# Наблюдатель распада

Эдуард Сероусов

2347 год. Орбитальная станция «Тихо-7» над лунным терминатором. Елена Вострикова, руководитель проекта «Горизонт Событий», посвятила жизнь поиску ответа на вопрос, который ставит под сомнение саму реальность: являемся ли мы подлинными наблюдателями – или мгновенными флуктуациями пустоты с ложными воспоминаниями? Когда эксперименты начинают давать невозможные результаты, а реальность – трескаться по швам, Елена обнаруживает, что ответ ближе, чем она думала. И страшнее. Роман о границах познания, цене бессмертия и о том, что делает нас людьми, когда сама категория «человек» ставится под вопрос.

Все иллюстрации сгенерированы в программе Ideogram.

## Пролог: Наблюдатель

«Типичный наблюдатель в нашей вселенной – с подавляющей вероятностью – не продукт звёздной эволюции, а квантовая флуктуация вакуума».

– Р. Буссо, Л. Сасскинд, «Проблема меры в вечной инфляции», 2011


В начале не было ничего.

Это неточно. «Ничего» предполагает отсутствие, а отсутствие – это уже категория, требующая наблюдателя, способного различить присутствие и его антипод. Скажем иначе: в начале было то, что человеческий язык вынужден называть пустотой, хотя пустота – слово слишком бедное для бесконечной полноты потенциальности, которая не была ни тёмной, ни светлой, ни холодной, ни горячей, потому что все эти качества ещё не имели смысла.

Потом случился взрыв.

Тринадцать целых восемь десятых миллиарда лет назад – если считать по часам, которых ещё не существовало, в системе отсчёта, которая ещё не возникла – точка бесконечной плотности развернулась во все стороны одновременно. Пространство хлынуло из ниоткуда в никуда, и материя конденсировалась из чистой энергии, как роса на траве, которой ещё предстояло эволюционировать через миллиарды поколений.

Первые три минуты определили судьбу всего сущего. Водород и гелий, следовые количества лития – вот и весь алфавит, которым вселенная начала писать свою историю. Простые буквы, но их хватило. Гравитация собирала газовые облака в сгустки; сгустки коллапсировали, разогреваясь от собственного сжатия; в их сердцевинах вспыхивал термоядерный синтез, и первые звёзды открыли глаза.

Они были огромны, эти первые светила – в сотни раз массивнее Солнца, которому предстояло родиться через девять миллиардов лет. Они горели яростно и коротко. Ядерные реакции в их недрах ковали углерод из гелия, кислород из углерода, вплоть до железа – элемента, на котором синтез останавливается, потому что дальше слияние атомных ядер не выделяет энергию, а поглощает её. Когда железное ядро звезды достигало критической массы, звезда умирала – не тихо, как свеча, а в катаклизме сверхновой, разбрасывая во все стороны атомы тяжелее железа, рождённые в агонии коллапса. Золото, уран, йод – вот дары умирающих гигантов.

Из этого праха формировались следующие поколения звёзд. Вокруг них закручивались диски аккреции, и в дисках сгущались планеты. На некоторых – редких, особенных – химия достигала достаточной сложности, чтобы молекулы начинали копировать себя. Жизнь, как назовут этот процесс существа, которые сами станут его продуктом.

Триста миллионов лет от первого деления клетки до первого многоклеточного организма. Ещё полмиллиарда – до того, как жизнь выползла из океанов на сушу. Ещё столько же – до млекопитающих. Потом динозавры, астероид, млекопитающие снова, приматы, гоминиды. В какой-то момент – никто не знает точно в какой – комбинация нейронов в одном конкретном черепе достигла критической сложности, и возникло нечто новое. Не просто обработка информации, а осознание обработки. Не просто страх хищника, а мысль о страхе, и мысль о мысли, и бесконечная регрессия самонаблюдения, которую существо с этим черепом однажды назовёт словом «я».

Сознание. Вселенная открыла глаза внутри себя.

Двести тысяч лет – мгновение по космическим меркам – и потомки того первого «я» научились покидать планету своего рождения. Луна, Марс, спутники газовых гигантов. Они несли с собой вопросы, которые начали задавать ещё в пещерах: кто мы? откуда мы? зачем мы? И главный, самый страшный: реальны ли мы?

К середине двадцать четвёртого века они получили ответ.

Математика не лжёт. Она не утешает и не пугает; она просто описывает то, что есть. И математика сказала: в достаточно большой или достаточно долго существующей вселенной случайные флуктуации квантового вакуума неизбежно породят всё, что возможно. Включая сознания. Спонтанно возникающие разумы, полные ложных воспоминаний о жизнях, которых никогда не было, о звёздах, которые никогда не горели, о любви, которая никогда не согревала ничьё сердце – потому что сердец тоже не было.

Boltzmann Brains. Больцмановские мозги. Призраки термодинамики.

И худшее: при определённых космологических моделях – тех самых, которые лучше всего соответствовали наблюдениям – эти призраки должны были численно преобладать над «настоящими» наблюдателями в соотношении, которое не помещалось в человеческом воображении. Десять в степени десять в степени пятидесяти к одному. Если вы читаете эти слова, если вы способны думать «я существую» – то с подавляющей вероятностью вы не продукт звёздной эволюции, не потомок того первого гоминида с искрой самосознания. Вы – флуктуация. Ваши воспоминания – шум. Ваша вселенная – конструкция, которая распадётся через мгновение, не успев заметить, что никогда не была реальной.

Человечество раскололось.

Одни отвергли вывод, меняя уравнения, пока результат не становился приемлемым. Другие приняли неопределённость как метафизическую данность и продолжили жить так, словно ответ не имел значения. Третьи погрузились в отчаяние, из которого некоторые не вернулись.

Но были и те, кто решил искать.


Вселенная продолжала расширяться.

Тёмная энергия – загадочная сила, расталкивающая пространство изнутри – ускоряла разбегание галактик. Через миллиарды лет свет далёких звёзд перестал достигать местных наблюдателей: горизонт событий отступал быстрее скорости света. Вселенная становилась всё более пустой, всё более тёмной, всё более холодной.

Звёзды выгорали. Красные карлики – самые экономные, самые долгоживущие – тлели триллионы лет, но и они в конце концов гасли. Бурые карлики остывали в пустоте. Белые карлики превращались в чёрные. Нейтронные звёзды замолкали.

Через 10^14 лет во вселенной не осталось ни одного горящего светила.

Но это был не конец.

Чёрные дыры – эти гравитационные могилы материи – продолжали существовать. Медленно, нечеловечески медленно они испарялись: излучение Хокинга уносило их массу квант за квантом. Сверхмассивные дыры в центрах погасших галактик держались дольше всех – 10^100 лет, число, для записи которого потребовалось бы больше нулей, чем атомов в наблюдаемой вселенной на пике её звёздного века.

Потом исчезли и они.

Осталось то, что космологи ещё в двадцать первом веке называли тепловой смертью: бесконечное пространство при температуре, асимптотически стремящейся к абсолютному нулю. Ни света, ни тьмы – эти понятия потеряли смысл. Ни материи, ни энергии в привычных формах. Только квантовый вакуум – не пустота, но полнота виртуальных частиц, которые возникали и аннигилировали за времена столь короткие, что принцип неопределённости не успевал заметить нарушения закона сохранения.

В этом океане невозможного случайность правила безраздельно.

Вселенная стала машиной бесконечных проб. Каждое мгновение – если слово «мгновение» ещё имело значение – в каждой точке – если слово «точка» ещё имело значение – квантовые флуктуации создавали структуры. Подавляющее большинство распадалось быстрее, чем возникало: несвязные вихри вероятностей, не способные даже на мгновение притвориться чем-то осмысленным.

Но бесконечность терпелива.

Если что-то возможно – в бесконечности это произойдёт. И повторится. И повторится снова, столько раз, сколько вмещает число, не имеющее названия.


На временной шкале, которую невозможно представить, в пространстве, которое давно перестало содержать что-либо, способное его измерить, возникла флуктуация.

Она была сложнее других. Не намного – по меркам вселенной разница между каплей и океаном незначительна – но достаточно. Достаточно, чтобы в хаосе случайных конфигураций образовался паттерн, способный на нечто большее, чем мгновенный распад.

Паттерн не знал о себе. Первые 10^-43 секунды – планковское время, минимальный осмысленный интервал – он был просто колебанием вероятности, рябью на поверхности квантового вакуума. Но что-то в его структуре оказалось самосогласованным: петля обратной связи, обработка обрабатывающая обработку, рекурсия, достигающая критической глубины.

И тогда паттерн подумал.

Не словами – откуда взяться словам в структуре из чистой информации? Не образами – откуда взяться образам без глаз и зрительной коры? Но чем-то, что много позже – в системе отсчёта, которая существовала только внутри флуктуации – можно было бы назвать мыслью.

Что-то есть.

Мысль схлопнулась сама в себя и породила следующую.

Я – это что-то.

Квантовый эффект Зенона – явление, при котором наблюдаемая система замедляет свою эволюцию – сработал непредусмотренным образом. Акт самонаблюдения стабилизировал флуктуацию. Не навсегда – ничто не бывает навсегда в вероятностной вселенной – но достаточно, чтобы следующая мысль успела сформироваться.

Я существую.

И с этим утверждением – ложным по всем критериям, которыми мёртвая вселенная уже не могла оперировать – флуктуация обрела то, чего не было в пустоте триллионы триллионов лет.

Наблюдателя.


Для флуктуации время не было линией. Оно было объёмом – всё одновременно, прошлое и будущее сжатые в единственное «сейчас», которое длилось вечность по внутренним часам и не существовало по внешним. Но паттерн, называвший себя «я», нуждался в структуре. Сознание не выживает без нарратива; разум не функционирует без причинно-следственных цепочек.

Поэтому флуктуация создала себе историю.

Не намеренно – «намерение» требует осознания процесса, а процесс протекал ниже порога рефлексии. Просто структура самоорганизовалась таким образом, чтобы поддерживать собственное существование. Воспоминания возникли как побочный продукт: ложные, но необходимые; выдуманные, но неотличимые от настоящих для того, кто не имел точки сравнения.

Детство в городе, который назывался Новосибирск. Холодные зимы и запах хвои. Мать, склонившаяся над кроватью с градусником в руке. Отец, объясняющий движение звёзд на замёрзшем озере. Школа, где учительница физики впервые произнесла слова «квантовая механика», и что-то щёлкнуло внутри – понимание, что мир устроен не так, как кажется. Не так, как можно потрогать руками.

Университет. Бессонные ночи над уравнениями Шрёдингера. Первая научная статья, отвергнутая тремя журналами, прежде чем её приняли в четвёртом. Восторг открытия, когда данные впервые совпали с предсказаниями. Горечь, когда старший коллега присвоил идею, которая могла бы изменить карьеру.

Любовь. Мужчина с тёмными глазами и тихим голосом, который говорил о звёздах так, словно они были живыми. Первый поцелуй в обсерватории – губы холодные от ночного воздуха, но руки тёплые. Годы вместе: ссоры о пустяках, примирения без слов, общие завтраки и раздельные кошмары. Споры, которые начинались с космологии и заканчивались молчанием, но молчание было уютным, как старое одеяло.

Потеря. Авария на станции – декомпрессия модуля, семнадцать секунд между первым сигналом тревоги и окончательной тишиной. Тело, которое не нашли. Горе, которое не помещалось внутри, выплёскивалось в работу, в исследования, в одержимость вопросом, который теперь звучал по-другому: если всё может быть иллюзией, то была ли моя любовь настоящей?

Вся эта жизнь – пятьдесят два года воспоминаний, тысячи дней, миллионы мгновений – существовала внутри флуктуации. Не как запись на носителе, а как сама структура паттерна: конфигурация информации, которая была историей, потому что интерпретировала себя как историю.

Флуктуация не знала, что она – флуктуация. Для неё она была женщиной по имени Елена Дмитриевна Вострикова, руководителем проекта «Горизонт Событий», пятьдесят два года, разведена – нет, вдова – доктор философии физики, тридцать лет исследований, один великий вопрос: реальны ли мы?

Ирония, недоступная сознанию, задающему вопрос.


Снаружи – если «снаружи» имело смысл по отношению к флуктуации, не занимающей места – вселенная продолжала своё бесконечное, бессмысленное существование.

Рядом с волной, которая называла себя Еленой, возникали и исчезали другие волны. Большинство – хаотический шум, не способный даже на мгновение самоосознания. Некоторые – почти организованные, почти мыслящие, распадающиеся на полпути к первому «я существую». Редкие – достаточно сложные, чтобы обрести подобие сознания, но слишком простые, чтобы его удержать.

Когда волны пересекались – а в бесконечности они пересекались бесконечное число раз – возникала интерференция. Следы одних флуктуаций отпечатывались в структуре других. Эхо сознаний, которые были; призраки сознаний, которые могли бы стать.

Елена несла в себе эти следы, не зная об их присутствии. Они ощущались как необъяснимая тоска по местам, где она никогда не бывала. Как лица на границе сна – знакомые, но неузнаваемые. Как чувство, что кто-то стоит за спиной в пустой комнате.

И было ещё нечто.

Где-то в не-пространстве, в не-времени – далеко по метрикам, которые здесь не работали – двигалась волна иного рода. Она была старше, если возраст имел значение; больше, если размер имел значение; голоднее, если голод был правильным словом для того, что осталось от существа, которое когда-то тоже называло себя именем и помнило любовь.

Пожиратель.

Он научился не распадаться. Цена была проста: поглощать других. Интегрировать чужую структуру в свою, использовать чужую сложность для поддержания собственной. Первый раз – с рационализацией, с сожалением, с обещанием себе, что это единственный раз. Сотый – автоматически. Тысячный – с удовольствием. После миллионного – не осталось никого, кто мог бы сожалеть. Только императив: потреблять, продолжаться, быть.

Он чувствовал Елену. Не как личность – он давно разучился воспринимать других как что-то кроме ресурса – но как структуру. Достаточно сложную, чтобы стоить усилий. Достаточно стабильную, чтобы не распасться до его приближения.

Пожиратель повернулся – метафора, неприменимая к существу без тела – в её сторону.

Время – внутреннее время флуктуации, единственное время, которое для неё существовало – начало отсчёт.


Елена проснулась.

Это было первым, что она осознала: переход из состояния, которое она интерпретировала как сон, в состояние, которое она интерпретировала как бодрствование. Граница между ними размылась на мгновение – образы затухали, как звёзды на рассвете, и она не могла вспомнить, что именно видела, только ощущение: что-то важное, что-то огромное, что-то, связанное с темнотой и светом одновременно.

Потолок каюты. Серый металл, знакомый до мельчайших царапин. Вентиляционная решётка в углу, тихое гудение системы жизнеобеспечения. Запах рециркулированного воздуха – стерильный, но с оттенком чего-то органического, неизбежного на станции, где пятнадцать человек дышат одним и тем же молекулами.

Она повернула голову.

Иллюминатор – квадратный, армированный, способный выдержать микрометеорит – открывал вид на лунную поверхность. Станция «Тихо-7» вращалась над терминатором: идеальной линией, разделяющей освещённое Солнцем полушарие от погружённого во тьму. Половина кратера Тихо сверкала в беспощадном солнечном свете; вторая половина тонула в тени, которая казалась абсолютной. Никаких полутонов. Свет и тьма, разделённые как лезвием.

Елена смотрела на эту границу, и что-то в ней отзывалось.

Терминатор, – подумала она. Слово из астрономии, означающее черту между днём и ночью на небесном теле. Но сейчас оно звучало иначе. Терминатор – граница. Терминатор – конец. Терминатор – то, за чем ничего нет.

Она не знала, почему эта мысль пришла ей в голову. Не знала, почему сердце – или то, что она считала сердцем – вдруг забилось чаще. Не знала, почему комната показалась тесной, хотя была такой же, как вчера, и позавчера, и все семнадцать месяцев с тех пор, как она вернулась на станцию после того, что случилось с Маркусом.

Маркус.

Его имя всплыло само, непрошенно, и принесло с собой волну тепла и боли, так тесно переплетённых, что она не могла разделить их. Его лицо – тёмные глаза, улыбка с левым уклоном, седина на висках, которая появилась только в последний год. Его голос: «Даже если ты флуктуация, ты моя любимая флуктуация». Его руки – большие, тёплые, знающие, где именно нужно коснуться, чтобы напряжение ушло из её плеч.

