# Искупление Санди

Элина Градова

Санди – баловень судьбы, любимый сын, неутомимый ловелас, уверенный в собственной неотразимости.

Индри – его сводная сестра, нелюбимая падчерица. Молчит, когда Санди над ней смеётся, обижает, игнорирует, словно она – полное ничтожество.

Но всего лишь один необдуманный поступок, переполнивший чашу её терпения, переворачивает привычный ход вещей, и клубок событий, начиная раскручиваться по новому сценарию, приводит туда, куда и представить невозможно…

## Глава 1.

Индри

Бреду по отмели. Море после отлива оставляет множество даров: красивые большие раковины, некоторые даже с перламутровыми шариками жемчужин, цветные камушки, иногда выносит трофеи с затонувших судов. Но я здесь не за этим, мы с Молли – моей ручной шакалицей выбираем из морских даров только полезное или пищу. Нам годится всё: выброшенная на берег рыба, водоросли, морские гады. Некоторые из них ядовиты, но я легко распознаю и даже ловко отделяю те части, которыми можно отравиться.

На плече у меня болтается что-то наподобие сумки: сплетённая из длинных стеблей, большая котомка на верёвке, свитой из таких же прочных, словно конский волос, трав. Всю добычу складываю в неё.

Набрав достаточно еды, мы идём к нашему жилищу: небольшой пещерке, неглубокой, но достаточно просторной, скрытой снаружи густыми зарослями тропических лиан. Прятаться здесь не от кого, остров необитаем, но всё-таки, за зелёным занавесом уютней.

Когда уже собираюсь свернуть с песчаного пляжа к дому, замечаю у самой кромки воды вдалеке, что-то довольно крупное, похожее на ствол дерева. Интересно, что за подарочек прислало море сегодня?

Надо посмотреть. Иду и с каждым шагом понимаю, что это не дерево, а проблема. Сердце замирает от нехорошего предчувствия.

На песке лицом вниз лежит мужчина, раздетый по пояс, на нём только брюки наподобие бриджей, босиком.

За прошедший год, что я обитаю на острове, море уже подкидывало подобные дары, чаще они были мертвы, но даже те, в ком сомневалась, отправлялись мною обратно, откуда их принесло. От мужчин и так одни несчастья и проблемы, а при нашем скудном рационе – остров-то не велик, и подавно. Да и не знаешь, честно говоря, чего ждать от таких гостей.

Всякий раз, когда мне приходится стаскивать очередное тело обратно в воду, чтобы волна слизнула свой сюрприз и унесла подальше, мучаюсь угрызениями совести. Но в диких условиях, каждый сам за себя. Вот и сейчас уже неприятно засосало под ложечкой, всё же, я не палач и не жестока, но выхода нет.

Я истово молюсь за каждого утопленника, но поскольку не знаю их имён, то от каждого что-нибудь оставляю на память, а когда обращаюсь к богу с молитвой на помин души, просто называю: мужчина с золотой цепочкой, парень с коралловым браслетом, пожилой господин с серебряными часами или, пират с дорогой печаткой.

Честно признаюсь, несколько раз снимала с них одежду, не полностью, а майку, например, или рубашку, однажды крепкие тканые брюки. Это не для поминовения, а потому что у меня одежды своей нет и взять неоткуда.

Так-то она здесь не особо нужна, всегда тепло, да я уже и голышом разгуливать привыкла, куда вся чопорность подевалась за год, но на всякий случай надо кое-что иметь. Вдруг, когда-нибудь пристанет к моему берегу судно, а моряки – народ горячий, что тогда буду делать? Конечно, глупо рассчитывать, что меня могут спасти чужие штаны или растянутая майка с широкого плеча, но всё-таки, иллюзия некоторой защищённости успокаивает.

Однако, отвлеклась, а Молли, меня опередив, уже плотоядно обнюхивает добычу.

Подхожу, уже понятно: довольно высокий человек и, похоже, не старый. Кроме серых бриджей на нём ничего нет. Кое-кого напоминает, но это невозможно. На спине утопленника чуть ниже лопатки кровоточащая глубокая рана, уже порядком разъеденная солёной морской водой, так и приманивает хищницу.

Молли в силу животной сущности, лишённая каких бы то ни было предрассудков и угрызений совести, всегда готова поживиться сырым мясом и очень обижается, когда лишаю её этой возможности, возвращая морю так много еды. Но я не настолько ещё деградировала, чтобы позволить шакалице питаться человеческой плотью, наблюдать, как она терзает тело, разрывая кожу, выгрызая мышечную мякоть, как в течение нескольких суток протухает на палящем солнце обглоданный труп, бывший когда-то человеком…

Подойдя совсем близко, уже собираюсь потянуть тело за руку или ногу к воде, но сначала надо что-то оставить на помин души. Вижу намотанные на запястье гранатовые чётки, бусины некрупные, но ровные и очень сочного оттенка, который не притушила даже морская соль, словно и впрямь зёрна граната нанизаны на нитку.

Пронзает мысль: я их уже видела. Мужчина лежит ничком, в волосах бурыми змеями запутались водоросли, я не вижу лица, но даже со спины теперь уж точно узнаю своего сводного брата Санди. В это невозможно поверить! Жизнелюбивый живчик Алессандро, не имеющий к морю никакого отношения, вопреки тому, что живёт в семье капитана, не мог здесь оказаться никак!

Борюсь с желанием перевернуть вверх лицом и подтвердить опасения или наоборот, удостовериться, что ошиблась, что маловероятно. Но лучше, не глядя стащить в воду и так и не узнать наверняка, что море подкинуло мне того самого гада, из-за которого я оказалась здесь. Мне его не жаль…

Нет! Только себе не врать! Жаль! Но, если оставлю, моя жизнь превратится в ад. Один раз уже превратилась!

Нагибаюсь, разматываю чётки, цепляю себе на руку и понимаю, что за этого незнакомца буду молиться по-иному, называя по имени. Берусь обеими руками за предплечье и оттаскиваю к воде, тяжеленный гад, даётся мне эта работа с трудом. Да и манёвр оказывается немного не таким, как планировала, всё-таки, в повороте он переваливается на спину, и я убеждаюсь… Санди.

Ну и как теперь его топить? Так хоть тешила бы себя надеждой, что не он. Хотя, Санди ни с кем не спутать. Тем более, что под пальцем с внутренней стороны его запястья, кажется, чувствую пульсацию. Он даже не труп!

Присаживаюсь на корточки, всматриваюсь в знакомое лицо. На скуле довольно серьёзная ссадина, тёмные волосы, смешавшиеся с песком, сосульками липнут ко лбу, на щеках проступила щетина, в которой запуталось множество песчинок, белёсые бескровные потрескавшиеся губы чуть приоткрыты.

И даже в таком виде, красив, словно бог. Густые тёмные ресницы, будто ему подвели стрелки вокруг глаз, сейчас отбрасывают настоящие тени на нижние веки, тонкий породистый нос, правильный мужской подбородок, чётко очерченные губы, не пухлые и не бантом, но словно их прорисовывали специально. А если ещё представить глаза, которые сейчас спрятаны под плотно сомкнутыми веками, смешливые и наглые, цвета спелых зелёных оливок, что в наших краях – большая редкость, то вообще, неотразим.

И надо же было богам подарить всё это богатство одному человеку! Даже не человеку, а бесу в человеческом обличье!

Слишком много красоты для земного существа, если бы я не знала этого засранца с подросткового возраста, могла бы подумать, что и вправду имеет божественное происхождение. Если, к этому добавить, что у Санди прекрасная мужская фигура, с хорошо выделенными мышцами, широкими плечами и стройной талией, чем может похвастаться отнюдь не каждый мужчина, то становится абсолютно понятно, откуда в этом парне столько наглой самоуверенности и эгоизма.

Ещё бы! Девчата и бабы нашего посёлка от мала до велика, все, как одна, готовы пасть к его ногам. Чтобы этот баловень судьбы, не вытирая башмаков, гуляючи прошёлся прямо по ним.

Однако, как этот распутный герой-любовник оказался на моём острове? Я – единственная, кто сумел сюда добраться в целости и сохранности и секрета, куда отправляюсь, никому не открывала.

Кажется, он не дышит, похоже, в лёгкие попала вода. Вот он – момент истины: спасать или нет? Если сейчас просто уйти, то, скорее всего, засранец умрёт, потом останется только спихнуть в море и забыть. А если попытаться прокачать грудь, вытолкнуть воду из лёгких, то они расправятся и, глотнув воздуха, разбудят тело, тогда ещё вопрос, кто кого утопит?

## Глава 2.

Мучаюсь дилеммой ровно минуту и, всё же, что-то человеческое, жалостливое, то самое, что давно пора позабыть, выбирается на поверхность души и крепнет. Всплывают позабытые образы, что ещё недавно гнала из памяти: жизнелюбивый красавчик, излучающий море позитива, такой соблазнительный, что ни одна девчонка, просто не в силах сопротивляться его обаянию. В том числе и я, только обаять меня Санди никогда не пытался. Потому и устояла. Правда, был один случай, но какое уж там обаяние. Однако, и это воспоминание заставляет сердце учащённо биться.

Если бы… Если бы всё было по-другому тогда!

А сейчас он в моих руках: могу казнить, могу миловать. Но, что реально выбрать? И медлить нельзя!

И я принимаю решение, абсолютно трезво осознавая, что оно поменяет мою жизнь кардинально. А как именно, одному Богу известно, но скучать, точно не придётся!

– Ладно, гадёныш, будешь должен! – разве поднимется рука спихнуть в море того, кто уже много лет был и остаётся, несмотря ни на что, героем моих девичьих грёз?! Сначала спасу, а потом подумаю, что с ним дальше делать!

И я, матеря себя последними словами, крайне удивляя Молли, затаскиваю Санди животом на своё колено, так, чтобы голова свисала ниже. Делаю несколько движений, словно раскачивая его туда-сюда, ох, и тяжёлый же кабан, вроде и не толстый! И из него, наконец-то извергается поток воды вперемешку с остатками какой-то пищи. Бррр!

Дальше спасённый герой заходится кашлем, в промежутках делая судорожные вдохи, значит, теперь сможет позаботиться о себе сам. Сталкиваю тяжёлое тело со своей ноги обратно на песок, он, ничего не соображая, пытается встать на четвереньки и продолжает кашлять, тут же захлёбываясь остатками морской воды, всё ещё покидающей желудок. А моя миссия на этом закончена.

Бросаю гранатовые чётки перед его носом и ухожу подальше от пляжа. Мы с Молли собирались поужинать. Вот этим и займёмся, а наглая морда, никуда не денется: островок имеет форму кольца, в середине которого кратер уснувшего вулкана, наполненный пресной дождевой водой, и сколько ни плутай, вернёшься туда, откуда начал. Отправиться в новое плавание, думаю, братец не решится.

Придётся ему смириться с реальностью, а мне в сложившихся обстоятельствах подумать о себе. Вернее, я больше вообще, ни о чём думать не могу: Санди! Самый красивый парень из всех, что когда-нибудь встречала, на моём острове, в моих руках! И никакой конкуренции! И, вообще, я на него, как бы, зла!

***

Я – Индри, чучело, посмешище, позор семьи, проклятое отродье, каких только прозваний не придумали мне близкие люди, да и неблизкие во всём рыбачьем посёлке, где я родилась и жила.

Матери не помню, она умерла, когда мне не было и года, нянчилась со мной соседка по имени Молли, седая узколицая сухая старуха, довольно специфической внешности, но я её любила, а она была ко мне добра. Отец подолгу не показывался дома, и Молли оставалась моей единственной семьёй, а я её, поскольку она была одинока не меньше.

Когда мне исполнилось двенадцать, Молли не стало, и отец женился вновь.

Бывают ли хорошие мачехи, не знаю. Мне попалась такая, какими их обычно описывают в детских сказках: вечно недовольная, вечно злая, беспокоящаяся только о своих детях, притащившихся с ней в наш дом.

Хотя поначалу, я поверила отцу, что он приведёт маму. Она станет заботиться обо мне и любить. Я даже радовалась и так хотела стать ей настоящей дочкой.

Несмотря на то, что детство прошло с нянькой, мне всегда было завидно девочкам, у которых были мамы. Вот и размечталась, что теперь она станет заплетать мне причудливые косы и шить нарядные платья, я смогу перед сном делиться с ней тайнами о мальчиках, которые нравятся, а она, выслушав мои новости, укутывать одеялом и целовать на ночь, желая сладких снов. Глупая маленькая девочка! Наивные мечты!

Она и целовала, и укутывала, но только своих ненаглядных, а не меня.

Почему они все оказались у нас? Ведь где-то же жили раньше, не на помойке, наверное?

Мачеху звали Кларисса, но откликалась она на Клару, по крайней мере, когда так называл её отец, на мои призывы ноль внимания, как бы ни назвала.

У сводной сестрицы имечко вообще, интересное – Неола, я сократила до Ола, хотя, судя по полному имени, она считает наоборот. Ола младше меня на год, и вначале мы даже подружились, но влияние Клары бесследно не прошло, довольно скоро дружба наша иссякла. Да и с чего бы ей крепнуть, когда одна – мамина принцесса, а вторая – проклятое отродье?

Отдельного рассказа заслуживает сводный братец. Он старше меня на два года. Зазнайка невероятный, а чего зазнаваться, когда пришлые? Из всего добра, что при нём было – маленький фанерный чемоданчик со сменными штанами да рубашкой, а ботинки, вообще, единственные, в них и явился.

Имя, правда, мне понравилось: Алессандро, что означает: мужественный, как у великого полководца. Пока был подростком, я особенного внимания на него не обращала. А чего смотреть на тощего долговязого мальчишку, может и симпатичного, конечно, но который строит из себя незнамо кого?

