Стас Самойлов
Маттиола

Они цветут в полнолуние

Я проснулся.

Первым пришло ощущение – липкого, затягивающего плена. Не одеяло, а какая-то плотная плёнка сковала тело, не давая пошевелиться. Я попытался приподнять веки, и они разлепились с трудом, будто смоченные сахарным сиропом. Сознание плыло, было тяжело, пусто и странно безмятежно, как после долгой болезни, когда ты ещё не совсем вернулся в себя.

Потом почувствовал запах.

Медный, резкий, сладковато-прогорклый. Знакомый до тошноты запах крови. Не капли из порезанного пальца, а много. Очень много.

Лёгкая отрешённость сменилась нарастающей волной паники. Попытался сесть, и моё тело взвыло от протеста. Каждая мышца, каждый сустав ныли и гудели, будто я только что пробежал марафон с грузом за плечами. Нечеловеческая усталость, глубокая, костная.

Я опустил взгляд.

Руки. Мои руки были в крови. Засохшая бурая корка покрывала кожу от кончиков пальцев до локтей, забивалась под ногти. На простынях, скомканных и сползших на пол, красовались ржавые разводы и отпечатки. На моей белой футболке цвел уродливый багровый цветок.

– Что?.. – попытался я издать звук, но из горла вырвался лишь хриплый, беззвучный выдох.

Я свесил ноги с кровати, и ступни утонули во что-то влажное и холодное на ковре. Я не стал смотреть. Мозг отказывался складывать картинку воедино, цепляясь за обрывки вчерашних воспоминаний: ужин, телевизор, спокойный вечер. Обычный вечер.

Мне нужно было умыться. Смыть это. Смыть – и всё вернётся на круги своя.

Пошатываясь, я поднялся и побрёл в сторону прихожей, где было зеркало. Ноги подкашивались, в висках стучало. Шёл, не глядя по сторонам, боясь увидеть что-то, что разрушит хрупкий иллюзорный мир, в котором я ещё пытался укрыться.

Дошёл до зеркала и поднял голову.

В отражении на меня смотрел незнакомец. Бледный, осунувшийся, с всклокоченными волосами и пустыми, потухшими глазами. И на его шее, от уха до ключицы, расцветал причудливый узор. Не синяк, не сыпь. Яркие, кроваво-красные пятна, похожие на лепестки, только что сорванного цветка. Они будто светились изнутри, медленно, лениво отступая, растворяясь в коже на моих глазах. Я машинально потёр одно из них – кожа была чистой. Они исчезали.

И тут мой взгляд упал ниже, на тумбу у зеркала.

На ней лежал кухонный нож. Большой, с широким лезвием. Весь в тех же бурых разводах.

Лёд тронулся. Лёд в моей груди, в моей голове. Треснула скорлупа отрицания.

– Маша.

Её имени было достаточно, чтобы обрушить всю плотину. Я рванулся обратно, в спальню, сердце заколотилось так, что перехватило дыхание.

И увидел её.

Она лежала на полу, у кровати, в своей любимой голубой ночнушке. Теперь ночнушка была не голубой. Её волосы, такие мягкие и пахнущие яблоком, были слипшимися, тёмными. Глаза были закрыты, будто она спала, но неестественная бледность и тишина, исходившая от неё, кричали громче любого звука.

Я рухнул на колени рядом, протянул руку, дотронулся до её щеки.

Холод.

Кожа была холодной и восковой.

– Маш… Машенька… прости… – я бормотал что-то бессвязное, тряся её за плечо, пытаясь разбудить, зная, что это бесполезно. Знание это было огромным, тяжёлым камнем, который давил на грудь, не давая дышать. Это сделал я.

Это были мои руки.

Мои.

Животный, первобытный ужас поднялся из самого нутра, сдавил горло. Меня вырвало прямо на пол, рядом с ней. Спазмы сотрясали тело, смешиваясь с рыданиями.

И тут я услышал.

Тихий, прерывивый плач. Из соседней комнаты.

Лиза. Наша дочь. Наша трёхлетняя Лиза.

Что она видела?

Слышала?

Боже, она же одна там, в темноте.

Я попытался встать, но ноги не слушались. Пополз. Выбрался из спальни, оставляя за собой кровавый след, дополз до её комнаты. Дверь была приоткрыта.

Она сидела на кроватке, прижав к себе старого плюшевого мишку, и тихо, безнадёжно хныкала, её маленькие плечики вздрагивали. Увидев меня, она испуганно притихла, её огромные глаза, полные слёз, смотрели на меня с ужасом.

Не с любовью, не с радостью.

Со страхом.

– Папа… испачкался… – прошептала она.

И в этот момент что-то во мне сломалось окончательно. Острая боль, вина и ужас пронзили меня, а затем так же резко отступили, оставив после себя лишь густое, всепоглощающее онемение. Пустоту. Я не чувствовал ничего. Ни боли, ни страха, ни горя. Только вату в голове и ледяной ком в груди.

Я поднялся, подошёл к ней, взял на руки. Она не сопротивлялась, просто замерла, вся напрягшись. Отнёс её в гостиную, усадил на диван, завернул в плед. Действовал как автомат.

Потом вернулся в спальню. Подошёл к Маше. Посмотрел на неё. Ничего не чувствуя.

Я не помнил, что произошло. Не помнил ничего из той ночи. Но я знал. Знал, что это был я.

И это знание было страшнее любого монстра из-под кровати. Оно было мной.

И оно останется со мной навсегда.

Шрамы которые не заживают

Десять лет – это целая жизнь. Но в нашем случае это просто отсрочка между одним кошмаром и другим.

Утро начиналось с одного и того же ритуала. Я просыпался от знакомого стука в висках, еще до того, как будильник успевал издать свой первый звук. Шесть тридцать. Вздох, глубокий, будто готовящий меня к новому дню, к необходимости снова притворяться человеком. Я поворачивался и смотрел на стену напротив кровати. Не на фотографию, которую давно убрал в коробку, а на календарь.

Он был нашим семейным алтарем, местом поклонения страху. Большие, угрожающие цифры, а внизу – аккуратные, почти каллиграфические пометки. Два числа в этом месяце, обведенные не просто красным, а алым, ядовитым цветом, кричащим о опасности.

Полнолуние.

До следующей Ночи Маттиол оставалось три дня.

На кухне пахло кофе и тишиной. Я стоял у плиты, переворачивая яичницу, и чувствовал ее взгляд у себя за спиной. Лиза сидела за столом, уткнувшись в телефон. Ее поза – сгорбленная, закрытая – была таким же привычным элементом утра, как и закипающий чайник.

– Сок взяла? – спросил я, ставя перед ней тарелку.