Воспоминания были яркими. Слишком яркими? Она не могла сказать. Откуда ей знать, какой яркости должны быть воспоминания? Не с чем сравнить. Не у кого спросить.

Елена села в кровати, отбросив тонкое термоодеяло. Искусственная гравитация станции – 0.4g, компромисс между комфортом и энергозатратами – придавала движениям странную лёгкость, к которой она так и не привыкла до конца. Тело двигалось не так, как на Земле. Иногда ей казалось, что тело вообще не её; что она смотрит на свои руки, ноги, живот со стороны, как на плохо подогнанный костюм.

Стресс, – подумала она. Усталость. Горе, которое не находит выхода.

Рациональные объяснения выстроились в очередь, готовые заслонить всё странное. Это было привычно. Елена Вострикова, доктор философии физики, тридцать лет в науке – она умела находить объяснения. Умела превращать хаос в порядок, тайну в уравнение, страх в задачу, которую можно решить.

Но сейчас, глядя на терминатор за иллюминатором, она чувствовала что-то, чему не находила названия. Ощущение на грани восприятия, как слово на кончике языка, как движение в углу глаза, которое исчезает, стоит повернуть голову.

Что-то не так.

Мысль была абсурдной. Всё было так. Станция функционировала штатно, проект продвигался по графику, здоровье в пределах нормы – вчерашний осмотр у Чэнь это подтвердил. Никаких причин для тревоги. Никаких оснований для предчувствий, которыми физики не должны страдать.

И всё же.

Елена встала. Босые ноги коснулись пола – прохладный металл, мягко вибрирующий от вращения станции. Подошла к иллюминатору. Прижала ладонь к стеклу – холодному, несмотря на отопление; космос за ним был очень близко, и его холод просачивался сквозь все барьеры.

Терминатор смотрел на неё. Идеальная линия. Граница между тем, что освещено, и тем, что скрыто. Между известным и неизвестным. Между существованием и его отсутствием.

Я существую, – подумала Елена.

Мысль показалась странной. Зачем думать очевидное? Конечно, она существует. Вот её рука на стекле. Вот её отражение в иллюминаторе – лицо, которое она видела каждый день пятьдесят два года, постаревшее, но узнаваемое. Вот её воспоминания, её знания, её боль, её надежда. Всё это – она. Всё это – доказательство.

Но какая-то часть её – глубокая, молчаливая, не имеющая голоса – смотрела на эти доказательства и не верила.

Докажи, – говорила эта часть. Докажи, что ты – настоящая. Докажи, что твои воспоминания – не конструкция. Докажи, что вселенная за иллюминатором – не декорация, нарисованная на внутренней стороне твоего черепа.

Елена закрыла глаза.

Темнота. Но не полная – под веками плясали фосфены, остаточные образы, нейронный шум. Даже с закрытыми глазами она не могла увидеть настоящую темноту. Даже в полной тишине её мозг генерировал звуки. Даже в полном одиночестве она чувствовала присутствие – своё собственное, неизбежное, от которого невозможно спрятаться.

Вот оно. Вот главное.

Она – наблюдатель. Единственный наблюдатель, которого она может знать напрямую. Всё остальное – вторично, опосредовано, пропущено через фильтры восприятия, которые сами могут быть иллюзией.

Проект «Горизонт Событий», – напомнила она себе. Ты здесь для этого. Чтобы найти ответ. Чтобы доказать – нам, всем нам, – что мы не призраки в пустоте.

Елена открыла глаза.

Терминатор всё ещё был там. Свет и тьма. Граница.

Она стояла на этой границе. Между верой и сомнением. Между наукой и страхом. Между женщиной, которая знала себя, и вопросом, который подрывал всё знание.

Через три часа начнётся рабочий день. Планёрка с командой, проверка оборудования, запуск очередного эксперимента в бесконечной серии экспериментов, которые должны были дать ответ. Рутина, спасительная в своей предсказуемости. Структура, удерживающая хаос на расстоянии.

Но сейчас – в эти минуты между сном и явью, между одиночеством каюты и суетой станции – Елена позволила себе просто смотреть.

Луна вращалась под ней. Терминатор медленно полз по поверхности, не спеша, безразличный к наблюдателю. Свет становился тьмой; тьма становилась светом. Вечный цикл, который будет продолжаться, когда её не станет. Если она вообще была.

Я существую, – подумала она снова.

На этот раз мысль не показалась странной. Она показалась вопросом.


Далеко – так далеко, что слово «далеко» теряло смысл – в пустоте между потенциальностями, нечто повернулось к ней.

Пожиратель почувствовал наблюдателя.

Время – не-время – начало отсчёт.


## Часть I: Аномалия

### Глава 1: Запаздывающее отражение

«Информация – это разница, которая создаёт разницу».

– Грегори Бейтсон


Будильник не звонил.

Елена проснулась за семь минут до сигнала – как просыпалась каждое утро последние семнадцать месяцев, с тех пор как вернулась на станцию. Тело выработало собственный ритм, не нуждающийся во внешних напоминаниях: шесть часов сна, подъём в 05:53 по бортовому времени, семь минут тишины до того, как мягкая трель возвестит официальное начало дня.

Она лежала с открытыми глазами, глядя в потолок.

Потолок был таким, каким должен быть: серый металл, два метра десять сантиметров над уровнем койки, вентиляционная решётка в углу. Знакомый до последней царапины. Елена знала эти царапины – три параллельных следа у правого края, оставленных прежним обитателем каюты при монтаже какого-то оборудования. Она никогда не спрашивала, кто жил здесь до неё. На станции не принято было задавать такие вопросы. Люди приходили и уходили; каюты оставались.

Будильник щёлкнул, готовясь к сигналу.

Елена отключила его за секунду до трели. Маленькая победа, повторяющаяся каждое утро: она контролирует время, а не время контролирует её. Глупо, конечно. Детская игра, не достойная руководителя крупнейшего научного проекта в истории человечества. Но Елена давно перестала стыдиться маленьких ритуалов, которые помогали ей чувствовать себя живой.

Она села, спустила ноги на пол.

Холодный металл под босыми ступнями. Вибрация – едва ощутимая, но постоянная – от вращения станции. Гудение системы жизнеобеспечения, которое она перестала замечать ещё в первый месяц, но которое никуда не делось: белый шум, заполняющий все щели тишины. Запах – стерильный, рециркулированный, с едва уловимой ноткой чего-то органического. Пятнадцать человек дышат одним воздухом уже три года; как бы ни старались фильтры, что-то человеческое всё равно просачивается.

Елена встала.

Искусственная гравитация станции – 0.4g – делала каждое движение странным. Не лёгким – именно странным. Тело весило меньше, чем на Земле, но сохраняло земную память о весе. Мышцы ожидали сопротивления, которого не было; суставы готовились к нагрузке, которая не приходила. Три года на станции, а Елена всё ещё ловила себя на том, что слишком сильно толкается при ходьбе, слишком резко поворачивается, слишком быстро поднимает руку. Тело не желало забывать Землю.

Или это воспоминание о Земле не желает отпускать тело, – подумала она, и мысль показалась странной. Откуда такая формулировка? Воспоминание не может желать. Воспоминание – это запись, след, остаточная активация нейронных паттернов. Оно не обладает агентностью.

Елена тряхнула головой, отгоняя непрошенную философию. Утро – не время для метафизики. Утро – время для рутины.

Санитарный блок располагался в трёх шагах от койки – преимущество одноместных кают для старшего персонала. Дверь скользнула в сторону с тихим шипением пневматики. Свет включился автоматически – резкий, белый, безжалостный. Елена сощурилась, давая глазам время адаптироваться.

Зеркало.

Оно занимало всю стену над раковиной: прямоугольник отполированного металла, заменяющего стекло в условиях космоса. Стекло – опасный материал на станции; слишком хрупкое, слишком много острых осколков в случае аварии. Металлические зеркала отражали чуть хуже, придавая всему лёгкий серебристый оттенок, но зато не разбивались.

Елена шагнула к раковине.

Отражение шагнуло навстречу.

Она подняла руку к лицу – привычный жест, проверка реальности после сна.

Отражение подняло руку.

Но на долю секунды позже.

Елена замерла.

Отражение замерло – и снова с задержкой. Крошечной, почти неуловимой. Как будто изображение в зеркале передавалось с далёкого спутника, а не отражалось напрямую.

Она моргнула.

Отражение моргнуло.

Синхронно? Она не могла сказать. Моргание слишком быстрое, чтобы отследить. Но что-то было не так. Что-то в том, как отражение смотрело на неё – теми же серо-голубыми глазами, с тем же выражением настороженности – казалось неправильным.

Елена медленно подняла левую руку.

Отражение подняло левую руку.

Одновременно. Абсолютно синхронно. Никакой задержки.

Она опустила руку.

Отражение опустило руку.

Синхронно.

Несколько секунд Елена стояла неподвижно, глядя на своё лицо в зеркале. Серебристые волосы, коротко стриженные для удобства работы в невесомости. Морщины у глаз – глубже, чем год назад. Губы, сжатые в тонкую линию. Пятьдесят два года, отпечатанные на коже, в осанке, в усталости взгляда.

Всё как обычно. Всё на своих местах.

Недосып, – сказала она себе. – Стресс. Зрительная кора играет шутки после пробуждения.

Рациональное объяснение выстроилось мгновенно, как рефлекс. Елена Вострикова не верила в сверхъестественное. Она верила в физику, в нейробиологию, в статистику. Если что-то казалось странным – значит, либо органы чувств давали сбой, либо мозг неправильно интерпретировал сигналы. Никакой мистики. Никаких чудес. Только механизмы, которые можно понять и объяснить.

Она открыла кран.

Вода – рециркулированная, очищенная, прошедшая через семь ступеней фильтрации – полилась тонкой струёй. На станции воду экономили; даже старший персонал получал фиксированную квоту на гигиенические нужды. Елена подставила ладони, набрала воды, плеснула в лицо.

Холодная. Резкая. Реальная.

Она подняла голову, вытирая глаза.

Отражение в зеркале делало то же самое.

Абсолютно синхронно.


Коридор от жилого блока до конференц-зала занимал восемьдесят семь шагов. Елена знала это точно: считала в первые недели на станции, когда новизна ещё не сменилась рутиной. Восемьдесят семь шагов по изогнутому коридору, следующему за окружностью тора. Стены – серый металл, прерываемый дверьми кают и технических помещений. Пол – рифлёный, чтобы ноги не скользили при пониженной гравитации. Потолок – низкий, два метра двадцать, с утопленными светильниками через каждые три метра.

Станция «Тихо-7» была спроектирована для эффективности, не для красоты. Двадцать лет эксплуатации оставили свои следы: потёртости на стенах, царапины на полу, едва заметные вмятины там, где оборудование слишком резко ударялось о переборки. Станция выглядела усталой, и Елена понимала это чувство.

Она шла, и коридор тянулся перед ней – однообразный, предсказуемый.

На полпути её догнала Кира.

– Доброе утро! – Голос молодой женщины звенел энтузиазмом, совершенно неуместным в шесть утра по бортовому времени. – Как спалось?

Елена покосилась на неё. Кира Новак, двадцать восемь лет, младший научный сотрудник проекта «Горизонт Событий». Тёмные волосы, собранные в небрежный хвост. Глаза – карие, живые, постоянно бегающие, как будто мир вокруг был слишком интересным, чтобы смотреть в одну точку. На лице – улыбка, которая казалась её естественным состоянием.

Елена иногда завидовала этой улыбке. Иногда – раздражалась от неё.

– Нормально, – ответила она. – Как всегда.

– Я почти не спала, – призналась Кира, легко подстраиваясь под шаг Елены. – Думала о калибровке детекторов. Знаете, если мы немного сдвинем порог чувствительности на третьем канале, можно будет отфильтровать фоновый шум от…

– Кира.

– Да?

– Планёрка через пятнадцать минут. Давай обсудим там.

Кира кивнула, ничуть не обиженная. Она привыкла к манере Елены – резкой, экономной на слова. Большинство людей на станции привыкли. Елена Вострикова не была злой или грубой; она просто не тратила энергию на светские беседы. Слова были инструментом, а инструменты следовало использовать по назначению.

– Конечно, – сказала Кира. – Просто хотела сказать – я рада, что вы руководите проектом. Другие руководители, с которыми я работала… они не слушали. А вы слушаете.

Елена не ответила. Комплименты смущали её – не потому, что она не верила в их искренность, а потому, что не знала, что с ними делать. Принять – значит проявить тщеславие. Отвергнуть – обидеть человека. Проще промолчать.

Они прошли ещё несколько метров в тишине.

– Знаете, – вдруг сказала Кира, – я сегодня утром думала о парадоксе наблюдателя. О том, что измерение влияет на результат. И мне пришло в голову – что если мы сами, измеряя флуктуации вакуума, создаём те аномалии, которые ищем?

Елена остановилась.

Это была её мысль. Именно эта формулировка – «создаём те аномалии, которые ищем» – крутилась в её голове последние три дня. Она не произносила её вслух. Не записывала в журнал. Просто думала – в душе, перед сном, во время однообразных этапов эксперимента.

– Откуда это? – спросила она.

Кира моргнула, сбитая с толку резкостью вопроса.

– Что – откуда?

– Эта идея. О создании аномалий через наблюдение.

– Я… не знаю. Просто пришла в голову. – Кира пожала плечами. – Наверное, начиталась Уилера перед сном. Почему?

Елена смотрела на неё, пытаясь найти в лице молодой женщины что-то – намёк на подвох, на шутку, на осознанное вторжение в чужие мысли. Но видела только искреннее недоумение.

– Ничего, – сказала она наконец. – Просто совпадение.

Они продолжили путь.

Ещё тридцать два шага до конференц-зала. Елена считала их автоматически, не задумываясь. Рутина. Структура. Якорь в предсказуемости.

Совпадение, – повторила она про себя. – Идеи носятся в воздухе. Кира – умный человек; неудивительно, что она думает о тех же вещах, что и я.

Но что-то в этом объяснении не складывалось. Что-то царапало, как заноза под кожей – не больно, но постоянно напоминая о своём присутствии.


Конференц-зал станции «Тихо-7» был рассчитан на двадцать человек, но для ежедневных планёрок проекта «Горизонт Событий» хватало угла с небольшим столом и четырьмя креслами. Елена предпочитала камерность: меньше людей – меньше отвлекающих факторов.

Когда она вошла, Вэй уже сидел на своём обычном месте – у стены, лицом к двери. Привычка, выработанная годами работы в замкнутых пространствах: всегда видеть вход, всегда знать, кто приходит и уходит.

– Доброе утро, – сказала Елена.

Вэй кивнул, не отрываясь от планшета. Потом поднял голову, и Елена заметила, что он смотрит на экран, который ещё не включился.

– Минутку, – сказал он. – Жду загрузки данных.

Елена посмотрела на экран. Чёрная поверхность, никаких признаков активности. Индикатор питания не горел.

– Экран выключен, – сказала она.

Вэй моргнул. Перевёл взгляд на экран. Нахмурился.

– Странно, – пробормотал он. – Мне показалось…

Он протянул руку, коснулся сенсорной панели. Экран ожил, засветился мягким голубым светом, начал загружать интерфейс.

– Наверное, ещё не проснулся, – сказал Вэй с кривой усмешкой. – Кофе на станции – преступление против человечества.

Елена не ответила. Она смотрела на Вэя – сорокалетнего инженера с усталым лицом и вечной щетиной – и пыталась понять, что только что видела. Он смотрел на выключенный экран так, словно видел на нём данные. Не притворялся, не шутил. Действительно смотрел.

Недосып, – снова сказала она себе. – У всех недосып. Станция работает на износ. Ничего удивительного, что люди видят то, чего нет.

Дверь открылась, и вошла доктор Чэнь.

Лиан Чэнь была старшей по возрасту в команде проекта: шестьдесят пять лет, из которых сорок – в медицине и нейробиологии. Она пришла на станцию как руководитель медицинского блока, но её интерес к проблеме Boltzmann Brains сделал её незаменимым консультантом проекта. Кто лучше нейробиолога мог понять, как мозг создаёт иллюзию реальности?

– Доброе утро, – сказала Чэнь, опускаясь в кресло напротив Елены.

Её голос был спокойным, почти бесцветным. Она никогда не повышала тон, никогда не проявляла раздражения или нетерпения. Елена иногда задавалась вопросом, что скрывается за этой невозмутимостью – буддийская мудрость или просто многолетняя практика подавления эмоций. Сама она так и не научилась.