Тем более, мачеха заваливала меня постоянной работой по дому. Именно меня, Ола, видите ли, ещё мала, хотя для мытья полов или окон разница в год, по-моему, роли не играет, а для Санди, как она ласково называла сына, это – не мужское дело.

Вот такая образовалась у меня семья, так мы и познакомились с Алессандро…

Отец в учреждённые Клариссой правила не вмешивался, потому что, будучи капитаном и хозяином шхуны, вечно пропадал в море.

Море – единственный источник дохода для людей, живущих на берегу, оно кормит и даёт заработать. Отцовское судно регулярно фрахтовали для грузоперевозок, он надолго уходил в плавания, потом возвращался, привозя заморские гостинцы, и рассказывал о дальних странах. Его рассказы больше походили на сказки, слишком уж диковинная жизнь в тех краях, чудная, непривычная.

Эти его короткие приезды домой становились долгожданной отдушиной, потому что при нём Кларисса не смела меня гнобить, и старалась хотя бы делать вид, что относится так же, как к своим детям…

И вот главная Клариссина гордость и забота несколько минут назад чуть не испустила дух, если бы не моя доброта. Наверное, до сих пор ползает по песку и давится морской водой. Интересно, как он тут очутился? На лодке что ли поплыл? Уж чего-чего, но особых талантов в плавании за сводным я не припомню, да и рвения к водным процедурам тоже. Это чудо, что он оказался на моём острове! Только вот зачем?

## Глава 3.

Я уже смирилась с одиночеством, и даже научилась им наслаждаться. Зачем люди, если от них одно зло? Пренебрежения и насмешек мне хватало с ранних лет. Почему? А почему белую ворону не принимают в стаю? Загадка…

Время шло, и вот мне уже шестнадцать. Я превратилась в девушку, но увы не похорошела. Как была тощей костлявой дылдой, так и осталась. Кларисса уже даже отцу выговаривала,

– Посмотри, Арно, что за чудо выросло! Издалека, как цапля на болоте. Ноги длиннющие, колени масластые, ни попы, ни груди, ростом почти с мужика, и с лица не красотка. Что и есть, так одни глазищи. Да и те, не как у нормальных людей, не карие, не зелёные, а какие-то рыбьи, то ли серые, то ли голубые. А отстоят друг от дружки так далеко, словно и впрямь, рыба.

– Помолчи, Клара, – осекал обычно он, – не тебе судить о женской красоте. Индри в мать пошла, а ведь я когда-то в неё влюбился, – потом добавлял себе под нос, – и до сих пор люблю…

Ещё два года красоты не прибавили, и в восемнадцать я по-прежнему напоминала угловатого мальчика-подростка с почему-то длинными волосами. Одна и гордость – волосы: густые, волнистые, цвета спелой пшеницы. Но этот аргумент невелик в споре с ровесницами, да и со сводной сестрицей. Если честно, я завидовала.

Её тело налилось, не успев даже толком вырасти.

– Есть за что подержаться, – нахваливала Кларисса дочурку, – что сзади, что спереди! – а Ола от этой похвалы, ещё больше прогибаясь в пояснице, выпячивала соблазнительно зад и выкатывала грудь колесом. Она, как и все в посёлке, смугла и чернява, яркая, красногубая от природы, невысокая, с чисто женской фигурой в форме гитары, хоть сейчас в её семнадцать, бери и играй, и откликнется, и запоёт.

Я, по сравнению с ней, не то что гитара, а только лишь смычок для скрипки, которую видела однажды, когда отец взял меня в недальнее плавание. Какое же прекрасное было время!..

***

Отцовская шхуна «Иллария» прибыла в небольшой портовый городок, в паре недель пути от родных берегов. Там оказалось намного веселей, чем в нашем захолустье под говорящим названием «Де пескадор», где кроме рыбаков да их жён с детьми, никто не проживает. А здесь, жизнь кипела, ярмарочная площадь звенела голосами торговцев, пестрела яркими красками товаров, удивляла чужеземными лицами, пахла не только сырой рыбой, как наш посёлок, но пряностями, сладкой ванилью, корицей и кофе, тем, который варили тут же на раскалённом песке и угощали вместе со сладким щербетом, в благодарность за покупки.

В ту поездку отец баловал меня: накупил разных нарядов, украшений: бус, серёжек, браслетов и даже отвёл в женскую лавку, где позволил выбрать мазилки, какие только захочу. Я была счастлива. Хоть пользоваться всеми этими штучками и не умела, но что тут сложного? Садись да выводи угольным карандашом дугой чёрные брови, как у Олы или самой Клариссы, или крась алой помадой губы, отчего они будут не менее соблазнительны, чем у сестрицы.

Но главное, что меня поразило – большой книжный магазин! Чтение всегда, как только научилась складывать буквы в слова, было моей слабостью, и отец это поощрял. Он, со словами,

– Выбирай, что захочешь, – оставил меня в этом царстве на целых три часа, а сам отправился уладить дела с грузом. И я выбрала! На шхуну папа тащил по увесистой связке книг в каждой руке! Я ликовала! Чего там только не было! И книги по географии, и о животных, и пяток модных любовных романов и самая главная моя тайна: «Дамский трактат»!

Мне его посоветовала продавщица,

– Хочешь, милочка, владеть мужскими сердцами?

– Конечно, хочу! Кто ж откажется? – хотела воскликнуть, но лишь зарделась, так что ушам стало горячо, и молча кивнула. И она упаковала мне главную инструкцию по мужикам в середину стопки, чтобы папе не попалась на глаза.

Но он и не интересовался, просто оплатил счёт, когда вернулся, и посмеявшись,

– Ну, дочка, станешь в посёлке самой умной, когда прочтёшь! – подхватил ношу. Мне было немного неловко, когда продавщица на эту его шутку прыснула в кулак и заговорщически подмигнула, но он ничего не заметил, и мы пошли на корабль…

На обратном пути я попросила отца брать меня и впредь в путешествия, но он отказал,

– Не женское дело, Индри. Надо замуж выходить.

– Да кому ж я нужна-то, папа? Ведь, цапля же! – как ни крути, правде в глаза глядеть научилась.

– Найдётся и на тебя любитель, а что красоты твоей не замечают, так дураки потому что, дальше нашей дыры носа не казали, вот и не знают, что люди могут быть другими. Я твою маму нашёл далеко отсюда, на чужом берегу, в дальних краях, где воздух прозрачен, как горный хрусталь, а дыхание клубиться туманом, оттого, что он холоден и свеж. Женщины там белокожи и синеглазы, и напоминают высокий ковыль, а мужчины большие, широкоплечие и могучие, так что эти женщины рядом с ними, как тонкие тростинки.

– Мужчины так же высоки, как наш Санди? – уточнила я, потому что мой сводный братец тоже, как белая ворона среди своих друзей, но от этого почему-то только выигрывает, в отличие от меня.

– Да, Санди к ним ближе, но всё же, парень не такой светлый, как те люди. У него волос каштановый, хотя и не курчавый, глаза в зелень, и тонок в чертах. Роста, пожалуй, почти, как они, но не столь могуч.

– Значит, он похож на отца? Ведь, Кларисса и Ола низкорослы и приземисты, и черноволосы, к тому же.

– Клара овдовела за год до нашей женитьбы, её покойного мужа Карло я хорошо знал, он был моряком. Внешне, такой же, как все мы: черноволосый, коренастый, смуглый. Неола точно его дочь, а откуда у Клары взялся такой необычный сын – не моё дело спрашивать, если Карло принял его.

– А, что с ним случилось? Забрало море? – это не удивительно, в наших краях для мужчин самой распространённой безвременной кончиной является море. Оно кормит, оно же и забирает. Справедливая жертва.

– Да, море, но он помог себе сам, – вздохнул отец.

– Как это? – мне интересно всё, что бы он ни рассказывал, лишь бы подольше побыть вместе, потому что ещё совсем немного, и мы увидим родной берег и посёлок, куда я вовсе не спешу.

– Вон там, – отец махнул рукой куда-то за горизонт, – есть риф, а за рифом остров. Он недоступен ни для судов, ни для лодок, а простому пловцу не доплыть, потому что далеко. Но всегда находятся чудаки, которые мечтают преодолеть острые пики рифа и побывать там. Столько уже народу пропало в этих водах, но море лишь иногда возвращает их тела или обломки судов, а чаще, ничего. Ни одного счастливчика живым ещё не вернуло. Поэтому он и называется островом "Проклятых".

– Так уж ни одного? А, может, они, достигнув его, просто остаются жить да поживать? Может там рай земной?

– Даже не вздумай, дочка! – отец прочёл моё любопытство на раз, – я знаю, что ты прекрасная пловчиха, и уж, если и назвать тебя рыбой, то никак не за глаза цвета моря, а за ту ловкость и свободу, с которой чувствуешь стихию, принимаешь её и не боишься. Я знаю, что море тоже тебя любит, но не пытайся испытывать судьбу.

– Нет, пап, что ты! Я просто подумала, вдруг…

– Никаких вдруг! – я честно покивала головой, а потом, когда отец уснул, пошла в рубку и спросила у штурмана Брауни морскую карту здешних вод. Он, не отрываясь от штурвального колеса, мотнул головой на широкий стол, и не вынимая изо рта дымящей трубки, пробасил,

– Смотри, Индри, если разберёшься, мы как раз по ней держим курс.

Я разобралась: нашла порт, куда ходили с грузом, по пунктиру, проложенному на карте, добралась до места приписки судна. То бишь, нашего посёлка, а потом чуть поодаль от него, где-то в четверти пути от родных берегов, в непригодных для судоходства водах, заштрихованных чёрными крестами, выделенный красным цветом, острозубый риф, а за ним причудливое, непонятно-расплывчатой формы образование, напоминающее баранку, на котором так и было написано "Остров Проклятых".

________________________________

* De pescador – рыбачий

## Глава 4.

М-да… Вряд ли, туда можно доплыть, и, наверное, там, отнюдь не райское место. Где возделывать землю, ведь он так узок? Может, там голые скалы, и на каменистой почве ничего не растёт…

***

В следующее плавание отец меня не взял, слишком далеко. По всем статьям сопровождать его должен был Санди, как будущий преемник настоящего мужского дела, но он отказался, и в море отец ушёл один.

Ола вовсю мутила с парнями, её даже звали замуж, но она никак не могла определиться: то ли дать согласие красавчику Антонио – потомственному рыбаку, который уже так успел просолиться морем и пропахнуть рыбой, что даже если его перед свадьбой вымачивать неделю в цветочной воде, вряд ли отобьёшь запах. Либо Джорди – толстому, гугнявому кабану – сыну хозяина кабака – единственного культурного заведения на всю округу.

Меня никто замуж не звал, я всё больше бесила и раздражала Клариссу, потому что уже порядком ей надоела, и, как бы ни старалась, она считала меня криворукой, бестолковой и, вообще, никак не могла взять в толк, за что отец любит и балует, если совсем не за что.

Зато Санди – её любимый сыночек, от которого никакой пользы совсем, почему-то всегда был обласкан, накормлен самым вкусным, одет в самое красивое, и откровенно загуливал со всеми девками и бабами подряд, не пропуская ни одной случайной юбки. Да, что говорить, многие мужья опасались выйти в море, оставив без присмотра своих рыбачек, такой он ходок. Ни одна, даже самая верная жена не смогла бы устоять, если бы Санди её возжелал…

И вот, однажды, когда я в очередной раз намывала полы в нашем большом доме, как всегда, босая, подвернув подол юбки за пояс, чтобы не мешался, в ранний час, в который все ещё спят, наш гуляка после бурной ночи, заявился домой. Какой-то чёрт дёрнул его войти именно в это время и наткнуться на меня,

– Всё пашешь, сестрёнка? – спросил участливо, проходя на кухню прямо в уличных ботинках, чтобы напиться воды, обогнул меня, лизнув взглядом по голому бедру. Я скорей одёрнула подол, но малость поздновато…

Внешне Санди мне нравился тоже, как и всем другим женщинам. Мои глаза, вопреки сопротивлению, так и липли к его ладной фигуре и обаятельной мордахе.

Украдкой, когда никто не видит, я разглядывала братца, любуясь и, в то же время, надеясь найти хоть какие-нибудь недостатки. Увы, напрасно: Санди – само совершенство. И об этом прекрасно осведомлён.

Как и любой нормальной девушке, мне тоже хотелось мужского внимания. Не сальных взглядов, каких-нибудь никчёмных перестарков, а чистой, искренней, взаимной любви. Я мечтала о красивом, глубоком чувстве. Любовные романы, купленные в ту поездку с отцом, мне в помощь.

И я грезила, представляя себя на месте главной героини, а героем моих девичьих грёз всякий раз, естественно, оказывался сводный брат. Как говорится: «от добра, добра не ищут!» Да и как бы ни силилась заместить его кем-то другим, ничего не получалось. Сразу становилось не интересно.

«Дамский трактат» я зачитала до дыр, штудируя его исключительно впотайку от домашних. Представляю, как бы взвилась Кларисса, увидав у меня в руках такую книжку, точно бы нажаловалась отцу! Короче, в теории к любви я была готова на сто процентов, подкована, так сказать, на все копыта. Но практики не предвиделось. А, честно говоря, уже хотелось испробовать некоторые полезные советы из умной книги, и в мыслях предметом моих экспериментов непременно становился сводный брат.

Иногда мне снились странные сны, в которых я была прекрасна, словно нимфа, а он совершенен, как бог, хотя ему для этого ничего и не требовалось, куда уж совершенней. Я просыпалась и старалась удержать красивую сказочную картинку подольше, но, как правило, пробудившись, надо было сразу браться за дела. Да и грёзы эти, и сны ни к чему. Вдруг ещё размечтаюсь, и выдам себя!