Она молча кивнула, не отрываясь от экрана. Ее волосы, такие же, как у Маши, цвета спелой пшеницы, были собраны в небрежный хвост. В шестнадцать она была живым отражением своей матери – те же четкие линии бровей, тот же разрез глаз. Но в этих глазах никогда не было маминой теплоты. Там жила вечная настороженность, тень, отбрасываемая мной.

– После школы – сразу домой, – сказал я, садясь напротив. Голос прозвучал слишком жестко, поучающе. Я тут же попытался смягчить удар. —Ладно? Договорились? В четверг у них обострение, ты знаешь.

– Я знаю, – отрезала она, наконец подняв на меня взгляд. В ее глазах читалось знакомое раздражение, смешанное с усталостью. – Ты повторяешь это каждый раз. Я не идиотка.

– Я не это имел в виду.

– А что ты имел в виду? – Она отодвинула тарелку, яичница осталась почти нетронутой. – Что я могу сама не найти дорогу домой? Или что ты боишься отпускать меня одну? Со мной. Или с собой?

Воздух на кухне сгустился, стал тяжелым. Она всегда умела бить точно в цель. Я потянулся за своей кружкой, стараясь, чтобы рука не дрожала.

– Я просто беспокоюсь о тебе.

– Десять лет беспокоишься, – прошептала она, и в ее голосе прозвучала не детская обида, а глубокая, взрослая горечь. – Интересно, ты так же беспокоился о маме в ту ночь?

Удар пришелся прямо в солнечное сплетение. Я замер, чувствуя, как по телу разливается ледяной жар. Она снова это сделала. Бросила эту фразу, как заточенный нож, и отошла в сторону, наблюдая, как я истекаю кровью. Она ненавидела меня. Я был в этом уверен. Ненавидела за то, что отнял у нее мать, за то, что заставил ее жить в этой вечной тюрьме предосторожностей. Но вместе с этой ненавистью существовала и привязанность – странная, болезненная, как сросшаяся кость. Я был всем, что у нее осталось. Единственной константой в ее разрушенном мире. И она не могла от этого избавиться, как не могла и простить.

Она встала, отнесла тарелку к раковине.

– Мне пора. У нас тест по алгебре.

– Лиза… – начал я, но слова застряли в горле.

Что я мог сказать?

Прости?

Это слово было настолько обесценено, что давно уже ничего не значило.

Она вышла из кухни, не оглянувшись. Я остался сидеть за столом, слушая, как она надевает куртку в прихожей, как щелкает замок.

Тишина, наступившая после ее ухода, была оглушительной.

Собираясь на работу, я выглянул в окно. Наш район был обычным спальным районом, но за последние десять лет он изменился. Окна в домах напротив были закрыты ставнями – не деревянными, для красоты, а тяжелыми, металлическими, с надежными засовами. На некоторых уже сейчас, за три дня, они были плотно прикрыты. Люди готовились. Запасались.

По дороге на работу город напоминал муравейник перед грозой. Возле супермаркета выстроилась очередь, люди загружали в тележки консервы, воду, пачки батареек. Они не толкались и не кричали, все происходило в гнетущем, почти похоронном молчании. Разговоры, если они и были, велись шепотом, вполголоса. Взгляды людей скользили по окружающим, быстрые, оценивающие.

Кто?

Кто станет одним из них в эту ночь?

Может, сосед?

Коллега? Муж? Жена?

Я прошел вдоль очереди, ловя на себе эти взгляды. Они не знали, что смотрят на одного из первых. На того, с кого все началось. Для них я был просто Алексеем, тихим архитектором, который живет с дочерью-подростком. Они не видели шрамов, которые я ношу под одеждой, и тех, что остались на моей душе.

Я сел в машину, закрыл глаза и прислонил лоб к прохладному рулю. До ночи Маттиол оставалось три дня. Семьдесят два часа. И с каждым часом тень полнолуния, висящая над городом, над моим домом, над моей дочерью, становилась все чернее и чернее. Она нависала над нами, напоминая, что прошлое никогда не умирает. Оно только ждет своего часа, чтобы снова расцвести.

Подозрения

Воздух в офисе был густым и неподвижным, как в погребе перед грозой. Кондиционер гудел, но не охлаждал, а лишь гонял по кругу напряжение, витавшее в каждом углу открытого пространства. Обычные разговоры у кулера для воды сменились приглушенными перешептываниями, а звонки телефонов звучали как-то виновато, будто нарушая установленный режим тишины.

Я пытался сосредоточиться на чертеже, разложенном на столе, но линии плавали перед глазами и сливаясь в бессмысленный узор. Карандаш в моих пальцах был влажным и скользким. Каждые несколько минут взгляд самопроизвольно тянулся к большому настенному календарю в конце зала. Четверг, пятница… и два кроваво-красных круга, окаймляющих субботу и воскресенье.

– Помнишь про Семенова? – тихий, прерывистый голос донесся из-за соседней перегородки. Это был Дмитрий, наш системный администратор. – Того, с четвертого этажа.

– Ну? – отозвался кто-то, молодой голос, стажер Артем.

– В прошлую Ночь его нашли. В собственной гостиной. Дверь была заперта изнутри, ставни опущены. Все по правилам.

Я замер и карандаш застыл над бумагой.

– И? Он же… он не был одним из них? У него не было пятен, да?

– Никаких пятен, – голос Дмитрия понизился до шепота, полного леденящего ужаса. – А горло… горло было перерезано. И на стене, кровью… они говорят, был нарисован какой-то знак. Лепесток, или что-то такое.

По моей спине пробежал ледяной пот. Семенов. Спокойный бухгалтер, с которым мы иногда пересекались в лифте. Он следовал всем правилам. Заперся. И это его не спасло.

– Боже… – выдохнул Артем. – Значит, они… они как-то находят? Ломают двери?

– Двери были целы, – отрезал Дмитрий. – Это не они сломали. Это кто-то другой. Может… может, они чувствуют. Чувствуют, где прячутся. Или… – он сделал паузу, – они охотятся не просто так. Не на всех подряд. У них есть цель.

Теория, дикая и нелепая, повисла в воздухе, и от этого стало еще страшнее. Не слепая ярость, а целенаправленная охота. Значит, запираться бесполезно. Значит, безопасность – иллюзия.

Меня внезапно бросило в жар. Я встал и побрел к кофемашине, чтобы хоть как-то занять себя, спрятать дрожь в руках. В голове стучало: «Целенаправленно. Они охотятся целенаправленно». Какой была цель, когда я стал Маттиолой десять лет назад? Моя жена? Лиза?

Возле кофемашины стоял Виктор Петрович, мой начальник. Он разговаривал с кем-то по телефону, его лицо было бледным и осунувшимся.

– Да, Люда, я понимаю, – говорил он, сжимая в кулаке свой телефон. – Купила консервов? И воды. Хорошо. Я постараюсь уйти пораньше. Ничего, все будет… все будет нормально.