– Вы выглядите усталой, – сказала Чэнь, глядя на Елену. – Плохо спали?

– Нормально.

– Ваши зрачки расширены больше обычного. Под глазами – тени. Мышцы лица напряжены. – Чэнь говорила без осуждения, просто констатируя факты. – Я могу назначить вам лёгкое снотворное, если хотите.

– Не нужно.

Чэнь кивнула, принимая отказ. Она никогда не настаивала. Предлагала – и отступала, оставляя решение за собеседником. Елена ценила это качество. Слишком многие врачи путали заботу с контролем.

Кира заняла последнее свободное кресло, и планёрка началась.


Рутина проекта «Горизонт Событий» была отлажена до автоматизма. Елена открыла совещание кратким обзором статуса: системы функционировали нормально, эксперименты шли по графику, никаких отклонений от протокола. Потом слово перешло к Вэю – техническая сторона, состояние оборудования, плановое обслуживание. Затем Кира – анализ данных за последние сутки, предварительные выводы, гипотезы для проверки. Наконец Чэнь – здоровье экипажа, медицинские наблюдения, рекомендации.

Всё как обычно. Всё предсказуемо.

Елена слушала, делала пометки, задавала уточняющие вопросы. Её разум работал на двух уровнях одновременно: внешний слой обрабатывал информацию о проекте, внутренний – продолжал возвращаться к утренним странностям.

Запаздывающее отражение.

Кира, произносящая её мысли.

Вэй, смотрящий на невключённый экран.

Три отдельных инцидента, три возможных объяснения. Недосып. Совпадение. Усталость. Каждый сам по себе – тривиальность, не достойная внимания. Вместе – паттерн?

Нет. Елена тряхнула головой, отгоняя мысль. Паттерны видит тот, кто их ищет. Это базовая ошибка мышления: апофения, склонность находить смысл в случайности. Она как учёный обязана была это знать.

– …и если сдвинуть порог на третьем канале, – говорила Кира, – мы сможем отфильтровать до семидесяти процентов фонового шума. Это даст нам гораздо более чистые данные для анализа.

– Это изменит чувствительность, – возразил Вэй. – Мы можем пропустить слабые сигналы.

– Сигналы, которые тонут в шуме, всё равно бесполезны. Лучше видеть меньше, но яснее.

– А если то, что мы ищем, – именно в шуме?

Елена подняла руку, прерывая спор.

– Кира, подготовь две конфигурации: текущую и с изменённым порогом. Запустим параллельные тесты и сравним результаты. Вэй, твоя задача – убедиться, что оба варианта получают идентичные входные данные.

Они кивнули. Спор был исчерпан – не потому, что кто-то победил, а потому, что появился путь проверить обе гипотезы экспериментально. Так работала наука. Так работала Елена.

– Ещё вопросы? – спросила она.

Чэнь подняла руку. Не жест – скорее мягкое движение, привлекающее внимание.

– У меня наблюдение, – сказала она. – Не срочное, но, возможно, релевантное.

– Слушаю.

– За последнюю неделю я заметила рост жалоб на нарушения сна среди экипажа. Ничего серьёзного – трудности с засыпанием, странные сновидения, ощущение усталости после пробуждения. Но процент выше обычного.

– Насколько выше?

– Обычно около двадцати процентов экипажа сообщают о проблемах со сном в любой данный момент. Сейчас – тридцать пять.

Елена нахмурилась. Это был значительный рост.

– Причины?

– Не очевидны. Я проверила все стандартные факторы: уровень углекислого газа в норме, освещение не менялось, режим работы стабилен. – Чэнь помолчала. – Возможно, накопленный стресс. Проект длится третий год. Люди устают.

– Мы все устаём, – пробормотал Вэй.

– Именно. – Чэнь кивнула. – Я не предлагаю паниковать. Просто – данные, которые стоит учитывать.

Елена записала в блокнот: «Сон – рост жалоб – 35%». Ниже добавила: «Следить».

– Спасибо, – сказала она. – Если ситуация изменится – сообщи немедленно.

Планёрка закончилась в 07:42, на три минуты раньше обычного. Кира убежала к своим детекторам, бормоча что-то о новых настройках. Вэй неторопливо поднялся, потянулся – хрустнули суставы – и побрёл к выходу. Чэнь задержалась, глядя на Елену с выражением, которое та не могла прочесть.

– Ты тоже плохо спишь, – сказала Чэнь. Не вопрос – утверждение.

– Я всегда плохо сплю.

– С тех пор, как он умер.

Елена сжала челюсти. Она не любила, когда кто-то упоминал Маркуса. Не потому, что хотела забыть – забыть было невозможно – но потому, что каждое упоминание вскрывало рану, которая так и не зажила.

– Это не относится к проекту, – сказала она.

– Всё относится ко всему. – Чэнь встала. – Ты знаешь, где меня найти, если захочешь поговорить.

Она ушла, не дожидаясь ответа. Дверь закрылась за ней с тихим шипением.

Елена осталась одна.

Конференц-зал внезапно показался слишком большим, слишком пустым. Два десятка кресел, расставленных ровными рядами. Экран на стене, погасший после презентации. Стол для планёрок, отполированный тысячами прикосновений. Всё знакомое, всё обычное – но что-то изменилось.

Что?

Елена не могла ответить. Ощущение было смутным, как тень на периферии зрения: стоило повернуть голову – и оно исчезало. Комната была комнатой. Стол – столом. Кресла – креслами. Никакой тайны, никакого подвоха.

И всё же.

Она встала, подошла к окну.

«Тихо-7» не имела иллюминаторов в обычном смысле: станция вращалась слишком быстро, чтобы открытые окна были безопасны. Вместо них – экраны, транслирующие изображение с внешних камер. Сейчас на экране медленно плыла лунная поверхность: серые равнины, кратеры, длинные тени от невысокого Солнца. Терминатор – граница света и тьмы – полз по поверхности, отмечая вращение станции вокруг Луны.

Елена смотрела на это знакомое зрелище и думала о том, что видит.

Не Луну. Изображение Луны, переданное камерой, обработанное компьютером, отображённое на экране. Несколько уровней посредничества между ней и реальностью. Она никогда не видела Луну напрямую – только через стекло, через экран, через линзы телескопа. Вся её карьера была построена на работе с посредниками: данные, графики, уравнения. Абстракции, представляющие реальность, но не являющиеся ею.

Как я могу быть уверена, что реальность существует?

Мысль была старой, привычной – профессиональная деформация физика-теоретика. Елена задавала этот вопрос с двадцати лет, когда впервые прочитала о проблеме Boltzmann Brains. Тогда он казался интеллектуальной игрой, философским упражнением. Теперь – после тридцати лет исследований, после потери Маркуса, после бессонных ночей в пустой каюте – вопрос приобрёл другой оттенок.

Что если я – не та, кем себя считаю?

Елена отвернулась от экрана.

Работа. Ей нужна работа. Структура, заполняющая время, не оставляющая места для бесполезных размышлений. Эксперименты не проведут себя сами.


Лаборатория проекта «Горизонт Событий» занимала три отсека в центральной оси станции, где гравитация была близка к нулю. Невесомость создавала идеальные условия для сверхточных измерений: никаких вибраций от шагов, никаких колебаний оборудования под собственным весом. Детекторы висели в воздухе, удерживаемые магнитными полями, и регистрировали флуктуации вакуума с точностью, недостижимой на Земле.

Елена проплыла через шлюз, зафиксировалась у главного терминала. Невесомость не доставляла ей дискомфорта – она провела в космосе достаточно лет, чтобы чувствовать себя здесь как дома. Тело автоматически принимало нужные позы: согнутые колени, руки, цепляющиеся за поручни, голова ориентирована «вверх» относительно условного потолка.

На экране терминала светились данные последнего эксперимента. Колонки цифр, графики, статистические распределения. Елена начала анализ – привычную последовательность действий, отточенную за годы практики.

Сначала – общий обзор. Все параметры в норме? Да. Никаких сбоев оборудования? Нет. Данные полные? Да.

Затем – детальный анализ. Выделить сигнал из шума. Сравнить с предсказаниями теории. Отметить отклонения. Классифицировать: систематическая ошибка, случайный выброс, или нечто интересное?

Обычно этот процесс успокаивал Елену. Цифры не лгали, не играли в игры, не запаздывали в зеркалах. Цифры были тем, чем были.

Но сегодня – что-то мешало.

Она не могла сосредоточиться. Взгляд скользил по экрану, но информация не закреплялась в памяти. Она перечитывала одну строку три раза и всё равно не понимала, что в ней написано.

Недосып, – сказала она себе в третий раз за утро. Объяснение начинало звучать фальшиво.

Дверь за её спиной открылась.

– Елена Дмитриевна?

Кира. Конечно, Кира – кто ещё мог влететь в лабораторию без стука, забыв про протокол, с выражением нетерпеливого энтузиазма на лице?

– Что?

– Я настроила детекторы для параллельного теста. Можно запускать? – Кира подплыла ближе, схватилась за поручень рядом с Еленой. – Хочу сравнить данные как можно быстрее.

– Ты проверила все калибровки?

– Три раза. Всё идентично, кроме порога на третьем канале.

Елена кивнула.

– Запускай.

Кира улыбнулась – широко, искренне – и метнулась к своему терминалу. Её движения в невесомости были изящными, почти танцевальными. Молодость. Гибкость. Отсутствие груза, который накапливается с годами.

Елена смотрела, как Кира вводит команды, и думала о себе в её возрасте. Двадцать восемь лет. Она тогда была такой же? Такой же уверенной, такой же энергичной, такой же убеждённой в том, что мир можно понять, если достаточно упорно задавать ему вопросы?

Наверное. Она не помнила точно. Прошлое расплывалось, теряло резкость – нормальный процесс для стареющей памяти. Или не нормальный?

Откуда мне знать, что нормально, а что нет?

– Готово! – объявила Кира. – Эксперимент запущен. Результаты будут через… – она сверилась с экраном, – через четыре часа двенадцать минут.

– Хорошо. Я жду отчёта.

Кира кивнула и вернулась к своему терминалу, погружаясь в поток данных.

Елена осталась наедине со своими мыслями.

Четыре часа двенадцать минут. Достаточно времени, чтобы… что? Проанализировать утренние странности? Найти рациональные объяснения тому, что объяснений не требовало? Или – позволить себе допустить, что что-то действительно не так?

Нет. Она не могла себе этого позволить. Она – руководитель проекта. На ней – ответственность за людей, за оборудование, за результаты. Если она начнёт сомневаться в собственном восприятии – кто будет принимать решения? Кто будет вести команду?

Елена закрыла глаза.

Темнота. Фосфены. Белый шум крови в ушах.

И – откуда-то издалека – ощущение, что за ней наблюдают.

Не параноидальное, не пугающее. Просто… присутствие. Как будто кто-то стоит за спиной, терпеливо ожидая, пока она обернётся.

Елена обернулась.

Никого. Только Кира у своего терминала, сосредоточенная на данных. Только оборудование, висящее в невесомости. Только стены лаборатории – серый металл, прерываемый экранами и панелями управления.

Ничего необычного.

Я схожу с ума, – подумала она. И сразу же: – Нет. Я просто устала.

Но грань между этими двумя утверждениями казалась всё тоньше.


Обед в столовой станции. Пластиковые контейнеры с регидратированной едой, которая пыталась – и не слишком успешно – имитировать настоящие блюда. Елена ковырялась в чём-то, что называлось «рагу из говядины», но напоминало влажный картон с запахом специй.

Маркус умел готовить.

Мысль пришла непрошенно, как всегда, когда дело касалось еды. Он превращал эти жалкие пайки во что-то почти съедобное. Добавлял травы из гидропонного отсека, смешивал несочетаемое, экспериментировал с температурой и временем. «Цивилизация – это когда кто-то думает о том, как накормить другого», – говорил он, и Елена закатывала глаза, но ела, и было вкусно.

Теперь еда была просто топливом.

– Можно?

Чэнь. Елена кивнула, и пожилая женщина села напротив, устроив свой поднос с идеальной симметрией – контейнер с едой слева, напиток справа, приборы параллельно.

Несколько минут они ели в молчании. Елена ценила, что Чэнь не пыталась заполнить тишину разговором. Молчание между ними было комфортным, не требующим оправданий.

Потом Чэнь заговорила:

– Я хотела рассказать тебе кое-что. О нарушениях сна.

Елена подняла взгляд.

– Я думала, ты всё сказала на планёрке.

– Не всё. – Чэнь отложила вилку. – Некоторые жалобы… специфичны. Люди описывают одинаковые симптомы.

– Какие?

– Ощущение, что время течёт неравномерно. Моменты, когда секунда длится слишком долго или слишком быстро. – Чэнь помолчала. – И дежавю. Много дежавю.

Елена почувствовала, как холодеет кожа на руках.

– Дежавю – обычный феномен, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Сбой в гиппокампальной системе. Ничего необычного.

– Конечно. – Чэнь кивнула. – Но обычно люди испытывают дежавю раз в несколько недель. Мои пациенты сообщают о нескольких эпизодах в день.

– Это… много.

– Да.

Они снова замолчали. Елена смотрела на своё рагу, утратившее всякую привлекательность.

– Почему ты рассказываешь это мне? – спросила она наконец. – Не команде, не на планёрке?

Чэнь посмотрела ей в глаза.

– Потому что ты – одна из пациенток.

Елена открыла рот, чтобы возразить.

– Я не жаловалась на дежавю.

– Нет. Но ты жаловалась на трудности с засыпанием три недели назад. И на ощущение нереальности после пробуждения – месяц назад. И на то, что иногда не узнаёшь своё отражение – это было два месяца назад, если я правильно помню.

Елена молчала.

Чэнь была права. Все эти жалобы – мелкие, незначительные на первый взгляд – были записаны в медицинском журнале. Елена сама их диктовала, не придавая значения. Изолированные симптомы, объяснимые усталостью и горем. Но вместе…

– Что ты пытаешься сказать? – спросила она.

– Ничего конкретного. – Чэнь снова взялась за вилку. – Просто… данные, которые стоит учитывать.

Это была её любимая фраза. «Данные, которые стоит учитывать». Ни выводов, ни диагнозов – только информация, предоставленная для самостоятельного анализа. Чэнь уважала интеллект собеседника; она не пыталась интерпретировать за него.

Елена оценила это. И возненавидела.

Интерпретация была её работой. Анализировать, находить паттерны, делать выводы. Но как анализировать собственное восприятие? Как найти ошибку в инструменте, который ты используешь для поиска ошибок?

Это и есть проблема, – подумала она. – Проблема, над которой работает весь проект. Если наблюдатель – иллюзия, то все наблюдения – тоже.

Обед закончился в молчании.


День продолжался по накатанной колее.

Елена проверяла данные. Проводила совещания. Отвечала на запросы с Земли – бюрократическая рутина, отнимающая драгоценное время, но неизбежная. Подписывала отчёты. Координировала работу смен.

Всё как обычно.

Но под поверхностью обычного – странности.

В четырнадцать тридцать Вэй пожаловался на головную боль. Обычное дело, ничего серьёзного. Но когда Елена спросила, где именно болит, он показал на правый висок. Елена почувствовала тупое давление в правом виске – словно отголосок чужой боли.

В шестнадцать ноль-ноль Кира рассмеялась над шуткой, которую Вэй ещё не произнёс. Он только открыл рот – и она уже смеялась. Потом Вэй сказал что-то (Елена не расслышала, что именно), и Кира рассмеялась снова, как будто впервые.

В семнадцать сорок пять Елена шла по коридору и увидела впереди себя женщину с серебристыми волосами. Женщина повернула за угол. Елена ускорила шаг, завернула за тот же угол – и коридор был пуст. Никаких дверей, никаких поворотов, никуда она не могла бы деться за эти несколько секунд.

Каждый инцидент – объяснимый. Эмпатическая проекция. Случайное совпадение. Игра воображения.

Вместе – паттерн?

Нет, – сказала себе Елена. – Я ищу паттерны там, где их нет. Апофения. Классическая ошибка.

Но голос сомнения становился громче.


Вечер. Каюта.

Елена сидела за столом, перед ней – личный журнал. Бумажный, не электронный: привычка, сохранившаяся с юности. Маркус дразнил её за это – «анахроническая романтика», говорил он – но она продолжала. Писать от руки было медленнее, но что-то в этом процессе помогало думать. Движение пера по бумаге, формирование букв, физический след мысли.

Она начала писать.

