# Художник фанора

Елена Адамонис

В тесный, тайный, аристократический мирок московских вампиров врывается сила, которая может стать для них наслаждением или болью.
Вангмиры это династия обычных людей, наделенных необычным талантом. Они может дарить вампирам ощущение жизни (фанор). Династия Вангмиров правит в соседнем мире, который называется Стэнор. Благодаря установленным в Стэноре законам, вампиры не скрываются, живут среди людей, покупают кровь, и развивают высокие вампирские искусства.
В свое время прадед главного героя обнаружил населенную не только людьми, но и вампирами Москву, Она была слишком большой, чтобы покорить ее с помощью оружия,
И тогда он отправил в дореволюционную Москву трех своих слуг, в качестве лазутчиков, которые подготовят плацдарм для его потомка. А своего правнука воспитал не как воина, а как художника, который создает для вампиров невероятные, окрашенные эмоциями полотна фанора. Художник, который впитал абсолютную власть с молоком матери, и достаточно изобретателен и жесток.

## Глава 1

Лумрин наблюдала за молодым ваном сквозь стенку бокала. Игристое вино искрилось, искажая его черты. Он полулежал в кресле, болтал по телефону и временами бросал на нее взгляд — холодный, оценивающий, как будто проверял товар. Лумрин отвечала тем же: рассматривала его без тени стеснения. Молодой. Самоуверенный. Вкусный. Ее взгляд задержался на шее, на пульсации под кожей. Она не позволила себе ни одного лишнего движения. Только кончик языка скользнул по зубам. Хозяин думает, она — украшение для его спальни? Чтож, сегодня ночью она познакомит его с новой игрой. Понравится ему — хорошо. Нет — Лумрин не позавидуешь. Но знакомство надо с чего-то начинать.

Наконец он бросил трубку на стол, поднялся и направился к ней — небрежной походкой человека, уверенного в своих правах. Темные наглые глаза. Красивые руки с длинными пальцами. Чувственный, чуть надменный рот. Лумрин сглотнула и нервно провела пальцем по тонкому кожаному ошейнику. Символ покорности. Тюрьма для ее истинной природы, превращающая древнего хищника в хрупкую юную девицу, вчерашнюю школьницу на вид. Этот ошейник был специально придуман для того, чтобы не смущать господ.

Он подошел почти вплотную, нахмурился и спросил:

— Что ты делаешь, Лу? Давай повторим вчерашнюю игру в изнасилование бруксы.

В его руке мелькнул серебряный выкидной нож. Лумрин затаила дыхание.

— Вчера мне понравилось, — продолжил ван и по-хозяйски подцепил пальцем ее ошейник, чтобы притянуть к себе, чтобы заставить подняться на цыпочки и заглянуть в глаза, полные ужаса и мольбы.

Он действительно потянул за ошейник, вот только тонкий ремешок соскользнул и остался в его руке.

Господин потрясенно уставился на ошейник, а потом поднял глаза на свою наложницу. Она повела плечом, хрустнула шейными позвонками, готовясь к будущей игре, смерила юнца взглядом, в котором не было теперь ни страха, ни мольбы, а был лишь древний, выдержанный в железной дисциплине голод. Она недобро сузила глаза.

— В изнасилование говоришь, мой господин?

Ван инстинктивно отпрыгнул — длинные когти Лумрин прошли в миллиметре от его запястья. Нож, ставший внезапно бесполезным, со звоном отлетел в угол. Когти второй руки вспороли ткань рубашки, не коснувшись, впрочем, тела.

Голос драгоценной наложницы изменился, обогатился низкими, рычащими обертонами:

— Отчего не поиграть?

Ван рванулся к двери. Но куда ему? Новый взмах — и рубаха на спине превратилась в бахрому. Лумрин бросилась на него, впилась когтями в плечи и взмыла в воздух, отшвырнув оба тела в сторону, в пространство между стеной и огромным ложем. В полете она обвила его ногами, прижала к себе — для его же безопасности — и приняла удар на свое плечо, жестко проехавшись спиной по полу. У смертного лязгнули зубы. По комнате поплыл густой, сладковато-горький запах — адреналин и страх. Ни царапины на нем, но ощущения он запомнит. *Игра в изнасилование*. Лумрин мысленно усмехнулась, уже регенерируя содранную кожу на лопатке. Она на мгновение прикрыла глаза, сосредоточившись, — и тут же вернулась в игру.

Молодой ван инстинктивно отшатнулся, увидев отросшие клыки в сантиметрах от яремной вены, попробовал вырваться, но когти, которыми Лумрин ласково пощекотала яйца сквозь тонкую ткань, намекнули ему: лучше не дергаться.

Лумрин всмотрелась в его лицо. Господину нравится? Господину интересно, чем дело кончится? В любом случае он сдерживается, а значит, стоит продолжать. Лумрин опустила глаза чуть ниже, в район жилки на шее, и облизнула длинные клыки. Ох, зря он полагается на ее выдержку.

Коротко рыкнув, она снова отправила свою жертву в полет. Господин шлепнулся на кровать, и колено Лумрин тут же придавило его лопатки, вдавливая лицом в постель. Когти прошлись по ткани штанов, и вот уже на свет божий явилась крепкая упругая задница. *Словно персик*, — умилилась Лумрин, пощекотав ее когтями. Наложница наклонилась к уху юноши и прошептала:

— В изнасилование, говорите, мой ван?

Впечатанный в покрывало хозяин прошипел сквозь зубы:

— Хорош…

И Лумрин наконец получила то, ради чего все затевала. Момент расплаты.

Ван перестал сдерживаться.

Фанор

Он хлынул из него — алые вихри ярости, королевский пурпур абсолютного превосходства и угольные, тяжелые шлейфы, обещающие неминуемую, мучительную кару. Фанор — энергия, эмоциональный нектар, единственное, что позволяло вампиру почувствовать себя на миг живым. Но сейчас эта заемная жизнь Лумрин осветилась не живительным светом, а ослепляющей вспышкой ужаса. Она втянула когти и попятилась, пока лопатки не уперлись в холодную стену.

Ван медленно поднялся, сбросил с себя лохмотья одежды. Его взгляд наконец сфокусировался на девушке, вжавшейся в холодный камень.

Так прошло несколько томительных секунд. Лумрин дрожала, не в силах отвести глаз от меняющейся палитры его фанора. Обещание кары никуда не делось, но сквозь ярость пробились лазоревые нотки насмешливого любопытства, а пурпур превосходства сменился теплым, золотистым сиянием… одобрения.

Ван осмотрел себя — ни царапины — и подмигнул ей. А это было... неплохо! Он поднял с пола ошейник, серебряную финку и, совершенно не смущаясь своей наготы, двинулся к Лумрин.

Девушка, тающая в теплых волнах одобрения, прошептала:

— Простите, господин. Я заигралась.