Он положил трубку и тяжело вздохнул, проводя рукой по лицу. И в этот момент его рукав пиджака отъехал вверх, обнажив запястье.

Я застыл с пустой кружкой в руке, не в силах отвести взгляд.

На смуглой коже его запястья, чуть выше часов, виднелись несколько бледных, розоватых пятен. Они были неяркими, почти сливающимися с кожей, как заживающая сыпь. Но я узнал эту форму. Эти неровные, словно растекшиеся края. Это были не следы аллергии и не царапины. Это были те же самые пятна, что я видел десять лет назад на своем теле в зеркале, только бледнее, еле заметные. Те, что сходят утром. Следы Маттиолы.

Кровь отхлынула от моего лица с такой силой, что в глазах потемнело. Кружка выскользнула из ослабевших пальцев и с грохотом разбилась о пол, разбрызгивая осколки и капли холодного кофе.

Все взгляды в офисе устремились на меня.

– Алексей? – Виктор Петрович обернулся, его лицо выражало искреннее беспокойство. Он шагнул ко мне, протянул руку, чтобы поддержать. Та самая рука.

Я инстинктивно отпрянул, как от огня. Мое сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание.

– Я… я все уберу, – прохрипел я, отступая к своему рабочему месту. – Просто… плохо себя почувствовал.

– Может, тебе домой? – его голос звучал участливо, но теперь я слышал в нем лишь притворство. Он был одним из них. Он знал, что будет в эту ночь. Он скрывал это. А через два дня он придет на работу, бледный и уставший, будет жаловаться на бессонницу, и никто не догадается, что эта усталость – от ночи, проведенной в охоте.

– Нет! – мой ответ прозвучал слишком резко, почти истерично. Я видел, как Дмитрий и Артем переглянулись. – Нет, я… я просто присяду.

Я почти бегом вернулся к своему столу и рухнул на стул, стараясь дышать глубже. Но паника, черная и липкая, уже заполняла меня.

Я оглядел открытое пространство офиса. Анна из отдела кадров, нервно теребящая цепочку на шее. Ее взгляд был бегающим, испуганным. А может, это взгляд охотника, высматривающего добычу? Михаил, наш курьер, который всегда был немного странным. А может, он просто ждал своего часа? Каждый человек внезапно стал потенциальной угрозой. Каждый взгляд казался оценивающим. Каждая улыбка – маской, скрывающей безумие.

Они были повсюду. Они жили среди нас. И самое страшное было в том, что я был одним из них. Я смотрел на свои руки, лежащие на столе. Чистые. Но я знал, что скрывается под кожей. Та же самая болезнь, то же самое проклятие. И теперь я знал, что Виктор Петрович – мой брат по несчастью. Или по охоте.

Впервые за долгие годы я почувствовал не просто страх. Я почувствовал себя дичью, окруженной невидимыми хищниками. И самым ужасным было осознание, что в следующую Ночь я, возможно, снова стану одним из охотников. И моя дочь, моя Лиза, будет для меня всего лишь целью.

Подготовка

Вечер пятницы повис в воздухе тяжелым, неподвижным пологом. За окном гасла заря, окрашивая небо в грязно-лиловые тона, и с каждой минутой темнота за стёклами сгущалась, становясь осязаемой, живой. Внутри квартиры царила мертвая тишина, нарушаемая лишь нашими шагами и металлическим лязгом, который эхом отзывался в пустоте коридора.

Подготовка была нашим общим ритуалом, церемонией отчаяния, доведенной до автоматизма.

Я проверял массивные металлические засовы на входной двери – два толстенных стальных прута, входивших в прочные скобы, вмурованные в дверной косяк. Каждый раз я дергал их изо всех сил, проверяя на прочность.

Лиза молча наблюдала, прислонившись к косяку двери в гостиную. Она держала в руках нашу походную аптечку – старую, потрёпанную коробку, которую мы пополняли перед каждой Ночью. Её лицо было бесстрастным, но пальцы, белеющие от усилия, с которыми она впивалась в пластик, выдавали внутреннее напряжение.

– Всё, – хрипло сказал я, опуская последний засов. – Дверь держит.

Она молча кивнула и прошла на кухню, а я последовал за ней. На столе стояли два рюкзака, собранные по списку: бутылки с водой, энергетические батончики, консервы, фонарики, пауэрбанки. Ритуальная раскладка припасов на случай, если придётся бежать. Или если мы застрянем здесь надолго.

– Спирт, бинты, пластырь, анальгин… – монотонно перечисляла Лиза, перекладывая содержимое аптечки в один из рюкзаков. Её голос был ровным, безжизненным. – Йод закончился.

– Я куплю завтра, – тут же отозвался я, схватившись за это поручение как за спасательный круг. Завтра. Обычное дело. Хотя завтра был канун Ночи, и аптеки будут забиты до отказа.

– Уже не надо, – она захлопнула крышку аптечки. – Обойдёмся.

Тишина снова упала между нами, густая и неловкая. Мы стояли в центре кухни, два островка в море молчаливого упрёка и непрожитого горя. Из окна доносился приглушённый лай собаки – кто-то из соседей спешно заводил питомца в дом.

Все прятались. Все готовились.

– Папа, – её голос прозвучал неожиданно громко в этой тишине. Она не смотрела на меня, её взгляд был прикован к темнеющему окну. – А если в эту ночь… ты?

Воздух выстрелил из моих лёгких. Вопрос, который я задавал себе каждые полгода. Вопрос, от которого я бежал, как от огня. И вот он прозвучал из её уст. Спокойно, почти бесстрастно, но каждый слог был отточен как бритва.

Я попытался что-то сказать, найти слова утешения, уверения. Но язык прилип к нёбу. Что я мог пообещать? Я был самым ненадёжным звеном в этой системе безопасности. Я был минным полем, по которому мы вынуждены были ходить каждый день.

– Я… я проверю всё ещё раз, – пробормотал я, отвернувшись и выходя из кухни.

Я не пошёл проверять двери. Я почти бегом зашёл в ванную, щёлкнул замком и уперся руками в раковину, пытаясь перевести дух. В глазах стояли тёмные пятна.

«А если ты?»

Я рванул рубашку на груди, сдирая пуговицы, и впился взглядом в своё отражение в зеркале. Бледное, испуганное лицо, влажные волосы на лбу. Водил руками по шее, по груди, по животу, задирал рукава, крутился перед зеркалом, вглядываясь в каждую родинку, каждую родинку, каждое пятнышко на коже.

Ничего.

Чистая, бледная кожа, покрытая каплями холодного пота. Ни намёка на те кроваво-красные узоры.

Я сжал раковину так, что костяшки побелели.

Кто я?

Надёжный защитник?

