# Жесткая сцепка

Сергей Стариди

Она преподаватель кафедры геодезии, живущая в мире точных координат и стерильной чистоты. Он студент-двоечник с долгами и криминальным прошлым. Их миры не должны были пересечься, но одна ночная практика в лесу стерла все границы. Страсть, похожая на аварию. Связь, которая грозит разрушить её карьеру и его жизнь. Когда на кону свобода, а цена любви преступление, все погрешности становятся роковыми. Сможет ли она сохранить свою "вертикаль", когда он утянет её на самое дно?

## Глава 1. Базис

В триста второй аудитории нечем было дышать. Май в этом году выдался аномальным, превратив старый кирпичный корпус колледжа в душегубку. Кондиционеры, обещанные администрацией еще в прошлом семестре, существовали только в сметах, а распахнутые настежь окна впускали внутрь лишь шум проспекта и тяжелую, взвешенную пыль большого города.

Анна Викторовна Бельская стояла у кафедры, чувствуя, как тонкий шелк кремовой блузки предательски липнет к позвоночнику. Ей казалось, что она плавится внутри своего безупречного делового костюма, как воск в жестяной банке. Жесткий корсет социальной роли преподавателя давил на ребра, мешая сделать полноценный вдох.

— …Таким образом, погрешность измерений напрямую зависит от условий внешней среды, — её голос звучал ровно, сухо, отскакивая от обшарпанных стен лекционного зала. — Тепловое расширение металла, рефракция воздуха, нестабильность грунта. Запомните: в геодезии не существует понятия «абсолютно точно». Есть понятие «допустимое отклонение».

Она обвела взглядом аудиторию. Тридцать пар глаз. Половина — стеклянные от скуки, половина — уткнувшиеся в телефоны. Выпускной курс. Группа ГК-41. Будущие землемеры, картографы, инженеры. По сути — ещё дети, играющие во взрослых.

Кроме одного.

Анна не хотела смотреть на последний ряд, на «камчатку», но взгляд сам, против воли, магнитился туда. К крайней парте у окна.

Артем Васильев не писал конспект. Он вообще редко утруждал себя имитацией учебного процесса. Он сидел, широко раздвинув ноги — поза, которая в приличном обществе считалась бы вызовом, демонстрацией доминирования. Потертые джинсы натянулись на бедрах, грубая ткань обрисовывала мощные мышцы. Он откинулся на спинку стула, балансируя на двух ножках, и вертел в пальцах дешевую пластиковую ручку.

Щелк. Щелк. Щелк.

Этот звук сводил Анну с ума. Монотонный, ритмичный щелчок пружины, разрывающий ткань её лекции.

— Васильев, — Анна прервалась на полуслове, поправляя очки. Оправа скользнула по влажной переносице. — Я вам не мешаю? Может быть, вы хотите выйти и щелкать в коридоре?

Стул с грохотом опустился на все четыре ножки. Артем перестал крутить ручку и поднял на неё взгляд. Тяжелый, исподлобья. Сегодня он выглядел хуже обычного. Под левым глазом, на острой скуле, расцветала свежая, налитая синевой ссадина. Губа была разбита, в уголке запеклась темная корочка крови. Рукава клетчатой рубашки были небрежно закатаны до локтей, открывая жилистые предплечья, покрытые старыми шрамами и въевшейся в поры грязью, которую, казалось, не брало ни одно мыло. Руки рабочего, а не студента.

— Нет, Анна Викторовна, — его голос был хриплым, прокуренным. — Мне здесь нравится. Вы рассказываете про деформацию. Это… жизненно.

По аудитории прошелестел смешок. Анна почувствовала, как краска приливает к шее, поднимаясь пятнами к щекам. Он издевался. И делал это виртуозно, не переходя грань формального хамства.

— Тогда, может быть, вы расскажете нам о пределе упругости? — она приняла вызов, сжимая край кафедры так, что побелели костяшки пальцев. — Что происходит с материалом, когда нагрузка превышает критическую отметку?

Артем усмехнулся. Он смотрел на неё не как на преподавателя. Его взгляд скользнул по её шее, задержался на верхней пуговице блузки, опустился ниже, туда, где грудь часто вздымалась от сдерживаемого раздражения. Это был взгляд, который раздевал. Не пошло, нет. Оценивающе. Словно он прикидывал, сколько усилий нужно, чтобы сломать её выдержку.

— Он разрушается, — медленно произнес он. — Или меняет форму. Необратимо.

В этот момент тишину аудитории разрезал резкий, жужжащий звук. Вибрация телефона на деревянной столешнице звучала как работа перфоратора.

