорка. Трансляции в реальном времени: флаги не колышутся, дым из труб встаёт столбом. Это… это всех завораживает.

– Завораживает? – горько усмехнулся Коллинз. – Как перед бурей, которой уже не будет.

– Там ещё кое‑что, – офицер сглотнул. – В соцсетях разлетается один ролик. Какой‑то проповедник на Таймс‑сквер кричит в камеру, что это кара за грехи, что Бог «забрал Своё дыхание обратно». Хэштег уже в трендах, миллионы репостов.

– Отлично, – тихо сказала Сара. – Мы теряем ветер – природа, религия, политика, все одновременно вступают в игру.

Министр обороны, до этого молчавший, поднял голову:

– Коллинз, дайте распоряжение: усилить мониторинг массовых собраний в городах. Нам не нужны панические марши и беспорядки. Человечество должно хотя бы пытаться вести себя прилично в свой последний… в этот сложный период.

Слово «последний» так и повисло в воздухе.

К обеду Сара ощутила, что её собственная голова превращается в один из перегретых мегаполисов, о которых говорил доклад. Мысли путались, внимание расслаивалось. Она вышла в коридор за водой, прислонилась лбом к прохладной стене.

В кармане завибрировал личный телефон – обычный, не служебный. Мелькнуло знакомое имя: «Эмма».

– Эм? – она ответила почти шёпотом.

– Сара! – голос сестры был хриплым, на фоне слышались какие‑то крики, лай собак, звук телевизора на всю громкость. – Где ты? С тобой всё в порядке?

– Я в Канберре, в штабе. Что у вас?

– У нас… – Эмма запнулась и неожиданно всхлипнула. – Небо – как грязное стекло. Никуда не дует. Луси кашляет. В новостях говорят, чтобы мы не выходили на улицу, но люди всё равно выходят, смотреть, щупать этот… этот воздух. Говорят, в порту уже несколько кораблей стоят мёртвым грузом, парусники вообще не могут сдвинуться. Слышала, какие‑то фанатики у оперы собрались, поют псалмы, кричат, что пришёл конец времён.

Сара закрыла глаза. Картина, которую она только что видела на экранах, внезапно наполнилась голосами близких.

– Слушай меня внимательно, – сказала она, стараясь говорить ровно. – Закройте окна. Все. Включите фильтры, если есть. Не выпускайте Луси на улицу, даже во двор. Пейте больше воды. Если станет совсем плохо с дыханием, езжайте к морю. Там пока должно быть легче. Понимаешь?

– «Пока», – повторила сестра. – Ты ведь не скажешь, что всё это вот‑вот закончится, да?

Сара промолчала. Тишина длилась слишком долго, чтобы быть ответом.

– Я знала, – прошептала Эмма. – Когда ты молчишь, значит, всё плохо.

– Я… – Сара прижалась к холодной стене ещё сильнее. – Я сделаю всё, что могу. Мы все делаем. Но я не буду тебе врать. Пока мы не понимаем, что происходит.

– Тогда просто не исчезай, ладно? – голос сестры вдруг стал совсем детским. – Оставайся на связи. Пусть у Луси останется тётя‑метеоролог, которая объяснит ей, почему ветер больше не поёт.

Гудки. Связь оборвалась – сеть, перегруженная миллионами звонков, не выдержала.

Сара стояла в коридоре, пока кто‑то не коснулся её плеча. Обернувшись, она увидела Джека – тот как‑то незаметно для себя стал своим среди этих коридоров. Лицо обветренное, взгляд ясный.

– Тебя тоже догнало? – спросил он без лишних слов.

– Да, – кивнула она. – Новостные сводки – это одно. А когда звонят из дома….

– Согласен, – он прислонился плечом к стене рядом. – У меня родители в Аделаиде. Вечно ругались на «эти чёртовы ветра с океана». Сейчас, наверно, мечтают услышать хоть один порыв.

Они какое‑то время молча стояли рядом. Сквозь бетон чувствовалась едва уловимая вибрация серверов и кондиционеров. Машины гудели, люди бегали, мир пытался переварить собственную неподвижность.

– Знаешь, – сказал Джек, – у нас в лётной школе преподаватель был один старый чудик. Говорил: «Небо – как женщина. Если оно молчит – жди беды. Либо шторм грядёт, либо уже всё решено за тебя». Тогда мы смеялись. Сейчас почему‑то не очень.