Или спящий убийца, тикающая бомба в сердце собственного дома?

Я не знал. Никогда не знал. И это незнание было хуже любой уверенности.

Из-за двери донёсся её голос, тихий и усталый:

– Всё, я пошла. Уже поздно.

Я не ответил. Я просто стоял, глядя в глаза своему отражению, пытаясь разглядеть в них того незнакомца, который мог проснуться завтра ночью. И самое страшное было то, что я его не видел. Он был невидим. Он был частью меня. И в субботу, с восходом луны, он мог снова выйти на охоту.

Первый колокол

Последние минуты перед закатом тянулись, как раскаленная смола. Мы сидели в гостиной, не глядя друг на друга, поглощенные тягостным ожиданием. Телевизор был включен для фона, но звук мы убавили до шепота. Диктор с слишком спокойным лицом повторял заученные фразы о «введении особого режима» и «рекомендациях оставаться в помещениях».

Мы оба знали, что это за режим. Мы жили в нем уже десять лет.

В шесть вечера привычные передачи прервались. На экране появился герб города, а из динамиков донесся ровный, безжизненный голос, который все мы боялись услышать:

«Внимание всем радиостанциям. В связи с наступлением календарного полнолуния, в городе вводится комендантский час. Настоятельно рекомендуется всем гражданам незамедлительно проследовать к местам проживания и не покидать их до семи часов утра. Повторяю…»

Голос продолжал бубнить, но я уже не слушал. Я встал и подошел к окну, раздвигая край шторы.

Улица была мертва.

Ни единой машины, ни одного прохожего. Ни души. Заброшенная детская площадка через дорогу казалась декорацией к постапокалиптическому фильму. Качели слегка покачивались от порыва ветра, и этот скрипящий звук был единственным, что нарушало гнетущую тишину. Окна в соседних домах были темными провалами, первые два этажа укрыты ставнями или забитыми фанерой. Город затаился, замер в предсмертной агонии.

– Пошли, – тихо сказала Лиза.

Ее голос вывел меня из оцепенения. Я кивнул, не в силах вымолвить слова, и мы начали наш последний, отлаженный ритуал.

Сначала мы проверили входную дверь в последний раз. Оба засова, верхний и нижний, были на месте. Я дернул ручку – массивная металлическая дверь даже не дрогнула. Крепость.

Потом мы прошли в коридор, где стояли друг напротив друга, разделенные прочной дубовой дверью с массивным железным засовом. Это была граница. Линия фронта, проложенная посреди нашей квартиры. За ней – бывшая спальня, теперь ее комната-убежище. С моей стороны – гостиная, моя клетка.

Я протянул ей ее рюкзак с припасами. Наши пальцы ненадолго встретились, и я почувствовал, как холодна ее рука.

– У тебя есть вода? Фонарик? – спросил я, и мой голос прозвучал хрипло.

– Да, папа. Все есть.

Она не смотрела на меня. Ее взгляд был устремлен куда-то в пол, в точку между нашими ногами.

– Лиза… – я хотел сказать «прости». Хотел сказать «я люблю тебя». Хотел сказать «не бойся». Но все слова застревали в горле комом. Каждое из них она посчитало бы ложью.

Она, наконец, подняла на меня глаза. В них не было ни ненависти, ни страха. Лишь бесконечная, всепоглощающая усталость.

Я все проверю изнутри, – сказала она безразличным тоном. – Спокойной ночи.

Она повернулась и зашла в свою комнату. Я услышал, как щелкнул внутренний замок. Она заперлась.

От меня.

Я остался стоять в коридоре, глядя на массивную деревянную панель, которая отделяла меня от дочери.

Мы были заперты. Каждый в своей клетке.

Погасив свет в коридоре, я прошел в гостиную. Комната погрузилась в полумрак, пронизанный лишь бледными лунными лучами, пробивавшимися сквозь щели в ставнях. Я сел на диван, положил руки на колени и стал ждать. Сердце стучало гулко и неровно, отдаваясь в висках.

Сначала ничего.

Только тишина, такая густая, что в ушах начинало звенеть. Я прислушивался к каждому шороху в квартире. К скрипу половиц. К шуму воды в трубах. К тихому шелесту за стеной, где была Лиза.

Потом пришел первый звук извне. Далекий, протяжный крик. Не крик ужаса, а нечто иное – низкий, животный рык, полный ярости и чего-то нечеловеческого. Ему ответил другой, ближе.

Мое дыхание перехватило.

Я вжался в спинку дивана.

Затем завыли сигнализации. Сначала одна, где-то в центре города, потом другая, третья. Их вой сливался в пронзительную, нервную симфонию тревоги.

И наконец, стекло. Где-то через дорогу, с сухим, хрустальным хрустом, разбилось окно. Послышались приглушенные удары, еще один отчаянный крик, на этот раз полный настоящего, чистого страха, и так же внезапно оборвавшийся.

Ночь началась.

Полнолуние вступило в свои права. Где-то там, за стенами нашей хлипкой крепости, уже лилась кровь. А я сидел в темноте, прислушиваясь к этому адскому концерту и к тихому дыханию за стеной, молясь лишь об одном – чтобы эта ночь не пришла к нам в дом. И чтобы та дверь, что разделяла меня с дочерью, осталась закрытой до самого утра.

Ужас изнутри

Время в заточении потеряло всякий смысл. Минуты растягивались в часы, часы – в вечность. Я сидел на диване в полной темноте, прислушиваясь к симфонии ужаса, доносящейся с улицы. Крики уже не были единичными – они то вспыхивали где-то совсем близко, пронзительно и отчаянно, то затихали, сменяясь настораживающим молчанием, которое было еще страшнее. Временами доносился отдаленный лязг металла, глухие удары, словно кто-то пытался выломать дверь в подъезде. Каждый нерв в моем теле был натянут до предела, каждая клетка ждала нового звука, нового подтверждения того, что ад совсем рядом.

Сон в такую ночь был немыслимой роскошью, предательством. Я лишь сидел, уставившись в темноту, и ждал.

Ждал рассвета.

Ждал конца.

И вот, сквозь общий хаос, я различил другой звук.

Ближе.

Гораздо ближе.

Тихий, скребущий звук у входной двери.

Сердце замерло, а потом рванулось в бешеной пляске, отдаваясь гулким стуком в ушах. Я затаил дыхание, вслушиваясь.

Не показалось?

Нет.

Скребущий звук повторился. Медленный, настойчивый, будто кто-то водил когтями по металлу.

Это было не снаружи подъезда.

Это было прямо здесь, за дверью. В нашей квартире.

Но как?

Дверь была заперта на оба засова, я проверял лично. Никто не мог проникнуть внутрь.

Никто.

И тогда скрежет сменился тихим, едва слышным стуком. Не грубым ударом, а почти вежливым постукиванием.

