# Разрыв миров

Ника Лунара

Вы когда-нибудь ощущали, что эта жизнь лишь дешёвая копия той, что утеряна?

Глядя на звёзды, вы вдруг осознавали, что сердце сжимается от тоски по чему-то запредельному? Мир кажется картонным, материальное мелким и временным, а внутри – пустота, которую ничем не заполнить?

Анна знает это чувство лучше всех.

Она живёт тихой, идеальной жизнью: любящий муж, уютная квартира, работа иллюстратора.

Но по ночам её душа ускользает в другие эпохи: в пепел древних битв, в танцы на краю гибели, в объятия незнакомца, чей голос звучит как приговор и как спасение одновременно.

Её муж называет это переутомлением, психолог – деперсонализацией.

Но когда она встречает человека, чьи руки рисуют её сны, а взгляд помнит её до начала времён, граница между реальностью и вечностью начинает плавиться.

Если Анна резко вспомнит свою боль, то вновь исчезнет: спрячется в забвении, оставив его в одиночестве на краю бесконечности.

Готовы окунуться в разрыв миров и вспомнить, кем вы являетесь на самом деле?

## Пролог.

> Прощение – это единственный мост, способный соединить разбитую Вечность.

В начале не было Тьмы. Было лишь ослепительное, абсолютное Сияние – живой, пульсирующий Океан Света, из которого рождались миры. В этом бесконечном Эфире жили они, Азраэль и Ариэль. Они не были просто парой, они были двумя полюсами одной вселенной, вдохом и выдохом самой Жизни.

Их близость не знала преград. В их мире не существовало оболочек, способных разделить их, и тишины, скрывающей мысли. Каждая искра желания Ариэль мгновенно отзывалась в Азраэле всплеском чистой силы. Когда они сплетались в своих чертогах, это не было касанием тел, это было проникновение двух бесконечностей, резонанс сущностей, от которого содрогалось само основание реальности.

Ариэль помнила его присутствие – обволакивающее, как мягкое свечение звезд, и надежное, как сами законы мироздания. Она любила его той первозданной любовью, которая не знает сомнения. В моменты высшего единства Азраэль транслировал в её суть: «Эта Чистота – единственное, что имеет значение. Мы вечны».

И Ариэль верила. Она расцветала в этом потоке, наполняя их мир гармонией, которую могла создать только богиня, знающая, что её источник абсолютен.

Но великие сущности часто падают из-за собственного величия. Азраэль стал замечать тени там, где их не было. Ему казалось, что их мир хрупок, что вечности угрожает угасание. Он захотел большего, Силу Изначального Хаоса, чтобы сделать их союз нерушимым, чтобы защитить Ариэль от конца.

Он не открыл ей замысел. Первый узел лжи исказил его вибрации, когда он направил свою суть в нижние пределы, пообещав вернуться с дарами. Сила Хаоса не давалась чистым. Чтобы овладеть ею, Азраэль должен был впустить в себя чужую, ядовитую энергию. В безднах, где свет умирает, он разделил ложе с Воплощением Хаоса, сущностью без облика, состоящей из липкой тьмы и первобытной похоти. Это не было любовью. Это было осквернением матрицы. Каждый миг этого темного единства выжигал на его световом узоре клеймо предательства. Он впустил в себя «другое», разрушая ту единую частоту, на которой они с Ариэль звучали тысячи веков.

Он вернулся к ней, пульсируя новой, пугающей мощью. Его присутствие было наполнено украденными искрами иных реальностей, а в центре его воли пульсировало могущество, способное перекраивать галактики. Когда он попытался слиться с ней, Ариэль содрогнулась. Вместо чистого резонанса она почувствовала диссонанс. От него исходила вибрация гари, пепла и чужого присутствия. Его свет стал мутным, тяжелым, отравленным ложью.

Её мысль была тихой, но сильной: «Ты принес мне дары, пахнущие предательством». Она видела каждую грязную сделку, которую он совершил. «Я сделал это для нас, Ари, чтобы мы никогда не погасли, чтобы никто не мог нам угрожать», – Азраэль попытался накрыть её своей волей, подчинить её своим новым могуществом, надеясь, что его сила сможет заглушить её боль.

Но она отшатнулась в пространстве. Это короткое движение было страшнее любого взрыва.

– Ты обещал мне Чистоту. Ты обещал, что мы единственная правда друг для друга. Но ты впустил в наш дом ложь. Ты разменял нашу любовь на инструмент власти. Ты думал, я приму вечность, купленную ценой осквернения?

Боль была острой, глубокой. Она не смогла вместить её. Эта боль, смешанная с яростью преданного божества, стала детонатором. Она разорвала узы, на которых держалась реальность. «Если ты смог осквернить то, что было священным, ты будешь искать эту чистоту в грязи бесконечности лет, – произнесла она. – Ты будешь помнить вкус моей любви, но никогда не сможешь его коснуться. Ты будешь искать моего прощения сквозь века, а я спрячусь там, где нет ни памяти, ни боли».

Мир вокруг них распался на миллиарды осколков-реальностей. Ариэль добровольно шагнула в Бездну Забвения, выбирая участь смертной, лишь бы не чувствовать яда, который он принес в их единство. Она разбилась на тысячи жизней. Она рождалась и умирала, была нищей и королевой, святой и грешницей, но всегда хранящей верность своему Забвению.