Уж я-то знаю Санди слишком хорошо, для того чтобы не только ли влюбиться, но и доверять в целом. Начиная ещё с поселковой школы, в которую мы ходили все вместе, я уяснила, что девчонок он ни во что не ставит, ни одной не любит и не любил, зато в себя влюблён до глубины души…

И вдруг этот самовлюблённый павлин обратил на меня внимание. Да ещё и безо всяких церемоний, никакого тебе подхода, ласкового слова. А чего церемониться с чучелом, которое перед его носом маячит болотной цаплей, путается под ногами уже седьмой год, мамочку его раздражает, и никому не нужно? Такая любому вниманию обрадуется!

Даже если просто подкрасться сзади, схватить её за грудь, пусть и не такую арбузную, как у сестрицы, но всё-таки, где-то там имеющуюся, да потащить к себе в спальню. А зная, что в утренний час, когда все домочадцы видят десятый самый сладкий сон, да и кто, домочадцы-то: любимая мать, да бестолковая сестра, и подмоги ждать неоткуда, даже если бы и закричала, почему бы не осчастливить дурёху своим вниманием?

Иная девка уж и так, и сяк перед ним выплясывает, прихорашивается, песни поёт в хороводе или смеётся звонче остальных, лишь бы глаз положил, лишь бы позвал с собой. А тут-то посмешище убогое, точно воспарит до небес от счастья!

Только не рассчитал любимый братец, что чучело огородное и посмешище убогое, взращённое на высоких романтических образчиках дел сердечных, не оценит такого подхода и вместо благодарности, брыкаясь изо всех сил, лягнёт голой острой пяткой благодетеля в то самое главное место, которым он так сильно гордится.

Неожиданная, ошеломляюще-нестерпимая боль застала Санди у порога собственной комнаты. Пташка почти попалась, силки были крепки, и птицелов уже праздновал победу, предвкушая, как сорвёт с девственного тела одежды, накроет робкие девичьи губы поцелуем, точно первым, целоваться ей больше не с кем. Кому из парней нужна такая костлявая дылда? Кроме него самого, все местные мужчины ей, в лучшем случае, вровень, а большинство даже ниже ростом. Свысока кроме Санди, поглядеть на Индри некому, и отца-то давно переросла.

И вот эта долговязая дурища, то есть, я, вместо того, чтобы разомлеть от его донжуанских объятий, тихо порадоваться, что наконец-то заметили, и покорно обмякнув, позволить затащить в постель, принялась лягаться, как необъезженная кобыла, да ещё и врезала со всей дури по святому! Да так, что горе-любовник взвыл волком. Выпустил добычу из рук и осел тут же на пороге! Пришлось зажать ему рот, чтобы на волчий вой не прибежала Кларисса спасать любимое чадо,

– Молчи, болван, не позорься, ползи к себе, я сейчас принесу из погреба что-нибудь холодное, и приложишь к своим драгоценным чреслам, – что мне его пожалеть, что ли? Сам выпросил. Я, в ужасе представив, как взовьётся мачеха, в этот момент даже не вспомнила о тайных грёзах по сводному. А ведь мечталось совсем по-другому!

– Какая же ты сука, Индри! – только и смог выдавить сквозь сжатые зубы, но послушно потащился к себе.

Нормально?!

## Глава 5.

Пришлось вместо того, чтобы дальше заниматься полами, лезть в погреб, доставать оттуда банку с томатами, что хранилась ещё с прошлого лета, ничего холоднее не нашлось.

– На вот, – подала развратнику, – остуди ушиб, – он только глянул исподлобья, но банку принял. Лицо бледное, на висках капельки испарины выступили мелким бисером, а сам согнулся в три погибели на кровати, подтянув согнутые колени к животу. Стало его жаль, захотелось промокнуть влагу на лбу, коснуться побледневшей щеки, погладить по волосам. Противоречиво захлестнуло чувство вины,

– Что, так сильно? Извини, я не хотела, – оправдываюсь. Вернее, я конечно же, хотела, но чего-нибудь красивого, а не такого козлячьего наскока.

– Так бы и сказала, что не хотела, – ворчит, – что мне баб мало что ли?! – лежит, зажался весь и разогнуться не может. И вот эти слова, про баб, сразу отрезвляют,

– А, сам-то, вообще, не догадлив? Может, мне ещё с плакатом надо было полы мыть: "Дорогой Санди, мне ничего от тебя не нужно! Иди, осчастливь, какую-нибудь другую дурынду!"

– Сама ты дурында! – ворчит, но понимает, что винить, кроме себя, некого. Ко всякой женщине подход нужен, даже к цапле!

***

Короче, карьеру героя-любовника брату я на некоторое время запорола. Его деловая мамаша не сразу поняла, что произошло. В ближайшие дни парень сказался приболевшим, но и потом, спустя время, заделался домоседом, прямо, как подменили. И только я знала о причине такой перемены. Периодически пыталась спросить, как дела, но не решалась, и, если честно, то всё чаще тёмными ночами представляла, что бы было, не заупрямься я в то утро?

Может, напрасно так брыкалась? Ну поупиралась бы, да согласилась, ведь не зря же за ним все поселковые бабы увиваются, наверное, много потеряла. Теперь и не узнаешь…

А Клариссе не до сына, она нервничает из-за Олы, сестрица льнёт душой и телом к рыбаку Антонио, а мамаше хочется кабак. Из-за этого между ними регулярно вспыхивают скандалы, и мы все очень ждём отца из плавания. Но причины ожидания у нас разные.

Я каждый день не по разу бегаю на берег, не к причалу, где место для якоря отцовской шхуны, а на мыс, оканчивающийся высоким утёсом. Оттуда всегда можно увидеть точку корабля намного раньше, чем она приобретёт узнаваемые очертания.

Так и представляю, как наша красавица, развернув белые паруса, мчится навстречу родным берегам. Волны, пенясь барашками, ударяются о её нос и разбиваются брызгами, потому-то ничто не может остановить или замедлить судно, почувствовавшее родной причал. Так всегда говорит папа!

Но сколько ни вглядываюсь, горизонт чист…

В конце концов, когда выходят все сроки, мы, не произнося вслух, признаём, что ждать больше нечего, случилось что-то непоправимое, чего боится каждая семья моряка или рыбака, отправляя его в плавание. В этот раз мы такие не одни, кроме отца посёлок не досчитался ещё тринадцати человек команды – неплохая дань морю. Но я не поверю, пока своими глазами не увижу доказательств.

Для меня потерять единственного близкого человека, которого люблю и, который меня любит – самое страшное горе, для брата и сестры – ничего особенного, они к нему особо и не привыкали, для Клариссы – это утрата хорошей обеспеченной жизни, и главный аргумент в пользу выбора зятем – сына кабатчика Джорди.

Она торопит Олу с браком, пока не все ещё смекнули, что вскоре её цена на рынке невест сильно упадёт, из-за тающего приданого, хотя мачеха, дабы дочери не прослыть нищей, вывернула все закрома, отобрала даже папины подарки. Только книжки не тронула. Кроме меня, такое добро никому не нужно. И на том, спасибо!

До этого весёлая и легкомысленная сестрица, утопая в слезах, под давлением матери соглашается на толстосума, и я ни капли ей не завидую, лучше уж, прозябать в одиночестве, чем каждую ночь задыхаться под жирным слюнявым кабаном, хоть он и станет когда-нибудь хозяином главного заведения в посёлке.

Отгуляв весёлую свадьбу, весёлую не для невесты, отправив дочь в новую семью, практичная хозяйка принимается за меня, заваливая работой и беспрестанными укорами, что я вишу у неё, как хомут на шее и проедаю оставшиеся капиталы. В отличие от меня, бездельник Санди, впавший в депрессию по понятным причинам, живёт припеваючи, абсолютно ничего не делая.

Кларисса квохчет вокруг него, как заботливая наседка, заглядывая в глаза, а он всё время недоволен. И тут до неё доходит, что не всё ладно в Датском королевстве. На прямые вопросы,

– В чём дело? Не приболел ли, сынок? – тот отделывается то ворчанием, то отговорками, и обеспокоенная мамочка начинает молча наблюдать.

Однажды, укрывшись в своей комнате и не притворив дверь, она слышит наш разговор,

– Ну, ты как? Всё ещё проблемы? – это я собралась с духом.

– Прибить бы тебя, Индри! Ещё и язвишь? – обиженный ответ.

– Искренне сожалею, – оправдываюсь. Мне, действительно, честно жаль, что всё так вышло, – может, к Милене сходишь? – это одна из самых ярых поклонниц моего братца, готовая для него на всё.

– Ещё не хватало, чтобы эта похотливая дура раззвонила на весь посёлок о том, что Алессандро стал импотентом! – фыркает, – давай на тебе проверим, – предлагает.

– Попробуй, если не хватило, – соглашаюсь, – вообще, гоголь-моголь приготовлю! – почему он со мной так? Ну, раз уж по-другому не может, то и ответ мой соответствует. Разочаровал он меня окончательно.

– Ах, вот в чём дело! – Кларисса фурией вылетает из своей засады и, не разбираясь, начинает обвинять во всех смертных грехах. Она машет на меня руками, как ветряная мельница, стараясь попасть по лицу, больно таскает за волосы и истошно орёт.

Меня никогда никто пальцем не трогал, ни папа, ни Молли, а я, в своей привычке уважать старших, даже не знаю, чем ответить! От этого, и творящейся несправедливости, втройне больней. Никакие аргументы и оправдания её не интересуют, зато наконец-то нашёлся замечательный повод прогнать падчерицу из родного дома. Никак не могу поверить, что это всё происходит наяву!

Виновник торжества вместо того, чтобы признаться в том, что не всё так однозначно в нашей истории, только глядит, насупившись, и не мешает своей мамаше поливать обидчицу почём зря. А когда та выталкивает меня за порог, вообще, уходит в комнату, буркнув напоследок,

– Мало тебе, цапля!..

## Глава 6.

Это первая ночь, когда я сплю не в своей комнате, а в хлеву.

Горько и обидно до слёз. Вот появился бы сейчас папа! Уж он бы задал трёпку этой Клариссе – крысе и крысёнышу её недоделанному. В этот момент я ненавижу их обоих, и Санди мне ничуть не жалко, будь моя воля, ещё бы ему наподдавала!

Лежу на соломе, приготовленной на подстилку скотине, что сухой копной скинута в огороженный угол. Значит, я и есть скотина, если лежу на ней. Слёзы бессилия застилают глаза, я давлюсь ими, реву и кляну свою несчастную судьбу! Вот почему так? Кому-то и красоту бог дал и любовь, и счастье, а меня во всём обделил! Разве я провинилась в чём-то? Работаю целыми днями, не поднимая головы, лишнего себе не позволяю, да мне, и мачеха не даст, а кто-то живёт в своё удовольствие и спит на чистых перинах, а я в хлеву, как собака!

Наревевшись, нажалевшись себя, засыпаю…

***

Всего ночей получилось три, и во вторую я уже не ревела. Чтобы не голодать, набрала томатов в огороде и слив в саду, а хлеба позаимствовала у свиней, не из кормушки, конечно, а из припасов. Ведь их кормёжку и иную мою работу никто не отменял.

И вот тут я вспомнила про остров «Проклятых»! Дом без близких людей – не дом, а выгнать бесстыжую бабу с её баловнем – сыночком мне не под силу, и подмоги ждать неоткуда.

Вторая и третья ночи дали время продумать побег на таинственный остров до мельчайших подробностей. Я и раньше не раз прикидывала, почему до него никто не добирался живым. И по всему выходило, что пловцы, надеясь на более короткий и безопасный путь, пускались в плавание утром или днём во время отлива, когда светло и не так страшно, становятся видны издалека очертания берега, отмели длиннее, а путь соответственно, короче. Но этим умникам, наверное, не приходило в голову, что в это же самое время максимально выступают вверх и гребни рифа, которые легко не заметить и разбиться.

В отличие от многих даже самых ловких и сильных мужчин нашего посёлка, для меня лишняя морская миля или две-три сверх, не играют особой роли, вода – моя вторая стихия, если не первая.

Плавание на остров – дорога в один конец, брать туда нечего, да и не возьмёшь, налегке бы добраться. Сбегав напоследок на утёс, так и не увидев там никакого корабля, мысленно прощаюсь с отцом, бросаю последний взгляд на посёлок и спускаюсь к безлюдному пляжу.

Дело к вечеру, солнечный диск уже макнулся нижним краем в море, прочертив по глади золотую дорожку, как раз самое время пускаться в авантюру. Сбрасываю платье, сандалии, пусть думают, что цапля Индри утопилась или пошла купаться и утонула, на мне только бирюзовое ожерелье – единственный отцовский подарок, который удалось утаить от Клариссы. А ещё крепкий верёвочный браслет, к которому привязан ножик и герметично закрытая баночка со спичками. Все эти приёмчики с трутом или кресалом не для меня, я же не случайно окажусь на острове, а намеренно, так почему бы не продумать хотя бы такую малость? Если окажусь, конечно…

Без раздумий кидаюсь в воду, уж если, и море меня отвергнет, то жить незачем…

***

На суше оказываюсь глубокой ночью. По ощущениям плавание заняло часов пять – шесть, а может и больше, в воде время ощущается и течёт по-иному.