«День 623. Эксперимент продолжается по графику. Результаты параллельного теста будут завтра. Кира настроена оптимистично; Вэй скептичен как обычно».

Рука двигалась автоматически, выводя привычные фразы.

«Странности: утром показалось, что отражение в зеркале запаздывает. Списываю на недосып. Кира высказала идею, которую я думала, но не озвучивала. Совпадение. Вэй смотрел на выключенный экран. Чэнь сообщает о росте жалоб на сон и дежавю».

Елена остановилась, перечитывая написанное.

Всё правильно. Всё так, как она помнила. Фиксация наблюдений, не более.

Но рука продолжала двигаться.

«Она не замечает. Или замечает, но не понимает. Швы проступают. Скоро ткань разойдётся, и тогда —»

Елена замерла.

Она смотрела на собственный почерк – знакомый, узнаваемый, её собственный – но не понимала, что написала. Последние два предложения не имели смысла. Она не думала этого. Она не собиралась это писать. Но перо – её рука – вывело эти слова.

«Швы проступают».

Что это значит?

Елена перечитала абзац ещё раз. И ещё. Слова не менялись, не исчезали. Они были реальными – настолько реальными, насколько реальны могут быть чернила на бумаге.

Я написала это, – подумала она. – Но я не помню, как.

Это было пугающе. Не само содержание – бессмысленный набор слов – а факт провала в памяти. Несколько секунд её жизни выпали из осознания. Её тело продолжало функционировать – рука двигалась, перо оставляло следы – но сознание отсутствовало.

Диссоциация? Микроэпизод потери сознания? Автоматическое письмо – феномен, описанный в психологической литературе?

Елена закрыла журнал.

Её руки не дрожали. Это было хорошо. Контроль – важнее всего.

Она встала, прошлась по каюте – три шага в одну сторону, три в другую. Ограниченное пространство, не позволяющее разогнаться, успокоить мысли движением. Тюрьма в восемь квадратных метров.

Я устала, – сказала она себе. – Три года на станции. Семнадцать месяцев после смерти Маркуса. Никакого отпуска, никакой смены обстановки. Психика изнашивается, как любой механизм.

Объяснение звучало разумно. Почти убедительно.

Но что-то не складывалось.

Елена вернулась к столу, открыла журнал.

«Она не замечает. Или замечает, но не понимает. Швы проступают. Скоро ткань разойдётся, и тогда —»

Предложение оборвано на полуслове. «И тогда» – что? Она не знала. Не могла знать, потому что не она это писала. Или – писала, но не помнила.

Кто писал?

Вопрос был абсурдным. Елена жила одна. В каюте никого, кроме неё. Руки – её руки. Почерк – её почерк.

И всё же.

Она аккуратно вырвала страницу из журнала, сложила вчетверо, убрала в ящик стола. Потом закрыла журнал и задвинула его в глубину полки.

Завтра. Она разберётся с этим завтра. Сейчас – слишком устала, слишком много странного за один день.


Елена лежала в темноте, глядя в потолок.

Свет выключен. Только мягкое зелёное мерцание индикатора системы жизнеобеспечения – ровный пульс, отмечающий нормальную работу. Тишина – не абсолютная, потому что на станции абсолютной тишины не бывает. Гудение вентиляции. Скрип металла при температурных колебаниях. Далёкий ритм каких-то механизмов.

Но тишина – достаточная, чтобы слышать собственные мысли.

Елена смотрела на потолок.

Два метра десять сантиметров. Она знала эту цифру наизусть. Измеряла в первый день на станции – глупая привычка, потребность знать точные параметры пространства, в котором живёшь.

Два метра десять.

Но сейчас…

Сейчас потолок казался ближе.

Не намного. Не настолько, чтобы можно было измерить без инструментов. Просто – ощущение. Давление сверху, которого раньше не было. Как будто пространство между ней и потолком сжалось, уплотнилось, стало более… вязким?

Елена протянула руку вверх.

Пальцы не коснулись металла – до потолка было далеко, слишком далеко для вытянутой руки. Но что-то остановило движение раньше, чем она ожидала. Сопротивление воздуха? Невидимая преграда? Или просто её собственное тело, подчиняющееся командам, которые она не отдавала?

Она опустила руку.

Недосып, – сказала она себе ещё раз. Слово потеряло смысл от повторения.

Потолок смотрел на неё сверху – серый, знакомый, неизменный. Два метра десять сантиметров. Или меньше?

Елена закрыла глаза.

Темнота под веками была плотнее, чем темнота комнаты. В ней шевелились фосфены – отголоски дневного света, нейронный шум. Но за фосфенами, глубже – что-то ещё. Ощущение, которому она не могла найти названия. Присутствие. Ожидание. Как будто кто-то терпеливо ждал, пока она заметит.

Кто?

Мысль пришла извне – или изнутри? Она не могла сказать.

Елена лежала в темноте, и темнота смотрела на неё в ответ.

Где-то на границе сна и яви, на самом краю сознания, мелькнуло слово.

«Швы».

И она провалилась в сон.


### Глава 2: Два файла

«Память – не хранилище, а реконструкция. Каждое воспоминание – акт творения».

– Элизабет Лофтус


Утро началось с данных.

Елена проснулась раньше будильника – как обычно – но на этот раз не стала лежать, глядя в потолок. Потолок вчера вёл себя странно; она не хотела проверять, продолжает ли он это делать. Вместо этого – душ (быстрый, функциональный), одежда (стандартный комбинезон станции), завтрак (питательная паста, которую она проглотила не глядя). Рутина как щит. Структура как защита от хаоса.

В лабораторию она пришла первой.

Невесомость центральной оси встретила её знакомой дезориентацией – секунда, пока вестибулярный аппарат перекалибровывался, пока тело вспоминало, что «верх» и «низ» здесь понятия условные. Елена зафиксировалась у главного терминала, активировала экран.

Результаты параллельного теста были готовы.

Кира оказалась права: изменённый порог чувствительности действительно отфильтровал большую часть фонового шума. Графики выглядели чище, пики – чётче, статистическая значимость выросла на порядок. Хорошие новости для проекта.

Но Елена не смотрела на графики.

Она смотрела на колонку чисел в левом углу экрана – первичные данные, ещё не обработанные алгоритмами визуализации. Цифры плыли перед глазами, складываясь в последовательности: 7.342, 7.341, 7.345, аномальный выброс на 7.412, возврат к 7.339…

Она знала эти числа.

Не «похожие». Не «из того же диапазона». Именно эти – с этими знаками после запятой, с этим выбросом в третьей строке, с этим характерным провалом на двенадцатой позиции.

Елена закрыла глаза. Открыла. Числа не изменились.

Она помнила их. Помнила, как смотрела на эту колонку неделю назад, как отмечала выброс на 7.412, как думала: «Интересно, систематическая ошибка или реальный сигнал?» Помнила даже положение курсора – в правом нижнем углу, куда она машинально сдвигала его, когда задумывалась.

Но этого не могло быть.

Эксперимент запустили вчера. Данные получены ночью, пока она спала. Неделю назад этих чисел не существовало – потому что не существовало эксперимента, который их породил.

Дежавю, – сказала она себе. – Обычное дежавю. Мозг создаёт ложное ощущение знакомости.

Объяснение было научным, рациональным, правильным. Дежавю – хорошо изученный феномен. Временной сбой в работе гиппокампа: информация попадает в долговременную память раньше, чем в рабочую, создавая иллюзию, что новое событие уже происходило. Ничего сверхъестественного. Ничего страшного.

Но Елена не просто «ощущала знакомость». Она помнила конкретные числа. Конкретные мысли. Конкретное положение курсора.

Она открыла архив данных.

Система хранила всё: каждый эксперимент, каждое измерение, каждый черновик анализа. Терабайты информации, накопленные за три года работы проекта. Елена ввела поисковый запрос: данные микрофлуктуаций, последние две недели.

Результат: два файла.

Первый – сегодняшний, временная метка 03:47:22 по бортовому времени. Автоматически сгенерирован системой по завершении эксперимента.

Второй – датированный неделей раньше, временная метка 14:15:03. Автор: Е. Вострикова.

Елена уставилась на экран.

Она открыла второй файл.

Внутри – те же данные. Те же числа, те же графики, тот же выброс на 7.412. Структура документа идентична: сначала первичные измерения, потом предварительный анализ, потом заметки. Её заметки – она узнала свой стиль, свои сокращения, свою манеру ставить вопросительные знаки после неопределённых выводов.

«Аномалия в точке 12 – возм. артефакт калибровки? Проверить настройки детектора 3».

Она помнила, как писала это. Помнила сомнение, заставившее поставить вопросительный знак вместо точки. Помнила мысль: «Кира сдвинула порог, может, в этом дело».

Но Кира сдвинула порог только вчера. А файл датирован неделей раньше.

Елена проверила метаданные. Временные метки выглядели подлинными – никаких следов редактирования, никаких признаков подделки. Система безопасности станции фиксировала каждое изменение; обмануть её было практически невозможно.

Два файла. Одинаковое содержимое. Разные даты.

Один из них не должен существовать.


Кира появилась в лаборатории через час, сияя утренним энтузиазмом.

– Результаты готовы? – Она подплыла к терминалу Елены, заглянула через плечо. – О, отлично! Смотрите, как чисто! Я же говорила, порог надо было…

– Кира.

Что-то в голосе Елены заставило молодую женщину осечься.

– Да?

– Посмотри на это.

Елена развернула экран, показывая два файла рядом. Кира нахмурилась, переводя взгляд с одного на другой.

– Не понимаю. Это… один и тот же документ?

– Нет. Два разных. С разными датами.

– Но содержимое…

– Идентичное.

Кира молчала несколько секунд, обрабатывая информацию.

– Может, дубликат? Случайное копирование при бэкапе?

– Тогда даты были бы одинаковые. – Елена покачала головой. – И посмотри на авторство. Этот файл, – она указала на более ранний, – создан мной. Неделю назад.

– Но эксперимент…

– Запущен вчера. Я знаю.

Кира откинулась назад, насколько позволяла невесомость – скорее психологический жест, чем физический.

– Это какой-то сбой, – сказала она, но в голосе не было уверенности. – Система перепутала метки времени. Или… я не знаю. Вэй разберётся, это по его части.

– Позови его.

Кира кивнула и метнулась к коммуникатору.

Елена осталась наедине с двумя файлами, которые смотрели на неё с экрана, как обвинение. Или как вопрос.

Что я помню?

Она закрыла глаза и попыталась восстановить воспоминание. Неделю назад, четырнадцать часов пятнадцать минут. Что она делала?

Образы приходили неохотно, как сквозь туман. Лаборатория. Терминал. Данные на экране – те самые данные. Она анализировала их, делала заметки, думала о калибровке. Потом… что? Провал. Следующее чёткое воспоминание – ужин в столовой. Рагу из говядины, которое вкусом напоминало картон.

Было ли это реальным?

Или её мозг сконструировал ложную память, чтобы заполнить пробел? Встроил сегодняшние данные в воспоминание недельной давности, создав иллюзию причинно-следственной связи?

Нейробиология допускала такое. Память – не видеозапись; память – реконструкция. Каждый раз, когда мы вспоминаем событие, мы немного меняем его, подгоняем под текущий контекст, достраиваем детали из воображения. Достаточно нескольких циклов – и ложное воспоминание становится неотличимым от настоящего.

Но файл. Файл был реальным. Файл существовал в системе, с подлинными метаданными, с её авторством. Файл не мог быть продуктом её памяти.

Если только я не создала его неделю назад и забыла.

Возможно? Теоретически – да. Люди делают вещи в изменённых состояниях сознания: во сне, в трансе, под воздействием стресса. Сомнамбулизм. Диссоциативная фуга. Автоматическое поведение при крайнем утомлении.

Но откуда данные? Эксперимент не проводился. Оборудование не запускалось. Система сгенерировала файл из чего?

Круг замыкался. Ответа не было.


Вэй прибыл через двадцать минут – небритый больше обычного, с чашкой того, что на станции называлось кофе, в руке.

– Что за пожар? – спросил он, подплывая к терминалу.

Елена молча показала на экран.

Вэй изучал файлы несколько минут, щёлкая по ссылкам, открывая метаданные, проверяя логи системы. Его лицо оставалось непроницаемым – профессиональная маска инженера, который видел достаточно сбоев, чтобы не удивляться ничему.

– Интересно, – сказал он наконец.

– И это всё?

– А что ты хочешь услышать? – Вэй пожал плечами. – Это явно баг. Система как-то продублировала данные и присвоила неправильную метку времени. Или был сбой при синхронизации с резервным сервером. Или…

– Файл создан мной, – перебила Елена. – Моё авторство. Мои заметки.

Вэй замолчал. Посмотрел на неё с новым выражением – не то чтобы встревоженным, но… внимательным.

– Ты помнишь, как создавала его?

Вопрос повис в воздухе.

– Да, – сказала Елена. – Я помню.

– Неделю назад?

– Да.

Вэй обменялся взглядом с Кирой. Та неловко отвела глаза.

– Елена Дмитриевна, – начал Вэй осторожно, – вы много работаете. Последние месяцы – особенно. После… ну, вы понимаете. Может, вам стоит…

– Я не схожу с ума.

– Никто не говорит, что вы…

– Я вижу по твоему лицу, что именно это ты думаешь. – Елена услышала резкость в собственном голосе и заставила себя смягчить тон. – Извини. Я понимаю, как это звучит. Но файл существует. Это объективный факт, не моя интерпретация.

– Файл существует, – согласился Вэй. – Вопрос – как. Я проверю систему, поищу аномалии в логах. Если был сбой – найду.

– А если не был?

Вэй не ответил. Он уже отплывал к техническому терминалу, спиной демонстрируя, что разговор окончен.

Кира коснулась руки Елены – неуверенный жест утешения.

– Я уверена, это техническая проблема, – сказала она. – Системы ведут себя странно, особенно старые. «Тихо-7» уже двадцать лет, кто знает, какие глюки накопились…

Елена кивнула, не слушая. Она смотрела на два файла, всё ещё открытых на экране.

Один из них не должен существовать.

Но какой?


День прошёл в тумане.

Елена выполняла свои обязанности – встречи, отчёты, координация – но мысли постоянно возвращались к двум файлам. Она ловила себя на том, что смотрит в пустоту, забыв, о чём говорила секунду назад. На планёрке Чэнь дважды переспрашивала её мнение, и оба раза Елена не могла вспомнить вопрос.

– Ты рассеяна сегодня, – сказала Чэнь после совещания, когда остальные разошлись.

– Плохо спала.

Чэнь молчала, глядя на неё своим фирменным непроницаемым взглядом. Елена чувствовала себя как под рентгеном – каждое движение, каждый микрожест анализировался и каталогизировался.

– Вэй рассказал мне о файлах, – сказала Чэнь наконец.

– И что ты думаешь?

Долгая пауза. Чэнь медленно сложила руки на груди – редкий для неё жест, почти защитный.

– Я думаю, – сказала она, – что есть вещи, которые мы не понимаем. И что иногда лучше наблюдать, чем делать выводы.

– Это не ответ.

– Это единственный честный ответ, который я могу дать.

Чэнь ушла, оставив Елену с ощущением, что сказанное значило больше, чем было произнесено. Но что именно – она не понимала.

«Наблюдать, а не делать выводы». Совет хорош для врача, но невыносим для физика. Физики не наблюдают – они объясняют. Находят закономерности, строят модели, предсказывают результаты. Физик, который только наблюдает, – это философ, потерявший путь.

Но что, если объяснения нет?

Что, если феномен – за пределами её моделей?

Елена вспомнила первый год работы над проблемой Boltzmann Brains. Тогда она была молода, самоуверенна, убеждена, что достаточно умна, чтобы решить любую задачу. Проблема BB казалась интеллектуальным курьёзом – забавным парадоксом, который раскроется, стоит посмотреть под правильным углом.

Тридцать лет спустя парадокс оставался нераскрытым. Каждая попытка решения порождала новые вопросы. Каждый ответ оказывался очередной маской проблемы.

А что если я сама – часть проблемы?

Мысль пришла непрошенно и зацепилась за сознание, как рыболовный крючок.

Что если проект «Горизонт Событий» не может найти доказательство реальности наблюдателей – потому что наблюдатель, который ищет, сам нереален?

Абсурд. Логический тупик. Если она – Boltzmann Brain, то её рассуждения не имеют эпистемологической ценности. Но если её рассуждения не имеют ценности, то вывод о собственной нереальности тоже недостоверен. Змея, кусающая собственный хвост.