Азраэль остался. Он получил свою силу, но она стала его проклятием. Он стал Вечным Скитальцем по следу её души. Он находил её в каждом веке, но она ускользала, едва почувствовав его тень. Его вечность превратилась в пытку. Он видел её, мог подойти близко, но она смотрела на него глазами незнакомки, и его суть разбивалась снова и снова. Ему не нужна была власть, не нужны были миры. Ему нужно было только одно: чтобы она, эта маленькая, хрупкая женщина в холодном городе будущего, вспомнила его и сказала «Прощаю».

Она не просто ушла. Она выбрала Забвение как высшую форму защиты. В ту секунду, когда связь окончательно разорвалась, для Ариэль исчезло время. Она погрузилась в Тишину, плотную и бездонную, как космос до Большого взрыва. В этой тишине она была бесконечной. У неё не было границ, не было веса, не было пульса. Она была просто чистой, пульсирующей точкой сознания, парящей в блаженном вакууме.

А потом Тишина дала трещину. Сначала едва уловимый звук, тонкий, как звон натянутой струны. В следующую секунду струна лопнула, и в её безмятежное Ничто ворвался Крик. Волна боли стала якорем. Она почувствовала, как её, ту что была всей Вселенной, начинают запихивать в тесную, горячую, влажную оболочку. Стены реальности вокруг сжимались. Она боролась, пыталась удержаться за свою великую пустоту, но невидимые когти материи тянули её вниз, в серую гущу жизни.

В её угасающем сознании вспыхнули и погасли обрывки миллионов жизней, ещё предстоит прожить или уже оставленные: костры инквизиции, ледники севера, шуршание шелка в гаремах, грязь подворотен. Она бежала, и ловушка захлопнулась в очередной раз.

Точка входа была выбрана. Пространство и время сосредоточились в одной точке – здесь и сейчас. Грудную клетку сдавило так, что легкие обожгло огнем. Всё сияние её природы сжалось до литра горячей крови и одного испуганного сердца.

Яркий свет ламп разрезал вековую тьму. «Девочка», – произнес чей-то голос, приглушенный, как из-под воды. «Посмотрите, какая спокойная. Даже не плачет».

Младенец с огромными темными глазами посмотрел на мир людей. В их глубине на долю секунды отразилась гибель звезд и тоска Бога, который снова запер себя в тюрьме из плоти. Но через мгновение опустился занавес. Забвение, милосердное и тяжелое, стерло всё. Ариэль больше не было. Была только новорожденная Анна. Где-то в складках мироздания Азраэль, вечный преследователь и пленник своего раскаяния, снова почувствовал её след. Охота за её прощением началась в новом веке.


## Глава 1.

Запах конского пота и горькой полыни висел в воздухе. Воздух дрожал, словно живой, и каждый вдох жег лёгкие, оставляя за собой вкус пыли и меда. Она стояла посреди бескрайней выжженной степи, крепко сжимая в ладони тяжелую рукоять меча. Кожа на щеке горела от старого рваного шрама, а тетива лука, перекинутого через плечо, привычно давила на тело. Грохот великой битвы, лязг металла и крики умирающих затихали где-то на периферии сознания, становясь неважными. Её разум цеплялся за мельчайшие детали: искры на броне, запах расплавленного железа, слабое дрожание земли под ногами.

Прямо перед ней из облака золотистой пыли вырастал всадник. На нем были доспехи, забрызганные темной кровью. Каждый шаг коня оставлял ожог на траве, словно сама земля пыталась оттолкнуть присутствие чужой силы. Но когда он медленно поднял забрало, на неё обрушилась сила, от которой каменела сама реальность, и кровь в жилах будто замерзла. Его взгляд не принадлежал смертному. В зрачках пульсировало черное солнце, пожирающее свет.

– Я нашел тебя, – пророкотал он. Голос сотряс кости, вызывая вибрацию глубинного землетрясения.

Она не знала его имени в этой жизни, но её истинная Суть взвыла, и холод прошёлся по позвоночнику, пробуждая воспоминания из тел, которых она уже не помнила. Она вскинула лук в последней попытке защититься, но не успела. Вражеская стрела с хищным свистом пробила грудь, пригвоздив к сухой траве.

Он соскочил с коня, упал перед ней на колени, сминая доспехами полевые цветы, и судорожно пытался зажать рану. Свет исходил от него волнами: то мягкими, обжигающими бликами, то рвущей плоть тьмой. Трава вокруг плавилась, превращаясь в стекло. Воздух трещал от энергии, для которой не существовало слов.

Она посмотрела на него с ненавистью, которую не могла вместить одна жизнь, и шепнула последний отказ прямо в его сияющее, искаженное мучением лицо:

– Нет.

«Нет» – его сокрушительной силе, «нет» – его запоздалому раскаянию, «нет» – его любви, ставшей для неё смертельным ядом. Внутри неё зазвучал резонанс всех жизней, что когда-либо видели ту боль, что он несёт, и её сопротивление стало эхом в бесконечности. Её глаза мгновенно остекленели, отражая лишь пустое небо. Сияние его рук вспыхнуло неистовым, ослепляющим светом. Он прижал её тело к своей броне, всхлипывая сухим, надрывным звуком, похожим на рык раненого зверя.

– Нет, Ари, нет! Только не снова! – его крик разорвал землю под ними. – Не уходи, Ари! Пожалуйста, вернись!

Но её уже не было. Она снова выбрала небытие вместо его золотой клетки. Мир вокруг начал плавиться, осыпаясь сухим серым песком, растворяя степь, коня и солнце в бесконечном цикле его вечного наказания.

Темнота. Вспышка.

Снова жара, но теперь другая. Неподвижная, иссушающая, пахнущая раскаленным камнем, благовониями и плодородным нильским илом.