Лежу на песке, как бы хорошо ни чувствовала себя в воде, надо признать, что сил не осталось. Проползаю немного вперёд, туда, где сухой песок ещё не остыл, и где меня не захватит врасплох вода, и засыпаю…

Утро возникает неожиданно, не шумом прибоя или клёкотом морских птиц, а мокрым любопытным носом, тыкающимся мне в шею. Открываю глаза: собака серо-песочной масти,

– Джеки, ты откуда здесь? – у нашего соседа псина похожа на эту, такой же дикий окрас длинной шерсти, я спросонья подумала, что она и есть. Но Джеки оскалился, обнажая острые клыки, шерсть на загривке поднял дыбом и, отскочив примерно на метр, злобно зарычал. Приглядевшись, понимаю, что слишком уж лисья морда для пса, но не лиса. Да ещё и явно, дикая. Припоминаю картинки из книги про животных, что когда-то привезли с отцом, похоже, что это шакал. И вовсе не ручной. Скорее всего, зверюга собиралась употребить меня в пищу, а я нарушила её планы.

Не знаю, есть ли жизнь на этом острове в иных формах, но если мне придётся делить соседство с шакалом, то стоит предложить мировую. В конце концов, я оказалась здесь позже, значит, нарушила её покой. Именно её, поскольку понимаю, что передо мной самка, причём, её заострённая морда, очень напоминает лицо моей старой покойной няньки,

– Давай дружить! – предлагаю, протягивая ладонь вперёд, хотя дико опасаюсь, что шакалиха может легко оставить меня без пальцев, – я – Индри, а ты будешь… Молли. Я буду звать тебя Молли – это красивое имя, и ты сама очень красивая!

То ли потому что любой женщине приятна похвала, то ли верный тембр голоса, то ли ладонь, выставленная вперёд, играют свою роль, но дикарка вдруг соглашается. Делает шажок в мою сторону, потом ещё один и ещё, и подходит вплотную. Я медленно подношу руку к её носу, мысленно прощаясь с пальцами, но она лишь обнюхивает и позволяет коснуться головы и почесать загривок, подаётся навстречу, будто так и надо.

Может, эта шакалица всё-таки знавала хозяйскую руку раньше, а может, настолько не пугана, что доверяет мне в первый же день знакомства почесать за ушком и погладить впалый живот.

Ага, живот! В моём заурчало,

– Покажешь свои угодья? – поднимаюсь, стряхивая с себя налипший песок, и иду вверх по пляжу к зарослям, Молли следует за мной.

Вот так, в сопровождении своей новой подруги я обхожу остров, нахожу в центре озеро с пресной водой. В географической заметке, которую удалось найти, было предположение об этом, но то, что оно такое большое и красивое – большой подарок. Несколько фиговых деревьев с недозрелыми плодами, и роща с дикими цитрусами, которые немного горчат и сильно кислят, но за неимением другой пищи, идут на завтрак, убеждают, что прожить здесь вполне возможно. Несколько упавших с пальмы кокосовых орехов – вообще, праздник!

Значит, говорите: остров «Проклятых»? А мне здесь уже нравится!..

## Глава 7.

Довольно скоро узнаю место, с которого началась экскурсия, и понимаю, что островок невелик, а из полноценной еды – только дары моря. Ну что ж, не удивлена, в нашем посёлке морепродукты – основной рацион. И большой плюс, что других животных, конкурирующих с нами за пищу, не заметила. Птицы не в счёт. Интересно, как Молли оказалась на этом островке?

Потом мне попадается на глаза неглубокая, но довольно уютная пещерка в скалистом берегу, до которой не доходит приливная волна, разве что в сильный шторм может дотянуться, да и то вряд ли, и я решаю занять её под дом. Срываю большие овальные листья с какого-то незнакомого дерева, и выстилаю ими своё ложе в несколько слоёв, матовой стороной вверх. Выбираю рядом место для костра, так чтобы его не задувало ветром с моря. Спички прибыли в целости и сохранности, но их запас конечен, так что мне предстоит постигнуть науку поддержания огня и раздувания его из углей, чтобы экономить.

Потом практичная Молли учит меня собирать морские дары. Да, да, именно учит. Мы проходим по пляжу в том месте, где он наиболее отлог и длинен, шумная волна выплёскивает вместе с брызгами всё и вся, оказавшееся в её власти, и отбегает назад.

Вот тут-то и наступает момент, когда надо увидеть оглушённую рыбёшку, жадно хватающую воздух жабрами, пока волна, смилостивившись над беднягой, не утянет её за собой в родную стихию. Кроме рыбёшек, море выбрасывает нам рачков и креветок, раковины с нежными моллюсками и гривы жирных зеленовато-бурых водорослей.

Сначала ловить рыбу таким образом у меня не получается, добыча всё ещё сильна и бьётся в руках с невероятной силой, не удержать. Теряю так одну за другой возможности поесть, потому что поднять вырвавшуюся из рук потерю не успеваю, волна быстрей меня. И Молли, укоризненно глянув,

– Какая же ты неумёха, Индри! – так и читаю в её круглых жёлтых глазах, берётся за дело сама. Она куда ловчее, подскакивает к рыбьей тушке, вгрызается зубами в шею, жёстко фиксируя в пасти. Жертва бьётся, хлеща Молли хвостом по морде, но тщетно.

– Ну, так у тебя практика, подруга! – парирую обиженно, – погоди немного, я тоже научусь…

К тому времени, когда море подарило мне то, чего не просила, я уже научилась всему, и чувствую себя полновластной хозяйкой острова «Проклятых». И даже счастлива по-своему!

А теперь что?..

Санди

Ад я представлял себе по-другому. Уж никак не в виде безлюдного берега, на вид красивого и вполне благоприятного, на котором работает моим персональным палачом ещё одна утопленница – моя сводная сестра Индри.

Да, да, та самая цапля Индри, из-за которой вся жизнь пошла наперекосяк, из-за которой я и решил покончить с собой. А что? Ей можно топиться, а мне нельзя? Если бы только мог предположить, что окажусь в её руках, лучше бы повесился или ещё что-нибудь придумал, не связанное с морем, например, прыжок со скалы на камни. Хотя, кто знает, варись я в котле со смолой, возможно, она бы подкладывала дровишки в огонь под ним.

Первое, что увидел, когда сознание вернулось, после того, как желудок чуть ли не вывернулся наизнанку вместе с потоками горько-солёной морской воды, заполнявшей меня, словно бочонок с рассолом, её длинные ноги, уходящие в закат, а подняв голову, всю фигуру целиком. Высокую, тонкую, прямую, как натянутая струна и абсолютно нагую. Розовые лучи уходящего солнца осветили контуры её тела, такого непохожего, неземного по сравнению с нормальными обычными женщинами, коих я перевидел множество, подумалось: богиня! А, значит, я всё-таки, вопреки самоубийству, за какие-то заслуги, а может, по ошибке, оказался в раю! Точно, по ошибке!

Но тут она окликает свою псину,

– Молли, пойдём отсюда! – этот голос, холодный звонкий тембр, напоминающий звук хрустального колокольчика, красивый и одновременно отчуждённый. А ещё закидывает за спину гриву светлых волос характерным движением, присущим ей одной. И тогда я узнаю Индри, и понимаю, что рано обрадовался, это, всё-таки, не ошибка. Это мой ад!

Я лежу на мокром песке и гляжу в небо, молча вопрошая у Бога,

– За что? Обязательно было так? – разве не нашлось мне иного наказания? И сам себе отвечаю, – поделом, Санди! Надо было исправлять ситуацию при жизни! Заступиться перед матушкой, рассказать, что Индри не виновна, а я злорадствовал, когда она выгнала падчерицу из дома. Из своего собственного дома, в котором мы были пришлыми, а она хозяйкой.

Как теперь легкого говорить себе правду и признавать вину, а когда надо было это сделать, что-то мешало. Или морская вода так прочищает мозги? Или пора себе признаться, что это была не просто обида?

Приходит мысль: не кинуться ли обратно в воду? Может, вынесет куда-нибудь в другое место? Или потону, как и собирался? А потом припоминаю неписаное правило: коли у висельника обрывается верёвка, то его милуют. Если уж сам Господь отпустил, то не судить его простому люду, значит, прощён, значит, дан человеку второй шанс, и отнимать его негоже.

Может, я тоже получил второй шанс? Не испытывать же судьбу вновь? Если уж очутился именно здесь, то и мой второй шанс связан с этим местом, а точнее, с Индри. Вот пойду сейчас, упаду в ноги, она меня простит от чистого сердца, и я проснусь в своей постели, немного напуганный, но счастливый, что кошмар рассеялся, я жив и здоров.

Именно здоров! Потому что назвать здоровым молодого полного сил мужчину, нельзя, коли он с женщинами полный слабак, осечка за осечкой. И ладно бы люди в посёлке думали, что Санди остепенился, одумался, познал что-то сокровенное и в монахи собрался постричься, так нет же!

Спустя три месяца моих молчаливых страданий, когда растаяли все надежды, что само пройдёт, уже после того, как пропала Индри, мамочка потащила меня к знахарю Мигуэлю. Он в нашей глухомани первый после Бога, чтобы снял напасть, которой наградила сводная сестрица.

И стыдно, и страшно, но томиться бездействием я больше не мог. Мои подружки пребывали в полном недоумении, а я в тоске. Одна надежда – знахарь.

А тот, содрав кучу монет, дал какого-то жгучего отвара, после которого и в туалет-то ходить страшно, как бы не сгорело всё мужское достоинство дотла.

Ещё три месяца я честно травился его зельем, а когда предъявил поганцу иск за то, что его отрава не помогает, а лишь только болезненно жжётся во время мочеиспускания, он послал меня ко всем чертям, и сказал: поделом! Как говорится: за что боролся, на то и напоролся! Мне кажется, он нарочно подсунул свою отраву, чтобы навредничать, да ещё и раззвонил на всю округу, мол,

– Кара злодея настигла! Можете добрые люди, спокойно выходить в плавание, ваши жёнки и дочки в безопасности! – злодей, конечно же, я! Хоть сквозь землю провались!

## Глава 8.

Реальность поразила: в посёлке только карнавал не устроили по такому случаю! Мужики, конечно. Бабы, думаю, не радовались. Зато, каждая собака норовила рассмеяться в лицо,

– Ну как там твои часики, Санди, всё на полшестого?

– Поделом тебе, бабник! Поделом!..

Нескольких месяцев, не стихающих восторгов односельчан и сокрушённого лица падре нашей церкви Адриана, мне вполне хватило, чтобы прийти на тот же берег, где мальчишки, год назад прибежавшие купаться на рассвете, нашли платье и сандалии Индри.

Интересно, как она утопилась? В том, что сделала это намеренно, а не утонула случайно при купании, я был уверен. Хотя матушке версия с несчастным случаем больше подошла, вроде как, мы тут ни при чём. Пошла искупаться, и вот как-то так…

Но меня-то не обманешь! Индри – отличная пловчиха, лучшая среди женщин и мужчин нашего посёлка да, если честно, то и на всю округу. Можно сказать, рыбой себя в воде чувствовала, а как же рыба может утонуть? Камень что ли на шею повесила? Или нырнула в такую глубину, откуда не подняться?

Я для себя выбираю третий вариант: плыву вперёд настолько, насколько хватает сил. Не оглядываюсь, не раздумываю и не отдыхаю. Так чтобы шансов вернуться не осталось. Надо лишь выбиться из сил настолько, чтобы страх, который погонит обратно к берегу, каким бы сильным ни оказался, помочь уже не смог.

Смешней всего, что страха не пришло. До самого конца, когда в глазах замелькали чёрные мушки, когда рябь воды слилась в единую серую массу, пока не померкло сознание, в памяти всплывали насмешливые взгляды, ядовитые подколки, откровенные плевки в мою сторону, будто я – посмешище или прокажённый!

И те попытки, коими я периодически пытался проверить свои способности самостоятельно, вызывавшие только стойкую ноющую боль в паху, пугая меня ещё сильней.

И последняя капля до кучи, ко всем другим, толкнувшая на поступок,

– Санди парень хоть куда,

Не случись бы с ним беда,

Он у нас теперь монах:

Всё висит в его штанах! – наши мелкие сопляки вслед мне уже вовсю распевали частушки! На всю улицу! А народ хохотал! Ярость, гнев, обида – разом накатило!

Вот, Алессандро, ты из любимчика и превратился в ничтожество! Все эти люди, которые говорили тебе добрые слова, улыбались в лицо, называли другом или хорошим парнем, вдруг по законам стада, почувствовав слабину, начали травить своего же, ставшего вмиг изгоем! Получается, что я, как человек, мужчина, вообще не существую, не имею значения, никому не интересен и не важен, если не охаживаю пачками баб налево и направо? Значит, все они только и завидовали моей неутомимой потенции? Вот и красная цена тебе, Санди – содержимое штанов! Тошно…

Сам не понял, как очутился в бухте, а дальше, не думая, не сомневаясь, скинул башмаки и рубаху, и бросился в воду…

Поднимаюсь с сырого песка и бреду туда, куда удалилась Индри. Солнце уже проглядывает последними лучами сквозь разрывы пальмовых листьев, шевелящихся под лёгким морским бризом, и выглядящих сейчас на просвет, как гигантские чёрные перья. Ещё немного, и остров поглотит ночь, тогда придётся остаться на пляже, чтобы плутая впотьмах, не напороться босой ногой на какую-нибудь корягу или ядовитую змею. Ужасно хочется пить. Или в аду питья не предусмотрено? На то он и ад?

Пробираюсь наобум, раздвигая заросли колючих кустов, но запах готовящейся рыбы не даёт ошибиться. Преодолеваю последнюю преграду и вижу пещеру, а возле неё почти ровную чистую площадку с кругом костра посередине. И Индри, переворачивающую на сдвинутых немного в сторону тлеющих углях, рыбу, обёрнутую в плотные гладкие листья.