Сара невольно улыбнулась краем губ.

– Ваш преподаватель был сексистом, но, возможно, он кое в чём был прав.

– Тогда давай считать, что мы пытаемся понять, что там решилось без нас, – серьёзно отозвался Джек. – И как это, чёрт возьми, оспорить.

Во второй половине дня в зал кризисного штаба влетела новость, которая окончательно сняла с происходящего ореол «необъяснимой прихоти природы».

Мэй Линь подняла руку, требуя тишины, и вывела на главный экран новый график.

– Коллеги. Мы свели воедино все доступные данные о времени начала феномена на разных долготах. Если бы это был естественный процесс, мы ожидали бы некую плавную кривую, соответствующую волне, распространяющейся по атмосфере. Но… – она нажала клавишу. – …получили вот это.

По экрану протянулась почти идеальная ступенчатая линия: зона за зоной, долгота за долготой, как если бы кто‑то программировал выключение.

– Интервалы, – прошептала Сара. – Они одинаковые.

– Почти, – кивнула Мэй Линь. – Отклонения в пределах статистической погрешности. Это не хаос. Это последовательность. И чем дольше мы наблюдаем, тем чётче она проступает.

В зале стало слышно, как кто‑то тяжело сглотнул.

– То есть, – медленно произнёс министр науки, – вы хотите сказать, что….

– Я хочу сказать, – перебила его Мэй Линь, – что если это и природный процесс, то он подчиняется не тем законам, которые мы до сих пор считали основными. Либо… – она встретилась взглядом с Сарой, будто ища поддержки, – либо это результат вмешательства. Чьего – пока неважно.

Слово «вмешательство» повисло в воздухе, как разряд статики перед ударом молнии – той молнии, которой в этом новом мире уже не место.

Сара поймала себя на том, что в какой‑то глубинной, примитивной части её сознания всплывает детский страх: если ветер не дует, значит, гигант, который дул на планету, устал или отвернулся. Глупость, суеверие, но от этого не легче.

– Значит, – тихо сказала она, – это не просто катастрофа. Это – чьё‑то решение.

Никто не решился вслух согласиться. Но молчание было как признание.

Ветер исчезал с лица Земли по расписанию. И пока люди внизу выходили на улицы, поднимали в неподвижный воздух флажки, запускали бумажные самолётики, лишь бы увидеть хоть какое‑то движение, в этом подземном зале впервые прозвучала мысль, от которой веяло уже не жарой и смогом, а чем‑то куда более холодным.

Вот как я предлагаю развить третью главу – она станет глобальнее, динамичнее, с расширением масштаба до уровня планеты и первым появлением Дэвида Чена.

Глава 3: Глобальный ноль.

Мир замер – сначала в растерянности, потом в страхе.

Первые сутки человечество наблюдало за исчезновением ветра как за странным, хотя и тревожным, явлением природы. Пятибалльные ведущие говорили о временной климатической нестабильности, в соцсетях шутили про «планету на паузе», а блогеры устраивали челленджи: кто дольше простоит под флагом, который не колышется. Но уже через трое суток смех иссяк.

Над каждым городом висел он – неподвижный воздух, вязкий, тягучий, испорченный дымом, выхлопами, гарью. Казалось, им можно резать пространство, как тесто. Люди жаловались на головные боли и бессонницу, на ощущение удушья даже при нормальных показателях кислорода. Врачи говорили о «синдроме застоя».

Сара Митчелл смотрела новости из подземного зала правительства Канберры, где она проведёт следующие дни. Сообщения приходили со всех уголков планеты – как пули в одно огромное тело.

Мельбурн: небо стало коричневым, над гаванью витал туман из пыли.

Москва: стоячий смог, аэропорты закрыты – самолёты не могут безопасно взлетать без встречного потока.

Рим: запах канализации стоит по улицам, очистные системы перегружены.

Шанхай: кислородные маски распродаются за часы, автобусы ездят с открытыми дверями – люди ищут хоть малейшее движение.

– Температурные перепады растут, – сообщала Мэй Линь, не отрываясь от экрана. – Воздух больше не распределяет тепло. Экваториальная зона перегревается. На севере Канады уже фиксируют падение температуры до минус сорока, хотя на календаре июль.

