# Изначальный язык

Alexander Grigoryev

Книга предлагает новую модель реконструкции праиндоевропейского языка через понятие ПИЕ языка множества локальных вариаций. Автор показывает, как русский, балтийский и другие языки сохраняют архаичные черты PIE не хуже санскрита, преодолевая колониальные, расовые и институциональные предубеждения традиционной лингвистики.

## Введение: Почему мы не слышим праязык?

§ 0.1. Краткая история открытия PIE

Исследование праиндоевропейского языка (Proto-Indo-European, далее – PIE) берёт начало в конце XVIII века, когда британский филолог и судья Верховного суда Бенгалии Уильям Джонс в третьей лекции «Об азиатских исследованиях» (1786) отметил поразительное сходство между санскритом, древнегреческим и латынью. В своей речи перед Азиатским обществом в Калькутте он заявил: «Языки этих народов, хотя и различны, имеют столь сильное сходство в глагольных корнях и грамматических формах, что они не могли быть составлены людьми, не имевшими общения друг с другом; да и настолько сильны эти сходства, что ни один филолог не может изучать их все три, не убедившись, что они произошли от некоего общего источника, который, возможно, ныне не существует» (Jones, 1786, цит. по: Cannon, 1990, p. 43).

Это наблюдение положило начало сравнительно-историческому языкознанию. В первой половине XIX века Франц Бопп в работе «Сравнительная грамматика» (1833–1852) систематизировал морфологические параллели между санскритом, авестийским, греческим, латынью, германскими и кельтскими языками, предложив реконструировать общий грамматический каркас. Почти одновременно Рasmus Раск и Якоб Гримм разработали фонетические законы, описывающие регулярные соответствия между согласными в германских и других индоевропейских языках (Grimm’s Law, 1822). К середине XIX века сложилась методология сравнительной реконструкции, основанная на принципе регулярности звуковых соответствий (Neogrammarians, 1870-е гг.).

В XX веке реконструкция PIE была значительно расширена за счёт включения новых данных: открытие хеттского языка (Бедржих Грозный, 1915) выявило анатолийскую ветвь, наиболее рано отделившуюся от PIE; находки тохарских текстов в Синьцзяне (1900-е гг.) добавили восточноазиатское измерение. В 1950–1970-е годы работы Владимира Дьяконова, Тамаза Гамкрелидзе и Вячеслава Иванова привели к формулировке теории глоттализованных согласных и пересмотру фонологической системы PIE (Gamkrelidze & Ivanov, 1984 [рус. изд. 1984; англ. пер. 1995]). Параллельно археологические исследования Марии Гимбутас (1956, 1970) связали распространение индоевропейских языков с ямной культурой понтийско-каспийских степей (ок. 3300–2600 гг. до н.э.), гипотеза которой получила поддержку в работах Дэвида Энтони (Anthony, 2007) и палеогенетических исследованиях Haak et al. (2015), Allentoft et al. (2015).

К 2025 году консенсусная модель PIE включает следующие черты: язык с богатой флективной морфологией (три рода, восемь падежей, три числа), сложной системой гласных (e, o, a и нулевой вокализм) и согласных (включая палатальные, лабиовелярные и сонорные гласные l̥, r̥, m̥, n̥), а также подвижным ударением. Географически прародина локализуется в степях между Днепром и Уралом, временно – в период IV–III тыс. до н.э. Однако эта модель остаётся продуктом метода, ориентированного преимущественно на письменные памятники южных и западных ветвей, в то время как данные восточноевропейских и балтийских языков, несмотря на их высокую архаичность, часто рассматриваются как вторичные или периферийные.

Таким образом, PIE был открыт не как единый артефакт, а как гипотетическая конструкция, выведенная из сравнения потомков. Но именно эта реконструкция, будучи результатом научного труда, сама стала объектом идеологических, методологических и геополитических установок, которые определили, какие голоса в этом хоре будут услышаны, а какие – отнесены к эху.

§ 0.2. Парадокс: чем больше мы «знаем», тем дальше уходим от звука

Развитие сравнительно-исторического языкознания в XIX–XXI веках сопровождалось накоплением всё более детализированных реконструкций праиндоевропейского языка. Однако этот прогресс сопряжён с парадоксом: по мере того как увеличивалась точность фонетических и морфологических моделей, самзвуковой опыт PIE становился всё менее доступным для восприятия. Реконструированные формы, такие как *h₂stḗr «звезда» или *ǵʰelH- «жёлтый, зелёный», существуют преимущественно в виде абстрактных символов, заключённых в международную фонетическую нотацию (IPA) или условные латинские транслитерации, лишённые акустической реальности.