Я никогда раньше не видел её такой, даже, когда мы были подростками. Моя сводная всегда отличалась повышенной стеснительностью, прятала своё худое угловатое тело под всевозможными кофтами, либо набрасывала платок на плечи. Я её голую ногу впервые углядел в то злосчастное утро, когда она мыла в доме полы, и во мне взыграла кровь. Вдруг понял, что хочу её, именно её самую всегда и хотел, вместе с этими холодными глазами, острыми локтями и выпирающими ключицами.

Подумалось, интересно, какая она на вкус, эта недотрога Индри? Такая же, как все горячие, аппетитные смуглянки нашего посёлка, или другая? Может, она прохладная, как мороженое, которое я однажды пробовал в детстве, когда Карло с матерью вывезли нас с Неолой в город? Что если она не только прохладная, но и ещё и сладкая? Ведь её никто не попробовал до меня, я бы стал первым дегустатором.

Ну, вот она меня и отдегустировала. А теперь ей абсолютно наплевать, что гляжу чуть ли не в упор на её практически обнажённую загорелую грудь. Она нисколько не белее остального тела. Правда, сестрёнка, всё же прикрылась слегка, на ней несуразная мужская майка с глубокими прорезями для рук, в которых мелькает сплошной голый соблазн, особенно тёмно-коричневые соски.

Несмотря на то, что мужиком себя назвать теперь язык не поворачивается, мужская сущность никуда не делась, и бороться с ней невмоготу! Глаза сами липнут к женской груди, ни отвернуться, ни зажмуриться! Ещё немного, и начнёт слюна капать! А ей хоть бы что!

Сейчас Индри припала на колени, готовя свой ужин, и от этого я не пойму, докуда майка прикрывает ноги, но понимаю, что скрыто под ней немного.

Чтобы хоть чуть-чуть отвлечься, всматриваюсь в лицо, и словно вижу впервые, как будто она незнакомка. Нахожу очень красивой: идеальная гладкая кожа с золотистым загаром, её природная белизна приняла солнца, сколько возможно, но всё равно, не закоптила, Индри никогда не была загорелой раньше.

А волосы, напротив, стали ещё светлей. Когда она подняла на меня взгляд, я почти обомлел: блондинка с глубокими голубыми глазами, сияющими на фоне золотистой кожи, тонкой нежной шеей, украшенной ожерельем из лазоревых камушков, под цвет глаз, и тугой высокой грудью, небольшой, но невероятно манящей, до скрипа зубов…

## Глава 9.

Она меня притягивает, дразнит, и я, не в силах удержаться, делаю шаг. Только хочу приблизиться, как откуда-то из глубины пещеры выныривает её собака или очень крупная лисица, так и не понял, и злобно скалясь, наступает. Останавливаюсь в недоумении, не знаю, что делать. Лишь спрашиваю,

– Индри, это ты? – голос от соли совсем осип, язык не слушается, получается какое-то хриплое шипение.

– Я, Санди, ты не ошибся. Милости просим на остров «Проклятых»!

– Остров «Проклятых»? – вот уж это полная неожиданность, – я думал, что попал в ад, – она смеётся,

– Здесь немного поуютней, хотя в аду не была, не знаю, – я тоже не был. Оказывается, утопленники из нашего посёлка попадают на остров «Проклятых»!

Я помню его по описанию, что видел у отчима, когда он в бумагах, что-то вычерчивал у себя в кабинете. За острозубым рифом, на карте виднелось нечто расплывчатое неправильной формы, выведенное тёмным карандашом, и мне подумалось, что это старый отпечаток от рюмки: разлившееся когда-то вино, расплылось и размазалось рваной бурой кляксой, да так и высохло. Возможно, кто-то из его команды неосмотрительно поставил рюмку или небольшую кружку, до краёв наполненную алкоголем, и испортил важный документ.

На мой вопрос про застолье на карте, Арно невесело рассмеялся,

– Этот отпечаток рюмки унёс жизнь многих моряков, в том числе и твоего отца, – я хотел сказать, что, Карло был мне таким же отцом, как и он сам, но передумал. Настоящего своего отца я никогда не видел, а если мама не сказала своему новому мужу, то и мне надо помалкивать…

***

Если серьёзно, то я считал Карло родным отцом до тех самых пор, пока не услышал, как они с матерью ругались, и в пылу гнева, тот сказал, что не слепой, я на него ни капли не похож. Что Кларисса нагулялась вволю с заезжими моряками, а потом уже беременная выскочила замуж, охмурив его, как дурочка.

Мне было тогда лет пять, я долго гляделся в зеркало, пытаясь понять, чем так уж сильно не похож на родителя, ничего криминального не разглядел, но запомнил. Мать клялась и божилась, что я – отцов сын, что это всё наветы завистников, но Карло не слушал. У них уже была Неола – копия обоих вместе взятых, к ней у отца претензий не было.

Смешней всего, что с возрастом я сам стал выискивать общие черты хотя бы с матерью и тоже не находил. Ужасно хотелось спросить: может, я вообще, подкидыш? Но язык не поворачивался, а получить утвердительный ответ, было ещё страшней…

***

– Я слышал, что сюда невозможно доплыть… – возвращаюсь в реальность.

– Как видишь, ничего невозможного нет, мы же здесь! – голос Индри звенит легко и весело, а моё горло, словно растрескавшаяся пустыня. Стыдно, неловко просить её о чём-либо, но она понятлива, поднимается от костра и идёт к зарослям, приподнимает широкий лист, под которым обнаруживается несколько половинок кокоса с выдолбленным дном,

– На, пей, – подаёт одну. Оказывается, она наполнена водой. Боже, какая вкусная! Чистая вода кажется мне сладкой, а может и вправду, слегка отдаёт кокосовым привкусом. Выпиваю залпом, Индри предлагает ещё, повторяю, и мир передо мной начинает играть новыми красками: разве это ад, когда тепло, зелено, всё в цветах, как в райских кущах, а передо мной прекрасная дева, позволившая утолить жажду и готовящая пищу богов.

– Спасибо, сестрёнка, – только и могу вымолвить, хотя и на это язык поворачивается с трудом. И не потому, что присох к нёбу, а потому что непривычно. Я всегда называл Индри цаплей. Как-то однажды услышал, что мать её так прозвала, и рад был стараться. Знал, что её это прозвище бесило ужасно, и наслаждался, дразня. А теперь не могу отвести глаз, она идеальна, а все те фигуристые кубышки, что считаются в нашей местности эталоном – маленькие толстухи.

– Смотри-ка, родственные чувства взыграли? – хмыкнула, будто уколола в сердце иглой, – не за что, братец.

Её лиса-собака настороженно молчит, но, не переставая скалит пасть, а я настолько устал, что еле держусь на ногах,

– Можно мне поспать рядом с твоим костром? Завтра поищу для себя, какое-нибудь место, чтобы не мешать, но сегодня просто нет сил, – Индри вместо того, чтобы ответить, всерьёз советуется со своей косматой подругой,

– Молли, может, пустим этого человека переночевать здесь? – почёсывает загривок, – он не опасен, поверь, – не знаю, что она имела в виду конкретно, но мне теперь во всём мерещится двойной смысл,

– Да уж! – ворчу.

– Я же знаю, что у тебя не осталось сил, – она наверняка поняла, куда клоню, но ссориться не склонна, напротив, на удивление добра, – садись поближе к огню, сейчас будем ужинать. Сегодня в нашем заведении рыба на углях с салатом из ламинарии, – я вдруг понимаю, что голоден и принимаю приглашение…

Странная псина послушна хозяйке, позволяет приблизиться к костру и присесть рядом. Потом Индри подаёт мне запечённую рыбину на листьях и самодельную кокосовую чашу, наполненную словно лапшой, бурыми водорослями,

– Приятного аппетита Санди! – следующую порцию без водорослей сестра предлагает собаке, предварительно развернув листья, выкладывает ей словно на тарелке,

– Это твоё, дорогая! – а себе в последнюю очередь, третью рыбку меньше предыдущих. Совсем небольшую. Девочки на меня явно не рассчитывали.

– Индри, ты себя обделила, – я готов поменяться, да вообще, отдать свою долю, но она легко отвечает,

– Не волнуйся, ещё есть фрукты, не пропаду. Но тебе действительно, когда придёшь в себя, придётся научиться заботиться о себе самому.

– Научусь, – но неужели останусь? Уже хочу спросить, нет ли возможности отсюда сбежать, и, самое главное, что не даёт покоя: ей тоже было так невыносимо жить, что она решилась утопиться? Но Индри меня не спрашивает, как здесь очутился, и я тоже задаю совсем другой вопрос,

– Почему твоя псина ест приготовленную рыбу, она же может питаться сырой? – на что Молли, будто всё понимая, окидывает меня презрительно-жёлтым ненавидящим взглядом и фыркает.

– Это не псина, а моя подруга – красотка Молли и да, она сказала, что готовая еда ей нравится намного больше.

Мне, честно говоря, эта готовая еда вовсе не нравится, особенно водоросли: склизские, отдающие тиной, грубые волокна, но за неимением хлеба, соли, какого-нибудь нормального гарнира, выбирать не приходится, и я жую то, что дали. Потом мы всё это заедаем кислыми дикими апельсинами и запиваем кокосовой водой. Желудок чем-то наполнен, и то хорошо, боюсь, теперь это меню станет повседневным.

## Глава 10.

А сейчас спать. Тело зудит от соли, что-то неприятно саднит под лопаткой, правя скула горит, а штаны, высохнув, превратились в жёсткую побелевшую сухую корку, если бы не страшная усталость после всего, что со мной случилось, вряд ли уснул бы. Но стоило только приклонить голову на свои же собственные руки вместо подушки, как тут же провалился в сон.

И оказался в прохладном тенистом лесу. Деревья совсем другие, чем на острове и близ нашего посёлка, а под ногами ковёр из зелёного мха. Раздвигаю колючие ветви хвойника, и передо мной открывается прозрачное озеро, от него веет свежестью и прохладой. Вижу обнажённую деву, она сидит спиной, ноги опущены в воду, длинные светлые волосы скрывают очертания фигуры, девушка расчёсывает пшеничные пряди деревянным гребнем и что-то напевает. Голос её звонкий и чистый, как звон хрусталя.

Под ногой с хрустом ломается тонкая ветка, но звука этого вполне достаточно, чтобы она оглянулась.

– Индри! – я узнал её, а она меня нет. Или не захотела узнать. Бросилась в воду и почти бесшумно в ней растворилась, исчезла…

***

Утро наступает неожиданно истошными криками незнакомой птицы, которая упорно не желает никуда улетать, а только дико орёт. Я открываю глаза, горлопаном оказывается крупный попугай яркой окраски, сидящий неподалёку на толстой ветке и орущий явно мне.

– Он у меня вместо деревенского петуха, – смеётся Индри, заметив, что проснулся, – будит исправно, как будто боится, что куда-то опоздаю.

– Доброе утро, сестричка, – пытаюсь потянуться и встать, но тут же взвываю от боли! Нет в теле ни одной мышцы, ни одной точки, ни единой клеточки, которая бы не ныла, не болела. Охаю и валюсь на спину, и тут же подскакиваю: пронзает острая боль под лопаткой, словно там торчит нож.

– Это мышцы от вчерашней непосильной работы, – поясняет Индри, разгребая угольки дотлевающего костра, чтобы раздуть их вновь, – у меня так же всё болело, когда я здесь пришла в себя, но лучшее лекарство – движение, так что поднимайся и пошли! – машет в противоположную сторону от моря. Она по-прежнему в огромной свободной майке, которая практически ничего не скрывает, и я ловлю себя на мысли, что слишком долго и пристально разглядываю свою сводную сестру. Но боль забыть о себе не даёт,

– Меньше всего мне сейчас хотелось бы куда-то идти, – это абсолютно честное признание, как будто накануне я работал мальчиком для битья.

– Поднимайся, ленивец, не заставляй пожалеть, что не спихнула тебя назад в море! Покажу кое-что интересное.

– Заинтриговала, – пожалуй, не буду её злить, пойду. Даже побегу, если смогу сдвинуться с места, конечно.

Поднимаюсь сначала на колени, потом на ноги, они будто налились свинцом, такие тяжёлые и деревянные, словно, не мои.

– То, зачем мы идём, приведёт тебя в чувство, поверь, – убеждает Индри, моя спина, тем временем, оказывается в поле её зрения,

– Батюшки! – она испуганно всплёскивает руками, – твоя рана воспалилась!

– У меня там рана? – я думал, какая-нибудь огромная щепка, впилась занозой глубоко под кожу.

– Да, похоже, ты всё-таки налетел на острие подводной скалы, пока доплыл, наверное, когда преодолевал риф, – вот, наивная! Она думает, что я по кой-то чёрт нарочно попёрся на этот остров!

Мы идём по едва заметной в высоких зарослях тропе вглубь острова. Вернее, Индри, уверенной упругой походкой следует впереди, а я, чуть живой, ковыляю сзади. И если бы прямо передо мной не маячили её длинные, идеально ровные соблазнительно-голые ноги, на которые я уже один раз повёлся, то этот путь показался бы кромешным адом. Её псина то следует позади меня, словно конвоир, то забегает вперёд Индри, то возвращается назад.

И тут сестрица задаёт тот самый вопрос, которого я, не то чтобы боюсь, но точно не хочу отвечать. Но сам при этом, хотел бы спросить о том же,

– Санди, как ты здесь очутился? Неужели был настолько уверен, что доплывёшь? Вообще, зачем тебе это понадобилось? Вы с Клариссой остались в доме хозяевами, что тебя толкнуло на авантюру? – мне стыдно признаваться в слабости, да и не собираюсь. Это она – слабая девчонка, может утопиться с горя, а я – сильный волевой мужчина – нет! Так что поддерживаю её идею с моим намереньем приплыть именно сюда,

– На спор, – отвечаю небрежно, но похоже, вместо того, чтобы впечатлить бравадой, разочаровываю,

– Ну и дурак! Решил пойти по стопам своего отца? Ничему вас – мужиков жизнь не учит! – пусть так, уж лучше быть дураком в глазах женщины, чем слабаком.