Сара провела рукой по лицу. Последние двое суток она почти не спала. Время утратило привычную структуру, как будто вместе с ветром исчезли и привычные ритмы жизни.

– Нам нужно знать точную границу явления, – тихо сказала она. – Не просто фиксировать расширение безветрия, а понять – почему распространяется именно так.

– Потому что там, где оно появилось, нарушилась сама динамика атмосферы, – ответил мужчина, чей голос раздался из‑за спины. – Простите, что вмешиваюсь.

Сара обернулась. Перед ней стоял человек в тёмной рубашке, с коротко стриженными волосами и внимательными глазами, словно привыкший рассматривать всё на уровне микроскопа.

– Дэвид Чен, Сингапурский институт климатических систем, – представился он, слегка кивнув. – Я прибыл по линии ООН. Нас собрали для международной комиссии.

Он говорил спокойно, но в его голосе было что‑то тревожное, как низкая нота, заранее предупреждающая о грозовом разряде.

– Мы знакомы заочно, – сказала Сара, протягивая руку. – Я видела ваши публикации. О взаимодействии океанских и атмосферных циклов.

– Теперь нам остаётся проверить, как всё рушится, когда это взаимодействие исчезает, – ответил Дэвид. – Вы ведь первую зафиксировали аномалию, да?

– Да. На станции в Алис-Спрингс. Всё началось оттуда. Или, по крайней мере, я увидела это первой.

– Тогда вы знаете, как всё выглядело, пока мир ещё вращался нормально. Это важно. Нам нужно понять момент разрыва – когда физика перестала слушаться.

Он разложил на столе планшет, открыл визуализацию глобальных воздушных потоков. Там, где раньше сияли разноцветные линии, обозначающие струи ветра – теперь тишина. Только медленно мерцающий шар Земли, застывший, будто музейный экспонат.

– Вот это, – Дэвид указал на данные за последние десять минут, – последняя активность, зафиксированная над Атлантикой. Её сила – 0,2 метра в секунду. Это дыхание планеты – перед тем, как сердце остановилось.

В университете Человечества – так теперь шутливо называли международную комиссию, собранную в Канберре, – царила атмосфера между паникой и маниакальной сосредоточенностью. Ученые, физики, биологи, военные, медики – сотни людей сошлись в попытке описать то, для чего не существовало даже терминов. «Ветряная депрессия»? «Атмосферный спад»? Любое слово казалось жалкой попыткой обозначить неизвестное.

Профессор Ричардсон, теперь уже седой и осунувшийся, говорил с экрана связи из Лондона:

– …мы наблюдаем феномен полного энергетического выравнивания. Между зонами высокого и низкого давления не осталось градиента. Всё словно стало одной температурой, одним давлением… как кипяток в огромном чайнике, где не осталось пузырьков.

– То есть атмосфера больше не движется, потому что нечему двигаться, – мрачно заключила Сара.

– Верно, – подтвердил Ричардсон. – Природа всегда ищет равновесие. Но абсолютное равновесие – это мёртвое состояние.

Дэвид сидел рядом, слегка прищурившись.

– Но ведь процесс шёл неравномерно. Почему исчезновение началось именно с Тихого океана? Там нет ни промзон, ни активных выбросов. Если бы это было следствием антропогенного перегрева, всё началось бы с индустриальных регионов.

– Вы полагаете, – осторожно спросила Мэй Линь, – что причина внешняя?

– Я полагаю, – ответил Дэвид, – что это вмешательство изнутри. Из самой системы. Отличие важно. Представьте организм, где клетки вдруг перестают выполнять функцию. Болезнь не извне – сбой программы. Самоуничтожение.

Сара взглянула на него. – Вы хотите сказать, что атмосфера… устала?

– Или защищается, – добавил он. – Возможно, наш климат достиг точки невозврата не потому, что мы разрушили, а потому, что Земля сама перезапускает процессы. Как перегоревшая плата.

– Чтобы перегреться окончательно? – не выдержала Сара. – Если это защитный механизм, он уж слишком жесток.

– Защитные механизмы часто бывают разрушительными для паразита, – произнёс Дэвид тихо, почти не глядя на неё.

К вечеру к залу подошёл министр внешних дел. На его лице застыла нарочитая улыбка: неуверенная, стеклянная.

– Господа, вы подключаетесь к видеоконференции Генеральной Ассамблеи. Решили объединить силы. Надеюсь, у вас есть хоть что‑то, что можно доложить миру.