И следом за ним – голос.

– Папа?

Голос Лизы.

Словно обожженный, я сорвался с дивана и прижался к стене рядом с дверью в коридор. Кровь стучала в висках, мешая думать.

– Папа, открой, пожалуйста. Мне страшно.

Голос был ее. Тот самый тембр, те самые интонации. Но в нем было что-то чужеродное. Слишком ровное, слишком настойчивое. Не детский испуг, а требование. И металлический подтон, холодная стальная нить, пронизывающая каждое слово.

– Там кто-то есть, папа… Я слышу. Открой, пусти меня к себе.

Ложь.

Она была в своей комнате. Заперта. В безопасности. Я сам задвинул засов. Это не могла быть она.

Но голос… Голос был ее.

– Папа, я боюсь… – голос дрогнул, но эта дрожь показалась наигранной, слишком идеальной, как у актера в плохой пьесе.

Я молчал, вжимаясь в стену, чувствуя, как пот стекает по спине ледяными ручейками.

– Алексей. – Голос внезапно стал тверже, взрослее. В нем не осталось и следа испуга. Только плоская, безжизненная настойчивость. – Открой дверь. Сейчас же.

Это была уже не просьба.

Приказ.

Мне нужно было видеть, нужно было убедиться.

На цыпочках, затаив дыхание, я подкрался к массивной двери, в которой был старый, советский глазок. Я медленно, боясь выдать себя малейшим шорохом, приник к нему.

Коридор был погружен во мрак, но из прихожей падал бледный лунный свет. В этом призрачном сиянии стояла она.

Лиза.

Она была в своих пижамных штанах и футболке, босиком. Ее руки висели вдоль тела, пальцы были слегка согнуты, напряжены, а голова была склонена набок, будто она прислушивалась к чему-то внутри моей комнаты.

И ее лицо… Кожа на нем была чистой. Никаких красных пятен, никаких узоров. Совершенная, бледная маска.

Но глаза…

Ее глаза, всегда такие живые, яркие, полные то гнева, то тоски, теперь были чужими. Белесыми. Молочно-мутными, как у слепой. В них не было ни зрачка, ни радужки, лишь мертвенная, опаловая белизна, отражающая лунный свет. Они были широко открыты, не моргая, уставившись прямо на мою дверь.

Она не видела меня через глазок. Она просто смотрела. Смотрела тем взглядом, который не предвещал ничего человеческого.

Я отшатнулся от двери, зажав рот рукой, чтобы не закричать. В груди все перевернулось, мир поплыл.

Нет.

Только не это.

Только не она.

Все эти годы я боялся за нее. Охранял ее. Защищал от внешней угрозы, от чужих Маттиол. И никогда, ни на секунду, не допускал мысли, что угроза может прийти изнутри.

Что она… что мой ребенок…

– Папа… – ее голос снова послышался за дверью, но теперь в нем не было и тени притворства. Он был низким, сиплым, почти рычащим. – Я знаю, что ты там. Я тебя чую.

Она ударила ладонью в дверь. Не кулаком, а именно открытой ладонью. Глухой, влажный звук, от которого содрогнулся весь косяк.

– Выйди. Поиграем с тобой, папочка.

В ее голосе прозвучала утробная, хищная усмешка.

Осознание произошедшего, пробилось сквозь стену отрецания.

Засов на ее двери не был сломан. Она открыла его сама. Изнутри. Потому что в эту ночь моя дочь…

Моя Лиза, стала монстром, которым когда-то был я.

И она пришла за мной.

Осада

Оглушительный удар ладони о дверь заставил вздрогнуть не только косяк, но и всё моё существо. Я отпрянул вглубь гостиной, сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Это был не просто звук. Это было объявлением войны.

Войны, которую я был обречён проиграть.

– Выйди, папочка, – её голос визжал, как пила по металлу. – Скучно мне одной. Давай… поиграем.

Второй удар. Уже не ладонью, а чем-то тяжелым и металлическим. Она нашла монтировку? Лом? Я не оставлял ничего подобного в ее комнате. Значит, она была в кухне. Или в мастерской. Она методично обыскивала квартиру. Охотилась.

Я метнулся к дивану и с силой втянул его к двери, создавая дополнительную преграду. Дерево и металл могли выдержать, но мои нервы – нет.

И вдруг стук прекратился.

Тишина, наступившая после, была еще страшнее. Я прильнул к двери, пытаясь услышать хоть что-то.

Дыхание?

Шаги?

Ничего. Только бешый стук собственного сердца.

И тогда из-за двери донесся новый звук. Тихий, прерывистый. Всхлипы.

– Папа… папа, прости меня… – это снова плакал ребенок. Трехлетняя Лиза. Тот самый голосок, который когда-то звал меня из своей кроватки. – Мне так страшно… Там кто-то ходит… Я не хочу быть одна…

Сердце мое сжалось, слезы выступили на глазах. Это была она. Настоящая. Испуганная. Она прорвалась сквозь ту дрянь, что овладела ею.

– Открой, папа, пожалуйста… просто посиди со мной…

Рука сама потянулась к засову. Инстинкт отца, выжженный годами вины и гиперопеки, требовал защитить её, утешить.

Но я вовремя увидел их. Ее глаза. Мертвенно-белые, бездушные.

Это ловушка.

Я замер, прижав ладонь к холодному металлу засова, и просто слушал этот душераздирающий плач. Каждый всхлип вонзался в меня острее любого ножа.

Плач стих так же внезапно, как и начался.

– Алексей.

Я замер. Это был голос Маши.

Тот, каким он был десять лет назад. Я впервые слышал его с той ночи.

– Милый, открой. Это я. Все в порядке. Это был просто кошмар.

Ледяная струя пробежала по моему позвоночнику. Она копировала её. Меттиола воровала обрывки воспоминаний Лизы и вплетала их в свой ужасный спектакль.

– Посмотри на меня, Алексей. Все хорошо. Я здесь. Я с тобой.

Это был голос, которым она, должно быть, успокаивал ее, Лизу, когда ей снились плохие сны. Голос любви и защиты. И теперь он использовался как оружие.

Я закрыл глаза, пытаясь отгородиться от этого кошмара, но он проникал внутрь, цепляясь за самые больные струны.

И тогда за дверью раздалось пение. Тихое, неуверенное, детское.

– Спи, моя радость, усни…

Песня, которую Маша пела Лизе. Которую я пытался петь ей после, но у меня не получалось, голос срывался, и мы оба начинали плакать.

Теперь ее пело это… существо. Голосом Лизы, но с абсолютно пустой, механической интонацией. Это было самое кощунственное, что я слышал в жизни.