Телефон лежал перед Васильевым. Экран вспыхнул. Анна, обладающая отличным зрением, успела заметить, что имя звонящего не определилось. Просто цифры. И Артем, увидев их, изменился в лице. С его губ исчезла наглая ухмылка. Челюсти сжались так, что заходили желваки.

Он не сбросил вызов. Он просто перевернул телефон экраном вниз, накрыв его своей огромной ладонью с сбитыми костяшками. Но вибрация не прекращалась. Она передавалась через дерево парты, через пол, отдаваясь в подошвах туфель Анны неприятным зудом.

Бззз-бззз. Бззз-бззз.

Это был звук беды. Анна чувствовала это инстинктивно.

— Выключите телефон, Васильев, — потребовала она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Не могу, — коротко бросил он, глядя в пустоту перед собой.

— Тогда выйдите и ответьте.

— Там нечего отвечать.

Напряжение в воздухе сгустилось настолько, что казалось, его можно резать ножом. Студенты затихли, переводя взгляды с бледной преподавательницы на мрачного лидера группы.

Спасительная трель звонка прозвучала как гонг. Аудитория выдохнула. Зашуршали сумки, заскрипели стулья. Поток ломанулся к выходу, стремясь вырваться из душной ловушки в коридор.

— Все свободны. Подготовка к зачету по третьей главе учебника, — бросила Анна в спины уходящим. И, когда Артем, небрежно закинув рюкзак на одно плечо, поднялся со своего места, она добавила ледяным тоном: — А вы, Васильев, останьтесь.

Он замер в проходе. Медленно обернулся. Остальные студенты быстро испарились, чувствуя, что сейчас будет разбор полетов, и не желая попасть под горячую руку. Дверь захлопнулась, отрезав их от гула внешнего мира.

Тишина навалилась на плечи. В лучах солнца, пробивающихся сквозь грязные стекла, танцевали пылинки.

Артем медленно спускался по ступеням амфитеатра к преподавательскому столу. Его шаги — тяжелые, уверенные — эхом отдавались в пустом помещении. Он не спешил. Он шел к ней, как хищник, который знает, что жертве некуда деться из клетки.

Анна села за стол, пытаясь вернуть себе статусное преимущество. Сидя, она чувствовала себя защищенной массивной столешницей. Она начала перекладывать бумаги, делая вид, что занята, но её тело реагировало на его приближение предательски остро.

Запах.

Когда он подошел и встал напротив, уперевшись бедрами в край её стола (недопустимо близко!), её накрыло волной его запаха. Это был не парфюм. Это был запах дешевого табака, старой кожи, машинного масла и пота. Острый, мускусный, мужской дух. Он ударил ей в ноздри, и во рту мгновенно пересохло.

Внизу живота, там, где годами царил холодный покой, вдруг туго скрутился горячий узел.

— Ну? — спросил он сверху вниз. Никакого «Анна Викторовна». Просто «Ну».

Анна подняла голову. Вблизи его ссадина выглядела еще страшнее. Кровь на губе казалась яркой, живой. Ей вдруг дико, иррационально захотелось коснуться этой раны языком. Мысль была настолько чудовищной, что она едва не задохнулась от стыда.

— Что «ну», Артем? — она заставила себя смотреть ему в глаза. — Ты сорвал лекцию. Ты не сдал расчетно-графическую работу. У тебя три "энки" подряд. Ты понимаешь, что я не подпишу тебе допуск к диплому?

Он наклонился. Медленно, как падающая башня. Уперся руками в столешницу по обе стороны от её бумаг, нависая над ней. Анна инстинктивно вжалась в спинку кресла.

— Анна Викторовна, — проговорил он тихо, и от его голоса у неё по спине побежали мурашки. — Давайте без этой педагогической херни. Вы же умная женщина. Вы всё видите.

— Что я вижу? — прошептала она. Голос сел.

— Что мне не до графиков, — он кивнул на свой телефон, который снова начал вибрировать в кармане его джинсов. — У меня... обстоятельства. Мне нужна эта корка. Кровь из носу нужна. Я должен уехать на вахту в июне. Если вы меня сейчас тормознете...

Он не договорил. Просто смотрел на неё своими темными, злыми глазами, в глубине которых плескалось отчаяние загнанного зверя.

— Это угроза? — Анна попыталась нацепить маску строгости, но понимала, что она трещит по швам.

— Это просьба, — он криво усмехнулся, и корочка на его губе треснула. Выступила капля свежей крови. — О помощи.

Его взгляд упал на её руки, лежащие на столе. Узкие, ухоженные ладони с французским маникюром. Он перевел взгляд на свои — грязные, сбитые. Контраст был чудовищным.