Она покорно подставила шею. Щелчок застежки снова замкнул ошейник на ее горле, отсекая древнюю силу, запирая хищницу в хрупкой оболочке.

Его пальцы вплелись в длинные тяжелые волосы, он заставил девушку приподняться на цыпочки и принялся методично, не спеша, срезать ножом платье и белье. Каждый раз, когда тыльная часть серебряного клинка касалась бедра или спины, там расцветал узкий жгучий ожог. Вампиры плохо переносят серебро. Лумрин морщилась, шипела сквозь зубы, впивалась ногтями в ладони, но не смела протестовать. Ожоги — преходящи. Их можно перетерпеть. А фанор, пронизанный его интересом, восхищением, *вниманием*, — дороже всего. И дать его может только ван.

Он небрежно подтолкнул обнаженную наложницу к кровати. Но рука, все еще сжимавшая ее волосы, резко дернула назад, к себе. Лумрин, оказавшись перед ним, приоткрыла губы для поцелуя. Снова рывок — в этот раз властный, беспрекословный, — швырнул ее на край ложа, на колени. Время игр прошло. Он заставил наложницу прогнуться в спине и взял ее в этой унизительной животной позе.

И если разлитый в воздухе и окрашенный эмоциями фанор приносил старой вампирше лишь смутные, но от того не менее пугающие и сладостные фантомные воспоминания о том, как это — быть живой, то каждое прикосновение приносило новую порцию неразбавленного наркотика жизни, каждая фрикция приносила Лумрин саму жизнь. Именно сейчас она была абсолютно живой, счастливой, влюбленной в хозяина тварью, которую с королевской небрежностью трахают в задницу.

А когда он натешится и закончит, свернет потоки фанора в тугой ком, решив, что хватит с нее сладкого, серое марево ее не-жизни вернется снова, и голод — бесконечный голод по его вниманию — станет точить ее, заставляя продумывать игры для следующей ночи, чтобы не повториться и не разочаровать своего повелителя.

За окном была глубокая ночь. Хозяин вернулся из душа, рухнул на кровать, натянул одеяло и пробормотал сквозь сон:

— Место, Лу.

Наложница без слов устроилась на дальнем краю, обняла его ступни и принялась целовать, чувствуя, как краски покидают фанор. Господин засыпал. Во сне он не творил эмоциональных полотен. Когда его дыхание выровнялось, Лумрин отодвинулась, поджала колени к груди, свернулась калачиком, словно кошка, и сладко зажмурилась.

Молодому вану сейчас двадцать пять. При должной охране, заботе, уходе, сбалансированном питании он протянет еще лет шестьдесят, и все это время при нем будет не стареющая, не меркнущая красота бессмертной наложницы. Сначала ее будут принимать за девушку. Потом, когда ему стукнет лет пятьдесят, — за дочь. Или решат, что у богатого мужчины кризис среднего возраста: спортивное авто и юная любовница. А годам к восьмидесяти, прогуливаясь с ней по чистым прудам, он будет выглядеть как почтенный старец в компании внучки.

И все эти годы Лумрин будет делать каждую его ночь незабвенной, ни разу не повторившись. А он будет дарить ей саму жизнь. Такую, какую она заслужила, с его точки зрения, своими причудами.

## Глава 2

Московские вампиры имели привычку жить большими патриархальными семьями со своим, несколько бесчеловечным, укладом. Так было проще отбиваться от сородичей и защищать свои интересы. Семейственность, конечно, была довольно умозрительной. Вампиры по своей природе не могли испытывать любовь, эмпатию, нежность и прочие человеческие рудименты. Но старшие относились к своему молодняку как к ресурсу, а ресурсы тоже бывают ценными. И их тоже бывает жалко.

Московские вампиры бедными не были. Вернее, бедный вампир в Москве — это тупой вампир, а тупые в их тесном сплочённом сообществе шли на мясо быстрее, чем могли это осознать. Москва — город богатый, поэтому городские вампиры, считавшие себя вершиной пищевой цепи и развившие в себе исключительную особенность присасываться не только к чужим шеям, но и к бюджету, также были зажиточными. При царе они были мануфактурщиками, в Советском Союзе — номенклатурой, а в девяностые присвоили себе не только народное достояние и «золото партии», но и благородные дворянские фамилии для пущей важности.

Вот только активы, сколоченные наспех, не давали покоя даже в гробу, внося в серую не-жизнь московского кровососа тревожные ноты страха и фрустрации. Именно потому Аркадий Христофорович Нарышкин, глава эталонной вампирской семьи, нервно покусывал губу, лихорадочно перебирая бумаги. Прямо сейчас у его большого клана агрессивно отжимали Михеевский ГОК, а это грозило полным разорением и стремительным падением на дно пищевой цепочки — к простолюдинам, с их пошлыми ипотеками, жидкой кровью и вечными долгами.


Серией недружественных поглощений как выяснилось занимался один старый упырь, прибывший в Москву еще при батюшке-царе. Но так и не примкнувший ни к одному из вампирских кланов, ни к Оболенским, ни к Шереметьевым, ни прости господи к Трубецким.


Был он холоден как арктическая ночь, прекрасен как греческий бог и богат как Крез. Дела свои вёл так жёстко, что даже среди не отличающихся милосердием сородичей заслужил славу чёрного рейдера и удачливого бретера. Звали его Лоренцо Кастамар. Кажется, он был графом — по крайней мере, на его матовой визитной карточке так и значилось:Граф Лоренцо Кастамар.

Переговоры по ГОКу были назначены на полночь, и Аркадий Христофорович отчаянно пытался найти хоть какую-то зацепку, чтобы говорить с этим типом достаточно убедительно.


******


В кабинет без стука вошла Яра, младшенькая, любимица. Как и положено вампиру, она блистала холодной, неувядающей красотой, а характером пошла в мать — стерву. На ней был мотоциклетный комбинезон: сразу видно, снова за кем-то охотилась, оседлав свой любимый «Кавасаки». Она сразу перешла к сути.


— У меня есть кое-что на этого твоего Кастамара.

Аркадий Христофорович выпрямился. Помощь пришла очень к месту и очень вовремя.

— Смотри.

Перед ним легла серия снимков, сделанных с крыши какого-то дома с изрядным зумом. Угадывалась абсолютно нескромная резиденция Кастамара, занимавшая старинный особняк на Чистых прудах. Камера выхватывала сквозь окно фрагмент интерьера уютной библиотеки. В кожаном кресле сидел молодой парень лет двадцати пяти на вид. Аркадий сузил глаза, присмотрелся.

Смертный? Это что, очередной графский ужин?