Древний город задыхался под тяжестью бездонного неба. Она – маленькая, болезненно худая девочка в рваном льне, облепившем хрупкие лопатки. Сидела в пыли у подножия великого храма, прижимая пустую чашу для подаяний. Вокруг бесконечно сновали рабы и торговцы. Каждый звук был как лезвие: шаги, голоса, скрип тележек – всё пронзало её маленькое тело. Пахло горелой миррой и гнилыми фруктами.

Тяжелая тень легла на лицо, закрывая палящее солнце. Высокий жрец в белых одеждах, расшитых золотом, замер над ней, как величественное изваяние. Его глаза проникали глубже, чем любое наказание, и одновременно манили к себе как запретный огонь. Он смотрел не на ребёнка в лохмотьях, а прямо в сердцевину её испуганной души. В ладонях между пальцами внезапно вспыхнула искра первозданного Сияния, опасного и манящего.

– Пойдем со мной, – его голос был мягким, как бархат, но под мягкостью ощущался лязг вековых цепей. – Я всё исправлю, Ари. Вспомни нас. Вспомни своё имя.

Она взглянула в его глаза и увидела ту же Тьму, что сожгла её небесный дом. Девочка сделала шаг назад, прямо в пустоту за краем террасы, где под ногами не было ничего, кроме раскаленного воздуха и острых скал у подножия.

Она летела вниз, ветер разрывал лохмотья, и её силуэт превратился в крошечную точку на фоне огромного солнца. Жрец рванулся к краю обрыва, его белые одежды взметнулись, как крылья подбитой хищной птицы. Внутри него бушевала буря эмоций, и на мгновение он стал просто человеком, а не проводником божественной энергии. Он не успел подхватить её своей волей. Хаос внутри него на долю секунды замедлил реакцию, лишив его божественной четкости. Глядя вниз на изломанное, неподвижное маленькое тело внизу, он закрыл лицо дрожащими руками, и его широкие плечи затряслись в конвульсиях бессилия.

– Только не так, – прошептал он, глотая слезы, горькие как соль Мертвого моря. – Ты снова выбрала бездну. Опять бежишь от спасения, Ари. Не уходи… вернись…

Мир перевернулся, превратившись в вихрь колючего снега.

В нос ударил запах воска, дорогого шампанского и тяжелой пудры. Санкт-Петербург. Зимний бал кружил в душном вальсе. Жесткий корсет сдавливал ребра, а пышное платье цвета грозового неба шуршало при каждом шаге по паркету. Музыка не лилась, давила на виски.

Толпа расступилась. К ней направлялся офицер. Мундир был безупречен, эполет сверкал в свете тысяч свечей, но движения казались слишком плавными, слишком хищными для простого смертного. Он пригласил её на танец. Его ладонь коснулась талии – горячая, обжигающая даже сквозь плотный шелк перчаток. Она почувствовала, как под кожей проступают фантомные шрамы.

– Довольно бежать, – шепнул он ей на самое ухо, и от его ледяного дыхания разом, в один миг, погасли все свечи в хрустальных люстрах.

Она вырвалась, сминая юбки, выскочила на мороз и прыгнула в черную, ледяную воду Невы. Морозный воздух забивал горло, превращая каждый вдох в пытку. Вода сомкнулась над её головой прежде, чем он успел добежать до гранитного парапета.

Офицер замер у самого края моста, его идеальный мундир мгновенно покрылся белым инеем. Свечи в уличных фонарях погасли вслед за бальными, оставив его в абсолютной, мертвой темноте. Он рухнул на обледенелый гранит, в бессилии царапая его ногтями до крови.

– Ариэль! – крик прорезал метель, заставляя воду вздрогнуть. – Ты снова оставляешь меня здесь! Не смей уходить одна!

Тьма. Затем наступила тишина, уже не божественная, а вакуумная, предвещающая взрыв. Её текучую, ускользающую Суть подхватил мощный невидимый вихрь. Реальность наливалась неподъемным свинцом. Ледяной холод Петербурга сменился удушливым жаром. Она почувствовала, как её бесконечное «Я» с неистовой силой втискивают в крошечный, невыносимо тесный кокон из плоти и боли.

Крик. Сначала тонкий, захлебывающийся, первый в жизни плач младенца. Она на мгновение увидела свои новые руки – крошечные, розовые, испачканные в крови и родовой слизи. Ощущение невыносимой тесноты, хрупкости и липкого человеческого страха затопило сознание.

– Девочка… – голос был бесконечно далёким. – Смотрите, какая спокойная. Какая бледная. Назовете её Анной?

Имена из прошлых жизней начали наслаиваться друг на друга, превращаясь в неразличимый гул, в белый шум забвения.

– Аня…

– Анечка…

– Аня!

– Аня! Аня, дыши! – голос ворвался в её уши, как удар хлыста, разрывая пелену веков.

Анна рванулась на кровати, с хрипом выламываясь из вязкого видения. Сердце билось так неровно, будто забывало, в каком ритме ему положено работать. На секунду ей показалось, что она не чувствует собственного тела целиком, только отдельные фрагменты: руки, грудь, горло. Всё остальное было где-то не с ней. Её грудную клетку сдавило так, словно на неё положили многотонную бетонную плиту. Воздух в комнате казался густым, горьким и совершенно непригодным для дыхания.

Она не сразу поняла, где находится. Перед глазами всё еще плыл черный лед Невы, сверкало золото египетских храмов и колыхалась степная полынь. Постепенно зрение сфокусировалось на мужском лице, опасно близком и искаженном тревогой. Дима. Он сидел рядом, его пальцы больно впились в её плечи, буквально приковывая её хрупкое тело к матрасу, возвращая в реальность силой земных мышц.