— Дайте мне шанс, — сказал он, и его голос упал на октаву ниже, став интимным, вибрирующим. — Я отработаю. Любым способом.

В этой фразе было столько двусмысленности, что воздух между ними, казалось, заискрил. Анна почувствовала, как под столом её бедра непроизвольно сжались. Влажные половые губы потерлись друг о друга, и от этого микродвижения электрический разряд прошил всё тело. Соски под шелком блузки затвердели, болезненно упираясь в кружево бюстгальтера.

Она должна была выгнать его. Написать докладную. Вызвать охрану. Вместо этого она смотрела на каплю крови на его губе и чувствовала, как её собственная воля превращается в труху.

— Завтра, — выдохнула она, не узнавая своего голоса. — В семь вечера. Придешь на кафедру. Будешь сдавать долги.

Артем медленно выпрямился. Тень его нависающего тела исчезла, но ощущение давления осталось.

— Я приду, — пообещал он. — И сдам всё, что вы потребуете.

Он развернулся и пошел к выходу, не прощаясь. У двери он задержался, достал вибрирующий телефон и, наконец, ответил: — Да. Я сказал — отдам. Скоро.

Дверь хлопнула. Анна осталась одна. Она медленно стянула очки и уронила лицо в ладони. Руки тряслись. Сердце колотилось где-то в горле. Между ног было мокро и горячо, и этот жар пульсировал, требуя выхода.

«Что я делаю?» — пронеслось в голове. — «Боже, что я делаю?»

Но она знала ответ. Она искала свою погибель. И, кажется, только что назначила ей встречу на семь вечера.


К семи вечера колледж вымер. Тишина в старом здании была особенной — гулкой, плотной, пахнущей мастикой для пола и остывающими от дневного солнца стенами классов. Шаги дежурного охранника где-то на первом этаже звучали как удары молота.

Анна сидела в лаборантской при кафедре Инженерной геодезии. Основной свет она не включала, довольствуясь желтым пятном настольной лампы. В этом полумраке стеллажи с теодолитами и нивелирами в черных кейсах напоминали ряды гробов.

Она не работала. Перед ней лежал пустой лист ведомости, а очки в тонкой золотистой оправе были отброшены на край стола. Без них лицо Анны теряло выражение вечной строгости, становясь моложе и... растеряннее. Она смотрела на свои руки, сцепленные в замок, и слушала.

Она ждала звука шагов.

Когда дверь в коридоре скрипнула, её сердце пропустило удар, а затем забилось в горле, мешая глотать.

Тяжелые шаги. Неторопливые. Так ходят хозяева жизни или те, кому уже нечего терять.

Дверь лаборантской открылась без стука.

— Я пришел, — голос Артема Васильева разрушил вакуум ожидания.

Он стоял в дверном проеме, заслоняя собой свет из коридора. За эти часы он не переоделся, но умылся. Кровь с губы была смыта, оставив лишь припухшую ссадину, которая делала его рот жестким, хищным. Волосы были влажными, зачесанными назад пятерней.

— Заходи, Васильев. Закрой дверь, — Анна старалась говорить голосом куратора, но в пустой комнате это звучало почти интимно.

Он вошел, щелкнув замком. Этот звук — щелк — снова вызвал у неё фантомную дрожь внизу живота.

Артем подошел к столу и бросил на него смятую тетрадь и несколько листов чертежей формата А3, свернутых в трубку. Бумага развернулась, пытаясь скрутиться обратно, но он придавил её своей тяжелой ладонью.

— Расчетно-графическая, — буркнул он. — Тема: «Проложение теодолитного хода».

Анна бросила взгляд на чертеж. Это была халтура. Кривые линии, исправленные цифры, жирные пятна от пальцев. В любое другое время она швырнула бы это ему в лицо.

— Это не работа, Артем. Это мусор, — сказала она, поднимая на него глаза.

— Это допуск, — парировал он. Он обошел стол и встал рядом с её креслом. Слишком близко. Нарушая неписаное правило полутора метров личного пространства.

Теперь она чувствовала его тепло. Он нависал над ней, как скала. Анна рефлекторно хотела отодвинуться, но колесики кресла уперлись в стену. Ловушка захлопнулась.

— Мне нужно, чтобы ты подписала, — он перешел на «ты». Это было неслыханной наглостью, но Анна промолчала.

— А если не подпишу? — она подняла голову, открывая шею. Беззащитный жест.

Васильев опирался одной рукой о спинку её кресла, другой — о край стола, заключая её в кольцо своих рук. Он наклонился к её уху.