Пока придумываю, как бы понепринуждённей ответить, Индри раздвигает последние кусты, и впереди открывается такое, что забываю почти придуманную реплику,

– Вот это красотища! – впереди, немного ниже той точки, на которой мы остановились, в обрамлении густой зелени цветущих трав, предстаёт идеально округлой формы озеро. Вода в нём стоит ровной гладью, такой неколебимой никаким движением, что начинаю сомневаться, не галлюцинация ли это? К тому же, кромку воды и травы разделяет потрескавшаяся чёрно-глянцевая полоса, как рамка, почти одинаковой ширины по всему диаметру, словно её кто-то нарочно прочертил жирным графитом.

– Что это? – всё, на что меня хватает, когда отпускает первый восторг.

– Пресное озеро, образовавшееся в кратере потухшего вулкана. Этот остров возник, когда благодаря движению земной коры, поднялся на поверхность и стал извергаться вулкан. Но потом он затух, оставив после себя застывшую лаву по краям, а в центре глубокую полую воронку, которую заполняют бьющий неподалёку родник и дождевая вода в слякотный сезон. Дожди идут непрерывно очень долго, чаша наполняется доверху и в придачу с притоком родниковых вод, её хватает до следующих дождей, благодаря этому озеру на острове есть жизнь.

– Откуда ты всё это знаешь? – она мне целую лекцию прочла, да так, будто я – ученик, а она – учительница, но всё равно, интересно.

– Я изучила всё, что смогла найти про остров «Проклятых», прежде чем сюда отправиться, – поясняет непринуждённо, отчего мне становится совсем стыдно! Оказывается, никакая Индри не слабачка и не утопленница, в отличие от меня!

## Глава 11.

Потом она так же легко сбрасывает свою безразмерную майку, а под ней ничего! Такой я вчера её увидел в лучах заката. Почти такой она предстала в моём сне. Не оглядываясь, спускается в воду, разбивая идеальное зеркало глади, и зовёт меня, – чего застыл? Раздевайся, пока в соляной столб не превратился, у тебя скоро штаны от соли сломаются.

А я стою и любуюсь обнажённой девушкой в отражении чёрной воды, и мне почему-то кажется, что это почти из вчерашнего сна. Представляется, что озеро волшебное, колдовское, а Индри не обыкновенная девушка, а прекрасная нежная нимфа, нагая и бесстыдно-невинная, потому что ничто мирское и низкое ей неведомо.

Наверное, у меня слишком отвисла челюсть, потому что Индри со смехом запускает в меня такими брызгами, что капли долетают до лица, и я прихожу в себя.

– Снимай штаны, я тебя не боюсь, братец, и ты меня не бойся и не стесняйся, я уже не та чопорница Индри, которую ты помнишь! От одежды, оказывается, легко отвыкнуть, когда никто не покушается, – а я даже не знаю, бояться, стесняться или стыдиться, потому что всё во мне возбуждено от кончиков волос на голове, до кончиков пальцев на ногах, только в штанах предательски безразлично. И вот хорошо это или плохо в данных обстоятельствах: предстать перед прекрасной нимфой не в полной боевой готовности, а в полной капитуляции, не понимаю, потому что привык по-другому… Послушно снимаю закостеневшие от соли штаны, и с разбега, чтобы Индри не успела разглядеть моего фиаско, кидаюсь в воду…

Индри

Ежедневные купания в озере для меня неотъемлемая часть утреннего туалета, одно из немногих здешних удовольствий. Пресную воду, не успевшую ещё прокалиться под лучами полуденного солнца, я называю живой. Она приятно бодрит и освежает, выходя из неё, всегда чувствуешь прилив сил и особенную радость бытия. Вот и Санди, надеюсь, оживёт после купания.

Он стал другим. Какой-то потерянный, в сомнениях, почти всё время молчит. Если бы я не знала его слишком долго и близко, то решила бы, что брата подменили.

Наш ловелас обычно весел и беззаботен, помнит кучу разных анекдотов и баек, что прибавляет ему популярности в женских глазах. А уж если Санди берёт в руки гитару и начинает своими длинными музыкальными пальцами медленно перебирать струны, то инструмент поёт, словно любимая обласканная женщина. Голос музыканта обычен и не так уж силён и громок, но вот лёгкая чувственная хрипотца цепляет такие тонкие струны женской души, что любая слушательница готова предложить себя вместо гитары. Хотя, даже если бы Санди был немым, всё равно спрос бы на него не иссяк.

Судя по виду, море его изрядно потрепало, пока сюда добрался. Только вот зачем? Говорит на спор. Это вряд ли, Санди хоть и бабник, но не дурак. А уж подвергнуть себя смертельной опасности ради спора, точно бы не решился. В общем, история тёмная. То, что он сюда отправился вслед за мной, исключено, я никому не говорила о своих планах. Да и зачем ему – самому завидному жениху посёлка понадобилась бы дурнушка Индри?

И, как нам теперь сосуществовать? За год на острове я привыкла к свободе и поняла, что мне в одиночестве здесь хорошо, спокойно и безопасно. Лучшее время жизни осталось в детстве, пока жива была Молли. Но то не вернёшь, а зачем мне на острове сосед – бездельник, который рано или поздно придёт в себя и начнёт приставать за неимением иных вариантов, не представляю. Но и утопить его рука не поднялась. С чего бы?

А, кто бы смог утопить парня своей мечты, если он даже и наглец, как Санди?

Отец про таких людей говаривал: «Как шхуна без штурвала: и толку нет, и на дно пустить жалко…» Да у него ещё там рана на спине разверзается, как пасть акулы, придётся с ней что-то делать, иначе на такой жаре воспалится, а самому не достать…

Тем временем, он просыпается окончательно и даже находит в себе силы плыть. Красивыми широкими мужскими гребками пересекает водоём и выходит на сушу на другой стороне. В золотисто-розовых лучах восходящего солнца братец напоминает античного бога: красивого и первобытного одновременно. Всё в нём слишком идеально для простого смертного: широкие плечи, точёная талия, плотный по-мужски подтянутый зад, выпуклые жгуты мышц на бёдрах и икрах. Невольно любуюсь, но вот он оборачивается, и чтобы скрыть любопытство, ничего не остаётся, как нырнуть в глубину.

Озеро настолько глубоко, что я даже не представляю, где дно. За столетия стенки кратера поросли водорослями, и в водоёме водится какая-то мелкая живность, но почти ничего не видно, ныряя в толщу воды, будто проваливаешься в преисподнюю, настолько темно, хотя вода имеет кристальную прозрачность.

Приведя в порядок мысли, решаю всё-таки, на некоторое время взять шефство над братцем, пока в себя не придёт. Ведь спаситель всегда в ответе за спасённого. А потом отправлю на вольные хлеба, здесь не дома, хоть он мне и нравится, в работницы не нанималась.

Выныриваю и понимаю, что Санди действительно без меня не справиться. Он уже вернулся к нашему месту и, стоя в воде по пояс, пытается что есть силы вывернуться и достать до лопатки противоположной рукой, видимо, рана беспокоит сильно.

Что же делать? Помнится, когда я порезала лодыжку острым краем листа камышовника, мне помог густой смолистый сок дерева гофер, что произрастает в одном месте в глубине острова. Остриём ножа я сделала надрез на одном из молодых стволов, и оттуда начали медленно сочиться капли вязкого янтарного вещества с приятным, немного пряным запахом. Этой смолой дерево запечатывало нанесённую рану, но я забирала капли для своей, и пока они не застыли, склеивала ими порез, так что дерево продолжало вырабатывать смолу, пока я не оставила его в покое.

Что если повторить лечение? У меня на ноге даже следа не осталось, так хорошо смола гофера склеила края, и они идеально срослись.

– Санди! – окликаю брата, – пойдём в гоферовую рощу, я заклею твою рану, а то наберётся в неё грязи, пота, песка!

– Да само пройдёт, – отмахивается, вымачивая свои задубевшие штаны в пресной воде, – а я пугаю дальше,

– Или муха отложит в неё свои личинки, и они там разовьются в червей, а потом в полноценных мух, питаясь твоей плотью, – похоже, должное впечатление произвела,

– Пошли скорей! – он уже готов не то что идти, бежать, куда скажу.

## Глава 12.

Выхожу из воды и поскорей надеваю майку на мокрое тело, она липнет к груди и бёдрам, неприятно связывая шаг. Ловлю заинтересованный мужской взгляд. Ну, как же без этого! А я уже отвыкла от ненужных условностей и оценила полную от них свободу, но теперь настала необходимость терпеть неудобства.

Молли неотступно следует за нами, она явно не доверяет пришельцу. То и дело ловлю укоризну в её янтарных глазах, мол,

– Почто приютила этого тунеядца? Одни проблемы с ним. Не лучше ли было дать его мне сожрать, или выкинуть в море? А теперь он сам нас сожрёт, в смысле обожрёт, а проку от него, как от козла молока, а точнее, от нашего попугая: яркий сволочь, только бы красоваться, а как клюв раскроет, так хоть уши затыкай. А мнит себя соловьём…

Санди идёт за мной, стараясь не отставать, но его босые ступни не привыкли ступать по травам, в которых попадаются жёсткие ветки, колючие хвоинки гофера, мелкие шишки. Он, то и дело притормаживает, оступается и, думаю, про себя чертыхается, но не ропщет.

В конце концов, мы приходим в рощу, я нахожу нужное деревце, и поскольку ножа с собой нет, просто прошу брата сломать какую-нибудь из веток, чтобы из слома потёк клейкий сок.

Для него не составляет труда моя просьба, хотя я бы помучилась на его месте.

Мы немного ждём, и вот раненое дерево выплакивает первую янтарную слезу.

– Присядь и нагнись вперёд, чтобы мне было удобней, – прошу его. Он послушно садится.

Рана и впрямь серьёзна, длиной почти с мою ладонь, и достаточно глубока. На первый взгляд, сейчас после купания, она очистилась от грязи и разных частиц, так что остаётся её склеить. Но сначала надо стянуть края, как можно плотней.

А для этого мне необходимо прикоснуться к Санди и причинить боль…

– Потерпи, я сейчас буду сжимать рану и сверху наносить смолу.

– Давай, я готов, – вижу, как напряглись мышцы спины, а руки сжались в кулаки,

– Так ничего не выйдет, кожа натянулась, как на барабан, спину придётся расслабить.

– Сейчас попробую, – весь в сомнениях, но делает выдох и отпускает себя.

– Ну что ж, приступим.

Я никогда его не касалась. Только когда-то давно, почти в начале знакомства.

На меня тогда накинулись мальчишки после уроков, я уже и не помню, за что. Ребята всегда дразнили меня белой вороной, чучелом, так что привыкла, а в тот раз ещё и камнями стали кидать.

Когда я уже совсем приготовилась разреветься, чего в принципе себе не позволяла, появился мой спаситель. Помнится, его задержала сестра Матильда. Его всегда все любили. Женщины любого возраста по-разному проявляли своё неравнодушие к красивому мальчишке. Даже наша классная дама, будучи женой миссионера-моралиста Игнасио, слывшего ещё тем пуританином, и то находила повод задержать Санди после уроков. Строгим голосом она произносила, что-то типа такого,

– Алессандро, я назначаю тебя сегодня дежурным по классу: вымой доску, поправь стулья, проверь, не осталось ли мусора под столами, – братец вздыхал, но не спорил, а потом в его дневнике появлялась ещё одна пятёрка.

Вот и тогда, отдежурив своё, Санди вышел из школы и, как ни странно, кинулся мне на подмогу. Растолкал всех хулиганов и заявил,

– Кто ещё обидит мою сестру, нос сломаю! – взял за руку и повёл домой.

Я была такой счастливой в тот день! Раньше у меня никогда не было защитника, отец всё время в море, а теперь появился старший брат. Я горы для него готова была свернуть, а тепло шершавой ладони помнила потом очень долго.

Засыпая, мечтала, что завтра или послезавтра обязательно что-нибудь случится снова, и Санди опять спасёт. Но мальчишки оставили меня в покое с того раза, в остальном Бог миловал, бед не наступало. И Санди потерял ко мне всякий интерес, а я свой и подавно не проявляла.

И тот случай, когда он держал меня за руку, так и остался в памяти единственным…

Смола гофера застывает на воздухе очень быстро. Я едва успеваю её размазывать, при этом, мои перепачканные пальцы тоже отлично приклеиваются к раненой коже.

Его тело оказалось приятным на ощупь, кожа мягкой, бархатистой и тёплой, а вокруг раны горячей. Хотелось бы просто провести рукой вдоль цепочки выпуклых позвонков или поплутать в густых каштановых волосах, ероша их против роста, но я упорно клею сантиметр за сантиметром, не забывая извиняться за причинённые неудобства, а он упорно скрипит зубами, позволяя их причинять.

Наконец, всё сделано, я любуюсь почти ювелирной работой,

– Санди, всё вышло отлично!

– Спасибо, – говорит как-то подозрительно тихо. По каплям испарины на висках и бледному лицу, понимаю, что ему пришлось нелегко. Мне вдруг становится неловко, от того, что пока я старалась сделать красиво и мечтала шаловливо побродить по позвонкам, он терпел настоящую боль. Мне его жаль,

– Давай немного посидим в тени вон того большого дерева, – приглашаю под густую крону старого гофера, – нам совершенно некуда спешить.

– Было бы здорово, – сразу соглашается.

И мы отправляемся под густую сень. Натягиваю длинную майку вниз почти до колен, и устраиваюсь на мягком травяном ковре, опираясь спиной на широкий ствол.