– Дыши, маленькая, ну же… – он тряс её, и его лицо было серым от подлинного ужаса.

Анна сделала первый судорожный вдох. Вкус металла во рту, оглушительный стук крови в самых ушах – тяжелый, животный ритм плоти. Она посмотрела на свои руки. Обычные женские ладони. Больше никакой крови младенца, никакой бронзы, никакого шелка. Только бледная кожа и тонкие синие ниточки вен, по которым текла обычная человеческая кровь.

– Это… – она не узнала свой голос, он звучал надтреснуто. – Опять?

– Опять, – Дима облегченно выдохнул, его плечи опали, и он притянул её к себе, укрывая тяжелым одеялом. – Ты кричала так, будто тебя убивают. Снова и снова. Каждое слово как на чужом языке.

Она уткнулась лбом в его футболку. От Димы пахло кондиционером для белья, стиральным порошком и чем-то безнадежно домашним. Но этот родной запах сейчас казался ей пыльным мешком, наброшенным на голову. Она всё еще слышала ТОТ крик. Крик мужчины, который падал на колени в песок и снег, проклиная вечность.

– Мне показалось, Дима, – прошептала она, закрывая глаза, – что я просто… лишняя здесь. Мне больно от каждого звука, от каждого прикосновения грубой материи. Здесь так мало места для того, что я вспомнила. Здесь так невыносимо тесно, Дима… мне не хватает неба.

– Это просто паническая атака, Ань, – он мягко отстранился и привычным жестом потянулся к тумбочке. – Сейчас ты выпьешь таблетку, и всё пройдет. Ты просто переутомилась. Слишком много работала над этой серией иллюстраций. Твой заказчик требует мягких пастельных тонов, а ты снова уходишь в эти мрачные, ломаные линии. Твое воображение просто перегрелось.

Он протянул стакан воды и две белые таблетки. Анна взяла их, но медлила, глядя на их безупречную, мертвую белизну.

Всё началось полгода назад. Тот первый кошмар не просто напугал, он сломал её восприятие реальности. После него она отходила сутки: свет из окна казался невыносимо острым, ранящим сетчатку, а сам воздух стал густым и тяжелым, словно Анна пыталась дышать под толщей воды. Собственное тело ощущалось чужим, налитым свинцом скафандром. Дима тогда перепугался до смерти и отвез её к врачу, который долго записывал что-то в карту, а потом произнес страшное слово: «деперсонализация».

Именно тогда в их жизни появились таблетки. Сначала это были легкие успокоительные, чтобы убрать «чувство нереальности». Но кошмары становились только агрессивнее, и Дима, с его непоколебимой верой в порядок и науку, настоял на усилении терапии. Он сам нашел Игоря Владимировича, психиатра, который выписал нейролептики. Тот самый «выключатель», который должен был заземлить её, сделать её мысли плоскими, серыми и безопасными. Без снов. Без глубины. Без неба.

– Пей. Это поможет тебе «выключить» картинки, – Дима тяжело вздохнул и присел на край кровати. Матрас прогнулся под его весом, создавая ощущение земной, неумолимой гравитации. – Ань, послушай меня… Тебе уже двадцать восемь. Мы вместе семь лет. Семь лет тихой, нормальной жизни. Ты никогда не жаловалась на кошмары. Мы жили как обычные люди. Но за последние полгода это уже третий или четвертый раз. И с каждым разом тебе всё хуже.

Он помолчал, пристально всматриваясь в её бледное лицо, отчаянно пытаясь найти там ту прежнюю Анну, которую он знал и понимал – предсказуемую, спокойную, земную.

– Ты кричишь так, что у меня кровь в жилах стынет, – его голос дрожал от подавленного, почти детского страха. – И каждый раз ты твердишь одно и то же: что тебе здесь «тесно». Что тебе… больно рождаться. Ань, это пугает. Если нынешняя терапия не помогает, возможно, стоит лечь в клинику и сменить препараты. Твой иллюстраторский темп – это чистое нервное истощение, ты слишком глубоко уходишь в свои фантазии, теряя грань.

Анна посмотрела на него сквозь пелену возвращающегося сознания. Семь лет. Семь лет этот человек был её надежным якорем, её единственной защитой от хаоса. Но сейчас его забота казалась ей липкой, удушающей паутиной. За последние месяцы она привыкла к этому ритуалу: Дима сам раскладывал капсулы по ячейкам органайзера, сам строго следил за временем приема, сам проверял, проглотила ли она «своё спасение». Он искренне верил, что борется за неё, не понимая, что лечит не болезнь, а само её пробуждение, стараясь загнать разрастающуюся Вселенную обратно в черепную коробку. Иногда Анне казалось, что он боится не за неё, а за тот порядок, в котором она всегда была на своём месте.

– Семь лет… – эхом отозвалась она, пробуя слово на вкус. – Значит, полгода назад что-то изменилось, Дима. Что-то… проснулось.

– Ничего не проснулось, кроме твоего запущенного невроза, – отрезал он, но голос его ощутимо дрогнул. – Просто пей. Я не хочу тебя потерять в этих твоих выдуманных «мирах».

Она покорно взяла таблетки из его рук. Сделала глоток. Вода была ледяной, такой же мертвенно-холодной, как та, что когда-то сомкнулась над ней в Петербурге. Холод обжег горло, на мгновение вернув отчетливый вкус той старой смерти, которую она видела в одном из своих видений.