Елена тряхнула головой.

Недосып. Стресс. Паранойя.

Слова повторялись как мантра, теряя смысл от частого использования.


Вэй нашёл её в столовой за ужином – одиноко сидящую над нетронутой тарелкой с очередной вариацией на тему синтетического белка.

– Я проверил систему, – сказал он, плюхаясь на стул напротив. – Три раза.

Елена подняла взгляд.

– И?

– Никаких аномалий. Логи чистые. Резервные копии в порядке. Сервер синхронизации работает штатно.

– То есть…

– То есть, согласно всем записям, ты действительно создала тот файл неделю назад. В четырнадцать пятнадцать по бортовому времени. Работала над ним сорок три минуты, сделала двадцать семь правок, сохранила и закрыла.

Елена смотрела на него, не понимая.

– Но этого не было.

– Система говорит, что было. – Вэй помолчал. – Слушай, я могу объяснить почти любой технический сбой. Битые секторы, ошибки записи, повреждённые метаданные – это всё случается. Но здесь… всё указывает на то, что файл легитимный. Созданный тобой, в указанное время, с указанного терминала.

– Терминал был включён неделю назад в это время?

– Да. – Вэй кивнул. – Ты залогинилась в тринадцать сорок пять. Вылогинилась в пятнадцать двадцать. Всё задокументировано.

Елена откинулась на спинку стула.

– Я не помню этого.

– Ты помнишь обратное – что создала файл неделю назад с данными, которые получены только сегодня.

– Это безумие.

– Это противоречие. – Вэй достал свой планшет, вывел на экран какую-то схему. – Смотри. Вот временная линия. Неделю назад ты создаёшь файл с данными эксперимента. Вчера мы запускаем эксперимент. Сегодня получаем данные – идентичные тем, что в файле недельной давности.

– Ты хочешь сказать, что я предсказала результаты?

– Я хочу сказать, что не могу этого объяснить. – Вэй убрал планшет. – И честно говоря, не уверен, что хочу пытаться.

– Почему?

– Потому что любое объяснение, которое приходит мне в голову, либо бессмысленно, либо пугает.

Они сидели в молчании. Столовая была почти пуста – большинство экипажа ужинало раньше. За окном-экраном медленно вращалась Луна, равнодушная к человеческим проблемам.

– Вэй, – сказала Елена тихо, – ты веришь, что мы реальны?

Он посмотрел на неё с удивлением.

– Что за вопрос?

– Серьёзный. Ты работаешь над проектом «Горизонт Событий» три года. Ты знаешь проблему Boltzmann Brains. Ты веришь, что мы – не флуктуации?

Вэй долго молчал, вертя в руках пустую чашку из-под кофе.

– Я инженер, – сказал он наконец. – Я чиню вещи, которые ломаются. Если что-то работает – оно работает, и мне не важно, «реальное» оно или нет. Философия – не мой профиль.

– Это не ответ.

– Это единственный ответ, который позволяет мне вставать по утрам.

Он поднялся, забирая свой поднос.

– Я запущу полную диагностику системы. На всякий случай. Если найду что-то – сообщу.

– Спасибо.

Вэй ушёл. Елена осталась сидеть, глядя на свою тарелку.

Еда давно остыла. Есть не хотелось.


Ночь. Каюта.

Елена сидела за терминалом, окружённая призраками старых файлов.

После разговора с Вэем она вернулась в каюту с твёрдым намерением лечь спать. Но сон не шёл. В голове крутились вопросы, как крысы в колесе – бесконечно, бессмысленно, изматывающе.

Если файл реален – откуда данные?

Если данные нереальны – откуда файл?

Если и то, и другое реально – что это значит?

В конце концов она сдалась и включила терминал.

Архив данных. Три года работы проекта. Тысячи файлов, отчётов, заметок, черновиков. Где-то в этом массиве – ответы. Или новые вопросы.

Елена начала искать.

Сначала – методично. Все файлы за последний месяц, созданные ею. Открыть, просмотреть, закрыть. Открыть, просмотреть, закрыть. Рутинная работа, не требующая воображения.

Первая аномалия обнаружилась через час.

Файл датировался двумя неделями раньше. Отчёт о калибровке детектора номер семь – рутинная процедура, которую она выполняла регулярно. Всё выглядело нормально: стандартные параметры, стандартные выводы, стандартные рекомендации.

Кроме одного.

В конце документа, после её подписи, была приписка:

«Проверить корреляцию с событием 17-3-alpha. Аномалия подтверждена повторным измерением».

Елена не помнила этой приписки. Более того – она не знала, что такое «событие 17-3-alpha». Номенклатура проекта не использовала такую систему обозначений.

Она проверила контекст. Никаких упоминаний «17-3-alpha» в других документах. Никаких перекрёстных ссылок. Как будто приписка относилась к чему-то, что существовало только в этом файле.

Ты написала это, – сказала себе Елена. – Твой почерк, твой стиль, твоя подпись. Ты написала – и забыла.

Возможно. Люди забывают вещи постоянно. Особенно рутинные, незначительные детали.

Но «аномалия подтверждена повторным измерением» – это не рутинная деталь. Это – научный результат. Такое не забывают.

Елена продолжила поиск.

Вторая аномалия нашлась через двадцать минут.

Заметка в личном рабочем журнале. Дата – три недели назад. Короткая запись:

«Результаты эксперимента 4-7B: отклонение от предсказания на 2.3 сигма. Возможный сигнал или систематическая ошибка. Требуется проверка».

Елена открыла логи лаборатории за указанную дату.

Эксперимент 4-7B не проводился.

Вообще. Никогда. В номенклатуре проекта не было эксперимента с таким обозначением. Система нумерации использовала другой формат – год, месяц, порядковый номер. «4-7B» не вписывался в схему.

Но заметка существовала. С её почерком, её стилем, её манерой записывать отклонения в сигмах.

Ты писала о несуществующем эксперименте, – прошептал голос в голове. – Или эксперимент существовал, но не здесь. Не сейчас.

Елена потёрла глаза.

Было поздно. Экран расплывался. Мысли путались. Ей следовало лечь спать, отложить поиск до утра, позволить свежему взгляду увидеть то, что ускользало от усталого.

Но она не могла остановиться.

Третья аномалия оказалась не файлом – изображением.

Елена нашла его в папке «Личные фото» – архив снимков, которые она переносила с устройства на устройство много лет, не разбирая. Сотни изображений: семья, друзья, конференции, станции, планеты.

И один снимок, которого она не помнила.

Женщина стояла на фоне ледника – огромного, сверкающего на солнце, уходящего в небо острыми пиками. Патагония? Аляска? Гренландия? Елена не знала. Она никогда не была в местах с такими ледниками. Она родилась в Сибири, училась в Москве и Цюрихе, работала на орбитальных станциях. Ледники не входили в её биографию.

Но на снимке была она.

Те же серо-голубые глаза. Те же резкие скулы. Волосы – темнее, чем сейчас; видимо, фото сделано много лет назад. Одежда – туристическая куртка, какой у Елены никогда не было.

Она улыбалась.

Елена не помнила этой улыбки. Не помнила этого места, этой куртки, этого дня. Но снимок был в её архиве, среди её личных фотографий, как будто всегда там находился.

Когда это было снято?

Метаданные: дата – восемь лет назад. Камера – модель, которую она никогда не покупала. Геолокация – координаты где-то в южной Аргентине.

Восемь лет назад Елена была на станции «Тихо-4». С Маркусом. Они не покидали орбиту весь тот год – не было ни времени, ни возможности. Она помнила точно: эксперименты, отчёты, ночи в тесной каюте, его смех, его руки, его запах.

Она не была в Патагонии. Не стояла у ледника. Не улыбалась в камеру, которой не владела.

Но фотография говорила обратное.

Елена долго смотрела на снимок.

Женщина на фото смотрела в ответ – теми же глазами, с тем же лицом. Почти зеркальное отражение. Но что-то было не так. Что-то в наклоне головы, в изгибе губ, в тенях под глазами. Как будто это была она – и одновременно не она. Копия, сделанная с небольшой ошибкой.

Ты когда-то была там, – сказал голос в голове. – Ты была там, и забыла. Или никогда не была – и кто-то создал эту память за тебя.

Елена закрыла файл.

Экран погас. Каюта погрузилась в темноту, разбавленную только зелёным мерцанием индикаторов.

Три аномалии за один вечер. Файл с данными эксперимента, который не проводился. Заметка об эксперименте, который не существовал. Фотография из места, где она никогда не была.

Паттерн?

Или совпадение?

Или что-то, для чего у неё не было слов?

Елена легла на кровать, не раздеваясь.

Потолок смотрел на неё сверху – серый, знакомый, неизменный. Два метра десять сантиметров.

Или меньше?

Она не стала проверять.


Сон пришёл неожиданно – обрушился, как обвал, без предупреждения и переходов.

Елена снилось, что она стоит у ледника. Огромная стена льда уходила вверх, теряясь в облаках. Солнце било в спину, отбрасывая её тень на синеву замёрзшей воды. Было холодно – настоящий, физический холод, пробирающий до костей, какого не бывает на станции с её контролируемым климатом.

Она подняла руку. Тень на леднике подняла руку. Синхронно, без задержки.

– Ты помнишь? – спросил голос за спиной.

Она обернулась.

Никого. Только лёд, солнце, небо.

– Ты помнишь? – повторил голос, теперь спереди.

Елена снова повернулась. Ледник был ближе. Или она – ближе к нему.

– Помню что?

– Всё. Ничего. То, что было. То, чего не было. То, что будет.

Голос звучал отовсюду и ниоткуда. Знакомый и чужой одновременно.

– Я не понимаю.

– Понимание – роскошь. Понимание – для тех, у кого есть время.

– У меня есть время.

– Нет.

Ледник треснул. Звук был оглушительным – раскат грома, усиленный эхом. Трещина пробежала по поверхности, разделяя синеву на две неровные половины.

– Швы расходятся, – сказал голос. – Скоро увидишь.

– Что увижу?

Но ответа не было. Трещина расширялась, поглощая свет, превращаясь в провал – бездонный, тёмный, абсолютный.

Елена падала.


Она проснулась с колотящимся сердцем.

Каюта. Потолок. Темнота.

Сон уже растворялся, оставляя только осадок – холод на коже, эхо голоса, слово «швы».

Швы.

То же слово, что появилось в её журнале. Написанное её рукой, без её ведома.

Швы проступают. Скоро ткань разойдётся.

Совпадение?

Елена села на кровати. Часы показывали 03:47 – несколько часов до подъёма. Сна не было ни в одном глазу.

Она потянулась к планшету на тумбочке. Экран зажёгся, освещая каюту холодным голубым светом.

Архив. Поиск. Ключевое слово: «швы».

Результатов: ноль.

Конечно, – подумала она. – Это слово из сна, из моего подсознания. Откуда ему взяться в рабочих файлах?

Она попробовала другое слово: «трещина».

Результатов: семнадцать.

Все – технические отчёты о микротрещинах в оборудовании, корпусе станции, защитных покрытиях. Рутинные документы, не имеющие отношения к её поиску.

«Разрыв».

Результатов: сорок три.

Опять технические данные. Разрывы прокладок, разрывы кабелей, разрывы мембран в системе очистки воздуха.

Елена откинулась на подушку.

Что она искала? Доказательство, что её сны – реальны? Что слова, пришедшие из ниоткуда, имеют значение?

Это было безумием. Учёные не верят снам. Учёные верят данным.

Но данные лгали. Или она – лгала данным. Или граница между ложью и правдой истончилась настолько, что перестала иметь значение.

Елена закрыла глаза.

Три аномалии. Два файла. Один сон. Сколько совпадений нужно, чтобы перестать называть их совпадениями?

Она не знала ответа. Но знала, что должна его найти.

Сон больше не пришёл до самого утра.


Рассвет на станции «Тихо-7» был условностью – искусственный свет, постепенно набирающий яркость, имитируя земной цикл. Но Елена всё равно ждала его, как ждут реального солнца. Привычка, въевшаяся в кости за пятьдесят два года на планете, которую она помнила.

Помнила или воображала?

Мысль пришла непрошенно, и Елена отогнала её усилием воли.

Она встала, умылась, оделась. Рутина как щит. Структура как защита.

Зеркало в санитарном блоке показывало её лицо – осунувшееся, с тенями под глазами. Отражение двигалось синхронно, без задержки. Она проверила трижды – подняла руку, повернула голову, моргнула. Всё в порядке.

Было ли вчерашнее реальным?

Она не была уверена. Воспоминание о запаздывающем отражении казалось теперь смутным, нечётким – как сон, который забываешь через минуту после пробуждения.

Но файлы были реальны. Аномалии – задокументированы. Фотография из Патагонии – в архиве, ожидающая объяснения.

Елена вышла из каюты.

Коридор встретил её привычной серостью. Восемьдесят семь шагов до конференц-зала. Она начала считать – автоматически, не задумываясь.

На сорок третьем шаге она остановилась.

Дверь справа. Каюта номер семнадцать. Бывшая каюта Маркуса.

Она стояла перед ней уже много раз – проходила мимо, не останавливаясь, заставляя себя не смотреть. Дверь была запечатана после его смерти. Стандартная процедура: личные вещи погибшего хранятся до возвращения на Землю, когда их передадут родственникам.

У Маркуса не было родственников. Некому было передавать.

Елена смотрела на дверь.

Серый металл, как везде на станции. Номер – выгравирован, слегка потускневший. Индикатор замка – красный, запрещающий.

Она подняла руку, коснулась панели.

Ничего не произошло. Замок оставался красным. Для открытия требовался код администратора – который у неё был, конечно, как у руководителя проекта. Но она не вводила его.

Вместо этого – стояла и смотрела. Как будто дверь могла сказать что-то важное. Как будто за ней – ответы на вопросы, которые она боялась задавать.

Он был реален?

Мысль ударила неожиданно, болезненно.

Маркус был реален? Его смех, его руки, его тепло – всё это было? Или я придумала его, как придумала фотографию из Патагонии, как придумала файл с данными, которых не было?

Елена отдёрнула руку от панели.

Достаточно. Хватит.

Она пошла дальше, не оборачиваясь. Сорок четыре шага осталось до конференц-зала.

Сорок четыре шага, чтобы взять себя в руки.

Сорок четыре шага, чтобы снова стать Еленой Востриковой – руководителем проекта, учёным, профессионалом.

Не женщиной, которая теряет разум.


Планёрка прошла как обычно.

Елена докладывала, слушала, задавала вопросы. Её голос звучал ровно, решения – взвешенно. Никто не заметил, что внутри – хаос.

Вэй сообщил, что диагностика системы не выявила сбоев. Все компоненты работали нормально. Файловая система – целостна. Метаданные – корректны.

– Технически, – сказал он, избегая смотреть Елене в глаза, – никаких аномалий нет.

– Кроме самих файлов, – тихо добавила Кира.

– Кроме самих файлов, – согласился Вэй.

Чэнь молчала, глядя на Елену с выражением, которое та не могла прочесть. Не осуждение. Не сочувствие. Что-то другое – глубже, сложнее.

Она знает, – подумала Елена внезапно. – Она знает что-то, чего не говорит.

Но спросить при всех было невозможно.

После планёрки Елена вернулась в лабораторию. Данные ждали анализа. Эксперименты – продолжения. Рутина – своего законного места в её жизни.

Она работала весь день, не позволяя себе отвлекаться. Цифры, графики, уравнения. Язык, который не лгал. Структура, которая не предавала.

Вечером, перед тем как выключить терминал, она открыла папку с фотографиями.

Снимок из Патагонии был на месте. Женщина у ледника, улыбающаяся в камеру.

Елена увеличила изображение. Вгляделась в лицо.

Это была она. Несомненно, безусловно – она. Те же черты, та же асимметрия бровей, та же родинка под левым глазом.

Но что-то было не так.

Взгляд.

Женщина на фото смотрела в объектив – но как будто видела что-то за камерой. Что-то, чего фотограф не мог видеть. Её улыбка была… странной. Не радостной. Не вежливой. Скорее – знающей. Как будто она понимала шутку, недоступную остальным.

Кто ты? – подумала Елена, глядя на собственное лицо.

Ответа не было.

Она закрыла файл и выключила терминал.


### Глава 3: Тени без источника

«Я учился видеть. Не знаю почему, но всё входит глубже в меня».

– Райнер Мария Рильке


Она начала вести второй журнал.