— У меня брат должен серьезным людям, — тихо сказал он. В его голосе не было жалости, только сухая констатация факта. — Много должен. Если я не уеду на вахту, его убьют. А потом придут за матерью.

Анна замерла. Она ждала чего угодно — флирта, угроз, мольбы. Но не этой грязной правды спальных районов, которую обычно не приносят на кафедры учебных заведений.

— Почему ты говоришь это мне?

— Потому что ты смотришь на меня не как училка, — он усмехнулся, и его дыхание коснулось её виска, обжигая кожу. — Я вижу, как ты смотришь, Анна. Ты голодная.

Слово ударило её как пощечина.

— Как ты смеешь... — начала она, но он перебил.

— Смею.

Он убрал руку со спинки кресла и коснулся её волос. Жест был грубым и осторожным одновременно. Его пальцы, шершавые от работы, запутались в её идеальной укладке, вытягивая шпильку. Тяжелый узел волос рассыпался, падая на плечи.

Анна выдохнула, чувствуя, как слабеют ноги.

— У тебя красивые волосы, — прошептал он. — Зачем ты их прячешь?

Его рука скользнула ниже, по шее, задевая чувствительную кожу за ухом. Анна закрыла глаза. Её тело предавало её, отзываясь на каждое прикосновение волной жара. Соски набухли так сильно, что каждое движение грудной клетки причиняло сладкую боль. В промежности стало влажно и скользко, смазка пропитала тонкую ткань трусиков.

— Подпиши, — приказал он. Это была не просьба. Это была сделка.

— А что взамен? — спросила она хрипло, открывая глаза. В них был туман.

Васильев наклонился еще ниже. Их губы были в миллиметре друг от друга.

— Всё, что захочешь, — выдохнул он. — Я умею быть благодарным.

Он взял её руку — ту самую, с дорогим маникюром, — и положил поверх своих грязных чертежей. Накрыл своей ладонью сверху. Его рука была огромной, горячей, мозолистой. Он сжал её пальцы, почти причиняя боль.

— Подпиши. Сейчас.

Анна потянулась к ручке. Её пальцы дрожали, когда она выводила свою подпись в графе «Проверил». Чернила легли на бумагу, скрепляя их договор.

Как только последняя буква была выведена, Артем убрал руку. Магия момента разбилась. Он выпрямился, свернул чертежи и сунул их в карман.

— Спасибо, Анна Викторовна, — произнес он уже другим тоном, холодным и отстраненным.

Он направился к двери.

— И всё? — вырвалось у неё. В голосе звучало унизительное разочарование.

Васильев остановился у порога, взявшись за ручку двери. Обернулся. В полумраке его глаза блестели, как у ночного зверя.

— А вы ждали продолжения прямо здесь, на столе? — усмехнулся он, и от этой пошлой, грубой догадки у Анны вспыхнули щеки.

Он окинул её взглядом с ног до головы, задерживаясь на распущенных волосах, которые делали её похожей не на преподавателя, а на женщину после бурной ночи.

— Завтра выезд на практику, — напомнил он, и его голос снова стал жестким. — Сбор в семь утра у главного входа. Не опаздывайте. И оставьте свои шпильки дома, Анна. Там, куда мы едем, грязно. Там совсем другая география.

Дверь за ним захлопнулась с сухим щелчком.

Анна осталась сидеть в тишине. Она медленно подняла руку и коснулась шеи там, где только что были его пальцы. Кожа горела, словно от ожога. Она сползла ниже в кресле, чувствуя, как пульсирует набухшая плоть, требуя разрядки, которой она себя лишила.

«Завтра, — стучало у неё в висках. — Завтра мы будем там, где нет стен».

Она знала, что эта практика станет для неё катастрофой. Но ещё страшнее было то, что она ждала этого утра, как спасения.

## Глава 2. Вынос в натуру

Старый служебный «ПАЗик» напоминал консервную банку, которую кто-то долго и с наслаждением тряс. В салоне пахло пережженным сцеплением, дешевым бензином и вчерашним перегаром — вечным спутником дальних студенческих выездов.

Анна сидела на переднем сиденье, вцепившись побелевшими пальцами в поручень. Каждый раз, когда автобус ухал в очередную яму, размытой весенними ливнями грунтовки, её желудок подпрыгивал к горлу. Она ненавидела эти выезды. Ненавидела «романтику» полевой жизни, которую воспевали старые преподаватели. Для неё геодезия была наукой чистых линий и точных цифр на экране монитора, а не этой грязной борьбой с ландшафтом.

— Всё, приехали! — гаркнул водитель, резко ударив по тормозам. Автобус клюнул носом и заглох. — Дальше не потащусь. Сяду на брюхо — трактором не выдернете.