Через минуту на огромном экране появились лица представителей – из Индии, Франции, Японии, США, десятки соединений. Связь прерывистая, изображение то зависало, то смазывалось, но видна была одна и та же картина – неподвижное, серое небо за каждым из собеседников.

Первым говорил секретарь ООН. Его голос звучал с усилием:

– Мы переживаем событие, не имеющее аналогов за всю историю цивилизации. В течение трёх суток ветер прекратил своё существование на всей поверхности планеты. Земля… перестала дышать.

Слова, произнесённые официально, вдруг прозвучали по‑настоящему страшно. До этого момента всё казалось научным кризисом, песней цифр и графиков. Теперь это стало простым фактом: небо умерло.

Далее выступали делегаты. Китай сообщил о миллионах людей, покидающих мегаполисы. США – о падении производства и закрытии транспортных узлов. Египет – о засыхающих посевах. С каждой минутой разговор становился менее дипломатическим и всё более отчаянным.

– Возможно, – сказал Дэвид, когда наступила очередь экспертной группы, – мы должны перестать рассматривать атмосферу как пассивную среду. Мы привыкли думать о ней как о совокупности законов, а не как о механизме с обратной связью. Но что, если эта обратная связь сработала прямо сейчас?

– Вы намекаете, – прервал его американский представитель, – на вмешательство разума?

– Я намекаю на закономерность. На порядок в хаосе. Всё происходящее слишком синхронно.

– Наука не оперирует намерениями, – заметила французская делегатка.

– А катастрофы – да, – сухо ответил Дэвид.

Сара вышла из зала, когда стало душно даже под землёй. Лестничный пролёт выводил на поверхность, и воздух, встретивший её снаружи, оказался тяжелее, чем она ожидала. Канберра стояла под тускло-бледным солнцем, ни облака, ни движения. Машины на дорогах двигались вяло, как будто всё вокруг буксовало в густом желе.

Где‑то плакал ребёнок, кто‑то ругался из-за воды – из кондиционеров, перегруженных от жары, начали течь ручьи. Сара шла босиком по горячему асфальту, сняла туфли ещё у порога: на них просто липла пыль. Она остановилась у ближайшего парка. Деревья, над которыми раньше качались лиственные кроны, стояли недвижимо. Листья пожухли, будто застыли в фотографии.

Ветер – это жизнь. Не осознаёшь, пока не лишишься. Она присела у скамьи, перед её глазами медленно проползла муха. Ленивая, будто потерявшая смысл.

– Красиво, если забыть, что мы погибаем, – сказал знакомый голос.

Это был Джек. Он стоял с бутылкой воды в руке, в защитной форме пилота.

– Я думал, ты в штабе, – сказал он. – Там, внутри, все такие серьёзные, что становится страшнее, чем снаружи.

– Я вышла… проверить, живы ли деревья.

– И?

– Они дышат медленнее. Может, просто кажется, – грустно улыбнулась она. – Всё кажется. Даже движение – фантомное.

Джек сел рядом.

– Мне сегодня отменили все рейсы. Сказали, пилоты должны следить за калибровкой дронов-реаниматоров – тех, что будут создавать циркуляцию воздуха в помещениях без систем вентиляции. Представляешь? Мы теперь «механические ветра».

Сара усмехнулась, но смех вышел глухим.

– Люди всегда мастерски имитировали природу. Только редко задумываются, что любое подражание – это признание зависимости.

Поздно ночью Сара вернулась в лабораторию. Дэвид сидел перед экраном, уставившись в график.

– Нашёл что-то? – спросила она.

– Не уверен. Смотри. – Он подвинул монитор. – Перед каждой зоной отключения фиксируется микроколебание – на границе тишины. Миллионы микроскопических частиц пыли начинают вибрировать, словно кто-то обнуляет атмосферу.

– Механизм?

– Или сигнал.

Он запустил спектрограмму: волна частоты – немыслимо регулярная, ровная, как пульс, собранный метрон в камне.

Сара взглянула на временной штамп. Волна фиксировалась за несколько минут до того, как ветер исчезал окончательно.

– Ты хочешь сказать, что кто-то… предупреждает?

– Или что сама Земля предупреждает нас. Только мы не умеем слушать.

Они долго молчали, глядя на экран.