– Вот и умница, – он облегченно выдохнул и поцеловал её в лоб. Поцелуй был сухим, коротким и каким-то медицинским. – Полежи еще немного, приди в себя. Я пойду сделаю завтрак.

Анна осталась одна в стерильном полумраке спальни. Таблетки начали действовать быстро, растекаясь по венам тягучим, серым равнодушием. Величественные тени Египта и всадники бескрайних степей начали бледнеть, превращаясь в нечеткие наброски карандашом, которые кто-то безжалостно стирал грубым ластиком. Химия делала её «нормальной»: ватной, предсказуемой, пустой.

Она встала, преодолевая внезапную, свинцовую тяжесть в ногах, и подошла к своему рабочему столу. На графическом планшете застыл неоконченный набросок: лихорадочное переплетение черных линий, подозрительно напоминающее то ли огромные крылья, то ли глубокие шрамы на спине. Дима прав, заказчику нужно «светлое, коммерческое и вдохновляющее».

Она помедлила секунду, чувствуя, как нейролептики окончательно гасят последние искры золотого света в её голове. Затем она нажала «Delete».

Экран мигнул и стал девственно белым. Ослепительно пустым. Таким же, как её собственная память под действием лекарств.

***

Декабрь за окном задыхался в пробках и предпраздничной лихорадке. Город был похож на огромный механизм, который пытались украсить гирляндами, чтобы скрыть ржавчину и холод.

Дни тянулись однообразно, смазанные действием таблеток. Анна честно пыталась быть «светлой». Она рисовала забавных эльфов для рождественской кампании крупного бренда, выбирала пушистые свитеры и даже купила новую гирлянду в спальню. Дима был доволен. Его Аня снова стала предсказуемой: она вовремя ела, почти не смотрела в окно пустым взглядом и, самое главное, больше не кричала по ночам.

– Ань, ты видела сообщение от Лерки?

Дима вошел в комнату, на ходу застегивая манжеты хрустящей рубашки. Он уже был полностью в рабочем режиме: пахнущий дорогим парфюмом, утренним кофе и той особой уверенностью, которая бывает только у людей, знающих, что любая системная ошибка исправляется парой строчек кода.

– Еще нет, – Анна оторвалась от монитора, и в её глазах на мгновение отразился сложный цифровой эскиз, над которым она билась последние четыре часа. Она потянула руки вверх, потирая затекшую шею. В суставах что-то сухо хрустнуло.

– Она зовет тебя на «девичник» в пятницу. Какой-то новый закрытый клуб, танцы, коктейли. Она говорит, тебе нужно выплеснуть энергию.

Дима подошел к ней со спины и мягко положил ладони на её плечи. Его руки были теплыми и тяжелыми – надежный якорь, который удерживал её в этой реальности, не давая окончательно раствориться в пикселях и фантазиях.

– Я думаю, тебе стоит пойти, Ань. Серьезно.

Он наклонился, коснувшись губами её макушки.

– Я в пятницу всё равно задержусь. Ребята из головного офиса прислали новые протоколы безопасности, будем ковырять логи до полуночи. Так что я даже не буду за тебя переживать. Лучше танцуй в клубе, чем сиди тут в темноте перед монитором. Сходи, отдохни от своих холстов. Тебе нужно… – он замялся, подбирая слово, – заземлиться.

Анна посмотрела на свои ладони. Кончики пальцев едва заметно дрожали. «Заземлиться». Дима верил в заземление, в пароли, в то, что мир можно защитить протоколами. Он не чувствовал, как за его спиной, в углах их современной, залитой светом квартиры, сгущаются тени, которые не имеют никакого отношения к освещению.

– Танцы… – эхом отозвалась она, пытаясь выдавить улыбку. – Наверное, ты прав. Лерка умеет вытаскивать из депрессии.

– Вот и отлично. Купи себе какое-нибудь вызывающее платье, – Дима подмигнул ей в зеркале, висящем над рабочим столом. – Я хочу, чтобы моя жена была самой яркой в этом клубе. А я со своими серверами как-нибудь разберусь.

Он подхватил со стола ключи от машины. Пискнул брелок сигнализации. Дима ушел, оставив после себя запах уверенности и шлейф спокойствия. Но как только дверь за ним закрылась, тишина в квартире стала другой. Она стала тесной.

Анна снова повернулась к монитору. На эскизе, который она рисовала для нового проекта, среди облаков и гор, внезапно проступил силуэт, которого она не планировала. Огромная, крылатая тень, застилающая солнце.

– Тесно, – прошептала она, не понимая, что впервые за много жизней сказала это вслух. – Дима, здесь так невыносимо тесно.

## Глава 2.

Лера была полной противоположностью Анны. Шумная, яркая, с копной рыжих волос и вечной верой в то, что любую депрессию можно вылечить парой бокалов просекко и правильным макияжем.

– Боже, Анька! Ты выглядишь как фарфоровая кукла, которую слишком долго держали в коробке! – Лера критически осмотрела подругу в зеркале дамской комнаты клуба. – Тебе нужно больше цвета. И меньше этого «димовского» спокойствия.

На Анне было облегающее платье цвета глубокого вина – единственный смелый наряд в её гардеробе, который она решилась надеть сегодня. Она подвела глаза гуще, чем обычно, и её черные зрачки теперь казались бездонными.

– Дима заботится обо мне, Лер. Ты же знаешь, – тихо ответила Анна, поправляя волосы.