Двери с шипением разъехались, впуская в душный салон запах мокрой хвои и сырой земли.

Студенты, сидевшие сзади, оживились. Послышался смех, звон стекла (бутылки в рюкзаках, отметила Анна, но сил делать замечание не было), топот тяжелых ботинок. Они высыпали наружу пестрой камуфляжной толпой — молодые, шумные, готовые к приключениям.

Анна выждала паузу. Она поправила воротник своей бежевой парки — слишком дорогой и слишком светлой для этого места, — и шагнула к выходу.

Зрелище было удручающим. До ворот полигона оставалось метров триста. Но это были не метры, это была полоса препятствий. Дорога превратилась в месиво из жирной, коричневой глины, испещренное глубокими колеями, заполненными мутной водой.

Анна с тоской посмотрела на свои итальянские ботинки. Потом перевела взгляд на багажное отделение, откуда водитель уже выгружал вещи. Её чемодан — серебристый, на колесиках, созданный для гладких полов аэропортов — выглядел здесь как инопланетный объект, потерпевший крушение.

— Ну, чего встали? Разбираем барахло! — командовал чей-то голос.

Анна узнала этот голос. Васильев.

Он стоял у открытого багажника, принимая у водителя тяжелые деревянные ящики с нивелирами и штативы. На нём была старая армейская горка, выцветшая на плечах, и тяжелые берцы, уже покрытые слоем грязи. Он двигался легко, экономно, перехватывая тридцатикилограммовые ящики так, словно они были набиты ватой.

Анна спустилась на землю. Нога тут же поехала. Глина чавкнула, облепляя подошву.

— Черт, — выдохнула она сквозь зубы.

Её чемодан стоял в луже. Она взялась за выдвижную ручку, попыталась покатить его, но маленькие колесики тут же завязли, намотав на себя комья грязи и прошлогодней листвы. Чемодан завалился на бок, пачкая светлый пластик.

Это было фиаско. Полное, унизительное фиаско в первые же пять минут. Анна почувствовала, как к горлу подступает злая беспомощность. Вокруг суетились студенты, взваливая на плечи рюкзаки, кто-то уже чавкал сапогами по направлению к лагерю, не обращая внимания на своего куратора.

Внезапно тень накрыла её.

— Оставьте, — произнес голос над ухом.

Анна вздрогнула и обернулась. Артем стоял прямо за ней. Он уже закинул за спину свой огромный туристический рюкзак, поверх которого была приторочена скатка спальника.

— Я сама, — машинально ответила Анна, пытаясь рывком поставить чемодан вертикально. Ручка выскользнула из влажной ладони.

Артем не стал спорить. Он не стал играть в джентльмена и предлагать помощь вежливыми фразами. Он просто шагнул вперед, бесцеремонно оттеснив её плечом.

Его рука — широкая, с темными волосками на запястье — перехватила ручку чемодана. Одним резким движением он оторвал его от земли.

— Колеса здесь не работают, Анна Викторовна, — сказал он, глядя на неё сверху вниз. В его глазах не было насмешки, только спокойное понимание своего превосходства в этих координатах. — Здесь работает только сила.

Он закинул её чемодан себе на левое плечо, удерживая его одной рукой, словно пустую коробку. Другой рукой он поправил лямку своего рюкзака. Теперь он был нагружен, как вьючное животное, но это не делало его смешным. Наоборот. Под тяжестью груза его мышцы на шее вздулись, а ноги, обутые в грубые ботинки, пружинили, готовые месить эту глину.

Анна засмотрелась на его шею. Там, где воротник куртки касался кожи, блестела испарина. От него пахло дождем и мужским потом. Этот запах вдруг показался ей единственно правильным в этом сером, сыром лесу.

— Идемте, — бросил он, не оборачиваясь. — Ступайте след в след. Шаг влево — утонете. Здесь асфальт еще не положили.

Он двинулся вперед, широко шагая по скользкой жиже. Анна замешкалась на секунду, а потом поспешила за ним.

Ей пришлось смотреть под ноги, чтобы не упасть, но взгляд то и дело поднимался к его спине. Широкой, мощной спине, которая заслоняла собой горизонт. Здесь, в лесу, все её научные степени, звания и городская спесь обнулились. Здесь действовал закон силы. И сила была у него.

Она шла за ним, стараясь попадать носком ботинка в глубокие следы от его протекторов. Это было странное, почти интимное чувство — идти по его следам, доверяя ему выбор дороги.

«Ты зависишь от него», — шепнул внутренний голос. — «Твой комфорт, твоя безопасность, твои вещи — всё сейчас в его руках».