Там, где раньше был живой хаос атмосферы, теперь горела тонкая белая линия – последняя частота дыхания планеты.

Сара тихо сказала:

– Если ветер не вернётся… человечество задохнётся в собственной неподвижности.

– Он вернётся, – произнёс Дэвид. – Вопрос – кем приведённый.

Глава 4: Последствия начинаются.

Пятые сутки безветрия начались с сообщения о смертях.

Сара проснулась от вибрации телефона – служебный, настроенный только на критические уведомления. Экран светился красным: «ЭКСТРЕННОЕ ОПОВЕЩЕНИЕ. Массовая гибель населения в экваториальной зоне. Температура воздуха достигла +68°C в тени. Эвакуация невозможна».

Она села на кровати, провела рукой по лицу. В комнате было душно, несмотря на работающий кондиционер. Воздух казался плотным, словно его можно было трогать. За окном – всё та же картина: застывшее небо цвета старого молока, деревья, которые больше не качались.

В коридоре правительственного комплекса царила нервная суета. Люди бегали с планшетами и папками, кричали в телефоны, кто-то плакал у стены. Сара поймала за рукав проходящего мимо офицера связи.

– Что случилось?

– Сингапур, – выдохнул он. – Город мёртв. Больше половины населения. Температура, влажность, отсутствие циркуляции – люди задыхались прямо на улицах. Система охлаждения не справилась. То же самое в Куала-Лумпуре, Джакарте, Бангкоке. По всей Юго-Восточной Азии.

Сара почувствовала, как земля уходит из-под ног.

– Мэй Линь, – прошептала она. – Она же оттуда.

Она бросилась в зал кризисного штаба. Там уже собралась толпа – учёные, военные, политики. На экране транслировали кадры со спутника: огромные города, окутанные мутной дымкой. Никакого движения на улицах. Машины стояли брошенными посреди дорог. Где-то горели пожары – и дым поднимался строго вверх, столбами, не рассеиваясь.

Мэй Линь сидела в углу, обхватив голову руками. Сара подошла, опустилась рядом на корточки.

– Мэй.

– Моя семья была там, – глухо сказала та, не поднимая головы. – Родители, брат, племянники. Я пыталась дозвониться всю ночь. Сеть мертва. Всё мертво.

Сара не знала, что сказать. Слова утешения казались издевательством. Она просто положила руку на плечо коллеги и сидела молча.

На экране появился представитель ВОЗ – женщина с красными от недосыпа глазами.

– Предварительные оценки – от двенадцати до восемнадцати миллионов жертв в первые пять суток. Большинство – в тропической зоне. Причины смерти: тепловой удар, остановка сердца, отказ дыхательной системы. Без ветра города превратились в печи. Кондиционеры перегружены, электросети не выдерживают. В больницах нет мест. Моргам негде хранить тела.

Цифры. Миллионы. Слова, которые должны были что-то значить, но мозг отказывался их воспринимать. Восемнадцать миллионов – это население целой страны. Исчезло за пять дней.

Дэвид Чен стоял у карты мира, где красными зонами отмечались критические температуры.

– Термический коллапс распространяется, – говорил он механическим голосом. – Экваториальный пояс уже непригоден для жизни. Через неделю та же участь ждёт субтропики. Люди мигрируют на север и юг, в умеренные широты, но там другая проблема.

Карта сменилась. Теперь синим отмечались полярные регионы.

– Арктика и Антарктика теряют тепло с катастрофической скоростью. Без циркуляции воздуха холод не компенсируется. В Якутске вчера зафиксировали минус шестьдесят восемь. Канадский север – минус семьдесят. Исследовательские станции эвакуируются, но не везде успевают.

– А океан? – спросил кто-то из зала.

Дэвид кивнул, переключая слайд.

– Океанические течения зависят не только от разницы температур, но и от ветра. Гольфстрим замедлился на сорок процентов. Куросио – на тридцать пять. Если течения остановятся полностью, Европа замёрзнет за месяц. Восточное побережье Америки – тоже. Планктон начинает массово гибнуть – без перемешивания воды кислород не поступает в глубины. А планктон – это семьдесят процентов кислорода планеты.

Тишина в зале стала почти физической.

– То есть, – медленно произнёс министр обороны, – у нас есть несколько недель, прежде чем атмосфера станет непригодной для дыхания?