– Дима тебя консервирует, дорогая, – фыркнула подруга, подкрашивая губы. – Но сегодня мы вскроем эту банку. Пошли, там уже начался сет, который заставит даже твои таблетки капитулировать!

Клуб «Эфир» встретил их вибрацией басов, от которой задрожали ребра. Полумрак, прорезаемый неоновыми лучами, запах дорогих кальянов и разгоряченных тел. Это было именно то, от чего Анна бежала – слишком много физического, слишком много плоти.

Но сегодня, под действием ритма и первого бокала шампанского, она вдруг почувствовала странную легкость. Она стояла у барной стойки, глядя на танцпол, и впервые за долгое время ей не было тесно. Громкая музыка словно создавала защитный кокон, внутри которого её мысли наконец-то замолчали.

– Смотри, – Лера толкнула её локтем, указывая на группу парней у дальней стены. – Вот это я понимаю – стиль. Видишь того, в кожанке?

Анна лениво повернула голову, ожидая увидеть типичного клубного завсегдатая. Но её взгляд зацепился за нечто иное.

Один из мужчин стоял вполоборота. На его предплечье, обнаженном из-за закатанных рукавов, чернел рисунок. Это не был цветок или череп. Это были ломаные, агрессивные линии, которые, казалось, пульсировали в ритме музыки.

У Анны внутри что-то дрогнуло. Тот самый «диссонанс», который она видела во сне – узор Хаоса, пепел чужого присутствия. Рисунок на руке незнакомца был словно эхо её кошмара, материализовавшееся в этом душном клубе.

– Ань? Ты чего зависла? – Лера помахала рукой перед её лицом. – Понравился?

– Нет… – Анна сглотнула, чувствуя, как ладони внезапно стали влажными. – Рисунок у него на руке очень… странный.

– А, это «органика», сейчас модно. Говорят, на Китай-городе есть какой-то гений, который такое бьет. К нему очередь на полгода вперед.

Лера отхлебнула коктейль и потянула Анну за руку в сторону танцпола.

– Да забей ты на рисунки! Посмотри, вокруг жизнь кипит! Ты молодая, красивая, на тебе платье, которое стоит того, чтобы его увидели не только я и твой Дима. Пошли!

Анна позволила увлечь себя в гущу танцующих. Музыка здесь была плотной, она вибрировала в груди, вытесняя лишние мысли. Сначала Анна двигалась скованно, чувствуя себя чужой в этом хаосе тел, но постепенно алкоголь и ритм сделали своё дело. Она расслабилась. Закрыла глаза, просто отдаваясь движению, как учила её Лера – не думать, а чувствовать.

В какой-то момент она ощутила рядом чье-то присутствие. Не пугающее, а просто… настойчивое.

– Красиво двигаешься, – раздался над ухом мужской голос, едва пробивающийся сквозь басы.

Анна открыла глаза. Перед ней стоял тот самый парень с татуировкой. Вблизи он оказался вполне обычным: симпатичное лицо, короткая стрижка, открытая улыбка. Никакого «черного солнца» в глазах. Просто молодой человек, решивший познакомиться с симпатичной девушкой.

– Спасибо, – Анна улыбнулась в ответ, стараясь не смотреть на его предплечье.

– Я Макс, – он подошел чуть ближе, подстраиваясь под её ритм. – А ты здесь словно не местная. Слишком… задумчивая для такого места.

– Просто первый раз здесь, – Анна старалась перекричать музыку. – Я Анна.

Они потанцевали пару быстрых треков. Макс оказался отличным партнером: он ловил ее ритм, не навязывался, но и не давал ей почувствовать себя одинокой в этой толпе. Анна смеялась, откидывая волосы назад, и на несколько минут действительно забыла, кто она и почему здесь находится.

Внезапно свет в зале сменился: агрессивный, бьющий по глазам неон затух, уступая место мягкому, глубокому темно-синему мерцанию. Пространство клуба словно наполнилось водой или густым ночным воздухом. Ритм басов замедлился, перестав вколачивать пульс в виски, и превратился в тягучую, обволакивающую мелодию.

Макс сделал шаг навстречу, сокращая дистанцию так естественно, будто они репетировали это годами, и вопросительно приподнял бровь. В его глазах, подсвеченных синим, Анна не видела ни грамма той айтишной логики, которой был полон Дима.

Анна помедлила секунду. В голове на мгновение всплыл образ мужа, корпящего над логами аудита, но затем осторожно положила руки Максу на плечи.

Он притянул её ближе. Его ладони, теплые и сухие, уверенно легли ей на талию. Это не было наглым или пошлым жестом – Макс действовал нежно, но с той долей мужской настойчивости, от которой у Анны по спине пробежали мурашки. Они начали медленно двигаться в такт музыке, которая, казалось, вибрировала не в колонках, а где-то под кожей.

Макс не спешил. Его пальцы начали медленно блуждать по её спине, очерчивая линию позвоночника через тонкую ткань платья. Он останавливался чуть дольше, чем того требовали приличия, на лопатках – там, где у людей обычно представляют основания крыльев. Он словно изучал её тело, нащупывал границы дозволенного, но не переходил их, давая ей возможность самой сделать выбор.

Анна закрыла глаза. После сухой, почти функциональной заботы Димы, который любил её как отлаженную систему, эти прикосновения ощущались как глоток воды после долгой жажды. Дима касался её, чтобы закрепить право собственности; Макс касался её, чтобы почувствовать её жизнь. Она позволила себе расслабиться, положив голову ему на плечо.