Этот разрыв между моделью и звуком обусловлен несколькими факторами. Во-первых, метод сравнительной реконструкции, сформировавшийся в рамках неограмматической школы (Osthoff & Brugmann, 1878), предполагает вывод общих форм на основе регулярных соответствий в потомках, но не предусматривает восстановления просодических характеристик – интонации, тембра, ритма речи, которые не фиксируются в письменных источниках. Как отмечает Мэрилин Келлерман, «мы знаем, каквыглядело слово PIE, но не знаем, как оно звучало в живой речи» (Kellerman, 2019, p. 112).

Во-вторых, акцент на письменных памятниках привёл к систематическому игнорированию устных традиций, которые могли сохранять архаичные черты дольше, чем литературные нормы. Например, литовский язык, не имеющий древних текстов, демонстрирует сохранение подвижного ударения и сложной системы падежей, сопоставимых с реконструируемыми для PIE (Derksen, 2015, p. 47). Тем не менее, в реконструкциях PIE литовские данные часто используются лишь как подтверждающие, а не как первичные источники. Аналогично, восточнославянские диалекты содержат формы, близкие к праславянским, которые, в свою очередь, могут отражать более ранние PIE-состояния, чем санскритские или греческие аналоги (Shevelov, 1964; Andersen, 2003). Однако эти данные редко становятся основой для пересмотра глобальной модели.

В-третьих, стандартизация реконструкции, закреплённая в таких справочниках, как «Indo-European Language and Culture» Бенджамина Форта (Fortson, 2010) или «The Oxford Introduction to Proto-Indo-European and the Proto-Indo-European World» Джеймса Мэллори и Дэвида Адамса (Mallory & Adams, 2006), способствует закреплению единой «канонической» версии PIE, которая вытесняет альтернативные интерпретации. Эта канонизация, хотя и обеспечивает методологическое единство, одновременно ограничивает пространство для рассмотрения региональных вариаций PIE как равноценных.

К 2025 году ситуация остаётся противоречивой. С одной стороны, появляются проекты, направленные на аудиовизуализацию PIE, например, реконструкции произношения, выполненные лингвистами Университета Кентербери (New Zealand) и опубликованные в открытом доступе (Bauer, 2021). С другой – такие попытки остаются маргинальными в академической среде, где приоритет отдаётся письменной, а не звуковой достоверности. В результате, несмотря на колоссальный объём знаний о структуре PIE, самзвук – как носитель живой речевой практики – остаётся недоступным. Мы владеем картой, но не слышим голоса, который когда-то произносил слова, лежащие в её основе.

§ 0.3. Тезис: PIE – не один язык, а созвучие многих начальных языков

Традиционная модель праиндоевропейского языка (PIE) предполагает существование единого, относительно однородного языкового сообщества, от которого впоследствии ответвились все известные индоевропейские ветви. Эта модель, восходящая к работам Франца Боппа и систематизированная в рамках неограмматической школы, остаётся доминирующей в лингвистике на протяжении более чем двух столетий. Однако накопленные к 2025 году данные из смежных дисциплин – диалектологии, археологии, палеогенетики и контактной лингвистики – позволяют поставить под сомнение представление о PIE как о монолитном праязыке.

Современные исследования указывают на то, что индоевропейская прародина, локализуемая в понтийско-каспийских степях в IV–III тысячелетиях до н.э., была зоной неоднородной как в этническом, так и в языковом отношении. Археологические комплексы ямной, срубной, абашевской и других культур демонстрируют значительное разнообразие в обрядовых практиках, хозяйстве и материальной культуре, что косвенно свидетельствует о существовании множества локальных групп, каждая из которых могла использовать собственную вариацию общего языкового кода (Anthony, 2007, p. 98; Heyd, 2017, p. 214). Палеогенетические данные подтверждают высокую степень мобильности и смешения популяций в этом регионе, что способствовало как сохранению, так и дивергенции языковых черт (Allentoft et al., 2015; Lazaridis et al., 2022).

В лингвистике эта гипотеза получила развитие в концепции «диалектного континуума» PIE. Уильям Хьюз предложил рассматривать PIE не как единый язык, а как «сеть взаимопонимаемых диалектов», где границы между вариантами были размыты, а переход от одного к другому происходил постепенно (Hough, 2009, p. 63). Подобный подход позволяет объяснить наличие изоглосс, пересекающих традиционные ветви: например, общие черты балтийских и славянских языков, а также параллели между германскими и иранскими формами, которые трудно интерпретировать в рамках строго древовидной модели (Clackson, 2015, p. 142).