– В лучшем случае, – ответил Дэвид. – В худшем – меньше.

Сара вышла из зала, не в силах больше слушать. Коридоры комплекса казались лабиринтом, в котором она заблудилась. Она шла, не разбирая дороги, пока не оказалась на верхнем уровне – служебной вертолётной площадке.

Там стоял Джек, проверяя что-то в двигателе своей машины. Он поднял голову, увидел её и нахмурился.

– Выглядишь так, будто увидела призрака.

– Восемнадцать миллионов призраков, – хрипло ответила она. – Ты слышал новости?

Джек кивнул, отложив гаечный ключ.

– Слышал. Мне сегодня должны были дать задание – вылететь в Сингапур, помочь с эвакуацией выживших. Отменили. Сказали, некого эвакуировать.

Он говорил ровным голосом, но Сара видела, как сжались его челюсти.

– У меня там был друг, – продолжил он. – Мы вместе учились в лётной школе. Хороший парень. Жена, двое детей. Я я даже не знаю, жив ли он.

Сара подошла ближе, села на край бетонного ограждения.

– Мир разваливается, Джек. И мы не можем это остановить. Мы даже не понимаем, что происходит.

– Зато хорошо понимаем, что будет дальше, – мрачно сказал он. – Паника, хаос, войны за ресурсы. Люди не умеют переживать катастрофы достойно. Они дерутся, топят друг друга, цепляясь за последнюю спасательную шлюпку.

Он сел рядом, и они какое-то время сидели молча, глядя на мёртвое небо.

– Знаешь, что самое страшное? – тихо сказала Сара. – Мы всё ещё надеемся. Где-то в глубине души верим, что завтра проснёмся, выйдем на улицу – и ветер снова подует. Как будто это всё дурной сон.

– Может, и подует, – ответил Джек. – Природа умеет восстанавливаться.

– Не из этого. Это не природная аномалия, Джек. Дэвид считает, что за этим стоит какая-то закономерность. Что-то намеренное.

– Намеренное? – он посмотрел на неё. – Ты хочешь сказать, что кто-то выключил ветер специально?

– Я не знаю. Может быть. Или сама планета включила какой-то защитный механизм, и мы просто оказались не с той стороны защиты.

Джек усмехнулся без веселья.

– Философия выживания. Раньше мы думали о смысле жизни. Теперь – о смысле смерти.

Вдруг его рация ожила:

– «Харрисон, вы на месте? Срочное задание. Вылет через десять минут».

Джек поднялся, взял рацию.

– Я здесь. Куда лететь?

– «Тасмания. Прибрежная зона. У нас сигнал бедствия от рыболовецкого траулера. Застряли в штиле, на борту восемь человек, заканчивается питьевая вода. Вам нужно доставить им запасы и, если возможно, эвакуировать».

– Принято. Готовлюсь к вылету.

Он посмотрел на Сару.

– Полетишь со мной?

Она моргнула.

– Что?

– Полетишь. Тебе нужно выбраться из этого бункера. Увидеть, что происходит снаружи. Иначе сойдёшь с ума от графиков и цифр.

Сара хотела отказаться, но потом кивнула. Он был прав. Она задыхалась в этих стенах.

Вертолёт оторвался от земли, и Канберра осталась внизу – серая, неподвижная, словно модель города из папье-маше. Они летели на юг, к побережью. Джек вёл машину уверенно, но Сара видела, как напряжены его руки на штурвале.

– Летать без ветра – как идти по канату, – сказал он через переговорное устройство. – Нет привычных потоков, которые поддерживают. Приходится компенсировать каждый миллиметр высоты вручную.

Внизу проплывал ландшафт Австралии – леса, равнины, реки. Всё выглядело мёртвым. Даже реки текли как-то вяло, будто потеряв силу. На опушках лесов Сара видела тела животных – кенгуру, вомбатов. Они лежали группами, словно просто легли и перестали дышать.

– Без ветра нарушается терморегуляция, – сказала она. – Животные не умеют охлаждаться, когда воздух стоит.

– Мы тоже не умеем, – ответил Джек. – Просто притворяемся.

Через час показался океан. Тасманово море лежало под ними зеркальной гладью – ни волн, ни пены. Вода была странного, мутного цвета, словно застоявшаяся.

– Вон он, – Джек указал вперёд.