На следующем снимке появился сам граф. Видок у него был какой-то… Ну, разумеется, можно разгуливать по дому в хлопковых штанах и незастёгнутой на торсе рубахе из жатого шёлка. Но вот шея…


Аркадий присмотрелся. Видно было плохо, и дочь приблизила на экране смартфона интересующую деталь. На шее графа красовался кожаный шнурок, а на нём — инвентарная бирка из белого металла. Такие ещё носили солдаты.


Аркадий хмыкнул. Впрочем, какая разница, в чём ты разгуливаешь перед ужином? Может, граф планировал не только пить, но и… Продолжать он не стал, потому что принялся разглядывать следующий снимок.


Там Кастамар был уже на коленях перед креслом и прижимался щекой к колену человека. Аркадий отложил снимок и потрясённо уставился на дочь. Та ядовито покивала.


— Как котик трётся.

Аркадий снова задумался. Ужины с ценной кровью попадались нечасто, ценились дорого и пахли вкусно. Может, всесильный граф где-то раздобыл себе особый деликатес и теперь наслаждается, обнюхивая его со всех сторон. Но как это поможет в переговорах?

— А как это поможет?..

— Когда мы впервые узнали об атаке на наши активы? — спросила Яра.

— Месяц назад, может, — буркнул Аркадий. — Нас и раньше пощипывали, но мы держались. А сейчас как-то совсем серьёзно напрыгнули: бабки, силовики, админресурс, экологов приплели, медиа...

— Папа, этот «ужин» появился у него пять недель назад. Я проверяла. И после его появления твой граф как с ума сошёл — его методы стали откровенно живодёрскими, он сейчас кошмарит Строгановых, Загряжских. А мы… мы были первыми, он почему-то решил начать с нас. И весь этот ад начался с того момента, как он откуда-то притащил этого «ужина». И знаешь, что самое необычное? Кастамар его даже не пьёт.


— Не пьёт? — удивился Аркадий, вглядываясь в следующую фотографию. Поза графа стала откровенно рабской: он застыл на коленях, рубаха сползла с плеча, обнажив спину, на которой, пониже шестого шейного позвонка, красовался какой-то знак. — А это что у него? — ткнул Аркадий пальцем в снимок. — Тату, что ли, набил?

— Больше на шрам похоже. Или на клеймо, — поморщившись, ответила Яра. — Не отвлекайся. Ты вдумайся. Он этого «ужина» не пьёт и даже не «шпилит». Он с него пылинки сдувает и пресмыкается перед ним при каждом удобном случае. И я уверена, корень поведения Кастамара лежит в этом человеке, — сказала Яра, ткнув пальцем в фото. — Узнать о нём ничего не удалось, прислуга особняка молчит. Но вроде бы Кастамар называет его «господин». И…

Нарышкин нахмурился.

— У всех свои предпочтения. То, что граф извращенец, играет с едой и с головой не дружит, никак не поможет нам сегодня, душа моя.

— Если бы ты дал мне немного времени! — Голос Яры дрогнул от неприкрытой ненависти к врагу семьи.

— У нас нет этого времени, дорогая, — вздохнул Аркадий Христофорович и принялся готовиться к переговорам.


*****

Без пятнадцати полночь в холл башни «Набережная» гуськом вошла целая делегация. Аркадий Христофорович и Яра следили за ними из окна переговорной. Первым из машины вышел телохранитель, за ним показался граф, у входа их уже ждали юристы и помощники. Вся группа, подобно чёрным жукам, скользнула в просторное фойе. Аркадий покосился на собственную свиту, раскладывающую бумаги на столе. Тоже юристы, безопасники, «решалы»…

Через пятнадцать минут Аркадий смотрел в глаза Лоренцо Кастамару, нервно перебирая документы. В его безмятежной улыбке Нарышкин, словно гадалка, прозревал собственное скорое разорение. Против воли в памяти всплывал недавний фотосет: граф на коленях, на шее рабский шнурок с биркой, клеймо на загривке. Теперь, разглядывая тварь напротив — его безупречную осанку и хищный оскал, — Аркадий уже не был так уверен в подлинности снимков. Он просто не мог представить никого, перед кем бы это создание склонило голову.

Выдержав долгую паузу, стоившую Аркадию Христофоровичу изрядного количества нервных клеток, Лоренцо заговорил.


— Я ценю ваше время, уважаемый Аркадий Христофорович, поэтому давайте обойдёмся без предварительных ласк, — граф кивнул в сторону юристов. — Ваш ГОК теперь не совсем ваш. Мы завершаем выкуп долговых обязательств через офшорные цепочки. Контрольный пакет голосующих акций уже у нас на руках, и ваши запоздалые попытки консолидировать активы были… весьма трогательны.

Он сделал паузу.

— Надеюсь, вы уже прошли хотя бы часть стадий смирения, чтобы завтра просто подписать документы о передаче пакета моей структуре — без лишних движений.

Его улыбка стала ещё менее дружелюбной.

Нарышкин тоже натянуто улыбнулся.

— Вы забываете, граф, что Михеевский ГОК — это своего рода фамильное предприятие. Думаете, деньги решают хоть что-то в нашем небольшом, но сплоченном сообществе? Я предлагаю… — Аркадий откашлялся, — реструктуризацию. Я выкуплю долги в течение…

Граф сложил ладони домиком и риторически спросил:

— А зачем мне давать вам время? Мне не нужны ваши деньги. Мне нужен этот ресурс — и, кажется, я его уже забрал. Остались формальности… Впрочем, для вас есть и менее болезненный выход. — Кастамар покосился на свиту Нарышкина. — Продолжим беседу с глазу на глаз? Я не займу много времени.

Вот оно, промелькнуло у Нарышкина. Наконец-то переходим к настоящим переговорам.

Он кивнул, и люди потянулись к выходу. В кабинете осталось лишь трое: Кастамар, так и не сменивший позы, Аркадий Нарышкин и его дочь.

— Итак… — осторожно начал Аркадий.

— Предложение такое, — оживился Лоренцо. — Я дам вам время на реструктуризацию. ГОК останется за вами. Более того, я смогу предложить совместные действия, которые укрепят финансовое положение семьи Нарышкиных.

Аркадий напрягся ещё сильнее. Такая покладистость не была свойственна графу. Он, опытный делец, с нарастающим беспокойством ждал продолжения, предчувствуя, что сейчас из него станут вынимать душу без вазелина и после всех болезненных процедур предложат выбрать между плохим и очень плохим вариантом. Аркадий сделал покерфейс, поднял глаза на своего визави. Граф, словно уловив сигнал, принялся загибать свои длинные пальцы.


— Итак. Я буду благороден и терпелив в отношении ваших финансовых обязательств: оставлю вам ваш актив, не полностью конечно, но контроль вы не утратите. А вы взамен будете аккуратно проводить мои интересы в Московском дворянском собрании. — Он сделал едва заметную паузу, давая слушателям мысленно добавить:в неформальном правительстве местных вампиров.