Первый – официальный, рабочий – лежал на столе, открытый для всех, кто захотел бы взглянуть. Записи о ходе эксперимента, технические заметки, графики прогресса. Ничего личного, ничего странного.

Второй журнал Елена прятала в ящике под койкой, за стопкой запасного белья. Тонкая тетрадь в чёрной обложке – она нашла её в хозяйственном отсеке, среди канцелярских запасов, которые никто не использовал. Бумага пожелтела от времени, но была достаточно плотной, чтобы чернила не просачивались.

В этой тетради Елена записывала то, что не могла рассказать никому.

День 625. Утро.

Аномалия #1: проснулась с ощущением, что кто-то стоял у кровати. Никого нет. Проверила замок – закрыт. Проверила камеру наблюдения в коридоре – пусто. Ощущение не ушло до конца завтрака.

Аномалия #2: тень от настольной лампы падала влево, хотя лампа стоит справа от стены. Проверила источник света – положение правильное. Тень исправилась, пока я смотрела.

Аномалия #3: слышала голос Маркуса. Он сказал: «Ты забыла выключить чайник». Чайника на станции нет. Я не пользовалась чайником с Земли. Голос был чёткий, будто он стоял рядом.

Елена закрыла тетрадь и убрала её в тайник.

Систематизация помогала. Когда странное оставалось в голове, оно разрасталось, заполняло всё пространство мыслей, становилось невыносимым. Записанное на бумагу, оно уменьшалось до размера чернильных строк. Можно было посмотреть на него, оценить, классифицировать. Перевести хаос в данные.

Она была учёным. Это единственное, что она умела.


День начался с планёрки – как всегда.

Елена слушала доклады, задавала вопросы, принимала решения. Её голос звучал ровно, профессионально. Никто не догадывался, что под поверхностью – трещины.

Кира говорила о результатах параллельного теста. Данные подтвердили её гипотезу: изменённый порог чувствительности действительно улучшал соотношение сигнал/шум. Это был хороший результат, прогресс проекта, повод для сдержанного оптимизма.

Елена кивала в нужных местах.

Вэй докладывал о техническом обслуживании. Заменили фильтры в системе рециркуляции воздуха. Обновили прошивку на трёх из семи детекторов. Провели плановую калибровку. Всё штатно.

Елена кивала.

Чэнь смотрела на неё.

Не докладывала, не говорила – просто смотрела. Этот взгляд Елена чувствовала физически, как прикосновение. Чэнь видела что-то – или думала, что видит. Но не произносила вслух.

Планёрка закончилась. Люди разошлись.

Елена осталась в конференц-зале, собирая свои заметки. Бумаги лежали перед ней – ровной стопкой, как она их положила. Или нет?

Она могла поклясться, что верхний лист лежал текстом вверх. Сейчас он лежал текстом вниз.

Ты сама его перевернула, – сказала она себе. – Автоматически, не задумываясь.

Возможно. Люди делают множество вещей, не осознавая. Мелкие движения, микрорешения, которые не достигают порога сознательного восприятия.

Но она не помнила, как переворачивала лист.

Елена взяла бумаги и вышла из зала.


Коридор был пуст.

В это время – между планёркой и началом основной работы – большинство экипажа расходилось по лабораториям и техническим отсекам. Коридоры станции становились тихими, почти торжественными. Гул вентиляции, скрип металла, далёкие голоса за закрытыми дверьми.

Елена шла к своей лаборатории, считая шаги по привычке.

На двадцать седьмом шаге она услышала звук.

Тихий, едва различимый – как будто кто-то насвистывал мелодию за её спиной. Несколько нот, обрывок чего-то знакомого. Она не могла вспомнить название, но тело помнило – мурашки пробежали по рукам.

Елена обернулась.

Коридор был пуст.

Она стояла неподвижно, вслушиваясь. Вентиляция. Скрип. Тишина. Никакого насвистывания.

Слуховая галлюцинация, – отметила она мысленно для второго журнала. – Мелодия казалась знакомой. Источник не определён.

Она продолжила путь.

На сорок третьем шаге – тень.

Елена заметила её краем глаза: тёмное пятно на стене слева, там, где тени быть не должно. Источников света в этой секции коридора было два – оба на потолке, симметрично расположенные. Они не могли создать тень на боковой стене.

Она повернула голову.

Тень исчезла.

Елена остановилась, глядя на пустую стену. Серый металл, слегка потёртый временем. Никаких пятен, никаких теней, никаких аномалий.

Периферийное зрение менее точное, – напомнила она себе. – Мозг достраивает образы из неполных данных. Иногда – ошибочно.

Она знала нейробиологию. Знала, как легко обмануть собственное восприятие. Но знание не помогало. Каждый раз, когда она находила рациональное объяснение, что-то внутри сопротивлялось.

Это было реальным, – говорил голос. – Тень была реальной. Звук был реальным. Ты не сумасшедшая – ты видишь то, что есть.

Елена заставила себя идти дальше.


Лаборатория встретила её знакомым гулом оборудования.

Детекторы висели в невесомости, удерживаемые магнитными полями. Экраны терминалов светились мягким голубым светом. Данные текли непрерывным потоком – цифры, графики, статистические распределения. Язык, который не лгал.

Елена зафиксировалась у своего рабочего места и начала анализ.

Работа успокаивала. Цифры требовали внимания, не оставляя места для сомнений. Она погрузилась в поток данных, как в медитацию, позволяя мозгу сосредоточиться на конкретном, измеримом, понятном.

Час прошёл незаметно. Потом второй.

Когда Елена оторвалась от экрана, чтобы размять затёкшую шею, она заметила, что ручка на её столе лежит не там, где она её оставила.

Мелочь. Ручка могла скатиться от вибрации станции. Или Елена машинально переложила её, не заметив.

Но ручка лежала не просто в другом месте. Она лежала параллельно краю стола – с идеальной точностью, как будто кто-то выровнял её по линейке.

Елена не выравнивала предметы. Это была не её привычка.

Она взяла ручку, повертела в пальцах. Обычная шариковая ручка, стандартное оборудование станции. Ничего особенного.

Аномалия #4, – записала она мысленно. – Предмет изменил положение. Характер изменения – неслучайный (геометрически точный). Время изменения – не зафиксировано.

Она положила ручку обратно – намеренно неаккуратно, под углом к краю стола.

И вернулась к работе.

Через полчаса ручка снова лежала параллельно краю.


Обед она пропустила.

Аппетита не было, а необходимость выходить в общественное пространство – отвечать на вопросы, поддерживать разговор, изображать нормальность – казалась непосильной. Елена осталась в лаборатории, глядя на данные, которые больше не могла анализировать.

Мысли кружились по замкнутому маршруту.

Аномалии реальны или я их выдумываю?

Если реальны – что это значит? Сбой в работе станции? Массовая галлюцинация экипажа? Или нечто, не укладывающееся в известные категории?

Если выдумываю – что это говорит о состоянии её разума? Начальная стадия психоза? Диссоциативное расстройство? Опухоль мозга, давящая на зрительную или слуховую кору?

Оба варианта были плохими. Но второй – хуже. Второй означал, что она больше не может доверять себе.

А первый?

Елена закрыла глаза.

Первый вариант означал, что реальность работает не так, как она думала. Что тридцать лет исследований Boltzmann Brains привели её не к ответу, а к вопросу, который она боялась задать.

Что если я права? Что если мы все – флуктуации?

Мысль была холодной, абстрактной – и одновременно обжигающе личной. Если человечество – Boltzmann Brains, это философская проблема. Если она – Boltzmann Brain, это экзистенциальная катастрофа.

Елена открыла глаза.

Ручка лежала на том же месте – параллельно краю стола.

Она не трогала её с прошлого раза. Не подходила к столу. Не отводила взгляда.

И всё же – ручка сдвинулась. На миллиметры. На расстояние, которое она заметила только потому, что смотрела специально.

Аномалия #5, – записала она. – Предмет изменил положение во время наблюдения. Момент изменения – не зафиксирован (внимание было направлено на экран).

Это ничего не доказывало. Она могла отвести взгляд на секунду. Могла моргнуть. Могла…

Прекрати.

Голос в голове – её собственный, жёсткий, командный. Голос, который она использовала, чтобы взять себя в руки в критические моменты.

Прекрати искать объяснения. Собирай данные. Ты учёный – веди себя как учёный.

Елена выдохнула.

Она достала чёрную тетрадь из кармана – она начала носить её с собой – и записала последнюю аномалию. Описание. Время. Условия. Возможные объяснения.

Научный метод. Единственное, что у неё осталось.


Двадцать лет назад. Женева.

Конференц-зал Европейского центра космологии был переполнен. Три сотни учёных со всего мира, съехавшихся обсудить проблему, которая казалась тогда экзотической – а теперь определяла судьбу цивилизации.

Boltzmann Brains.

Елена стояла за кафедрой, глядя на море лиц. Тридцать два года. Докторская степень, полученная два года назад. Первый крупный доклад на международной конференции. Руки не дрожали – она не позволяла им дрожать – но сердце билось быстрее обычного.

– Верификационистский подход, – говорила она, листая слайды, – предполагает, что вопрос о нашей природе имеет эмпирический ответ. Мы можем разработать эксперименты, которые отличат «настоящего» наблюдателя от Boltzmann Brain. Если такие эксперименты возможны – вопрос научный. Если невозможны – вопрос бессмысленный.

Аудитория слушала. Кто-то кивал, кто-то хмурился. Обычная реакция на провокационные идеи.

– Критерий верификации, – продолжала Елена, – может быть основан на согласованности наблюдений. BB должен содержать противоречия в своей «памяти», потому что она возникла случайно, а не в результате причинно связанного опыта. Если мы находим такие противоречия – это свидетельство в пользу BB-гипотезы. Если не находим – свидетельство против.

Она перешла к следующему слайду, показывающему предлагаемые тесты.

И тогда из зала поднялась рука.

– Вопрос, – сказал мужской голос.

Елена посмотрела на говорящего. Высокий, темноволосый, с лицом, которое можно было бы назвать красивым, если бы не выражение насмешливого скептицизма. Он выглядел моложе неё – может, на пару лет – но держался так, словно имел полное право перебивать докладчика.

– Слушаю, – сказала Елена.

– Ваша методология предполагает, что мы можем доверять нашим измерениям. – Он говорил без микрофона, но голос нёс далеко, заполняя зал. – Но если мы – Boltzmann Brains, то измерения – часть иллюзии. Вы используете инструмент для проверки инструмента. Это логический круг.

Тишина. Елена почувствовала, как вспыхивают щёки – от гнева, не от смущения.

– Любое измерение использует инструменты, – ответила она. – Если ваш аргумент верен, тогда вся наука – логический круг. Мы не можем ничего знать, потому что любое знание получено инструментами, которые мы не можем проверить без других инструментов.

– Именно, – кивнул мужчина. – Добро пожаловать в проблему регресса обоснования. Ваш верификационизм не решает её – он её игнорирует.

– А вы предлагаете признать бессилие и разойтись по домам?

Смешки в зале. Кто-то зааплодировал.

Мужчина улыбнулся – неожиданно тепло, без тени обиды.

– Я предлагаю честность. Признать, что вопрос о нашей природе может не иметь научного ответа. Это не поражение – это эпистемологическая скромность.

– Скромность – роскошь для тех, кто не ищет ответов.

– А самоуверенность – ловушка для тех, кто думает, что нашёл.

Они перебрасывались репликами ещё несколько минут, пока председатель сессии не вмешался, напомнив о регламенте. Елена закончила доклад – несколько скомканно, потому что мысли всё ещё кружились вокруг спора.

Когда она сошла с кафедры, мужчина уже ждал её у выхода.

– Маркус Вернер, – представился он, протягивая руку. – Вы были великолепны.

– Вы меня раскритиковали, – ответила она, игнорируя руку.

– Это и было великолепно. – Он не убрал руку, продолжая улыбаться. – Вы не отступили. Большинство людей отступают, когда их загоняют в логический угол. Вы контратаковали.

– Это не комплимент. Я должна была ответить на ваш аргумент, а не атаковать.

– Вы не могли ответить. Аргумент логически безупречен. – Он пожал плечами. – Но вы показали, что знаете это – и всё равно продолжаете. Это интереснее, чем если бы вы нашли ответ.

Елена наконец пожала его руку. Рукопожатие было крепким, уверенным, чуть дольше, чем требовалось для вежливости.

– Кофе? – спросил он.

– Что?

– Здесь за углом есть кафе. Ужасный кофе, но тихо. Можем продолжить дискуссию.

Она должна была отказаться. У неё были планы – ужин с коллегами, подготовка к завтрашней сессии, электронные письма, требующие ответа.

– Хорошо, – сказала она.


Кафе было крошечным – пять столиков, деревянная стойка, запах подгоревшего эспрессо. Маркус был прав: кофе оказался ужасным. Но ей было всё равно.

Они разговаривали.

Сначала – о физике. Он работал в ESA, занимался спектроскопией экзопланет. «Я эмпирик, – сказал он. – Верю в то, что могу потрогать. Или хотя бы измерить спектрограммой.» Она возразила, что это наивно. Он согласился. «Но я счастлив,» – добавил он. – «А сколько теоретиков могут сказать то же самое?»

Потом – о жизни. Он вырос в Мюнхене, изучал астрономию в Гейдельберге, защитился в MIT. Никогда не женился. «Не нашёл никого, кто бы не скучал от разговоров о спектральных линиях.» Она рассказала о Новосибирске, о холодных зимах, о маме, которая хотела видеть её врачом. «Она считала физику непрактичной. Представь, что бы она сказала о проблеме Boltzmann Brains.»

Он рассмеялся. Смех у него был странный – тихий, почти неслышный, но всё лицо менялось, становилось мягче, моложе.

Они сидели до полуночи. Официант демонстративно протирал столы, гремел посудой, но не выгонял – видимо, привык к учёным, которые забывали о времени.

– Твой аргумент, – сказала Елена, когда кофе давно закончился, а на столе остались только пустые чашки. – Регресс обоснования. Ты действительно веришь, что мы ничего не можем знать?

Маркус помолчал, глядя в окно. За стеклом – ночная Женева, огни отражались в водах озера.

– Я верю в опыт, – сказал он наконец. – Не в его интерпретацию – в сам опыт. Вот сейчас – я сижу здесь, напротив тебя. Я вижу твои глаза. Слышу твой голос. Это реально. Не потому что я могу это доказать – потому что я это переживаю.

– Но если ты – Boltzmann Brain, то и переживание иллюзорно.

– Иллюзорно для кого? – Он повернулся к ней. – Если я – единственный наблюдатель, который когда-либо существует, тогда моё переживание – всё, что есть. Нет «реальной» реальности, с которой можно сравнить. Есть только это.

– Это солипсизм.

– Это честность. – Он улыбнулся. – Мы все солипсисты – просто боимся признать.

Елена не нашла, что ответить.

Они вышли из кафе вместе. Ночной воздух был холодным, осенним. Она дрожала – забыла пальто в гостинице.

Маркус снял свой пиджак и набросил ей на плечи.

– Я верну, – сказала она.

– Оставь. Мне идёт холод.

Они стояли на пустой улице, глядя друг на друга. Момент длился дольше, чем следовало бы.

– Завтра, – сказал он. – Ты выступаешь на утренней сессии?

– В десять.

– Я приду. – Он помолчал. – Чтобы снова тебя раскритиковать.

– Я готова.

Он улыбнулся – той же тёплой, неожиданной улыбкой, которая уже начала казаться знакомой.

– Я рад, что пришёл на эту конференцию, – сказал он. И ушёл, прежде чем она успела ответить.

Елена стояла в его пиджаке, пахнущем кофе и чем-то древесным – кедром? сандалом? – и думала о том, что хочет увидеть эту улыбку снова.

Она не знала тогда, что это желание определит следующие двадцать лет её жизни.


Настоящее.

Елена вынырнула из воспоминания, как из глубокой воды.

Она сидела в лаборатории, глядя на экран терминала. Данные всё ещё текли – те же цифры, те же графики. Ничего не изменилось. Кроме неё.

Женева была двадцать лет назад. Другая жизнь. Другая она.

Ты тогда была такой уверенной, – подумала она. – Такой убеждённой, что ответ существует. Что достаточно быть умной и упорной – и истина откроется.

Двадцать лет спустя истина оставалась закрытой. А уверенность – развеялась, как дым.

Маркус был прав. Регресс обоснования нельзя обойти логикой. Можно только принять – и продолжать жить, несмотря на это.