Образ Маши всплыл передо мной с пугающей четкостью. Не тот, что хранился в памяти, а тот, что я увидел тем утром. Лежащая на полу. Холодная. И, должно быть, в последние секунды своей жизни она смотрела на меня. На того меня, с белыми глазами и окровавленными руками.

И теперь мне стало понятно, до дрожи в коленях, до тошноты в горле.

Вот что она чувствовала. Та самая Маша. Она видела меня, свою любовь, своего мужа, отца своего ребенка. И в этих знакомых глазах она видела не человека, а пустоту. Белую, бездушную пустоту, которая смотрела на нее с хищным голодом.

Я стоял по ту сторону двери. Я был ею. А она – мной.

Это осознание было таким мучительным, таким всепоглощающим, что я чуть не рухнул на пол.

Не хочешь играть? – голос снова сменился, став темным и сиплым. – Ну и ладно. Я тогда сама приду.

Раздался оглушительный удар. Дверь затрещала, и тонкая трещина побежала по дереву рядом с засовом. Потом еще один. И еще.

Я отполз от двери, в самый дальний угол комнаты, прижавшись к стене. Я сжимал голову руками, пытаясь заглушить этот адский грохот и голос, который метался между детским плачем, моими утешениями и ее собственным хищным рыком.

Я не мог выйти. Я не мог причинить ей вред. Но я не мог и слушать, как она ломает дверь, зная, что за ней – мой ребенок, пойманный в ловушку собственного тела.

Между ударами она шептала, прижимаясь губами к замочной скважине, и ее дыхание было ледяным:

– Я знаю, что ты там. Я всегда знала, какой ты на самом деле. И сегодня ночью… я покажу тебе.

Глава 8

Адская симфония за дверью достигла своего апогея. Каждый удар лома или монтировки отзывался в моих костях глухой болью. Дерево трещало и крошилось, металлический засов, казалось, вот-вот вырвется из потрескавшегося косяка. Я видел, как дверь вздрагивает и прогибается внутрь, и с каждым ударом в моей голове вспыхивала одна и та же картина: ее белые, пустые глаза, устремленные на меня, как только эта преграда рухнет.

Я зажмурился, прижимая ладони к ушам, пытаясь заглушить и грохот, и ее голос, который то рычал, то шептал мои же слова. Я был прижат к стене, как загнанный зверь, и единственным спасением казалось позволить ей войти. Может, тогда, увидев меня, это… это что-то внутри нее отпустит ее? Или же она просто разорвет меня на части, и на этом все закончится. В какой-то момент эта мысль показалась почти утешительной.

И вдруг все стихло.

Удар, который должен был последовать, так и не прозвучал. На смену ему пришел новый звук – оглушительный, резкий, заставивший вздрогнуть все мое существо. Не удар по двери. Звон бьющегося стекла. Не где-то на улице. Здесь, в квартире.

Мое сердце провалилось в пустоту. Я медленно, с трудом повернул голову, уставившись на оконные ставни. Они были целы. Стекло…

Стекло разбилось в спальне. В ее спальне.

Через секунду до меня донесся новый звук – низкий, протяжный рык. Но это был не голос Лизы. Это был мужской, хриплый рык, полный такой же нечеловеческой ярости.

И ему ответил другой рык – высокий, яростный, знакомый. Лизы.

Оцепенение мгновенно спало, сменившись леденящим ужасом, от которого кровь застыла в жилах. Кто-то вломился к ней. В ее комнату.

Другой Маттиола.

Но как? Мы жили на четвёртом этаже. Возможно слухи про эволюцию Маттиол правдивы и теперь они могут карабкаться по отвестным стенам. Тогда нас уже ничего не спасёт.

Я ринулся к двери, забыв обо всем, и прильнул к глазку. Коридор был пуст. Но из прихожей, откуда был виден коридор, ведущий в спальню, доносились звуки борьбы. Ошеломляющие, ужасающие звуки. Глухие удары тел о стены, яростное рычание, похожее на драку двух диких зверей, хруст ломаемой мебели и тот самый, леденящий душу, металлический скрежет, который я слышал минуту назад.

Виктор Петрович. Имя начальника, с его бледной сыпью на запястье, всплыло в сознании само собой. Это был он. Он нашел нас. Или нашел ее.

Моя дочь была там. За этой дверью. Не та, что ломилась ко мне, а та, что была где-то глубоко внутри, запертая в собственном теле, пока это чудовище сражалось с другим чудовищем. Сражалось за свою добычу? Или за свою жизнь?

Мысль, холодная и отчетливая, пронзила мозг: Оставайся здесь. Они убьют друг друга. И ты выживешь. Ты будешь в безопасности.

Безопасность. Это слово вдруг показалось самым отвратительным, самым трусливым из всех, что я знал. Я десять лет строил вокруг нее эту безопасность. И вот к чему это привело.

Из спальни донесся сдавленный, хриплый крик. Женский. Ее крик. В нем было не только бешенство, но и боль. Настоящая, физическая боль.

Я не мог оставаться в безопасности. Потому что безопасность – это стены, засовы и тикающие календари. А за этой дверью была моя дочь. Ее жизнь. И неважно, что с ней стало в эту ночь. Неважно, что ее глаза стали белыми, а голос – чужим. Под всем этим была она. Моя Лиза. И никто, никто не имел права причинять ей боль.

Я рванулся к засову. Руки дрожали, пальцы скользили по холодному металлу, не слушались.

– Держись, Лиза! – закричал я, не зная, слышит ли она меня, осталось ли в ней что-то, способное услышать. – Я иду!

С глухим скрежетом засов отъехал.

Я распахнул дверь и выбежал в коридор. Картина, открывшаяся мне, была вырвана из самых темных глубин ада.

В проеме двери в спальню, освещенные лунным светом, лившимся через разбитое окно, метались две фигуры. Виктор Петрович, в разорванной пижаме, его лицо было искажено нечеловеческим оскалом, а кожа покрыта алыми, pulsating узорами. И она. Лиза. Ее белые глаза светились в полумраке фосфоресцирующим блеском. Они сцепились, как животные, – он, пытаясь вцепиться ей в горло, она, отчаянно царапая ему лицо, обнажив зубы в беззвучном рыке.

Он был больше, тяжелее. Он прижал ее к стене, и его пальцы смыкались на ее шее.

Я окинул взглядом прихожую, ища оружие. Что-нибудь. Взгляд упал на массивную дубовую вешалку. Я выдернул ее из креплений и, не раздумывая, ринулся в бой.

– Отстань от нее! – заревел я, вкладывая в крик всю свою ярость, весь страх, все отчаяние последних десяти лет.

Со всей своей массой вешалка в моих руках обрушилась на спину Виктора Петровича.

Отец и дочь

Удар дубовой вешалки по спине Виктора Петровича прозвучал с глухим, костяным хрустом. Он издал не крик, а нечто среднее между стоном и рычанием, его тело дёрнулось, и хватка на шее Лизы ослабла. Он медленно, с нечеловеческой плавностью развернулся ко мне.