Нарышкин пожевал губу и кивнул.

— Это возможно.

Граф продолжил:

— Кроме того, ваша семья принесёт моему принципалу, стенорскому вангмиру Леону Валинту, оммаж.

Нарышкин от неожиданности поперхнулся. Яра полезла в телефон искать, что такое «оммаж». Её глаза округлились.

— Да я знать не знаю, кто такой этот ваш… — начал Нарышкин едва оправившись от шока.

— Ужин, — шепнула ему на ухо Яра. — Это тот самый «ужин», помнишь?

— А вам и не надо ничего знать, — усмехнулся граф. — Я же много не требую. Формальная процедура оммажа, ежемесячная выплата посильной дани — суммы мы утвердим, поверьте, они будут меньше ваших процентов по долгам. И… — Взгляд Кастамара скользнул по фигуре девушки, в его глазах зажглись золотые искры. — …представительница молодого поколения семьи — в виде приветственного дара моему Вангмиру. Госпожа Яра ему понравится, я уверен.

В переговорной повисло молчание. Нарышкины приходили в себя. Предложение графа было нелепым, немыслимым, оскорбительным и архаичным. Оммаж? Стать вассалом в двадцать первом веке? Преклонить колено перед смертным? Платить ему дань? Подарить ему Яру?

Нарышкин зарычал. Зубы его удлинились против воли, когти заскребли по столешнице. Он впился в безмятежного графа свирепым взглядом и прошипел:

— Кастамар, как ты смеешь! Это неприемлемо!

Граф улыбнулся сначала Аркадию, потом Яре и лениво заметил:


— Что ж, жаль, что вам не понравилось моё предложение. Мне оно казалось щедрым, но я не стану вас неволить. На нет и суда нет. — Он пожал плечами. — В таком случае мы просто вернёмся к плану «А». Мои юристы пришлют вам документы. Впрочем, до подписания у вас ещё есть время передумать.

Граф откланялся и направился к выходу. А Яра, справившись с собой, уже нашептывала на ухо отцу:

— Папа, не рискуй нашими деньгами из-за меня. Просто отдай меня этому «ужину». Я подберусь к нему поближе и вот этими самыми когтями выпущу ему кишки. И тогда клятвы, которые ты принёс, не будут стоить ничего, а бумаги о реструктуризации уже будут подписаны.

Нарышкин сидел, опустив голову, пытаясь справиться с собой. С одной стороны — ГОК, который кормил весь клан, с другой — отдать Кастамару девчонку. Одну-единственную молодую девчонку. Всё это и вправду могло сойти за акт филантропии со стороны этой пугающей твари. Вот только граф ни черта не филантроп.


*****


В назначенный вечер граф неслышно вошёл в небольшую овальную гостиную с панорамным окном — любимую комнату в личных апартаментах его хозяина. Рассеянный свет выгодно оттенял детали: неподражаемую аристократичную осанку графа, точеную линию подбородка и платиновую бирку с выбитым инвентарным номером из реестра личного имущества его вана. Номер, под которым значился анкред Лоренцо Кастамар. Эту бирку граф сам заказал ювелиру и носил словно фамильное украшение.

Ван, без сомнения, заметил Кастамара, но даже не поднял взгляд от книги, которую пытался читать. Русская классика с её тоскливым страданием не ложилась на душу, привыкшую к страданию весёлому, разухабистому, пронизанному фанором, унижением и болью.

Кастамар терпеливо ждал, не сводя глаз с хозяина, пока тот не отложил книгу и не бросил ему:

— Отчитывайся.


Граф сделал лёгкий, почтительный поклон и начал:

— Переговоры с Нарышкиными прошли успешно, господин, в атмосфере взаимопонимания.

Лумрин, облачённая в облегающее бежевое платье и с волосами, забранными в филигранно-небрежную причёску, стояла за креслом хозяина и нежно массировала ему плечи. Она любовалась его безмятежным фанором с лёгким серебристым вкраплением удовольствия — оно появлялось, когда пальцы наложницы находили особенно чувствительную точку.

Её голос был глубоким и нежным, как струящийся шёлк. Она наклонилась к уху юноши и прошептала:

— Перевожу с языка нашего графа. Он чуть не открутил старшему Нарышкину яйца, принуждая его к неестественному поведению, хозяин.

Лоренцо улыбнулся и продолжил:

— Нарышкины — семья финансово незначительная, но старая и уважаемая. Их голоса в дворянском собрании нам пригодятся.


— Дворянское собрание? — удивился ван.

— Да, господин. В конце девяностых московские вампиры приватизировали собрание и устроили там своё теневое правительство.

— Вы бы это видели, — прокомментировала Лумрин, — они там такие важные.

— В ходе переговоров, — продолжил Кастамар, — Нарышкин поцеловал кольцо и поклялся в верности. Я не стал беспокоить вас ради этой процедуры. Так что переговоры прошли лучше, чем я предполагал.

— Переговоры? — переспросила Лумрин. — Граф переговорами называет небольшую драку. Уверена, этот Нарышкин целовал кольцо, обливаясь слезами от ужаса.

— И не только слезами, — подтвердил Кастамар, чувствуя, как фанор хозяина наливается глубоким садистским удовлетворением.

Граф позволил себе подойти ближе на полшага. Всё это одобрение, вся эта радость от маленького московского триумфа и требовательное ожидание новых побед окрашивали фанор в невообразимые оттенки, невидимые людям, но отчётливо различимые вампирами. И весь этот фанор принадлежал сейчас Лоренцо. Поняв, что пауза затянулась, граф продолжил, и голос его наливался глубиной и убеждённостью.


— Нарышкин — всего лишь первая ласточка. С каждым оммажем мы будем сильнее, и рано или поздно я заставлю кланяться моему хозяину всю вампирскую Москву. — Он ненадолго замолчал и мечтательно прикрыл глаза, потому что цвет фанора окрасился лёгким одобрением. Впрочем, вспышка одобрения пропала быстро. Слишком быстро.

Кастамар испытал короткий, почти незаметный приступ гнева — словно наркоман, лишённый дозы, — но тут же взял себя в руки, позволив обязывающей шутовской руне «Легкость», вырезанной вдоль позвоночника, смирить его тяжёлый нрав. Он нервным движением поправил бирку на шнурке, лёгкой походкой подошёл к креслу хозяина, подлил в его бокал вина и выложил свой главный козырь.

— А ещё я заставил Нарышкина отдать свою дочь в качестве развлечения для вашего сиятельства.