Запах его парфюма, терпкий цитрус и холодный кедр, кружил голову. В этом танце не было мистики, только осязаемое «здесь и сейчас»: вибрация пола, тепло чужого тела и ласка рук.

На мгновение Анне показалось, что она растворяется. Синий свет вокруг стал настолько плотным, что она перестала чувствовать границы собственного тела. Ей почудилось, что она превращается в часть этой синей мелодии – бесконечно высокой и пугающе глубокой. В этой синеве не было стен квартиры, не было дедлайнов и обязательств. Была только чистота, от которой перехватывало дыхание.

Когда музыка стихла, Макс не сразу отпустил её. Он еще пару секунд удерживал её в своих объятиях, словно проверяя, не рассыплется ли она, если уберет руки.

– Ты здесь? – тихо спросил он ей прямо в ухо.

Анна открыла глаза. Синий свет клуба снова стал просто лампочками на потолке, но внутри неё уже застыл этот холодный, небесный отблеск.

– Да, – солгала она. – Я здесь.

– Ты очень… настоящая, Анна, – негромко сказал он, глядя ей прямо в глаза.

Они отошли к барной стойке, чтобы перевести дух. Анна чувствовала легкое головокружение, то ли от танца, то ли от того, что позволила себе эту минутную слабость. Но именно сейчас, когда они оказались в более светлой зоне, её взгляд снова упал на его предплечье. Любопытство иллюстратора, дремавшее во время танца, вспыхнуло с новой силой.

– Прости, – она указала кивком на его руку. – У тебя очень необычная татуировка. Что она означает?

Макс усмехнулся, рассматривая узор на своей коже, словно видел его впервые.

– Это? Да ничего особенного. Сейчас пол-Москвы в таком стиле ходит. Это «биомеханика» или «органика», кто как называет. Просто абстракция, ломаные линии. Мне мастер сказал, что это символизирует внутреннюю энергию, которая прорывается наружу. Веяние моды, понимаешь? Никакой глубокой философии.

– Выглядит агрессивно, – заметила Анна, прихлебывая свой сок.

– Ну, может быть. Но девчонкам нравится, – он подмигнул ей. – Хочешь, дам контакт студии? Мастер – мужик со странностями, берет дорого, но делает круто. Тебе бы пошло что-то изящное на лопатке.

– Нет, спасибо, я не по этой части, – Анна покачала головой, чувствуя, как внутри снова воцаряется штиль.

Действительно, просто мода. Просто рисунок. Её мозг, отравленный снами, просто искал связи там, где их нет. Макс был живым доказательством того, что мир прост и понятен. Он заказывал ей еще напиток, рассказывал какую-то смешную историю про свою работу в маркетинге, и Анна ловила себя на мысли, что ей… легко.

Она смеялась, отвечала на его шутки и на мгновение даже забыла о Диме, о таблетках и о ледяной воде Невы. Это был идеальный «нормальный» вечер.

– Слушай, Ань, – Макс понизил голос, когда они снова оказались в более тихой зоне клуба. – Может, обменяемся телефонами? Сходим куда-нибудь в выходные? Кофе, кино… без этого пафосного грохота.

Анна замерла. Вспышка реальности была резкой. Семь лет с Димой. Тихая квартира. Белые таблетки.

– Прости, Макс. Я… я замужем.

Парень понимающе поднял ладони вверх, не переставая улыбаться.

– Оу, без обид. Твоему мужу повезло. Но если вдруг передумаешь и захочешь сделать ту самую татуировку, ты знаешь, где меня найти по пятницам.

Он салютовал ей бокалом и растворился в толпе.

Анна стояла у колонны, чувствуя, как драйв вечера постепенно улетучивается, оставляя после себя легкую грусть и отчетливое осознание: её жизнь – это хорошо выстроенная крепость. И Макс, со своей простой модой и простыми желаниями, в эту крепость никак не вписывался.

– Ну что, подцепила кого-то? – Лера вынырнула из темноты, раскрасневшаяся и довольная.

– Нет, Лер. Поехали домой. Я устала.

***

Такси мягко затормозило у подъезда. Москва за окном была укрыта липким декабрьским снегом, который в свете фонарей казался серым. Анна поднялась на свой этаж, стараясь ступать тихо, хотя знала – Дима не спит.

В квартире пахло уютно: заваренным чаем и разогретым ужином. Дима сидел в гостиной с ноутбуком, но, услышав поворот ключа, тут же встал.

– Ну как? – он подошел к ней, помогая снять пальто. Его взгляд прошелся по её лицу, задержался на размазанном контуре помады и на подозрительно блестящих глазах. – Выглядишь… взбудораженной.

– Лера умеет вытрясти душу, – Анна попыталась улыбнуться, проходя в ванную, чтобы смыть вечер.

Ей казалось, что на коже всё еще вибрирует синий свет клуба, и ей не терпится смыть его, как слой чужой пыли.

– Признавайся, – Дима возник в дверном проеме и обхватил её сзади за талию, прижимаясь подбородком к её плечу. В его голосе прозвучала та самая легкая, «домашняя» ревность. – Приставал кто-нибудь к моей красотке? Ты сегодня в этом платье… опасная.

Анна замерла перед зеркалом. Отражение казалось ей странным: зрачки были слишком расширены, а кожа словно светилась изнутри. На секунду в памяти вспыхнуло тепло рук Макса, то, как его пальцы изучали её позвоночник, и запах кедра, который вытеснил на время даже мысли о доме.

– Просто танцевали, Дим. Обычный клубный шум. Ничего особенного.

– Ничего особенного? – он развернул её к себе, вглядываясь в лицо с профессиональной внимательностью айтишника, ищущего баг в системе. – У тебя щеки горят. И глаза… странные.