Траулер дрейфовал у скалистого берега – старое судно, облупившееся, с ржавыми бортами. На палубе стояли люди, махали руками.

Джек посадил вертолёт на узкий пятачок у воды. Сара выпрыгнула следом, таща контейнер с водой. Капитан траулера – пожилой мужчина с обветренным лицом – кинулся к ним.

– Спасибо, спасибо! Мы уже думали, конец. Третий день стоим. Мотор работает, но без ветра в паруса никуда не сдвинуться, а топлива на весь путь не хватит.

– Сколько вас? – спросил Джек.

– Восемь. Трое – семья. Мы возвращались с промысла, когда когда всё остановилось.

Сара посмотрела на траулер. На палубе сидели женщина с двумя детьми – мальчик и девочка, лет восьми и десяти. Испуганные, исхудавшие. Они смотрели на вертолёт как на корабль пришельцев.

– Мы заберём семью, – сказал Джек. – Остальные получите воду и топливо. Идите к ближайшему порту, не останавливайтесь.

Погрузка заняла двадцать минут. Сара помогала поднимать детей в салон вертолёта. Девочка вцепилась в её руку.

– Тётя, а ветер когда-нибудь вернётся?

Сара посмотрела в эти большие, доверчивые глаза и не нашла слов.

– Вернётся, – сказал Джек, подхватывая ребёнка. – Обязательно вернётся.

Девочка улыбнулась, и Сара почувствовала, как что-то сжалось в груди.

На обратном пути Джек молчал. Сара видела, как работают мышцы его лица, как он сжимает и разжимает пальцы на штурвале. Семья в салоне задремала – измотанные, наконец в безопасности.

– Джек, – позвала его Сара.

– Да?

– Ты ты веришь, что мы справимся?

Он не ответил сразу. Вертолёт качнуло – очередная невидимая яма в застывшем воздухе.

– Не знаю, – наконец сказал он. – Раньше я верил, что человечество выкрутится из любой передряги. Мы же выжили в ледниковый период, пережили чуму, войны, катастрофы. Но это это другое. Мы боремся не с врагом. Мы боремся с отсутствием.

– С пустотой, – кивнула Сара.

– Ага. А пустоту не победишь. Её можно только заполнить. Но чем? Если ветер – это движение воздуха, а воздух больше не движется.

Он не закончил. Не нужно было.

Они летели над мёртвым океаном, под мёртвым небом, и впервые за все эти дни Сара по-настоящему осознала: это не временная катастрофа. Это конец одного мира и рождение другого – холодного, неподвижного, непригодного для жизни.

– Когда вернёмся, – тихо сказала она, – я покажу тебе данные Дэвида. Он нашёл закономерность в частотах перед исчезновением ветра. Может быть, если мы поймём механизм.

– мы сможем его обратить, – закончил Джек.

– Или хотя бы понять, кто или что это сделало.

Вертолёт пошёл на снижение. Внизу показалась Канберра, и Сара увидела, как над городом висит желтоватая дымка – накопившиеся за дни выбросы, которым некуда деться.

Когда они приземлились, девочка из траулера выбежала и обняла Сару.

– Спасибо, что спасли нас, – прошептала она.

Сара обняла её в ответ, чувствуя, как по щекам текут слёзы.

– Береги себя, – сказала она. – И помни: пока мы дышим, у нас есть шанс.

Девочка кивнула и убежала к родителям.

Джек подошёл к Саре, положил руку на плечо.

– Поздравляю. Ты спасла троих человек. В мире, где гибнут миллионы, это кажется каплей. Но для этих троих – это всё.

Сара посмотрела на него, и впервые за дни увидела в его глазах не усталость, а что-то другое. Надежду? Решимость? Она не могла определить.

– Спасибо, что взял меня с собой.

– Не за что. Мы теперь в одной лодке. Образно и буквально.

Они вернулись в комплекс, где их уже ждали с новыми сводками, новыми катастрофами, новыми цифрами смерти. Но что-то изменилось. Сара чувствовала это – не в мире, а в себе.

Глава 5: Воздух становится ядом.

Седьмые сутки начались с сирен.