Вангмир поднял на графа глаза, и тот затаил дыхание, купаясь в его внимании, наблюдая, как фанор стремительно теплеет, становится более осязаемым, даря обоим вампирам ощущение жизни, наполненной тёплым одобрением, острыми бирюзовыми оттенками любопытства и затаённой тёмно-пурпурной сердцевиной возбуждения и предвкушения собственной власти. Когда Кастамар пережил этот шквал эмоций и сумел выдохнуть, голос его приобрёл глубину. Он склонился к уху господина, и его шёпот прозвучал как обещание:

— Эта Яра Нарышкина… Та самая папарацци, на которую вы указали мне недавно. Вы сами можете её оценить. Сейчас она, перевязанная ленточкой, ждёт внизу, с запиской от вашего нового вассала. Впрочем, ожидание юной Нарышкиной лишь на пользу, мой господин. — Лоренцо поднял глаза, в которых мелькнули золотистые искорки. — Вы — тонкий ценитель красоты нашей расы. И, надеюсь, ваша новая игрушка не разочарует всех нас. Но не стоит полагаться, что она так быстро смирится со своей ролью.


Вангмир открыл было рот, чтобы ответить, но из-за кресла раздался нежный голосок Лумрин. Она прожигала Кастамара взглядом, не обещающим ничего хорошего.

— Новая игрушка хозяина, которую ты зачем-то сюда приволок, — неотёсанная тварь. Она не умеет ничего, Лоренцо, и ты это знаешь. Она недостойна даже дышать с хозяином одним воздухом. — Она помолчала, переводя дух. — А клятвы этого Нарышкина не имеют цены, потому что он совершенно лишён понятия чести.

Она приблизила губы к уху вана и произнесла шёпотом, полным нарочитого страдания:

— Хозяин, ваш шут только что променял прибыльный актив на какую-то шлюху. И делает вид, что сделал вам одолжение. Надеюсь, он так… пошутил.


Впрочем, графа не смутила её отповедь. Он лишь улыбнулся вану, который, судя по всему, наслаждался пикировкой собственных слуг, и заметил:

— Драгоценная наложница Лумрин, кажется, комплексует из-за своего преклонного возраста и потому боится конкуренции с неотёсанной малолеткой. Её ведь так забавно дрессировать с чистого листа, не так ли, мой ван?

Леон предупреждающе поднял ладонь, и спор моментально стих. Кастамар склонился ещё ниже, а узкие ладони Лумрин вновь скользнули под ворот рубахи и принялись поглаживать напряжённые плечи.

— Кастамар, распорядись, чтобы её привели. Хочу посмотреть.

— Конечно, мой ван, — проговорил Кастамар и так же неслышно растворился в тенях.

-


Яра, кажется, немного переоценила свой порыв. Да, она сама всё это предложила. Сама выбрала платье и даже придумала эту дурацкую ленту, чтобы казаться немного менее опасной и больше походить на жертву. Всё для того, чтобы подобраться к этому «ужину» поближе. Разрезы на юбке достаточные, чтобы заинтриговать. Вырез достаточный, чтобы хотелось потрогать. Никакого оружия — когтей будет достаточно, чтобы свернуть ему шею. Яра мечтала об этом моменте, но это была лишь одна сторона медали.

Теперь, когда её заставляли стоять в холле в ожидании, пока соизволят принять, Ярой попеременно овладевали унижение, страх и дикий гнев, с которым она боялась не справиться. Унижала сама ситуация. Её, мыслящее существо, дарят кому-то словно животное или машину, предварительно обвязав широкой лентой и прицепив к ней записку «с наилучшими пожеланиями моему сюзерену». Яра снова вскипела и принялась дышать медленно, чтобы успокоить нервишки.


Она бы ещё поняла, подари её отец самому графу. Он хоть что-то из себя представляет, не зазорно быть под таким, как граф, и — видит ночь — она могла бы быть ему и верной, и полезной фавориткой. Даже мысль о дарении тогда не задевала бы так. Но какой-то смертный щенок? Смертный, чёрт возьми!

Яра стояла всё так же неподвижно, уставившись в пол перед собой. Она видела начищенный паркет, персидский ковёр, ажурный чугун перил и ноги вампира-охранника, который, подпирая стену плечом и сложив руки на груди, бесцеремонно на неё пялился. Да сколько же здесь старшей крови… Яра нахмурилась. Сам Кастамар, наложница, которая только выглядит слабой, а сама даже старше папеньки, да ещё этот. Она скользнула взглядом по литой мускулатуре торса, крутым плечам и дерзким глазам, которые рассматривали её с лёгким оттенком насмешки и пренебрежения.

Дурацкий бант затрясся от стыда и гнева, и Яра снова взяла себя в руки. «А сам-то, — подумалось ей. — Сам работаешь на этого “ужина”, а меня осуждаешь? Подстилка кастамарская».


Яра показательно отвернулась, но охранник внезапно отклеился от стены и шагнул к ней.

— Эй, руки убрал, — прошипела Яра. — Я здесь по делу.

— Хозяин зовёт, — сообщил ей охранник. — Давай, помогу.

Он попытался взять Яру на руки, потому что передвигаться с ногами, перевязанными лентой, да ещё на таких каблуках, было действительно не айс.

— Я сама! — рявкнула Яра, и парень тотчас убрал руки.

— Как скажешь.

Он кивнул в сторону лестницы, и Яра посеменила к ней, стараясь не упасть — как-то перестарались отцовские стилисты с изображением беспомощности.

Внезапно каблук подвернулся, и Яра почувствовала, что падает. Но сильная рука схватила её за ленту в районе лопаток и бесцеремонно дёрнула обратно, ставя на ноги.

Теперь он вёл её, придерживая за ленту на спине, словно за ходунки у младенца, и явно забавлялся этой ситуацией.

У самой лестницы охранник насмешливо уточнил:

— Дальше тоже сама вознесёшься?

Яра фыркнула, и парень перекинул её через плечо и поднялся наверх, придерживая девушку за ноги. Взойдя по лестнице, он не отпустил Яру, а прошёл по коридору и остановился перед дверью из светлого дуба. Там, аккуратно придерживая, сгрузил свою ношу на пол.

Из-за двери слышался едкий девичий голосок.


— Зачем вам эта дрянь упрямая, господин, она не стоит вашего фана. У неё личико симпатичное, но характер — дрянь, и никаких манер. — Голос стал мурлыкающим. — Какой износ вашей плетке её учить, мой ван.

Хозяин ей что-то тихо ответил, и она продолжила:

— Вышибить ей зубы и пусть машины моет в гараже топлесс, словно брукса, или стоит навытяжку с подносом для визиток, с зашитым ртом. — Голос стал ещё более медовым. — Разрешите я ею займусь, мой господин. Сделаю из неё нечто полезное, молчаливое, исполнительное. А в наложницы… В наложницы к вану идут по велению души, это ещё надо заслужить.


Яра задрожала от гнева и шагнула вперёд, но рука стража тут же одёрнула её, как следует встряхнув.