Его лицо было неузнаваемым. Черты расплылись в маске чистой, ничем не сдерживаемой ярости. Алые узоры на его коже, казалось, пульсировали в такт бешеному сердцебиению, излучая слабый, зловещий свет в лунных лучах. А его глаза… такие же мутно-белые, как у Лизы, но в них горела бездонная, первобытная ненависть. Он видел во мне не человека, а препятствие. Добычу.

Он бросился на меня, забыв о Лизе. Его движение было стремительным и неестественно резким. Я едва успел отскочить, и его пальцы, сжатые в когти, пролетели в сантиметрах от моего лица. Я замахнулся вешалкой снова, на этот раз целясь в голову, но он ловко увернулся, и дерево со скрежетом ударилось о дверной косяк, высекая сноп щепок.

Из груди Лизы, все еще прислонившейся к стене, вырвался низкий, гортанный звук. Не благодарность и не облегчение. Это было предупреждение. Или угроза. Она выпрямилась, и теперь я видел ее полностью, в ее истинном облике.

Ее пижама была порвана в клочья, обнажая кожу. На этой коже, от шеи до запястий, цвели те же алые, лепестковые узоры. Они были ярче, чем у Виктора Петровича, более изощренными, словно узор паука-кровопийцы. Ее белые глаза, лишенные всего человеческого, были прикованы ко мне. В них не было ни капли узнавания. Только холодная, хищная оценка.

Виктор Петрович снова атаковал. На этот раз он вцепился мне в руку, которой я держал вешалку. Его хватка была стальной. Боль, острая и жгучая, пронзила предплечье. Я закричал и из последних сил ткнул его обломком вешалки в грудь. Тот вонзился, но, кажется, не причинил ему никакого вреда. Он лишь сильнее рванул меня на себя, и его разинутая пасть, полная слюны, устремилась к моему горлу.

И тут сбоку в него впилась Лиза.

Она вцепилась ему в плечо, не когтями, а зубами. Тот дикий, звериный рык, который я слышал из-за двери, теперь оглушал меня в упор. Она была быстрее, яростнее. Она сбила его с ног, и они оба, сцепившись, покатились по полу прихожей, превратившись в клубок ревущих, дерущихся тел.

Я отполз, прислонившись к стене, хватая ртом воздух. Рука немела, по лицу текла кровь из царапины. Я смотрел на эту схватку, и мой разум отказывался верить в происходящее. Я сражался с чудовищем, в которое превратился мой начальник. И мое собственное дитя было другим чудовищем, которое сейчас разрывало его на части.

Виктор Петрович, несмотря на свою силу, явно проигрывал. Ярость Лизы была сконцентрированной, безжалостной. Она обездвижила его, придавив коленом, ее пальцы впились в его горло. Он бился в последних судорогах, издавая хриплые, пузырящиеся звуки.

И тогда она склонилась над ним. Но не для того, чтобы нанести последний удар.

Она замерла. Ее белая голова наклонилась набок, словно она прислушивалась к чему-то. Потом ее рука, с длинными, острыми ногтями, медленно протянулась к его лицу. Она не стала царапать или рвать. Она аккуратно, почти нежно, провела кончиком ногтя по его виску, собрала каплю темной, почти черной крови.

Поднесла палец к своим губам.

И слизнула.

Я застыл, не в силах пошевелиться, смотря на это с отвращением и леденящим душу интересом. Это не было слепым убийством.

Это было… собирательством.

Поглощением.

Затем ее пальцы вцепились в его волосы. Резким движением она вырвала прядь у самого корня. Она сжала ее в кулаке, поднесла к носу, глубоко вдохнула, словно вдыхала аромат. Потом сунула окровавленную прядь в карман своих рваных пижамных штанов.

Все это заняло несколько секунд. Ритуал был завершен. Тело Виктора Петровича обмякло, алые узоры на его коже начали быстро бледнеть и исчезать, как будто жизнь, а с ней и проклятие, покидали его.

Лиза медленно поднялась с колен. Ее белые глаза медленно скользнули по комнате и остановились на мне.

В них не было ничего. Ни ярости, ни удовлетворения. Лишь пустота.

И голод.

Она сделала шаг в мою сторону. Потом еще один. Ее движения были теперь плавными, кошачьими. Она была сыта, но охота, казалось, еще не была закончена. Я был следующей логичной целью в этой пищевой цепочке.

Я прижался спиной к стене, не в силах отвести взгляд от этой твари, которая была моей дочерью. В кармане ее штанов лежала прядь волос моего начальника. На ее губах была его кровь.

И я понял, что мы все ошибались. Все эти десять лет. Маттиолы – это не просто безумные убийцы. В их безумии была своя чудовищная система. Свой ужасающий смысл.

И теперь этот смысл смотрел на меня пустыми глазами моего ребенка и приближался, чтобы собрать свою дань.

Рассвет

Она сделала шаг. Еще один. Между нами оставалось не больше трех метров. Ее белые, бездонные глаза были прикованы ко мне, а пальцы с длинными, острыми ногтями слегка подрагивали, будто уже ощупывали мою плоть. Я видел в них лишь инстинкт. Древний, безжалостный механизм, для которого я был всего лишь очередной целью. Преградой, которую нужно устранить.

И в этот миг что-то внутри меня сломалось. Не страх. Не отчаяние. Нечто более простое и более ужасное – инстинкт выживания. Чистый, животный порыв, не оставляющий места для любви, вины или разума.

Мой взгляд упал на пол. Рядом со мной лежал тот самый монтирок, которым Лиза выбивала мою дверь. Длинный, тяжелый, с заостренным концом.

Я не думал. Рванулся к нему.

Она отреагировала мгновенно, с рычанием бросившись наперерез. Но я был ближе. Мои пальцы сомкнулись на холодной рукояти. Я крутанулся, едва удерживая равновесие, и оказался лицом к лицу с ней.

Она замерла в двух шагах, ее голова склонилась набок. Белые глаза изучали оружие в моих руках. В них не было страха. Лишь любопытство хищника, столкнувшегося с неожиданным сопротивлением.

– Лиза… – выдохнул я, и голос мой сорвался в хрип. – Проснись… пожалуйста, проснись…

Она ответила тихим, булькающим смешком. Это был самый жуткий звук, который я когда-либо слышал.

Потом атака.

Ее движение было молниеносным. Она не побежала, она рванула, оттолкнувшись от пола с нечеловеческой силой. Я инстинктивно выставил монтировку перед собой, как копье.

И она напоролась на него.

Острый конец с глухим, влажным звуком вошел ей в плечо, чуть ниже ключицы.