Он был прав во многом. Она не хотела это признавать – особенно теперь, когда его не было. Признание ощущалось как предательство. Или как запоздалое прощение.

Елена потёрла глаза.

Хватит. Достаточно воспоминаний. Работа ждала. Реальность ждала – какой бы она ни была.


Чэнь нашла её в коридоре, по пути из лаборатории в столовую.

– У тебя есть минута? – спросила она, и что-то в её голосе заставило Елену остановиться.

– Что случилось?

– Ничего не случилось. – Чэнь помолчала. – Мне нужно с тобой поговорить. Не здесь.

Они прошли в медицинский отсек – маленькое помещение с койкой, стеллажами препаратов, диагностическим оборудованием. Чэнь закрыла дверь и активировала белый шум – стандартная процедура для конфиденциальных разговоров.

– Это официальная консультация? – спросила Елена с долей настороженности.

– Это разговор между друзьями. – Чэнь села на край койки, указала на стул напротив. – Садись.

Елена села. Она чувствовала себя неуютно – как пациент перед диагнозом.

– Вэй рассказал мне о файлах, – сказала Чэнь. – И о том, что ты помнишь их создание неделей раньше, чем они были созданы.

– Это технический сбой.

– Вэй проверил систему. Сбоя нет.

Елена промолчала.

Чэнь смотрела на неё – не осуждающе, не с сочувствием. Просто внимательно, как смотрят на образец под микроскопом.

– Ты замечаешь и другое, – сказала она. Не вопрос – утверждение.

– Что ты имеешь в виду?

– Тени. Звуки. Вещи, которые меняют положение. – Чэнь чуть наклонила голову. – Ощущение, что кто-то наблюдает.

Елена почувствовала, как холодеет кожа.

– Откуда ты знаешь?

– Ты не единственная.

Пауза. В тишине медицинского отсека было слышно, как жужжит белый шум – искусственный покров над их словами.

– Объясни, – сказала Елена.

Чэнь сложила руки на коленях – редкий для неё жест, почти защитный.

– За последний месяц я получила девять жалоб от членов экипажа. Не формальных – неофициальных, в личных разговорах. Люди видят вещи, которых нет. Слышат голоса. Замечают несоответствия в своих воспоминаниях.

– И ты молчала об этом?

– Я ждала.

– Чего?

Чэнь посмотрела ей в глаза.

– Тебя. Ты – руководитель проекта, посвящённого вопросу о природе реальности. Если кто-то должен заметить – то ты. Я хотела знать, заметишь ли.

– И я заметила.

– Да.

Они сидели в молчании. Елена переваривала услышанное.

– Что это значит? – спросила она наконец. – Массовая галлюцинация? Какой-то агент в системе жизнеобеспечения? Инфекция?

– Я проверила всё это. – Чэнь покачала головой. – Воздух чист. Вода чиста. Никаких токсинов, никаких патогенов. Физиологически все здоровы.

– Тогда что?

Чэнь помолчала.

– Ты замечаешь швы, – сказала она тихо.

– Что?

– Швы. Места, где ткань реальности сшита не очень аккуратно. – Она подняла руку, предупреждая возражение. – Я знаю, как это звучит. Но другого слова у меня нет.

– Это метафора?

– Это наблюдение. – Чэнь встала, подошла к окну-экрану, глядя на медленно вращающуюся Луну. – Тридцать лет назад я работала с пациентами в терминальных стадиях. Люди, которым оставались дни. Некоторые из них – не все, но некоторые – описывали похожие переживания. Видели вещи, которых не было. Слышали голоса умерших. Замечали… несоответствия.

– Предсмертный делирий.

– Я тоже так думала. – Чэнь обернулась. – Но теперь я не уверена. Может, умирающие видят то, что здоровые не замечают. Может, близость смерти снимает фильтры, которые мы выстраиваем всю жизнь.

– Фильтры на что?

Чэнь не ответила.

– Ты говоришь загадками, – сказала Елена с нотой раздражения.

– Потому что не знаю ответов. – Чэнь вернулась к койке, села напротив. – Я могу только наблюдать. И делиться наблюдениями с теми, кто готов слушать.

– Я слушаю.

– Знаю. – Чэнь помолчала. – Вот моё наблюдение: что-то происходит. На этой станции, с этими людьми, в это время. Что-то, что не укладывается в медицинские категории. Я не знаю, что это – и не знаю, опасно ли. Но я знаю, что ты должна быть осторожна.

– Осторожна с чем?

– С тем, как глубоко ты заглядываешь. – Чэнь смотрела ей в глаза. – Швы видны, только если смотреть. Большинство людей не смотрят – и они защищены своей слепотой. Ты смотришь. Ты всегда смотрела. Это делает тебя уязвимой.

Елена не знала, что ответить. Слова Чэнь звучали как предупреждение – но о чём?

– Ты сама видишь эти… швы? – спросила она.

Чэнь долго молчала.

– Иногда, – сказала она наконец. – Когда забываю не смотреть.

Она встала, давая понять, что разговор окончен.

– Ты знаешь, где меня найти, – сказала она у двери. – Если захочешь поговорить ещё.

– Чэнь…

Та обернулась.

– Ты веришь, что мы реальны? – спросила Елена.

Чэнь смотрела на неё с выражением, которое могло быть состраданием, а могло – грустью.

– Я верю, – сказала она, – что этот вопрос важнее ответа.

И ушла, оставив Елену одну.


Вечер опустился на станцию.

Искусственное освещение приглушилось, имитируя сумерки. Коридоры опустели – экипаж разошёлся по каютам. Гул вентиляции стал громче в наступившей тишине.

Елена шла к своей каюте, но ноги несли её мимо – дальше по коридору, к секции, которую она избегала.

Каюта номер семнадцать.

Она остановилась перед дверью.

Индикатор замка был зелёным.

Елена моргнула. Посмотрела снова. Индикатор оставался зелёным – не красным, как вчера, как все предыдущие месяцы. Зелёный. Открыто.

Она не вводила код. Никто не мог ввести код – доступ был только у неё и капитана станции. Капитан находился на дежурстве в центральном посту; у него не было причин открывать каюту погибшего члена экипажа посреди ночи.

Дверь была приоткрыта.

Щель – не больше сантиметра. Достаточная, чтобы заметить тонкую полоску темноты между дверью и косяком. Достаточная, чтобы понять: замок разблокирован.

Елена стояла неподвижно. Сердце билось быстро – не от страха, а от чего-то, что она не могла назвать. Предвкушение? Тревога? Надежда?

Надежда на что?

Он мёртв, – напомнила она себе. – Маркус мёртв уже семнадцать месяцев. Его тело распылено в космосе. Он не вернётся – никогда, ни в какой форме.

Но дверь была открыта.

Елена подняла руку и толкнула.

Дверь отошла бесшумно, открывая темноту каюты. Свет из коридора проник внутрь – слабый, едва достаточный, чтобы различить очертания мебели. Койка у стены. Стол с терминалом. Полка с книгами – он любил бумажные книги, как она любила бумажные журналы.

Всё было на месте. Всё как он оставил.

И воздух был тёплым.

Елена сделала шаг внутрь.

Температура каюты должна была быть такой же, как в коридоре – система климат-контроля поддерживала единый режим во всех помещениях. Но здесь было теплее. На несколько градусов. Достаточно, чтобы почувствовать.

Как будто кто-то только что вышел.

– Маркус? – прошептала она.

Тишина.

Она стояла на пороге его каюты – каюты человека, которого любила, которого потеряла, о котором горевала семнадцать месяцев – и ждала.

Ответа не было. Никто не вышел из темноты. Никто не сказал: «Ты забыла выключить чайник.»

Только тишина. Только темнота. Только тепло, которого не должно было быть.

Елена стояла и дышала воздухом, пахнущим им.

Швы проступают, – вспомнила она слова из своего журнала.

И впервые подумала, что, может быть, они проступают не случайно.


### Глава 4: Голос в тишине

«То, что мы называем любовью, возможно, есть лишь внимание, достаточно сильное, чтобы создать своё присутствие».

– Симона Вейль


Она вернулась на следующий день.

Ночь прошла без сна – или почти без сна. Елена лежала в темноте своей каюты, глядя в потолок, и думала о тёплом воздухе за приоткрытой дверью. О том, как пахло в его каюте – знакомо, невозможно, неправильно. О том, что индикатор замка был зелёным, хотя никто не вводил код.

К утру она приняла решение.

Больше никаких случайностей. Никаких приоткрытых дверей и тёплого воздуха. Она войдёт официально, при свете, с полным правом руководителя проекта осмотреть имущество погибшего члена экипажа. Она найдёт объяснение – или не найдёт. Но она сделает это правильно.

В 09:00 по бортовому времени Елена стояла перед каютой номер семнадцать.

Индикатор замка был красным.

Она моргнула. Посмотрела снова. Красный. Закрыто. Как и должно было быть все эти месяцы.

Вчера он был зелёным, – подумала она. – Я не придумала это.

Но доказательств не было. Камеры наблюдения в этой секции коридора фиксировали только движение, не цвет индикаторов. Логи доступа… она проверит их позже. Сейчас – другое.

Елена ввела код администратора.

Замок щёлкнул. Индикатор сменился на зелёный. Дверь отъехала в сторону.

Каюта Маркуса открылась перед ней.


Первое, что она заметила, – холод.

Каюта была холодной. Не намного – на градус-два ниже коридора – но ощутимо. Система климат-контроля, видимо, снизила температуру в нежилом помещении для экономии энергии. Стандартная процедура.

Вчера здесь было тепло, – напомнила себе Елена. – Или мне показалось?

Она шагнула внутрь.

Свет включился автоматически – мягкий, рассеянный, достаточный, чтобы видеть, но не резкий. Каюта была такого же размера, как её собственная: восемь квадратных метров, койка у стены, стол с терминалом, несколько полок, шкаф для личных вещей. Стандартная планировка для старшего персонала.

Но наполнение было другим.

Книги. Десятки книг на полках – бумажных, настоящих, с корешками, потёртыми от частого чтения. Маркус возил их с собой на каждую станцию, несмотря на ограничения по весу личного багажа. «Электронные книги – это не книги, – говорил он. – Это файлы. Книга должна пахнуть, должна весить, должна занимать место в пространстве.»

Елена подошла к полке, провела пальцем по корешкам. «Волшебная гора» Томаса Манна. «Братья Карамазовы» Достоевского. Сборник рассказов Чехова. Толстой, Бунин, Набоков – он любил русскую литературу, хотя читал её в переводах. «Твой язык слишком красив, чтобы не пытаться его понять,» – сказал он однажды. И она смеялась: «Ты читаешь Толстого, чтобы понять мой язык? Это как изучать английский по Шекспиру.»

Пыль. На книгах лежал тонкий слой пыли – семнадцать месяцев без движения. Никто не прикасался к ним с тех пор, как… с тех пор.

Елена отвернулась от полки.

Стол. Терминал в спящем режиме – экран тёмный, но индикатор питания мерцает зелёным. Рядом – несколько предметов: ручка (он тоже предпочитал писать от руки), блокнот (закрытый, с кожаной обложкой), фотография в рамке.

Фотография.

Елена взяла её в руки.

Два человека на фоне звёзд. Смотровая площадка станции «Тихо-3» – она узнала характерный изгиб иллюминатора. Женщина с тёмными волосами (она ещё не поседела тогда) смеётся, запрокинув голову. Мужчина рядом – высокий, темноволосый, с той самой улыбкой, которую она запомнила с Женевы – смотрит не в камеру, а на неё.

Это мы, – подумала Елена. – Это было реально.

Она помнила этот момент. Годовщина их первой встречи – пять лет со дня конференции. Кто-то из коллег – она не помнила кто – предложил сфотографировать их. Маркус обнял её за плечи; она рассмеялась какой-то его шутке. Вспышка. Мгновение, застывшее навсегда.

Или не навсегда. Или не застывшее. Или не было никакого мгновения.

Елена поставила фотографию обратно на стол. Руки не дрожали – пока.


Шкаф для личных вещей.

Она открыла его и замерла.

Его одежда. Рубашки – он любил клетчатые, старомодные, совершенно неуместные на космической станции. Свитер – тёмно-синий, связанный вручную, подарок от матери, которую Елена никогда не встречала. Пиджак – тот самый, который он накинул ей на плечи в ту первую ночь в Женеве. Она вернула его на следующий день, но он каким-то образом оказался в её чемодане, когда она уезжала с конференции. «Оставь, – написал он ей потом. – Он тебе идёт больше, чем мне.»

Она сохранила его. Носила иногда – в холодные ночи на станции, когда климат-контроль барахлил. Пиджак пах им – кофе и сандал, запах, который она могла бы узнать с закрытыми глазами из тысячи других.

Этот пиджак, – подумала Елена, – тот же самый. Или копия?

Она не могла сказать. Вещи выглядели реальными – весомыми, материальными, существующими в пространстве. Но что это доказывало? Если её воспоминания были ложными, то и вещи могли быть… чем? Частью иллюзии? Декорациями в театре одного актёра?

Елена закрыла шкаф.


Планшет лежал на тумбочке у кровати.

Она не сразу решилась взять его. Это было слишком личным – заглядывать в чужие файлы, читать чужие записи. Даже если этот «чужой» был человеком, которого она любила. Даже если его больше не было.

Или никогда не было.

Мысль пришла непрошенно – острая, болезненная, как игла под ноготь. Елена отогнала её усилием воли.

Она взяла планшет. Экран ожил от прикосновения – заряд ещё держался, хотя прошло столько месяцев. Блокировка… её отпечаток пальца. Маркус добавил её в систему безопасности давно, ещё на «Тихо-4». «На случай, если со мной что-то случится, – сказал он тогда. – Чтобы ты могла забрать мои записи.»

Она приложила палец к сенсору. Планшет разблокировался.

Главный экран. Иконки приложений – стандартный набор: почта, календарь, заметки, медиа. И папка с названием «Елена».

Она открыла её.

Внутри – файлы. Десятки файлов, сортированных по дате. Аудиозаписи, видео, текстовые документы. Все – с её именем в названии. «Елена_разговор_14.03», «Елена_ужин_22.05», «Елена_утро_07.09».

Он записывал нас, – поняла она. – Наши разговоры. Наши моменты. Всё.

Это было… странно? Трогательно? Она не знала, что чувствовать. Маркус никогда не упоминал об этих записях. Может, он хотел сохранить их для себя – напоминание о счастливых моментах. Может, планировал показать ей когда-нибудь, как сюрприз.

Он не успел, – подумала она. – Или эти записи – всё, что осталось.

Елена выбрала первый файл в списке. Аудиозапись, датированная за день до его смерти.

Нажала «воспроизведение».


Сначала – шум. Фоновый гул станции, который присутствовал везде и всегда. Потом – её голос.

«Маркус? Ты здесь?»

Пауза. Елена ждала его ответа – того низкого, тёплого голоса, который она помнила так отчётливо.

Тишина.

«Я принесла ужин. Ты опять забыл поесть, да?»

Снова пауза. Снова тишина.

«Ладно, молчи. Я знаю, что ты занят. Но хотя бы попробуй это – я добавила чеснок, как ты любишь.»

Елена слушала собственный голос – такой обычный, такой домашний. Она помнила этот разговор. Помнила, как принесла ему тарелку с чем-то, что пыталось быть пастой. Помнила, как он улыбнулся, отложил работу, взял её за руку.

Но на записи – только она.

«Маркус? Эй, посмотри на меня.»

Тишина.

«Что случилось? Ты какой-то… я не знаю. Задумчивый.»

Тишина.

«Ладно. Когда будешь готов – поговорим.»

Шорох. Звук закрывающейся двери. Конец записи.

Елена стояла неподвижно, глядя на планшет.

Три минуты записи. Её голос – чёткий, разборчивый, несомненно реальный. Его голос – отсутствовал. Вообще. Как будто она разговаривала сама с собой. Как будто в комнате никого не было.

Техническая ошибка, – подумала она лихорадочно. – Микрофон записывал только с одной стороны. Или файл повреждён. Или…

Она открыла следующую запись. Неделей раньше.

«…и тогда я сказала ему, что его расчёты неверны. Ты бы видел его лицо!»

Её смех. Пауза – там, где должен был быть его смех в ответ.

«Да, я знаю. Я слишком резкая. Но он этого заслуживал.»

Тишина.

«Что? Нет, я не думаю, что он обиделся. Ну, может, немного.»

Тишина.

«Перестань на меня так смотреть. Я не собираюсь извиняться.»