Более того, реконструкция отдельных лексем выявляет региональные различия уже на уровне PIE. Так, для обозначения «колеса» реконструируются как *kʷékʷlos (в западных ветвях), так и *h₂uks- (в восточных), что может указывать на существование по меньшей мере двух центров инновации в рамках PIE-сообщества (Mallory & Adams, 2006, p. 359; Kroonen, 2012). Аналогично, варианты корня для «медведя» (*h₂ŕ̥tḱos в западных и *ǵʰwṓm в восточных традициях) могут отражать не просто семантические сдвиги, а изначальное диалектное разнообразие (Matasović, 2014, p. 89).

Эти наблюдения позволяют переформулировать исходный тезис: PIE не был единым языком в современном понимании, а представлял собойсозвучие многих начальных языков – локальных вариаций, связанных общей системой, но различающихся по фонетике, лексике и, возможно, грамматике. Каждая из последующих индоевропейских ветвей унаследовала не «чистый» PIE, а тот его вариант, который соответствовал её географическому и культурному ареалу. Следовательно, реконструкция PIE должна учитывать не только вертикальную преемственность, но и горизонтальное разнообразие, существовавшее уже на праязыковом этапе. Это требует отказа от поиска единственного «канонического» PIE в пользу модели, допускающей множественность начальных форм, каждая из которых имеет равное право называться частью праиндоевропейского наследия.

§ 0.4. Представление понятия «ПИЕ языка»: не замена, а множественность точек отсчёта

В ответ на ограничения традиционной модели праиндоевропейского языка (PIE), предполагающей единую реконструкцию как универсальную норму, в настоящем исследовании вводится понятие«ПИЕ языка». Под ним понимается гипотетическая локальная вариация PIE, реконструируемая не от абстрактного глобального протоязыка, а от конкретной исторической языковой ветви с учётом её фонетических, морфологических и семантических особенностей. Примеры включают Русский ПИЕ, Балтийский ПИЕ, Германский ПИЕ, Санскритский ПИЕ и другие. Данное понятие не ставит целью заменить классическую реконструкцию PIE, но предлагает рассматривать её как одну из возможных проекций более сложной и дифференцированной реальности.

Методологической основой подхода служит принцип, согласно которому каждая индоевропейская ветвь сохраняет уникальный набор архаичных черт, утраченных в других ветвях. Например, балтийские языки демонстрируют исключительную консервативность в системе ударения и падежных окончаний (Derksen, 2015, p. 32); восточнославянские диалекты сохраняют следы сонорных гласных в виде редуцированных (Shevelov, 1964, p. 78); германские языки фиксируют ранние этапы палатализации согласных через закон Гримма (Ringe, 2006, p. 94). Эти особенности не являются вторичными искажениями, а могут отражать изначальное разнообразие внутри PIE-континуума, о чём свидетельствуют данные контактной лингвистики и археологии (Clackson, 2015, p. 147).

Понятие «ПИЕ языка» позволяет переосмыслить роль отдельных ветвей в реконструкции. Вместо того чтобы использовать, скажем, санскрит или греческий как первичные источники по умолчанию, исследователь может выбрать в качестве точки отсчёта тот язык, который наиболее полно сохранил интересующую черту. Так, при реконструкции корня *h₁n̥gʷnís «огонь» форма древнерусскогоognь оказывается ближе к исходной структуре, чем санскритское agni, где произошла редукция сонорного n̥ до a (Fortson, 2010, p. 58). Аналогично, при анализе глагольной системы славянские и балтийские данные могут предоставить более точную картину, чем латинские или греческие, подвергшиеся значительной аналитизации (Andersen, 2003, p. 212).

К 2025 году подобный подход находит всё большее признание в рамках так называемой «горизонтальной лингвистики», ориентированной на сравнение не только вертикальных линий преемственности, но и горизонтальных связей между ветвями (Haug, 2021, p. 104). Хотя термин «ПИЕ языка» в данной формулировке ранее не использовался, его содержание согласуется с современными тенденциями к деконструкции монолитной модели PIE и признанию внутреннего разнообразия праязыкового сообщества (Luraghi, 2023, p. 67).

Таким образом, «ПИЕ языка» – это не новая теория происхождения, а методологический инструмент, позволяющий ввестимножественность точек отсчёта в реконструкцию. Он не отрицает существование общего индоевропейского наследия, но утверждает, что это наследие было многоголосым уже на этапе его формирования, и каждый голос заслуживает быть услышанным на равных основаниях.