— Не отставайте! — крикнул он, не поворачивая головы, словно чувствовал, что она сбивается с темпа.

Анна стиснула зубы и ускорила шаг, чувствуя, как холодный ветер пробирается под парку. Лес вокруг стоял темной, молчаливой стеной. Полигон встретил их, и он явно был на стороне Васильева.

Дойдя до ворот лагеря — покосившегося забора с ржавой вывеской «Учебно-геодезическая база», — Артем остановился. Он легко сбросил её чемодан на деревянный настил крыльца преподавательского домика. Пластик глухо стукнул.

— Ваш люкс, — сказал он, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони.

Анна поднялась на крыльцо, чувствуя, как дрожат ноги от напряжения. Она посмотрела на свой грязный чемодан, потом на Артема. Он дышал ровно, несмотря на нагрузку.

— Спасибо, Васильев, — сказала она сухо, стараясь вернуть дистанцию. — Можешь идти. Распределение по бригадам через час.

Он усмехнулся. Эта усмешка снова царапнула её где-то под ребрами.

— Как скажете, начальник, — он подмигнул ей — нагло, по-хозяйски — и развернулся, чтобы уйти к студенческим баракам, где уже разгорался шум и смех.

Анна смотрела ему вслед, пока его широкая спина не скрылась за соснами. Потом она перевела взгляд на свои дорогие ботинки. Они были безнадежно испорчены глиной.

— Нулевая отметка, — прошептала она самой себе. — Мы на нулевой отметке.

Она толкнула скрипучую дверь домика и вошла в сырой полумрак, понимая, что эта ночь будет очень длинной.


«Люкс» для преподавателей оказался щитовым домиком размером с собачью будку, только с окном. Внутри пахло сырой штукатуркой, мышами и безысходностью. Единственная лампочка под потолком, тусклая и засиженная мухами, едва разгоняла сумерки, сгущавшиеся по углам.

Анна поставила чемодан на пол, застеленный вытертым линолеумом, и зябко передернула плечами. Здесь было холоднее, чем на улице. Холод пробирался под куртку, липкий и навязчивый, заставляя кожу покрываться мурашками. Она провела пальцем по металлической спинке кровати — палец стал серым от пыли.

— Господи, за что... — выдохнула она в пустоту.

Она попыталась создать видимость уюта. Достала из чемодана косметичку, расставила на кривом столе баночки с кремами и лосьонами. Эти дорогие, глянцевые флаконы смотрелись здесь как драгоценности в мусорном баке. Контраст был настолько нелепым, что Анне захотелось истерически рассмеяться.

Ей нужно было согреться. Или хотя бы умыться теплой водой, чтобы смыть с себя ощущение грязи после дороги.

Снаружи раздался звук.

Хрясь!

Глухой, влажный удар металла о дерево. Пауза. Снова удар. Ритмичный, тяжелый, уверенный.

Анна подошла к окну. Стекло было мутным, покрытым слоем многолетней грязи и паутины. Она брезгливо подышала на него и протерла рукавом парки, расчищая небольшой «иллюминатор» во внешний мир.

Двор лагеря тонул в сизых сумерках. Туман полз от озера, окутывая стволы сосен молочной пеленой. Посреди двора, возле поленницы, горел прожектор, выхватывая из темноты круг света — арену для одного актера.

Там был Артем.

Он колол дрова для общей кухни.

Анна замерла. Её дыхание осело конденсатом на холодном стекле.

Васильев работал как машина. Он уже снял куртку, бросив её прямо на землю. На нем осталась только черная футболка, промокшая насквозь — на спине и под мышками расплылись темные пятна.

Он брал тяжелое березовое полено, ставил его на колоду. Замах. Топор взлетал вверх, описывая сверкающую дугу в свете прожектора. Удар. Полено разлеталось надвое с жалобным треском, словно не выдерживая напора этой грубой силы.

Анна смотрела, не в силах оторваться. В этом монотонном действии была пугающая, первобытная красота.

Артем остановился, вытирая лоб предплечьем. Ему было жарко. Он рывком стянул через голову мокрую футболку и швырнул её к куртке.

Анна судорожно втянула воздух.

Его тело.

В аудитории, скрытое мешковатой одеждой, оно казалось просто крупным. Здесь, обнаженное по пояс, оно выглядело как топографическая карта насилия и труда.

У него не было «сухого» рельефа фитнес-модели, накачанного протеиновыми коктейлями. Это были функциональные, рабочие мышцы, выкованные тяжестями, а не тренажерами. Широкая спина бугрилась узлами перекатывающихся мышц при каждом движении. Вдоль позвоночника, в ложбинке, блестел пот.