Она не закричала. Она издала короткий, обрывающийся выдох, больше похожий на удивление. Ее белые глаза расширились, уставившись на металлический прут, торчащий из ее тела. Из раны не хлынула кровь, лишь выступило несколько темных, густых капель.

Она отступила на шаг, и монтировка с противным скрежетом выскользнула из моих ослабевших пальцев, оставаясь вонзенной в нее. Она покачнулась, ее рука беспомощно повисла. Но она не упала. Она снова подняла на меня взгляд. И в ее белых глазах что-то изменилось. Не вернулось сознание. Нет. Это была ярость. Чистая, ничем не разбавленная ярость от того, что ее ранили.

Она снова пошла на меня, уже медленнее, но с еще более страшной решимостью, с торчащим из плеча железным прутом, как какое-то фантасмагорическое существо из кошмара.

Я отступал, пока не уперся спиной в стену. Больше некуда было бежать. Нечем защищаться. Я зажмурился, готовясь к последнему, смертельному прыжку.

Но он так и не последовал.

Вместо этого я услышал глухой удар.

Я открыл глаза.

Она лежала на полу, в нескольких шагах от меня, наконец сраженная болью или шоком. Ее тело содрогалось мелкими судорогами. А за окном… за окном что-то изменилось.

Чернота ночи начала таять. По краю горизонта поползла тонкая, едва заметная полоска пепельно-серого света.

Рассвет.

Я рухнул на колени, не в силах больше стоять. Все тело ломило, рана на руке горела огнем, а в груди была пустота, такая огромная, что, казалось, она поглотит меня целиком.

Я наблюдал, как серая полоса на небе медленно расширяется, становится светлее, приобретает персиковый оттенок. Первый луч солнца, слабый и робкий, пробился сквозь разбитое окно в спальне и упал на пол в прихожей, осветив тело Виктора Петровича и лежащую рядом Лизу.

И тогда я увидел это.

Алые узоры на ее коже, те самые, что называли лепестками маттиолы, начали бледнеть. Сначала они стали розовыми, потом просто красноватыми пятнами, как от аллергии, а затем и вовсе начали растворяться, таять на глазах, словно их смывала невидимая рука. Прут, торчащий из ее плеча – он медленно выходил из плоти, будто его выталкивала наружу здоровая ткань, рана затягивалась прямо на моих глазах, оставляя лишь бледно-розовый шрам.

Последними менялись глаза.

Молочно-белая пелена в ее глазах стала рассеиваться, как туман на утреннем ветру. Я видел, как сквозь нее проступает знакомый цвет – карий, в мелких золотистых крапинках. Белизна отступала, сжималась к центру, пока, наконец, не исчезла полностью, и ее зрачки снова не стали черными, живыми точками.

Она медленно моргнула, потом еще раз, словно пытаясь прочистить зрение. Ее взгляд был мутным, неосознающим. Он блуждал по потолку, по стенам, и, наконец, упал на меня.

Я сидел напротив, на коленях, весь в крови – своей и чужой. Рядом валялся окровавленный нож, выпавший из руки Виктора Петровича во время борьбы. Я даже не помнил, как он оказался рядом с моей рукой.

Лиза медленно приподнялась на локте. Она смотрела на разгром в прихожей, на перевернутую мебель, на кровавые следы повсюду. Ее взгляд скользнул по неподвижному телу Виктора Петровича, застыв на его бледном, безжизненном лице.

Потом ее глаза снова нашли меня. И в них не было ни капли понимания. Только нарастающий, животный ужас.

Она увидела окровавленного отца с ножом в руке. Увидела мертвого человека. Увидела последствия ночи, о которой у нее не осталось ни единого воспоминания.

Ее губы задрожали. Глаза расширились до предела, наполняясь слезами.

И тогда она закричала. Пронзительно, отчаянно, так, как кричат только от самого чудовищного, самого несправедливого горя.

– Что ты наделал?! – ее голос сорвался на визг. Она отползла от меня, прижимаясь спиной к стене, обнимая себя за плечи, будто пытаясь защититься. – Что ты сделал?! Боже… папа… ты… ты его убил?

Я смотрел на нее, на ее чистое, испуганное лицо, на глаза, в которых снова была ее душа, и не находил слов. Как я мог объяснить? Как мог рассказать о том, что настоящим чудовищем в эту ночь была она? Что я лишь защищался? Что этот человек пришел, чтобы убить нас обоих?

Все, что я говорил, было бы для нее ложью. Все, что я мог показать – шрам на ее плече, – было бы лишь доказательством моего безумия.

Я опустил голову, выпустил нож из пальцев. Он с грохотом упал на пол.

А она продолжала кричать, ее рыдания разрывали тишину наступающего утра. Она смотрела на меня не как на отца, а как на монстра. И в этот раз она была права.

Новая реальность

Ее крик застрял в стенах квартиры, превратившись в тихие, надрывные всхлипы. Она сидела, прижавшись в углу, зарывшись лицом в колени, и все ее тело содрогалось от рыданий. Я пытался подойти, сказать что-то, но она лишь вжималась в стену сильнее, и из ее груди вырывался новый визг ужаса.

– Не подходи! Не трогай меня!

Я остановился, чувствуя, как каждая капля ее страха обжигает меня изнутри. Она смотрела на тело Виктора Петровича, потом на меня, и в ее глазах читалось одно: я был убийцей. Безумцем, который ворвался в ее комнату и зарезал невинного человека.

– Лиза, ты должна понять… – начал я, но голос мой был хриплым и чужим.

– Молчи! – она закричала, закрывая уши ладонями. – Я ничего не хочу слышать! Ты… ты убил его! Ты стоишь в крови! И ты пытаешься свалить это на… на них!

Слово «Маттиолы» она даже не смогла выговорить, оно застряло у нее в горле комом отвращения.

Я понял, что любые объяснения бессмысленны. Как я могу доказать то, чего она не помнила? Как могу заставить ее поверить в то, что ее собственное тело было орудием убийства?

Я молча развернулся и побрел в ванную. Скинул окровавленную одежду и включил ледяную воду. Я тер кожу до красноты, пытаясь смыть не только кровь, но и воспоминания о ее белых глазах, о том, как монтировка вошла в ее плечо. Но они въелись слишком глубоко.

Когда я вышел, завернувшись в халат, Лиза все еще сидела в углу. Она не плакала, просто смотрела в пустоту, обняв себя за колени. Ее лицо было опустошенным.

– Я выйду, – тихо сказал я. – Нужно… нужно сообщить.

Она не ответила. Не пошевелилась. Она была похожа на прекрасную, хрупкую статую, высеченную изо льда.

Я оделся в первую попавшуюся чистую одежду и вышел из квартиры, щелкнув замком. Воздух в подъезде был спертым и пах озоном, как после грозы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.