Сара проснулась от воя, пронзающего бетонные стены правительственного комплекса. Она вскочила с кровати, на ощупь нашла телефон – экран светился оранжевым предупреждением: «УРОВЕНЬ ЗАГРЯЗНЕНИЯ ВОЗДУХА: КАТАСТРОФИЧЕСКИЙ. НЕ ПОКИДАТЬ ПОМЕЩЕНИЯ. ИСПОЛЬЗОВАТЬ СРЕДСТВА ЗАЩИТЫ ДЫХАНИЯ».

За окном Канберра тонула в жёлто-сером тумане. Это был не туман в привычном смысле – это был смог, густой, как сироп. Видимость не превышала пятидесяти метров. Здания растворялись в мутной взвеси, уличные фонари светились тусклыми пятнами, машины стояли брошенными, словно затонувшие корабли.

Сара схватила респиратор – их раздали всем обитателям комплекса два дня назад – и выбежала в коридор. Там уже царила паника. Люди бегали с чемоданами, кто-то кричал в телефон, кто-то просто сидел на полу, уткнувшись лицом в колени.

– Что происходит? – поймала она за локоть пробегающую мимо медсестру.

– Эвакуация! – выкрикнула та. – Город задыхается. Индекс качества воздуха – за тысячу. Это смертельно. Всех переводят в подземные убежища.

Сара бросилась в зал кризисного штаба. Там на экранах горели карты мегаполисов – красные, пульсирующие, как раны.

Пекин: индекс загрязнения 1547, массовая эвакуация населения.

Дели: 1893, больницы переполнены, смертность растёт каждый час.

Лос-Анджелес: 1204, введено военное положение, улицы патрулируют военные в защитных костюмах.

Мехико, Каир, Тегеран, Джакарта – список был бесконечным.

Дэвид Чен стоял у центрального экрана, объясняя что-то группе военных. Лицо его было серым от усталости, глаза красными.

– без ветра всё, что мы выбрасываем в воздух, остаётся там, – говорил он монотонно. – Выхлопные газы, промышленные выбросы, пыль, сажа, токсичные испарения. Раньше ветер разносил это по планете, разбавлял, уносил в верхние слои атмосферы. Сейчас всё висит над городами. Представьте закрытую комнату, где горит костёр. Через час вы задохнётесь. Мегаполисы – это та самая комната.

– Сколько у нас времени? – спросил генерал.

– У кого «нас»? – устало ответил Дэвид. – Если вы про тех, кто в городах без систем фильтрации – часы. Может быть, сутки. Дальше начинается массовая асфиксия, отёк лёгких, остановка сердца. Дети и старики умирают первыми.

Генерал побледнел.

– Эвакуация возможна?

– Куда? В сельскую местность? Туда уже бегут десятки миллионов. Дороги забиты. На трассе между Сиднеем и Канберрой затор длиной в двести километров. Люди бросают машины и идут пешком, а воздух везде одинаково плохой. Разница только в концентрации.

Сара подошла ближе.

– Дэвид, есть какие-то прогнозы? Модели развития?

Он повернулся к ней, и в его взгляде было что-то сломанное.

– Я строил модели последние двое суток. Хочешь увидеть?

Он вывел на экран график. Кривая взлетала вверх, как ракета.

– Это концентрация углекислого газа в атмосфере. Без ветра и без фотосинтеза – планктон гибнет, леса задыхаются в собственных испарениях – уровень CO₂ растёт экспоненциально. Через две недели он достигнет значений, при которых начнутся необратимые изменения в мозге. Через месяц – все млекопитающие на планете будут медленно умирать от гипоксии.

– Месяц, – повторила Сара. – У нас есть месяц.

– В лучшем случае. Если не случится что-то ещё.

«Что-то ещё» случилось через три часа.

Мэй Линь ворвалась в зал, волоча за собой ноутбук.

– Смотрите! – выкрикнула она, подключаясь к экрану. – Океан. Смотрите на океан!

На экране появились спутниковые снимки. Сара не сразу поняла, что видит. Огромные участки океана – Тихого, Атлантического, Индийского – были покрыты чем-то тёмным, маслянистым.

– Это нефтяные пятна? – спросил кто-то.

– Хуже, – прошептала Мэй Линь. – Это мёртвый планктон. Миллиарды тонн. Без ветра поверхность воды не перемешивается с глубинами. Кислород не поступает вниз, углекислый газ не выходит наверх. Планктон задыхается и всплывает. Видите эти пятна? Каждое – размером с Францию.

Сара почувствовала, как холод пробирается по спине.