В следующую секунду дверь открылась, и на пороге показалась миниатюрная улыбчивая девушка со взглядом старой убийцы, глубину которого она предпочитала прятать в тени ресниц. Она приподняла бровь, презрительно скривила губы и окинула Яру с таким выражением, словно перед ней предстала гора мусора. Яра ответила ей злобным взглядом, тихим рычанием и демонстрацией отросших клыков.

— Рот закрой, — посоветовала ей Лумрин. — Зубы вышибу. Плебейка.


Всё это она прошипела на пределе слышимости, лишь для них двоих, а затем прошла в гостиную и произнесла своим обычным голосом:

— А вот и ваш подарок, мой ван, правда, она чудо? И эта ленточка — ну не прелесть ли.

Лумрин развязала узлы, и шёлковая лента медленно развернулась, упав на пол под собственным весом. Яра потерла запястья и наконец подняла глаза на мужчину, которого эта старая стерва называла «мой ван».

Он, кажется, совсем её не опасался — даже позы не сменил. Яра скользнула по нему взглядом: томик Достоевского, винишко в бокале, пижонская чёрная рубашка с небрежно закатанными рукавами. Лицо не вызывало отторжения, но вот глаза — взгляд прямой и властный, словно он смотрит не на девушку, а отбирает скот перед убоем. Волосы тёмные, слегка вьются, падая на высокий лоб.

Наконец он поднялся с кресла и подошёл поближе. Яра напряглась, как пантера перед прыжком.


— А ты хороша, — наконец сказал он после долгого беззастенчивого разглядывания. — Кастамар, я принимаю их дар. Отправь Нарышкиным вежливое письмо о том, что мы будем с ними щедры, вместе с документами об аннексии. Хочу полного отторжения этой девы у её семьи. Пусть будет вписана в реестр.

Лумрин досадливо закатила глаза, но смолчала. Кастамар вышел из теней и поклонился:

— Будет исполнено.

Яра не знала, как реагировать. Кончики пальцев жгло, когти готовы были выйти наружу от гнева и унижения. Этот смертный щенок отдавал распоряжения, стоя к Яре боком — беззащитным боком, чёрт возьми.

Внезапно он развернулся и обратился к ней:

— Что умеешь?

Яра опешила.

— Училась на журналиста, если вы об этом. Вожу мотоцикл, машину, танк водила пару раз. — Она постаралась улыбнуться. — Могу возглавить пиар или что-то в этом роде…


— А… нет. Забудь, — сказал смертный тоном, не терпящим возражений. — Ты мне нравишься, так что станешь наложницей и будешь хорошей девочкой уже сегодня. Так что иди готовься.

И тут мера Яриного терпения кончилась. Она смиряла себя, стоя у входных дверей, позволяла носить себя, словно куклу, была хорошей девочкой, молча снося это унизительное обсуждение. Но если этот зарвавшийся «ужин» думает, что она по щелчку пальцев раздвинет перед ним ноги, он крупно просчитался.

Взгляд заволокло яростной пеленой. Когти наконец выдвинулись на всю длину, и Яра, распластавшись, взвилась в воздух, пытаясь дотянуться, рвануть, вспороть ему брюхо и свернуть шею.


Но внезапный рывок за волосы — и Яра с разворотом полетела на пол, едва успев подставить ладони, чтобы не рассечь лицо. Её тут же вздёрнули на ноги, снова протащив за волосы. Запястье правой руки оказалось выкручено, а под колени прилетела пара пинков. Яра нечленораздельно взвыла.

— Я предупреждала — у этой сучки никаких манер, мой ван, — пропела Лумрин и довернула захват запястья, заставив Яру зарычать от боли и показать клыки. — Ни манер, ни мозгов, ни навыков. Разрешите, я дам ей пару уроков перед этой ночью.

Яра в ужасе рванулась и заслужила новую взбучку. Хватка у Лумрин была железной. Вангмир кивнул, и Яра услышала медовый шёпот на ушко:

— Ты слышала хозяина, бестолочь? Он сказал, что ты будешь сегодня хорошей девочкой, — в её голосе послышалось рычание. — И значит, ты будешь хорошей ласковой девочкой, уж поверь.

Лумрин выкрутила запястье ещё сильнее и толкнула девушку к двери.

-


ночь без порки


поклонение


порка кастамара


вдвоем с лумрин

## Глава 3

Лумрин втолкнула Яру в помещение для тренировок и разжала хватку, дав девушке отдышаться.

Яра помассировала запястье и с ненавистью смерила взглядом субтильную наложницу, которая застыла, перегораживая проход.

Лумрин смотрела на нее без злости и без наигранного садистского наслаждения, которое разыгрывала перед своим хозяином. Она разглядывала Яру с легким любопытством, как энтомолог разглядывал бы особо редкую бабочку. Наконец она улыбнулась и спросила:

— Будем выяснять отношения или поговорим?

Яра сквозь зубы сказала:

— А что изменится от разговоров со шлюхой, которая спит с этим ужином? Я уже сказала — я не позволю себя даже пальцем тронуть. Я — не ты, я не Кастамар. Я просто убью его.

Она прошлась по залу, пытаясь сбросить напряжение и успокоиться, но клыки всё равно удлинились от гнева. Показывать клыки другому вампиру было прямым вызовом, а жизнь показала, что драться с Лумрин бесполезно, и бросать ей вызов было неосмотрительно.


Лумрин пережила эту тираду спокойно, как взрослый пережидает истерику ребенка.

— А что будет, если хозяин тебя отпустит? Вспомнит, что ты совершенно не заслуживаешь быть его наложницей, и скажет: «Яра, дверь не заперта», — спросила Лумрин и отошла от двери, чтобы сесть на бортик бассейна.

Яра задумалась. Её отец принёс вассальную клятву. Он не примет дочь обратно, потому что Яра не выполнила свою миссию. Она не убила источник проблем, более того, она разозлила этого смертного своим поведением. Если она уйдёт, она окажется девушкой без семьи, без охотничьих угодий. Все районы Москвы поделены. В самом лучшем случае её возьмёт себе кто-то из высших. Вот только войдёт она в его дом не как жена, с соответствующим приданым и договором, а как приживалка, которую берут не спрашивая, а кормят через раз. Перед её глазами промелькнули самодовольные морды бывших, которых она когда-то послала за их недостаточную родовитость — все эти Павловы да Суворовы, — и она поморщилась.


Яра бросила на Лумрин короткий взгляд.Красивая, — отметила она про себя. Но красота у их расы была врождённым оружием охотника. Чтобы питаться людьми, нужно им нравиться. Дело было не в красоте. Лумрин была стара, опытна и невероятно сильна — это ощущалось каждой клеткой. Она могла разорвать Яру, но вместо этого тратила время на разговоры. Могла бы одним движением уничтожить того человеческого щенка, но притворялась, будто он её господин. Зачем?

Яра не выдержала и спросила:

— Почему всё так?


— Как?