Думала, Санди присядет рядом, но он сильно бледен, и явно испытывает слабость, поэтому, когда спрашивает разрешения,

– Индри, можно я положу голову на твои колени, – понимаю, что хочет прилечь. А он ещё и оправдывается, – не бойся, приставать не стану, просто не могу лицом в траву, – соглашаюсь, иначе к застывающей смоле налипнет всякого мусора.

Он устраивается на бок, так чтобы спина ничего не касалась, лицом ко мне, головой на моих вытянутых ногах. Мне руки девать некуда, и они сами как-то находят себе занятие. То самое, о котором я думала совсем недавно. Начинаю гладить его по волосам, ерошу затылок, убираю со лба мокрую чёлку, а он блаженно закрывает глаза и молчит.

## Глава 13.

Вот так и сидим, вернее, я сижу, а он лежит. Когда мне кажется, что братец заснул, он вдруг тихо спрашивает, куда-то мне в живот,

– Почему ты меня спасла? – медлю с ответом, если бы самой знать почему? Розовые мечты о красивой любви давно рассеялись. Погибли в том хлеву, где мне пришлось ночевать, как бездомной собаке. В первую ночь я ещё надеялась, что Санди признается матери, или хотя бы попросит за меня, но увы… А теперь он сам пытается докопаться до моих мотивов,

– За что? Я ведь дурно поступил с тобой. Сначала хотел затащить в койку против воли, а потом ещё и перед матерью не вступился. Это с моего молчаливого согласия ты оказалась на улице. Это я не помешал, а поспособствовал, чтобы она выгнала тебя из собственного дома. У тебя было полное право отплатить мне той же монетой. А ты нянчишься со своим обидчиком.

– Наверное, потому что ты тоже когда-то меня спас, – я и сама не знаю, что со мной. Он был бы не первым и не последним, кого я возвращаю морю, но в этот раз не смогла. Что-то остановило.

– Я тебя спас? – не помнит, искренне удивлён, – разве было такое?

– Ну да, было. Ты не дал мальчишкам из школы закидать меня камнями, и пригрозил, что расквасишь носы, если будут обижать!

– Да? – в сомнении. А потом добавляет, – всё-таки, я молодец! Никогда не угадаешь, какой поступок из прошлого поможет спасти жизнь, – дурачок. Даже если бы и не было того случая, мне бы тебя не утопить. Но вслух говорю другое,

– Добро спасёт мир! Знаешь такую пословицу? – на самом деле, конечно, нет такой пословицы, есть крылатая фраза «любовь спасёт мир», но она здесь неуместна.

– Теперь буду знать, – улыбается. И даже подсыхающая, коричневеющая ссадина на скуле, не портит картины. Улыбка ему идёт. Красивые губы изгибаются уголками вверх, зеленовато-оливковые глаза сужаются длинными щёлками в обрамлении густых тёмных ресниц, тонкий правильный нос немного морщится, и всё это преображение делает Санди ещё привлекательней, таким, что невозможно отвести глаз и не улыбнуться в ответ.

Но он очень быстро серьёзнеет,

– Прости, что выжил тебя из дома. Заставил сбежать сюда, – потом помедлив спрашивает, – но почему сюда? Разве нельзя было без риска для жизни, отправиться в город или другой посёлок? Или напроситься на какую-нибудь рыболовецкую шхуну поварихой? – странно, мне даже в голову эти варианты не приходили. Наверное, потому что они были не мои.

– Да я, как-то от людей добра не ждала. А здесь, как видишь, безлюдно. Единственный человек, которому доверяла, которого любила не вернулся из плавания, и без него дом стал чужим. Что мне в нём делать? Это был всего лишь вопрос времени, когда я его покину.

– Всё равно, прости, – Санди перехватывает мою ладонь и прижимает к губам. Мне никогда и, никто не целовал рук. Меня вообще, кроме отца, когда я провожала или встречала его на пирсе, никто не целовал даже в шутку, разве что нянька Молли иногда могла ласково потрепать по волосам. Вот и все нежности. А тут самый красивый парень из всех, что мне довелось видеть в жизни, поцеловал…

Когда боль в потревоженной спине утихает, и Санди может подняться, я веду его знакомиться с завтраком.

Здесь на острове совсем другая жизнь, чем на большой земле. Поскольку нет никакой конкуренции, беспокоиться о том, что твой законный урожай достанется не тебе, не приходится. К тому же, ровный тёплый климат позволяет плодоносить постоянно каким-нибудь фруктовым деревьям. А значит, ничего не надо запасать, гораздо приятней вкусить свежий фрукт только что сорванный с ветки.

Сначала для меня это было непривычно и, увидев каждый спелый цитрус или дикую айву, налившуюся солнечной желтизной, я норовила сразу нарвать впрок и унести к себе в пещеру. Но потом поняла, что эти лишние запасы только привлекают насекомых или мелких животных в моё жилище, и уже очень давно мой завтрак проходит так, как сегодня.

Я срываю наиболее понравившийся плод и съедаю его прямо на месте, если понимаю, что не насытилась, срываю следующий, но с собой ничего не уношу.

Есть у меня и любимые деревья, на которых апельсины слаще, и айва крупней, почти такая же, как в садах нашего посёлка.

Попытку Санди собрать всё и сразу, опережаю,

– Срывай столько, сколько сможешь съесть, никто кроме нас не знает об этой роще, – он смеётся на мою шутку,

– Да уж, это наш секрет! – и мне почему-то нравится, как он произносит «наш», хотя раньше этот секрет, эта роща и весь остров были только моими. Моими и Молли. Подруга и тут с нами, она деловито водит носом и находит в зарослях трав мелких грызунов и неядовитых ящерок, у неё тоже завтрак…

– Знаешь, чего мне не хватает именно сейчас, Индри? – мечтательным голосом вопрошает братец, надкусывая упругий плод.

– Чего же? – я прекрасно знаю, мне тоже этого не хватает, но пусть он говорит.

– Горячей питы, разрезанной вдоль, а в ней подплавленного ломтя козьего сыра, просолевшего в можжевеловом маринаде, такого тягучего и ароматного, а лепёшка, чтобы была пористой и воздушной, – Боже, как вкусно он мечтает, и глаза куда-то вдаль устремлены. Я и сама не раз вспоминала домашнюю еду, мне поначалу так хотелось хлеба, что он снился по ночам!

– Санди, прекращай, я за год кое-как отвыкла от этого всего, не береди душу! – он умолкает, меланхолично жуя айву, а я думаю, что возможно, моё тёплое отношение к сводному брату, как раз и вызвано тоской по дому.

Набив желудки растительной пищей, мы возвращаемся к жилью,

– И что мы будем теперь делать? – спрашивает братец. А у меня уже есть план,

– Надо подумать о том, где ты будешь спать. В пещерку мы с Молли тебя не пустим, там и вдвоём-то тесно, а вот рядом с костром устроить навес вполне можно, – моя подруга взглядывает с таким скепсисом, будто я полную ересь несу, а взгляд говорит конкретное,

– Гони вон! Пусть сам думает, где жить!

– Навес? – тем временем задумывается Санди, понимаю, разочарован.

– Ну да! Наломаем широких пальмовых листьев и устелем ими перекрытия, которые можно закрепить с одной стороны к деревьям, а с другой сделать пару опор, – я уже всё обдумала, пока он в гоферовой роще дремал на моих коленях, – нам для этого понадобится несколько нетолстых стволов…

– Ты думаешь, я Геракл? – в голосе явное сомнение. Он представил, что я заставлю его валить деревья голыми руками, а этого совсем и не нужно,

– Мы возьмём те стволы, что подмыло волнами, здесь таких много. С северной стороны острова берег обрывист, и деревья, то и дело падают в воду с вывернутыми наружу корнями. Нам только и потребуется нарезать листьев с пальмы для кровли, так на то, есть нож.

– Нож – это здорово! – соглашается, – а почему ты ничего не взяла с собой, собираясь сюда?

– Нож и спички, – отвечаю, – самое нужное, – а ты почему явился с пустыми руками?

– Глупец, потому что, – вздыхает…

## Глава 14.

***

В течение трёх ближайших часов мы с Санди всецело увлечены строительством. Поваленных стволов нашлось, сколько надо, так что мы даже выбрали не слишком толстые и поровнее. Дефицита в листьях тоже нет, и пока он скручивает перекрытия плетистыми стеблями лиан, я уже припасла пышную перину из мягких пушистых трав, ничуть не хуже той, что у меня в пещере.

Настроение моё на подъёме вопреки скепсису пушистой подруги. Я, в отличие от Молли, с момента появления на острове Санди, живу в предчувствии чего-то хорошего, в предвкушении! Одинокое существование в изоляции, как бытие вне времени и пространства. Здесь легко и в то же время трудно, потому что, кажется, жизнь теряет смысл. Думаю, я и жила в ожидании чего-то подобного. А может, просто соскучилась по нормальному человеческому общению. Но причина радости не важна, главное, мне хорошо, как никогда!

Исполнив всё задуманное, стою наготове, чтобы в случае необходимости, помочь братцу в нелёгком деле, и одновременно любуюсь его идеальным, лоснящимся от пота, телом. Крепкие мышцы перекатываются под смуглой загорелой кожей, вызывая эстетическое восхищение, в ловких движениях чувствуется мужская сила и уверенность. Он мне нравится. Сама себе я признаюсь в этом честно и откровенно впервые. Почему?

Видимо потому что, здесь конкуренток нет, и я предполагаю, к чему может привести наше соседство. И где-то там на самом дне души отвечаю: да. Не сразу, конечно, а на выходку, подобную той, что случилась год назад, Санди мой ответ знает, и он неизменен. Но со временем – да. Хотя, осознание того, что это не правильно, и ни капельки не похоже на то, о чём мечтала дома ночами, немного портит настроение…

За любованием и сомнительными мыслями не сразу замечаю, что движения брата становятся всё более заторможенными, а лицо покрывают не бисеринки пота от напряжённой работы на жаре, а капли испарины, и щёки слишком бледны. Ещё миг, и парень, негромко охнув, оседает, а потом срывается сверху вниз, увлекая за собой ворох пальмовых листьев, коими укрывал навес.

– Санди, что с тобой? – кидаюсь к нему! Вроде всё было нормально! Помогаю перевернуться лицом вверх, он едва открывает глаза и еле шевелит языком,

– Мне что-то нехорошо, Индри, – может, его укусила, какая-нибудь ядовитая древесная змея? Я их ни разу не видела, но вдруг здесь водятся, и ему не повезло наткнуться?

Осматриваю тело брата очень внимательно сантиметр за сантиметром и ничего подозрительного не вижу. За исключением одного!

Рана на спине, которую я с таким старанием склеивала, заметно набухла, кожа вокруг неё отекла и покраснела, и этот широкий покрасневший вздутый ореол подозрительно горяч. Как только касаюсь его, слышу стон, хотя парень явно на грани потери сознания.

Похоже, раз на раз не приходится. С ногой мне смола гофера помогла, а вот Санди стало только хуже!

Устроив его поудобней животом на травы, что припасла для постели, начинаю обратно раскупоривать рану, а у самой руки дрожат. Вдруг я всё испортила? Может, гофер для брата ядовит? А если Санди умрёт? Получается, я всё равно, его убила? Не утопила, так по-другому! Что же я натворила!

Только жизнь заиграла новыми красками, и на тебе! Я не должна остаться одна! Не смогу, не переживу!

Откуда-то берутся слёзы. Они капают прямо на его спину, прямо на рану, которую пытаюсь освободить от смолы. Парень терпеливо молчит, а может он уже без сознания, мне не видно лица. Я пытаюсь заговорить с ним,

– Братец, ты меня слышишь? Алессандро? Санди, ты здесь? – в ответ молчание, и только тяжёлое, прерывистое дыхание, жив. Но ему совсем плохо.

С утроенной энергией и невероятной осторожностью, удаляю смоляную плёнку. Где-то поддевая пальцами, где-то кончиком ножа. В какой-то момент с куском остекленевшего прозрачного клея, выковыриваю сгусток запёкшейся крови. Санди охает, придя в себя от боли, и рану прорывает. Сначала бурно, а потом немного тише она начинает истекать гнилостным содержимым, постепенно смешивающимся с кровью. А я, поняв ошибку, скорее очищаю всю разверзшуюся полость…

Когда всё раскрыто и чуть ли не вывернуто наизнанку, промыто чистой водой, мы с Молли, всё это время крутившейся рядом, сидим и ждём, что Санди должен вот-вот очнуться.

Как тяжело ему далась эта процедура, можно понять по сжатым в кулаки пучкам травы и мокрым волосам. Он, временами приходя в сознание, стонал, но стойко выносил мои неумелые манипуляции, временами проваливался куда-то от боли и переставал реагировать.

Когда он терял сознание, мне казалось, что так даже легче, ведь тело и разум, как бы расходились на время, и значит, боль терялась, не доводя свои сигналы до адресата.

Но зато теперь страшно, вдруг он больше не вернётся? И ещё я очень надеюсь, что не опоздала, и заражение не успело растечься, запустив смертельные процессы в организме, которые его сожгут.

Мы всё сидим, а он так и не возвращается, и я начинаю сходить с ума. Обращаюсь к Молли, просто так чтобы хоть с кем-то поделиться тревогой,

– Я боюсь, что он умрёт! Вдруг того яда, что накопился в ране и не находил выхода, слишком много? Что, если он уже отравил кровь? Тогда не спасти!

– И, что из этого? – отвечает взглядом шакалица, – может, и к лучшему? Боливар, в смысле остров, троих не вынесет.