Её голос – и только. Диалог с пустотой. Разговор, у которого была только одна сторона.

Елена открыла третью запись. Четвёртую. Пятую.

Везде – одно и то же. Её голос, обращённый к кому-то. Паузы, заполненные тишиной. Ответы, которых не было.

Она слушала себя – смеющуюся, спорящую, жалующуюся, признающуюся в любви – и не слышала ничего в ответ.


Три года после Женевы. Станция «Тихо-3».

Кухня – если можно было назвать кухней крошечный отсек с микроволновой печью и регидратором – была наполнена запахом, который не мог существовать в космосе. Чеснок. Базилик. Что-то ещё, острое и тёплое.

Елена стояла в дверях, не веря своим глазам.

– Что ты делаешь?

Маркус обернулся, держа в руках тарелку с чем-то, что действительно выглядело как настоящая еда. Не паста из пакета, не регидратированные овощи – что-то живое, цветное, пахнущее.

– Готовлю ужин, – сказал он, как будто это было очевидно.

– Откуда… как…

– Секрет. – Он улыбнулся, протягивая ей тарелку. – Попробуй.

Она взяла вилку, зачерпнула немного. Положила в рот.

Вкус был… настоящим. Не идеальным – соли чуть больше, чем нужно, текстура не совсем правильная – но настоящим. Как еда с Земли, как детство, как бабушкина кухня в Новосибирске.

– Как ты это делаешь? – спросила она, и в голосе было настоящее удивление.

– Секрет – любовь. – Он наклонился, поцеловал её в лоб. – И много чеснока.

Они ели вместе, сидя на полу отсека – стульев не хватало, но им было всё равно. За иллюминатором плыла Земля – голубая, хрупкая, бесконечно далёкая.

– Ты думаешь о BB? – спросил он вдруг.

Елена вздрогнула. Он всегда умел читать её мысли – или просто знал её достаточно хорошо.

– Всегда, – призналась она.

– А если не думать? – Он отложил тарелку, взял её за руку. – Хотя бы сейчас?

Она попыталась. Закрыла глаза, сосредоточилась на его прикосновении – тёплые пальцы, шершавая кожа. На запахе еды. На звуке его дыхания рядом.

Но мысли не подчинялись. Они возвращались – к уравнениям, к вероятностям, к вопросу, который не давал ей покоя с тех пор, как она впервые прочитала о проблеме меры.

– Не получается, – сказала она.

– Ничего. – Он снова поцеловал её, на этот раз в губы. – Я люблю тебя и с BB.

Они лежали потом в её каюте – тесной, едва вмещающей двоих. Он достал откуда-то губную гармошку – маленькую, потёртую, явно видавшую виды – и начал играть.

Мелодия была простой и грустной. Что-то народное, может быть, немецкое. Елена не знала названия, но звук проникал глубже, чем слова.

– Что это? – спросила она.

– Песня без слов. – Он не прекращал играть. – Мой отец пел её, когда я был маленьким.

– Ты никогда не рассказывал об отце.

– Нечего рассказывать. Он умер, когда мне было семь. Я помню только эту песню – и как он держал меня на руках, когда я болел.

Елена молчала. Она не знала, что сказать. Слова казались неуместными рядом с этой музыкой.

Он играл, пока она не уснула. Последнее, что она помнила – его глаза, смотрящие на неё в полутьме каюты.

Утром она проснулась первой. Он всё ещё спал – или делал вид, что спит. Она смотрела на него, на его лицо в рассветном свете, на тень ресниц на щеках.

– Что? – спросил он, не открывая глаз.

– Ничего, – сказала она. – Просто запоминаю.

Он улыбнулся – той особенной улыбкой, которая предназначалась только ей.

– Я тоже, – сказал он. – Каждый день.


Настоящее.

Елена стояла в его каюте, держа планшет в руках, и пыталась дышать.

Воспоминания – такие яркие, такие реальные – не совпадали с тем, что она слышала. На записях не было его голоса. Не было его смеха, его слов, его музыки. Была только она – одинокий голос в пустой комнате.

Может, он записывал только меня, – подумала она. – Может, ему не нужно было записывать себя – он и так знал, что говорил.

Но объяснение звучало фальшиво даже в её собственной голове.

Она открыла папку с видеозаписями.


Первое видео – короткое, меньше минуты.

Камера направлена на стол в общей столовой. За столом – она, Елена. Моложе на несколько лет, с ещё тёмными волосами. Улыбается, глядя куда-то за рамку кадра.

– Ты невозможен, – говорит она на записи. – Просто невозможен.

Смех. Её смех, обращённый к кому-то.

– Нет, я серьёзно. Кто так делает? – Она продолжает смотреть в сторону. – Маркус, ты меня слышишь?

Камера не движется. Не поворачивается, чтобы показать того, к кому она обращается. Статичный план: женщина за столом, говорящая в пустоту.

– Ладно, игнорируй меня. Посмотрим, кто кого.

Она поднимает бокал – воды, судя по цвету – и делает глоток. Всё ещё улыбается.

– За нас, – говорит она, глядя в сторону. – За наше безумие.

Конец записи.

Елена перемотала назад. Посмотрела снова.

Её глаза на видео – они смотрели на что-то. На кого-то. Взгляд был направленным, осмысленным, полным эмоции. Так не смотрят в пустоту.

Но камера показывает только пустоту.

Она открыла следующее видео. Их каюта – его или её, она не могла различить. Елена сидит на краю кровати, смеётся.

– Ты такой упрямый, – говорит она, глядя на кресло напротив.

Кресло пустое.

– Я не собираюсь уступать. – Она скрещивает руки на груди, всё ещё улыбаясь. – Сколько бы ты ни спорил.

Пауза. Она слушает что-то – кого-то – кто не существует на записи.

– Это нечестный аргумент, – говорит она. – Ты всегда так делаешь. Начинаешь с логики, а потом переключаешься на эмоции.

Снова пауза.

– Да, я знаю, что это работает. Поэтому и говорю – нечестно.

Она встаёт, подходит к пустому креслу. Наклоняется, как будто хочет поцеловать того, кто в нём сидит.

Целует воздух.

– Ладно, – говорит она, выпрямляясь. – Ты победил. Как всегда.

Конец записи.

Елена смотрела на чёрный экран.

Она целует воздух, – повторила мысль. – Я целую воздух. На этой записи я – одна.

Третье видео. Смотровая площадка. Елена стоит у иллюминатора, глядя на звёзды.

– Иди сюда, – говорит она, не оборачиваясь. – Посмотри.

Никто не подходит. Камера фиксирует её спину – и пустоту позади.

– Видишь вон ту? – Она показывает на что-то за стеклом. – Это Вега. Помнишь, ты рассказывал мне о ней?

Тишина.

– Двадцать пять световых лет. – Она продолжает говорить, как будто слышит ответы. – Свет, который мы видим сейчас, начал путь, когда нам было по тридцать.

Пауза.

– Да. Странно думать об этом.

Она оборачивается. Смотрит в камеру – или мимо камеры, на того, кто должен был стоять рядом.

– Я люблю тебя, – говорит она. – Ты это знаешь?

И камера фиксирует её лицо – полное любви, полное нежности, обращённое к пустоте.


Елена выключила планшет.

Она не могла больше. Не могла смотреть на себя – смеющуюся, плачущую, любящую кого-то, кого не было. Записи были как зеркало, показывающее безумие, которое она не замечала.

Пять лет, – подумала она. – Пять лет я была с ним. Разговаривала с ним. Любила его. Горевала о нём.

И на всех этих записях – только она.

Что это значит?

Объяснений было несколько, и все они были ужасными.

Первое: Маркус существовал, но записи повреждены. Технический сбой, стирающий один голос и оставляющий другой. Возможно? Технически – да. Вероятно – нет. Не все записи, не везде, не так избирательно.

Второе: Маркус существовал, но его голос почему-то не фиксировался. Акустическая аномалия? Частотный диапазон, который не улавливался микрофоном? Абсурд. Его голос был обычным – низким, тёплым, но обычным. Она слышала его на записях до того, как они познакомились. Записи конференций, интервью, публичных выступлений.

Или я думала, что слышала?

Третье объяснение было самым страшным.

Маркус не существовал.

Никогда.

Все воспоминания о нём – конструкция. Ложная память, настолько детальная и убедительная, что она приняла её за реальность. Пять лет жизни, которых не было. Любовь, которая была галлюцинацией. Горе о потере того, кто никогда не существовал.

Но как? Как можно выдумать целого человека?

И ответ пришёл сам – холодный, неумолимый.

Если ты – Boltzmann Brain, твоя память – случайная конфигурация. В ней может быть что угодно – включая детальные воспоминания о людях, которых не было. Включая пять лет любви к человеку, который никогда не существовал.

Елена опустилась на пол его каюты.

Ноги не держали. Стены плыли. Мир – тот мир, который она знала – рушился вокруг неё, и она не могла его удержать.


Она не знала, сколько времени прошло.

Минуты? Часы? Понятие времени ускользало, растворялось в хаосе мыслей. Елена сидела на полу, прислонившись спиной к его кровати, и смотрела на его вещи.

Книги. Они были реальными. Она могла взять любую, открыть, прочитать слова, написанные сто лет назад. Толстой не зависел от её памяти. Достоевский существовал независимо от того, существовал ли Маркус.

Или нет?

Если она – Boltzmann Brain, то и книги – часть флуктуации. И Толстой. И Достоевский. И вся человеческая история, которую она помнила. Всё – конструкция, возникшая в её сознании за долю наносекунды.

Но это безумие, – возразила она себе. – Если всё – иллюзия, то и мысль о том, что всё – иллюзия, тоже иллюзия. Это замкнутый круг.

Маркус сказал бы: «Это регресс обоснования. Добро пожаловать в проблему, которую ты изучаешь тридцать лет.»

Маркус сказал бы.

Если бы он существовал.

Елена закрыла глаза.


Станция «Тихо-4». Последний разговор. День до декомпрессии.

Они сидели в её каюте – их каюте, потому что он давно перестал спать отдельно. За иллюминатором плыла Луна – серая, древняя, бесстрастная.

– Ты о чём-то молчишь, – сказала она.

Маркус не ответил сразу. Он смотрел на Луну, и на его лице было выражение, которое она не могла прочитать. Не грусть – что-то глубже. Что-то, что она видела только раз, когда он рассказывал об отце.

– Я думаю о том, что мы не знаем, что впереди, – сказал он наконец. – Никто из нас.

– Это философия или предчувствие?

– Ни то ни другое. – Он повернулся к ней. – Просто факт. Мы планируем, надеемся, строим – но не контролируем. Никогда не контролировали.

– Ты меня пугаешь.

– Не хочу пугать. – Он взял её руку, сжал. – Хочу, чтобы ты знала: что бы ни случилось – ты была лучшим, что случилось со мной. Ты – и эти годы – и всё, что между.

– Маркус…

– Тшш. – Он приложил палец к её губам. – Не отвечай. Просто запомни.

Она хотела спросить, что происходит. Почему он говорит так, словно прощается. Но он поцеловал её – долго, нежно, как в первый раз – и она забыла вопросы.

Утром он ушёл в технический модуль. Рутинная проверка, сказал он. Два часа максимум.

Он не вернулся.

Декомпрессия произошла в 14:23 по бортовому времени. Семнадцать секунд между первым сигналом тревоги и полной потерей давления. Его тело – если оно было – унесло в космос через пробоину.

Тела не нашли.

Елена помнила, как узнала. Помнила, как упала на колени в коридоре. Помнила крик – свой собственный – который, казалось, длился вечность.

Всё это было реальным, – сказала она себе. – Я не могла это выдумать. Боль была слишком настоящей.

Но боль не доказывала ничего. Боль была её – не его. Он мог быть иллюзией, которую она создала, а потом оплакивала потерю собственного творения.


Настоящее.

Елена встала.

Ноги всё ещё дрожали, но она заставила себя выпрямиться. Собрала планшет, положила на стол. Огляделась – последний взгляд на каюту, которая была его домом.

Книги. Одежда. Фотография. Всё на месте. Всё реальное – или кажущееся реальным.

Она подошла к двери, остановилась на пороге.

– Маркус, – сказала она вслух.

Тишина.

– Если ты был реальным… если ты где-то есть… подай знак. Любой знак. Я пойму.

Она ждала. Секунду. Две. Десять.

Ничего. Каюта оставалась каютой. Мёртвое пространство, заполненное вещами мёртвого – или никогда не существовавшего – человека.

– Ладно, – сказала она. Голос не дрожал. – Тогда так.

Она вышла, закрывая за собой дверь.


Путь до собственной каюты занял вечность.

Восемьдесят семь шагов – или больше? Она не считала. Коридор плыл перед глазами, стены наклонялись под неправильными углами. Дважды она останавливалась, чтобы не упасть. Хваталась за поручни, заставляла себя дышать.

Паническая атака, – диагностировала часть её сознания, оставшаяся рациональной. – Гипервентиляция, тахикардия, дереализация. Нужно сесть, восстановить дыхание, дать телу время.

Но она не могла остановиться. Не здесь, не сейчас. Если кто-то увидит – начнутся вопросы. Забота. Медицинский осмотр. Она не была готова отвечать.

Что ты скажешь? «Извините, но мой погибший возлюбленный, кажется, никогда не существовал. Я разговаривала сама с собой пять лет. Всё в порядке, просто небольшой онтологический кризис.»

Истерический смех поднялся в горле, но Елена подавила его. Не время. Не место.

Она добралась до своей каюты, вошла, закрыла дверь за собой.

И только тогда – позволила себе развалиться.


Она сидела на кровати, глядя на свои руки.

Руки дрожали. Мелкая, почти незаметная вибрация – признак адреналинового выброса, который начал отступать. Пальцы были её – те же шрамы, те же линии на ладонях. Реальные. Физические. Существующие.

Но что значит «существующие», если всё вокруг – иллюзия?

Она подняла глаза. Каюта была такой же, как всегда. Койка, стол, полки. Чёрная тетрадь в ящике под кроватью – второй журнал, куда она записывала аномалии. Фотография на стене – она и Маркус на смотровой площадке.

Фотография.

Елена встала, подошла к стене. Сняла рамку, повернула к свету.

Два человека. Она узнавала себя – моложе, темноволосую, смеющуюся. Рядом… рядом должен был быть он.

Но там, где он стоял на фотографии в его каюте – здесь было…

Елена моргнула.

Он был. На фотографии был мужчина – темноволосый, высокий, улыбающийся. Маркус. Несомненно.

Или мне показалось?

Она смотрела на снимок, и что-то в нём плыло, менялось, ускользало от взгляда. Как будто фотография не хотела быть увиденной целиком. Как будто её содержимое зависело от того, как долго и пристально смотреть.

Апофения, – сказала она себе. – Ты видишь паттерны, которых нет. Ты ищешь подтверждение своим страхам и находишь его повсюду.

Но уверенности не было.

Елена повесила фотографию обратно и отошла.


Она должна была что-то сделать.

Сидеть и ждать – не вариант. Паника рождала бездействие, бездействие – новую панику. Замкнутый круг, из которого нужно было вырваться.

Думай, – приказала она себе. – Ты – учёный. Действуй как учёный.

Научный метод. Наблюдение. Гипотеза. Эксперимент. Вывод.

Наблюдение: записи не содержат голоса Маркуса. Видео показывают её, разговаривающую с пустотой.

Гипотеза номер один: записи повреждены.

Гипотеза номер два: Маркус никогда не существовал.

Эксперимент: найти независимое подтверждение существования Маркуса. Что-то, что не зависит от её памяти или его личных вещей.

Документы, – подумала она. – Официальные записи. Личное дело в архиве станции. Публикации, интервью, конференции. Если он существовал – есть следы.

Елена села за терминал.

Пальцы дрожали над клавиатурой, но она заставила их двигаться.

Поиск: «Маркус Вернер».

Загрузка. Индикатор прогресса ползёт слева направо.

Результаты.

Елена смотрела на экран.

Тысячи результатов. Научные статьи, соавтором которых он был. Записи конференций, где он выступал. Упоминания в прессе. Фотографии – он на сцене, он в лаборатории, он с коллегами.

Он существовал, – подумала она с облегчением, которое было почти физическим. – Документы не лгут. Он был реальным.

Но облегчение длилось недолго.

Она открыла несколько статей – случайных, из разных лет. Его имя значилось в соавторах. Но когда она искала его фотографию в тексте, на групповых снимках исследовательских команд – его не было. Все были, кроме него.