— Почему так примитивно? Он увидел, он меня захотел и ждёт послушания.

— А зачем усложнять? — удивилась Лумрин.

— Я не шлюха, — вскипела Яра снова, — я не дешёвка.

— Ты — трофей графа Кастамара, — холодно напомнила наложница. — Не придавай себе больше смысла, чем есть на самом деле.


— Но я могу быть полезна сотней других способов! Почему надо всё сводить к такой пошлости? Ты что, плохо его удовлетворяешь?

Взгляд Лумрин стал холоднее.

— Из всей сотни способов хозяин выбрал один. И знаешь почему? Потому что так будет проще всем. Тебе, ему… всем. Секс и боль — это инициация, это полное принятие. Если бы он был жесток, он бы тебя и пальцем не тронул. Но наш ван добрый и щедрый, даже к таким, как ты.


Яра прошла мимо груши и ткнула в неё кулаком, чтобы почувствовать что-то кроме ярости и уныния. Наконец она подошла ближе и сказала:

— Мне будет легче, если я пойму, что здесь происходит. Расскажи мне. До ночи ведь ещё несколько часов.

Лумрин какое-то время разглядывала девушку, пытаясь прикинуть, что с ней делать. Просто избить, связать и заставить? Вряд ли её господин захочет связанную и лежащую словно куль тряпья девушку. Он привык к более насыщенным ночам. Пригрозить смертью и запугать? Бесполезно. Яра достаточно безрассудна, чтобы рискнуть своей шкурой.

И тогда Лумрин сказала:

— Садись. Только учти — рассказ может выйти долгим.

Она протянула Яре фляжку с кровью, в которую была подмешана изрядная доля алкоголя, и начала.


********


— Как ты понимаешь, моя история начинается гораздо раньше. В своё время я была таким же трофеем, как и ты. Семья Цепешей отдала меня в качестве дани много лет назад. И поверь, я могу понять, что ты испытываешь сейчас. Но тогда время было другое, и место было другое, и правила игры были куда жёстче.


Мой хозяин был… избирательным.


— Он тоже был смертным, как этот?


Лумрин изогнула бровь и переспросила:


— Смертным? Он был Вангмиром. Как и он. — Она чуть заметно кивнула в сторону личных покоев.


— Вангмир?


— Ш-ш… слушай, не перебивай.


Хозяин жил в землях, где вампиров было много — так же много, как людей. Мы не тратили силы на то, чтобы прятаться. Мы покупали кровь, платили налоги, развивали наши высокие искусства. Соблюдали законы, которые установили Вангмиры. И да, меня подарили хозяину как трофей. Но мне не так везло, как тебе, детка. Хозяин мог выбирать. И выбирал лучших.


— И ты?


— И мне пришлось стать лучшей, чтобы он однажды сказал: «Лумрин, ты будешь служить мне в спальне этой ночью». Но это неважно. В отличие от тебя, я хотя бы знала, зачем я это делаю. Вернее — была наслышана.


Лумрин отпила из фляжки и продолжила.

— Моя жизнь — это вечный выбор. Бунтовать или стать жертвой. Быть жертвой или начать нести ответственность за своё существование. Но небо любит пошутить, и чтобы почувствовать себя живой, мне пришлось стать рабыней, наложницей, собственностью своего вана.

Наш нынешний хозяин — живой, смертный человек. Его прадед, который владел мной до него, тоже был живым, смертным. Правда, не таким впечатлительным, не таким… ярким.

Чтобы дать вампиру почувствовать жизнь, надо самому быть живым. Всё, что отличает вангмира от обычного человека, — этот обмен. Его присутствие, его внимание, его прикосновение делает тебя живой. Всё остальное — как он посмотрел, что сказал и каким тоном — белый шум. Он заполняет пустоты в твоей душе, заставляет отступить эту голодную вампирскую не-жизнь, когда ты либо жрёшь людей, либо точишь саму себя. А ты взамен даёшь ему всё, что он прикажет, и немного сверху. Вот что такое Вангмир, детка.


— В нашу первую ночь я почувствовалафанор прежде, чем мой господин вошёл в спальню. Это была чистая жизнь — без эмоций, без примесей. В то время считалось хорошим тоном, когда слуги не видят в фаноре лишних красок. Но чем ближе он подходил, тем сами ощущения становились полнее. Я стала чувствовать прохладный ароматный воздух из окна, ведущего в сад, кровь, бьющую в висках от волнения, мурашки…

Мы хищники, детка. Идеальные хищники. Природа убрала всё лишнее — мы можем чувствовать страх жертвы, вкус крови, азарт, гнев. Но аромат магнолий природой не был учтён, и я дрожала от новых впечатлений и от ожидания чего-то большего.

— И каким он был, тот… — спросила Яра.

— Ты спрашиваешь, каким он был с виду? Насколько красив? Ты не поверишь, насколько это неважно. Важно то, что он был моим хозяином, и от его энергии дрожали колени и пропадал голос. Эта внутренняя сила, за которую прощаешь всё.


Яра скептически поджала губы и снова приложилась к фляжке.

— Я стояла у его княжеского ложа, ощущая себя имуществом. Столик ему, чтобы поставить бокал, а я — как симпатичная игрушка. Он прошёл мимо, и шаги его были тяжёлыми. Он сказал: «Разденься». И егофанор на долю секунды окрасился лазоревым любопытством, но он тут же увёл эмоцию в глубины своей души. Я развернулась к нему, заставила себя поднять взгляд и стала расстёгивать пуговицы на платье одну за другой. Медленно, потому что дрожащие пальцы не попадали в петли. Его внимание стало гуще, волнение усилилось. Хозяин ждал молча. Я возилась с застрявшей пуговицей, мне казалось — ещё немного, и его терпение кончится. Паника, не свойственная нам, душила меня. Я хотела сказать «простите», но не смогла выдавить ни слова. Потом в его фаноре что-то сдвинулось — холодное серебристое сияние жизни окрасилось графитовыми иглами раздражения, и снова лишь на долю секунды. Момент — и всё спокойно. Но мне этого хватило, чтобы сорвать платье, помогая себе когтями, и оказаться перед ним на коленях, пригнув голову, вытянув руки вперёд и разглядывая узор на ковре, предлагая себя для всего, что он сочтёт нужным.


— Как тупая, беспомощная брукса.


— Как брукса, да, — подхватила Лумрин. — Но знаешь, один миг, наполненный этим сиянием жизни, ты не променяешь на своё пустое существование без него.