– Не к лучшему, подруга, не к лучшему! Я себе не прощу! – я прямо сейчас это поняла, пока говорила. Именно в этот момент душа отозвалась такой острой болью, словно заплакала по самому близкому человеку…

## Глава 15.

Молли, нагнув голову набок, глядит во все глаза и очень внимательно слушает. Я уже давно перестала удивляться её понятливости. Иной раз мне кажется, что она женщина. Нормальная человеческая женщина – моя любимая нянька Молли, волею каких-то небесных сил, оказавшаяся после смерти в теле животного, зачем-то заброшенного на этот забытый богом остров.

И сейчас она меня понимает то ли как женщина, то ли как собака, не знаю. Поднимается и, с явно, не собачьим, тяжёлым вздохом, направляется к брату. Быстро обнюхав всё, что я там наворотила, начинает… вылизывать рану своим розовым нежным языком. Аккуратно, сначала только едва касаясь краёв, но потом всё глубже и уверенней проникая в самую глубину.

– Ты умница, Молли! – какая же она молодец! Ведь и правда, язык собаки обладает чудесной способностью излечивать воспалённые раны. А я придумала, что ещё можно сделать, – я оставлю тебя с ним, дорогая? Ты уж, побудь рядом, мне нужно сбегать на ту сторону острова, – там на каменистом берегу растёт что-то вроде древовидного алоэ, надо срезать несколько листьев. Я помню ещё с детских времён, что у этого растения есть прекрасное свойство, вытягивать всю заразу из ран наружу, авось поможет! – я быстро! За лекарством.

Зажав в руке нож, бегу, не чуя ног. Как жаль, что мы не в посёлке! За год впервые жалею, что вокруг никого. То, что скучала по прежним привычкам и пище – ерунда, разве проблема сменить рацион? Есть захочешь, ко всему привыкнешь.

Ничего страшного со мной здесь не случалось, напротив, когда вокруг никого нет, то и зла нет. И вот только сейчас по-настоящему нужна помощь! Мой Санди в большой опасности, лежит там сейчас, умирая от боли, а я не знаю, что делать!

Опытные женщины наверняка сумели бы помочь раненому. Мало ли несчастий случается с мужьями, которые всё время рискуют жизнью. Опять же, в посёлке есть знахарь, он бы точно сказал, что делать, снадобий каких-нибудь дал. А может, Кларисса увезла бы сына лечится в настоящую больницу. Я уверена, она бы всё для него сделала!

А я что могу? Мои знания во врачевании ничтожны. Послюнявить ссадины на коленях, когда упадёшь, приложить холодное к синяку, или, если болит голова от жары, нырнуть в воду, вот и весь мой опыт.

С этими удручающими мыслями, прибежав в нужное место, нахожу, что мне надо, и срезав пару самых мясистых, колючих по краям листьев, начавших тут же истекать горьким соком, бегу назад. И всё время думаю, только бы снова не сделать хуже. Я стараюсь-стараюсь, а выходит так, что будто издеваюсь над Санди, будто нарочно хочу ему навредить…

Вернувшись к жилищу, слышу, как наш несчастный пациент тихонько стонет и даже бубнит, уткнувшись носом в траву, вроде бы ругает Молли за настойчивость. Но её это ничуть не трогает, она, упершись мощной лапой чуть выше его поясницы, а другой немного пониже шеи, продолжает с особым усердием вычищать языком развороченную красную рану.

В какой-то момент это начинает пугать, почему бы шакалице не приняться его жрать? Вот так, начав с развороченной спины, где не нужно вспарывать кожу, выгрызать доступную нежную плоть. Я уже собираюсь её отогнать, потому что мне кажется, она вошла во вкус, но тут Молли, увидев, что я вернулась, сама отступает, давая возможность полюбоваться, как она расстаралась.

И мне становится стыдно. Как я могла подумать, что подруга настолько дика и ненасытна! Присев поближе к Санди, уже нахваливаю,

– Милая моя! Какая же ты умница! Кто бы ещё так смог! Вычистила всё отлично! – а братец неожиданно отзывается хрипло и сбивчиво, пытаясь восстановить дыхание после экзекуции,

– Она мне там… ничего лишнего не отгрызла? – Молли обиженно фыркает и поворачивается к неблагодарному задом. Хорошо хоть я не успела оскорбить её подозрением.

– Санди! – мне даже некогда пристыдить поганца, насколько рада его слышать, причём не в бреду, – тебе лучше?

– Лучше, чем что? Чем, когда? – уточняет он, делая попытку сесть, но даже немного поведя мышцами спины, снова падает носом в травяную подстилку, – по-моему мне не совсем прекрасно.

– Не вставай, – мне и на руку, пускай остаётся в том же положении, – я сейчас приложу к ране мякоть алоэ, и очень надеюсь, что на этот раз моё лечение тебе не навредит.

– Дай передохнуть хоть немного, потом делай, что хочешь, Индри, лишь бы поскорее зажило, – согласен на всё. А мне бы для начала, чтобы пугающая краснота и отёк ушли. Я легонько поглаживаю его по плечу, и он тихо расслабляется. Санди очень приятно касаться, руки сами льнут к его загорелому телу, даже отрываться не хочется.

Спустя некоторое время, всё же, очищаю лист алоэ от кожистых покровов, оставляя лишь чистую студенистую мякоть и на свой страх и риск обкладываю ею края раны со всех сторон,

– Потерпи, братец, ещё немного, вот эта штука должна помочь… – Санди шипит, напрягшись и снова сграбастав в кулаки всё, что попалось под руки, но терпит и не брыкается.

И когда я уже заканчиваю, даже сообщает,

– Оно холодит, сначала было неприятно и больно, а теперь – хорошо! – я довольна…

Но надо пошевеливаться, теперь я отвечаю не только за себя, но и за брата, или не совсем брата, и мне нужно чем-то его кормить.

Пунктуальная Молли уже подаёт знаки нетерпения. Ведь мы за суетой даже не заметили, как солнце стало откатываться за деревья, а это значит, уже начался отлив! Море не ждёт, а я ещё даже не на берегу.

– Санди, мы пойдём за рыбой, ты лежи и не двигайся, – накрываю сверху его спину большими листьями, из тех, что приготовили для навеса, – иначе останемся без ужина.

– Я не хочу есть, – сообщает. Тоже мне, господин нашёлся, – лучше посиди со мной, погладь снова, – вот здорово! А я бы и вправду осталась, но, всё же, голову терять не стоит,

– Но мы-то с Молли хотим! Так что отдыхай, – треплю его по вихрам на затылке, чтобы не обиделся, – настало время рыбалки, мы не можем её пропустить! – Санди удручённо вздыхает, зато шакалица смотрит на меня укоризненно, и я без проблем перевожу её посыл,

– Не слишком ли много церемоний из-за непонятного, непутёвого болвана, навязавшегося на наши головы?

– Пойдём, дорогая, – отвечаю, как бы оправдываясь и пожимая плечами, мол, – вот такая я слабохарактерная жалостливая дура…

## Глава 16.

Море сегодня к нам благосклонно. А ведь так бывает далеко не всегда. Особенно в непогоду, когда оно взволновано штормом, и кидает свои волны на берег так яростно, что не то чтобы успеть схватить за хвост зазевавшуюся рыбёшку, а самим бы впору унести ноги. Тогда лучше на пляж не соваться.

Но сейчас штиль, и оно ведёт себя, как великодушный богатый хозяин, легко и щедро выбрасывающий напоказ всё новые и новые дары, как бы говоря,

– Вот вам, побирушки, я сегодня добрый! – и мне очень тяжело бороться с искушением, не нахватать сверх того, что сможем съесть. Если с фруктами я так научилась, они же никуда не исчезнут до завтра, то с морскими дарами сложнее.

А сегодня ещё и деликатес к нашему столу: несколько больших раковин, в которых скрываются нежные моллюски…

***

В нашем рыбацком посёлке есть особая группа людей, я бы даже сказала: каста. Ныряльщики. Наверное, это профессия, но ей никого не обучают, а передают по наследству умение надолго задерживать дыхание, так, чтобы успевать добраться до больших глубин в бухте и вернуться оттуда с особенной добычей – крупными закрытыми раковинами.

Однажды попробовала нырять наравне с ними, я же отличная пловчиха, так почему бы и нет? Думала, не получится, ведь никто не показывал, как надо. Получилось. Правда, долго не могла отдышаться потом, ноги и руки тряслись, и очень болела голова. Хотя ныряльщики звали к себе, для первого раза – отличный результат, толк бы из меня вышел, но больше не рисковала.

А они поднимают раковины каждый день, опускаясь не по разу на дно, накапливают их в больших чанах с морской водой, а потом в посёлок приезжает скупщик и забирает улов за большие, по меркам посёлка, деньги. Говорят, что он продаёт их в десять раз дороже в богатые дома и рестораны, чтобы непростые граждане смогли потешить свой гурманский вкус.

Отец однажды рассказывал, как ему довелось пробовать устриц прямо из раковин, когда он был приглашён на праздник в один богатый дом, за то, что перевёз на своей шхуне какой-то очень дорогой и ценный груз.

Никто не брался за такую работу, опасаясь нападения пиратов, и того, что в случае ограбления или ещё, какой-нибудь оплошности, не удастся выполнить условия сделки, тогда и шхуной не рассчитаться. Но папа рискнул и выиграл.

– Кто не рискует, тот не пьёт шампанского, девочка моя! – говаривал он. А я и не представляю, что такое "шампанское" и даже не знаю, пил ли он его сам.

Так вот, в честь успешного выполнения сделки, его, как капитана и хозяина шхуны, пригласили в тот богатый дом. А там стол ломился от яств, и в том числе, были раковины. Их маленькими щипчиками раскрывал специальный человек, который называется "официант" и, поливая соком лайма, подавал прямо на створках гостям.

– Я её глотаю, а она пищит, – смеялся папа, прищуривая свои добрые карие глаза, а я, сидя на его коленях, удивлялась,

– Как же ты смог её проглотить, коли она живая? А вдруг она и по сию пору в тебе живёт? – опасливо прикладывала ладошки к его животу под тельняшкой, пытаясь почувствовать, как устрица бьётся в надежде вырваться на свободу. А ещё прижималась ухом, надеясь всерьёз расслышать её писк.

– Ну и фантазёр же ты, Арно! – смеялась Молли.

Боже, как же давно это было! Нет ни отца, ни няньки, и я уже прекрасно знаю, что ни устрицы, ни рыбы, ни другие морские гады не пищат. Но как бы мне хотелось вернуть назад то время, хотя бы на несколько минут. Когда маленькая девочка Индри, росшая в любви и заботе, окружённая хоть и редкой, но настоящей отцовской лаской и вниманием, снова сидит на коленях доброго папы, казавшегося тогда самым большим и самым красивым мужчиной в мире, и наивно верит его весёлым байкам…

А я приноровилась здесь готовить устриц и других моллюсков по-своему. Просто кладу раковины на горячие угли, и тогда живности, скрывающейся в них, ничего не остаётся, как выползти наружу. И здесь, охваченные ещё большим жаром, они запекаются, покрываясь хрустящей корочкой, и становятся деликатесом моего изобретения. В таком виде я тоже сдабриваю их соком цитруса, представляя себя дамой из богатого дома. Такой богатой, что могу позволить роскошь: кормить ими даже свою собаку. Молли тоже нравятся моллюски, но сок цитруса она не одобряет…

Набрав целую котомку рыбы, возвращаюсь к пещере, раковины запасливо сложив поодаль от кромки воды и укрыв большими листьями от солнечных лучей, планирую сохранить на завтра, погрузив в воду. Правда, для этого мне надо раскопать ямку поглубже, но пока они могут полежать и так, не сбегут.

Мы возвращаемся, Молли то и дело забегает вперёд и молча, но невероятно красноречиво вопрошает,

– Мы опять станем кормить того бездельника, что развалился близ нашего дома? Может, всё-таки избавимся от него? Теперь, когда он не умер, пускай сам ищет себе пропитание и строит дом. А то, ишь, как хорошо устроился на всём готовом!

– Но он же ещё очень слаб, дорогая, – оправдываюсь, – не будь такой жадиной и злюкой, тебе совсем не идёт! – она смешно морщит морду, трясёт головой и фыркает, будто бы ей в нос попала цветочная пыльца, но я-то уверена, шакалица смеётся…

…Братец, кажется, заснул. Ну и пускай спит, это ему полезно. А вот угли моего бережно хранимого костра почти потухли. Я никогда себе не позволяю такой безалаберности. Обычно несколько раз за день и даже ночью поднимаюсь ото сна и раздуваю их, подкармливая огонь заранее приготовленными подсушенными ветками. Небольшой запас спичек только на самый крайний случай. Особенно в сезон муссонных дождей этих случаев наступает несколько. Хотя в такие времена я храню угли в специальной чаше гигантского кокосового ореха, но из-за высокой влажности и ветреной погоды, они умудряются то и дело затухать.

А тут немыслимое расточительство! И это при полном штиле и безветрии! Из-за хлопот вокруг Санди я совсем позабыла о своём самом главном деле! Бросаю котомку с рыбой в сторону и, упав на колени, ворошу костёр прямо голыми руками, ведь он практически остыл. Молли, как немой укор, усаживается рядом и когда вскидываю на неё глаза, читаю,

– А я тебе говорила! Предупреждала: давай выбросим морю обратно этот подарок! Лучше бы гигантского осьминога подарило или выкинуло тунца на берег, а по кой чёрт нам этот геморрой, я в душе не понимаю!

– Да я и сама не знаю, Молли! – вскидываюсь, – но вот сердцем чувствую, по-другому бы не смогла! – собака лишь тяжело вздыхает и, уложив свою разумную морду на передние лапы, жалостливо глядит, как я мучаюсь над потухшими углями.