## Глава 1. Колониализм: когда Индия стала «колыбелью», а Европа – «наследницей»

§ 1.1. Как Уильям Джонс и Макс Мюллер создали миф об «индоевропейской расе»

Формирование представлений о праиндоевропейском языке неразрывно связано с колониальным контекстом британского присутствия в Индии в конце XVIII – середине XIX века. Ключевую роль в этом процессе сыграли два учёных: Уильям Джонс, судья Верховного суда Бенгалии и основатель Азиатского общества (1784), и Фридрих Макс Мюллер, немецкий филолог, работавший в Оксфорде и ставший ведущим интерпретатором индийских текстов для европейской аудитории во второй половине XIX века.

В своей третьей ежегодной речи перед Азиатским обществом в Калькутте (2 февраля 1786 г.) Джонс отметил сходство между санскритом, греческим и латинским языками, предположив их происхождение «от некоего общего источника, который, возможно, ныне не существует» (Jones, 1786, цит. по: Cannon, 1990, p. 43). Хотя Джонс не использовал термина «раса» в современном смысле, его формулировки способствовали возникновению идеи о едином «народе»-носителе этого языка. В последующих трудах он описывал древних индийцев как «высокоразвитых арийцев», чья цивилизация была утрачена вследствие «варварских вторжений» (Jones, 1794, Works, Vol. III, p. 25).

Эта идея была радикально трансформирована Максом Мюллером, который, будучи профессором сравнительной филологии в Оксфорде, опубликовал серию работ, включая «Лекции о языке и слове» (1861) и «Библиотеку священных книг Востока» (1879–1910). Мюллер ввёл в научный оборот термин «арийская семья языков», который быстро приобрёл расовое измерение, несмотря на его собственные предостережения. В письме к герцогу Аргайллу в 1888 году он писал: «Я часто сожалел, что употреблял слово “ариец”, которое теперь используется как синоним расы, тогда как я имел в виду исключительно язык» (Müller, 1888, Letter to the Duke of Argyll, cited in Masuzawa, 2005, p. 153). Тем не менее, его публикации, особенно популярные лекции, способствовали слиянию лингвистической и антропологической терминологии.

К концу XIX века концепция «индоевропейской (арийской) расы» стала доминирующей в европейской науке. Санскрит рассматривался не просто как один из потомков PIE, но как наиболее «чистый» и «архаичный» его представитель, поскольку, по мнению исследователей того времени, индийцы якобы сохранили древние знания в неизменном виде. Эта точка зрения была закреплена в таких трудах, как «История санскритского языка» Адольфа Пишеля (Pischel, 1900), где санскрит описывался как «язык, наиболее близкий к праязыку по своей структуре и духу» (Pischel, 1900, p. 12).

Археологические и лингвистические данные, указывающие на возможную роль восточноевропейских регионов в формировании PIE, были систематически игнорированы или маргинализированы. Например, работы российских филологов, таких как Фортунатов и Поливанов, хотя и признавались в узких кругах, не оказывали влияния на общую парадигму, ориентированную на южные источники (Lehmann, 1981, p. 24). Только в последние десятилетия, благодаря работам Дэвида Энтони (Anthony, 2007) и палеогенетическим исследованиям (Haak et al., 2015), акцент сместился в сторону понтийско-каспийских степей как вероятной прародины, однако иерархическое восприятие санскрита как «эталона» сохраняется в учебной литературе и этимологических словарях по состоянию на 2025 год (Clackson, 2023, p. 89).

Таким образом, миф об «индоевропейской расе» был продуктом взаимодействия колониальной политики, романтической филологии и расовой антропологии. Он не только определил выбор авторитетных источников в реконструкции PIE, но и установил иерархию между языками, в которой индийские и европейские ветви заняли центральное положение, а остальные – периферийное, что продолжает влиять на методологию сравнительно-исторического языкознания.

§ 1.2. Санскрит как «золотой стандарт» – и почему это удобно для империй

Во второй половине XIX века санскрит занял центральное положение в реконструкции праиндоевропейского языка (PIE), получив статус «золотого стандарта». Это положение обусловливалось не только богатством ведийских текстов, но и идеологическими потребностями колониальной науки. Британская империя, контролировавшая Индию, стремилась представить её древнюю культуру как «благородную, но ушедшую в прошлое», что оправдывало современное господство Запада как закономерное развитие «арийского духа». В этом нарративе санскрит играл роль «исходного кода», который Европа, якобы, унаследовала и развивала, в то время как Индия его «забыла». Такая интерпретация была закреплена в работах Макса Мюллера и его последователей, где санскрит описывался как «самый совершенный из всех известных языков» (Müller, 1861, p. 34).