Он сказал: «Поднимись, Лумрин. Я хочу тебя рассмотреть». И он рассматривал меня обнажённую, и, видимо, то, что увидел, пришлось ему по душе, потому что он шагнул навстречу. Одной рукой он расстёгивал пряжку ремня, а второй — не грубо, но уверенно — взял меня за горло, не давая опустить голову, глядя прямо в глаза. И в тот момент я поняла, что всё, что я чувствовала до сих пор, всё ещё не жизнь. Это было далёкое воспоминание о том, чего никогда не испытывала. Он взял меня за горло, и я с ним стала единым целым. Я была так же жива, как и он сам. Это прикосновение — инициация жизнью. Не разбавленный в воздухефанор, а плотный и густой, сосредоточенный в той точке, где его пальцы легли на мою шею. И я забыла, как дышать.


Инициация что-то меняет в твоей природе. Яркое биение жизни наполняет тебя, но в то же время подсвечивает ту пустоту, в которой проходят дни. Раньше пустота не-жизни была неприятной, но терпимой — потому что альтернативы не было. А теперь будет вечный голод по его вниманию, жажда прикосновения и насыщения. Его воля встраивается в душу, как ключ в замочную скважину, и ощущается более естественной, чем твоя гордыня. Инициация делает тебя наложницей.Его наложницей.

Яра содрогнулась, и её желание уйти стало нестерпимым. Инициация, которая делает тебя тряпкой, потерявшим себя ничтожеством, вечно голодной сукой. Она смолчала, но Лумрин всё поняла по выражению её лица.


— Инициация, которая выводит тебя за границы хищного самодовольства, гонит вперёд, заставляет становиться сложнее, чтобы хозяину было интересно исправлять твои несовершенства. Это не любовь. Мы не способны любить. Это — его печать, татуированная в твоей душе, его имя на устах, вдохновенное восприятие его воли. Сложно тебе объяснить. Ты почувствуешь это сама.

— А этих… вангмиров, — спросила Яра, — сколько их вообще? Ну, там, откуда ты родом?


— Вангмиры рождаются в одной семье. Наследие идёт по мужской ветке. Мой хозяин был ваном. Один из его сыновей, один из внуков… а вот Леон — тоже наследовал этот дар. Но после инициации остальные вангмиры перестают иметь значение. Жизнь даёт лишь один ключ.


— Да, но получается, этот мальчишка — твой второй, — заметила Яра.

Лумрин тяжело вздохнула — тема была неприятна.


******


— В наших землях наложница — это не тряпка и не грязь из-под ногтей, — продолжила она свой рассказ. — Господин приближал к себе тех, кто из себя что-то представлял. Он часто давал нам поручения, и наложницы справлялись с ними ничуть не хуже, чем его кабинет министров.

Время текло незаметно, и хозяин старел. Он дал мне поручение, связанное с Москвой, и отправил меня сюда. Он не пускался в долгие объяснения. Он был правителем, он думал о династии. И если он считал, что сейчас наложница ему нужнее не в постели, а на этой дикой территории — значит, так тому и быть.

Лумрин сглотнула, вспоминая о чём-то кошмарном. Помолчав, она продолжила.

— Голод. Он пришёл не сразу. Он опускался на меня медленно, как подброшенная в воздух шёлковая вуаль, и всякий раз, когда тебе казалось, что ты уже всё знаешь о голоде, добавлялся новый слой. Ты вспоминаешь его руки, тоскуешь по его взгляду. Ты вспоминаешь плеть и тугой ошейник, и в этот момент жалеешь, что не умеешь плакать как влюблённая студентка. Хозяин поручил тебе работу, и ты прячешь за этой работой внутреннюю пустоту и тишину. Голод. Ты по привычке выполняешь всё чуть лучше, чем идеал, потому что это — для него.


Я собирала информацию про ваши семьи. На этих улицах шли бои, свергали царя. А я жила в немой агонии, с обнажёнными нервами, и видела, как точно так же прячет свой голод в работе Лоренцо Кастамар — его анкред, который тоже работал в Москве на благо династии.

Она помолчала, нервно перебирая подол платья.

— Вангмиры в наших землях живут долго. Здесь отгремел НЭП, прошли сталинские чистки. Хозяин словно забыл о нас. Теперь, оглядываясь назад, я думаю, что это было правильно. Если бы он позвал меня, а потом вновь обрёк на голод, я бы не выдержала. Я бы теряла силы, как тонущий человек, который всплывает, а потом погружается на дно. А так… голод не точил меня. Голод меня вытачивал, словно клинок.

Изредка от него приходили посыльные. Они приносили нам новости и забирали наши отчёты. Здесь отгремела Великая война, отстроились знаменитые высотки. И один из его курьеров сказал: «Хозяин совсем стар, но он готовит себе преемника из числа своих потомков. И нам следует ждать его».


— Ожидание и голод — это одно и то же. В тот момент, когда я думала, что хуже ничего быть не может, оно случилось. Смерть хозяина я почувствовала так, словно душу вывернули, и теперь она болит там, где у тебя пустота. — Она не слишком мягко ткнула пальцем в грудь собеседницы и отобрала у неё фляжку с остатками хмельной крови. — С души сорвали господскую печать и наложили другую — пустую и тяжёлую. У нас, вангмирских наложниц, это состояние называется «ментальный целибат».

Как тебе это объяснить? Смысла твоего существования не стало. Дать тебе этот холодный, неподражаемый свет не может никто — если он, конечно, не вангмир. Но в Москве не было вангмиров. А полумеры в виде этих ваших самоутверждений над бруксами и холодных сношений с кровососами, которые сами носят в себе знакомую пустоту, отвергались столь яростно, что я бы себе не простила. Этот целибат в ожидании хозяина, чейфанор даст тебе новый смысл, был прочнее железа на бёдрах.

Оценивающие взгляды мужчин были отвратительны. Прикосновения безфанора не имели смысла.

И поневоле закрадывалась мысль: а что если наследнику старого князя не понадобится наложница и он отвергнет меня со свойственным его годам примитивным пренебрежением? И вся моя… вся моя сложность, вся готовность, вся красота — всё это будет бесполезным и пустым.

Рука Лумрин невольно дёрнулась, дыхание перехватило.


Посланник старого хозяина назначил место, где должен будет появиться наш господин, и я каждый вечер проверяла, открывала ключом дверь и убеждалась, что эти апартаменты ещё более пусты, чем вчера. И так день за днём, каждый день. Лоренцо был лишён таких сантиментов. Он поставил там камеру и не тратил время на поездки. Он держал в руках казну, предназначенную для нового господина, и был уверен, что его инициируют. А я… Да кому нужна наложница прадеда? Это же смешно.

Яра слушала, не перебивая. Не потому, что её захватил сам рассказ — если честно, он её пугал. Но тон, сам тон этого рассказа — живой, горячий, глубокий, словно слова шли из таких тайников, где у Яры была лишь знакомая, уютная пустота. Вот что было странно, смущало и завораживало. Яра привыкла к тому, что вампирские старики жестоки, циничны, рациональны, но они никогда не выворачивали душу, потому что сказать бы им было нечего, как, впрочем, и ей самой.