На левой лопатке, уходя к плечу, тянулся старый, белесый шрам — неровный, рваный, словно след от ножа или удара арматуры. На правом плече чернела татуировка — жесткая геометрия, острые углы и линии, напоминающие волчий оскал, вписанный в треугольник.

«Откуда у парня в двадцать один год такое тело?» — подумала Анна, чувствуя, как внизу живота начинает разливаться предательское тепло, спорящее с холодом комнаты. — «Где он заработал эти шрамы? Кто его резал?»

Артем снова взялся за топор. Теперь Анна видела, как играют его бицепсы, как напрягаются жилы на шее при замахе.

Хрясь!

Очередное полено разлетелось в щепки.

Анна поймала себя на странной, темной мысли. Она представила себя на месте этого дерева. Представила, как он вот так же — уверенно, без сомнений — «раскалывает» её. Вскрывает её оборону, ломает её сопротивление, проникает в суть. Не спрашивая разрешения. Просто потому, что он сильнее.

Эта фантазия была унизительной для феминистки и преподавателя. Но для женщины, стоящей в холодной будке посреди леса, она была единственным источником тепла.

Она прижалась лбом к стеклу, жадно следя за каждым его движением. За тем, как капли пота скатываются по его груди к ремню брюк. За тем, как низко сидят его штаны, держась на тазовых костях.

Внезапно ритм прервался.

Артем не стал ставить новое полено. Он опустил топор, воткнув его лезвием в колоду. Медленно выпрямился. Глубоко вдохнул ночной воздух, раздувая широкую грудную клетку.

И медленно повернул голову.

Прямо к её окну.

Анна отшатнулась, но было поздно.

Он не мог видеть её в темноте неосвещенной комнаты. Но он видел расчищенный пятак на пыльном стекле. Он знал, что она там. Он чувствовал её взгляд кожей, как чувствуют прицел снайпера.

Васильев смотрел прямо в черноту её окна. Его лицо в резком свете прожектора казалось высеченным из камня. Тени залегли в глазницах, делая взгляд непроницаемым.

Он не отвернулся. Не прикрылся. Наоборот, он расправил плечи, позволяя ей рассмотреть всё — кубики пресса, дорожку волос, уходящую под ремень, пульсирующую вену на шее. Это была безмолвная демонстрация. Вызов.

«Смотри, училка. Смотри и желай. Потому что здесь, в лесу, твои оценки ничего не значат. Здесь решаю я».

Он провел ладонью по мокрой груди, стряхивая пот, и уголок его губ дрогнул в едва заметной, наглой усмешке.

Анна резко дернула занавеску. Ткань — старая, пыльная — отрезала её от этого зрелища.

Она стояла в темноте, прижав ладони к горящим щекам. Сердце колотилось так, что отдавалось в ушах. Между ног было мокро и горячо. Тело гудело, требуя продолжения, требуя прикосновения этих грубых, грязных рук.

— Черт бы тебя побрал, Васильев, — прошептала она в тишину.

Снаружи снова раздался удар топора.

Хрясь!

Теперь этот звук казался ей обещанием.


Сон не шел. Холод в домике стал пронзительным, забираясь под одеяло ледяными пальцами, но Анну лихорадило изнутри. Образ Артема — мокрого, полуголого, заносящего топор — стоял перед глазами, выжженный на сетчатке.

Где-то вдалеке, у озера, гудели студенты. Ветер доносил обрывки смеха, звон гитары и запах дыма. Там была жизнь — простая, молодая, понятная. А здесь, в темноте «преподавательского люкса», была только пыль и сосущая пустота внизу живота.

Анна не выдержала. Она откинула колючее казенное одеяло, накинула парку прямо поверх шелковой пижамы и вышла на крыльцо.

Ночной лес встретил её тишиной, которая бывает только перед грозой или бедой. Воздух был густым, влажным. Луна пряталась за низкими тучами, и лишь редкие фонари на столбах отбрасывали желтые, болезненные круги света на грязь полигона.

Анна закурила. Тонкая сигарета дрожала в пальцах. Она курила редко, только когда нервы натягивались до звона, и сейчас был именно такой момент.

Звук мотора она услышала раньше, чем увидела машину.

Низкое, утробное рокотание доносилось не со стороны главной дороги, а с боковой просеки, ведущей к заброшенным складам. Через минуту из темноты вынырнул массивный силуэт.

Черный внедорожник. Огромный, хищный, чужеродный в этом лесу. Он двигался медленно, переваливаясь через корни сосен. Фары были выключены. Горели только узкие полоски габаритов — злые красные глаза в ночи.

Машина остановилась у кромки леса, в «слепой зоне» для основного лагеря, но идеально видимая с крыльца Анны.

«Кто это?» — мелькнула тревожная мысль. — «Проверка из министерства? Ночью? Бред».

Дверь водителя не открылась. Зато от студенческих бараков отделилась тень.

Это был Артем.

Он уже оделся. На нем была темная толстовка с капюшоном, накинутым на голову. Он шел к машине не как хозяин полигона. Он шел как человек, идущий на эшафот — ссутулившись, спрятав руки в карманы.

Анна замерла, забыв про тлеющую сигарету. Она инстинктивно шагнула назад, в тень козырька, становясь невидимым наблюдателем.

Артем подошел к джипу. Стекло опустилось. Короткий разговор. Видимо, ответ Артема не устроил сидящих внутри. Тяжелая дверь распахнулась, и из машины вышли двое.

Даже с расстояния пятидесяти метров Анна почувствовала исходящую от них угрозу. Это были не студенты и не преподаватели. Крепкие, в кожаных куртках, они двигались с той ленивой уверенностью, которая свойственна людям, привыкшим ломать чужие кости.

Один из них, тот, что повыше, подошел к Артему вплотную.

Анна видела, как Артем напрягся. Его спина окаменела. Он был крупнее и, вероятно, сильнее этих двоих. С тем топором в руках он мог бы разнести их на куски.

Но он стоял смирно.

— Где бабки, щенок? — голос долетел до Анны обрывком фразы, искаженной ветром.

Артем что-то ответил. Тихо, сквозь зубы.

Реакция последовала мгновенно.

Высокий размахнулся и ударил Артема наотмашь. Открытой ладонью по лицу.

Звук пощечины — хлесткий, сухой — разорвал ночную тишину громче выстрела.

Анна вздрогнула, словно ударили её.

Голова Артема дернулась в сторону. Капюшон слетел. Это было унизительно. Не драка мужчины с мужчиной, а публичная порка провинившегося слуги.

Второй бандит шагнул вперед и с силой толкнул Артема в грудь. Васильев пошатнулся, едва удержав равновесие в скользкой грязи, но руки так и не вынул из карманов. Он позволял себя бить.

«Почему ты не ответишь?» — мысленно кричала Анна. — «Ударь его! Ты же можешь!»

Но она знала ответ. Он не мог. За его спиной стоял кто-то слабый — брат, мать, — кого эти люди уничтожат, если он проявит гордость.

Высокий схватил Артема за грудки, притянул к себе и что-то прорычал ему в лицо, брызгая слюной. Затем резко оттолкнул.

Артем остался стоять, опустив голову.

Мужчины вернулись в джип. Хлопнули двери. Внедорожник развернулся, выбросив из-под колес комья грязи, и растворился в темноте так же бесшумно, как появился.

Артем остался один в круге света от далекого фонаря.

Прошло несколько секунд. Он медленно поднял руку и вытер разбитую губу. Сплюнул на землю — темный сгусток, похожий на кровь.

Потом он повернулся и пошел к домикам.

Его путь лежал мимо крыльца Анны.

Она хотела убежать, скрыться в комнате, сделать вид, что спит. Но ноги приросли к гнилым доскам.

Он приближался. Его походка изменилась. Исчезла та пружинистая легкость хищника. Теперь он шел тяжело, волоча ноги, словно гравитация стала вдвое сильнее.

Когда он поравнялся с крыльцом, он почувствовал запах сигаретного дыма.

Артем резко поднял голову.

Их взгляды встретились.

Между ними было всего три метра и полная бездна.

Анна увидела его лицо. На скуле наливался свежий синяк, поверх старой ссадины. Но страшнее были глаза. В них не было той наглой похоти, которой он сжигал её через стекло час назад. В них плескалась черная, ледяная ярость и... стыд.

Стыд зверя, которого увидели слабым.

Он понял, что она видела всё. Видела, как его унизили. Видела, что он — не король этого леса, а должник, которого поставили на счетчик.

На секунду Анне показалось, что он поднимется на крыльцо и задушит её, чтобы убрать свидетеля своего позора. Воздух наэлектризовался.

— Довольны, Анна Викторовна? — прохрипел он. Голос был сорванным, чужим. — Посмотрели шоу?

Анна открыла рот, чтобы что-то сказать — оправдаться, утешить, предложить помощь? — но слова застряли в горле. Любое слово сейчас прозвучало бы как издевательство.

Она просто молча затушила сигарету о перила, не сводя с него глаз. В этом молчании было больше интимности, чем в любом разговоре.