Он поцеловал её не так, как утром. Этот поцелуй был собственническим, тяжелым. Дима словно заново помечал свою территорию, стараясь физически вытеснить из неё вибрации клубной музыки и чужие взгляды. Анна ответила с неожиданной, почти пугающей силой. Ей отчаянно, до дрожи в коленях нужно было это заземление. Ей нужно было, чтобы кто-то сильный и реальный придавил её к земле, не давая рассыпаться на искры.

Позже, в спальне, окутанной мягким полумраком, всё было знакомо до мельчайших деталей. Дима был нежным, предсказуемым и надежным. Анна закрывала глаза, превращаясь в один сплошной комок нервов, концентрируясь только на физическом: на шершавости его ладоней, скользящих по её бедрам, на тяжести его мускулистого тела, которое сейчас казалось ей единственным спасением от невидимой пропасти.

Она ловила каждый его выдох, впивалась ногтями в его плечи, стараясь через эту легкую, реальную боль почувствовать свою плоть. Она была здесь. Она была Анной. Женой Дмитрия. Иллюстратором. Она убеждала себя в этом с каждым его движением. В его уверенности хозяина было что-то успокаивающее, и Анна заставляла себя тонуть в этой уверенности. Она твердила себе как мантру: вот это и есть жизнь. Тепло кожи, ритмичный стук сердца, запах кондиционера для белья и тяжелое ватное одеяло. Остальное лишь химия мозга, барахлящие нейроны и слишком живое воображение, которое начало играть с ней в опасные игры.

Когда Дима, удовлетворенный и спокойный, уснул, уткнувшись носом в её шею, Анна долго лежала, глядя в серый потолок. Его рука, тяжелая и теплая, лежала на её животе, но она уже не чувствовала её веса. Ей казалось, что она парит в нескольких сантиметрах над матрасом.

Пузырек с таблетками стоял на тумбочке, тускло поблескивая в лунном свете. Анна протянула к нему руку, но замерла. Какая-то часть её – древняя, не знающая слов, протестовала против этого химического забвения. Она так и не выпила лекарство.

Сон пришел незаметно. Но это не был провал в черноту.

Грохот клубных басов в её сознании начал трансформироваться. Он терял свою искусственную, электронную природу, становясь глубже, мощнее, обретая сокрушительную силу самого мироздания. Это больше не была музыка, это был шум первозданного моря. Тяжелый, мерный накат ледяных волн на берег, усыпанный темным, почти черным песком, который поблескивал, словно измельченный обсидиан.

Анна видела себя стоящей у самой кромки воды. Ветер трепал её волосы, но ей не было холодно. Воздух пах солью, озоном и чем-то бесконечно древним – так пахла земля до того, как на ней появился первый человек.

Вдалеке, там, где серое, низкое небо сливалось с такой же серой, кипящей водой, стоял силуэт. Парень. Туман и холодные брызги не давали разглядеть черт его лица, но она видела его атлетическую фигуру, его абсолютную, пугающую неподвижность. Он стоял так, словно был скалой, частью этого сурового пейзажа.

От него исходила странная волна – невидимая, пульсирующая нить, которая тянулась прямо к её сердцу, заставляя его биться в рваном, чужом ритме. Он не делал шагов навстречу, не звал её по имени, но Анна чувствовала всем своим существом: он – единственный настоящий объект в этой зыбкой, серой реальности. Всё остальное: Дима, Москва, её картины, было лишь декорациями из дешевого картона.

Он был родным. Настолько притягательным, что в груди начинало физически болеть от желания просто подойти и коснуться его руки. Его присутствие резонировало с каждой клеткой её спящего тела, вытесняя запах мужа, запах их квартиры, запах самой её привычной, предсказуемой земной жизни.

Она сделала первый шаг по мокрому песку, чувствуя, как ступни погружаются в вязкую, холодную массу. В этот момент огромная, пенистая волна накрыла её ноги, обжигая ледяным, почти космическим холодом.

«Я жду…» – принесло ветром.

Этот шепот не был звуком. Он раздался внутри её черепной коробки, вибрируя в костях. Он был громче любого крика, властнее любого закона. Это был голос самой Бездны, которая наконец-то нашла то, что искала.

Анна вздрогнула во сне, её тело свело короткой судорогой, но она не проснулась. Она лишь плотнее, почти в отчаянии, прижалась к мужу, ища в его привычном, земном тепле спасения от того, что уже звало её по имени с того берега. Но тепло Димы теперь казалось ей слабым, гаснущим угольком перед лицом наступающего ледяного шторма.


## Глава 3.

Утро тридцать первого декабря началось с запаха хвои и мандариновой кожуры: запахов, которые раньше означали уют, а теперь казались Анне слишком резкими, почти фальшивыми.

Дима был в ударе. Он еще с вечера составил в приложении список дел, и теперь с методичностью айтишника ставил галочки напротив каждого пункта. Он купил огромную, пушистую ель, которая теперь занимала половину их небольшой гостиной, упираясь макушкой в потолок. Дима с энтузиазмом распутывал старую гирлянду, и переплетения разноцветных проводов в его руках напоминали Анне сложную схему материнской платы.

– Ань, подай вон тот шар с золотыми искрами! – крикнул он из-за колючих веток. Его голос звучал приглушенно, но в нем звенела мальчишеская радость. – Помнишь, мы купили его в Праге три года назад? На той ярмарке, где еще глинтвейн пах корицей на всю площадь?

Анна подошла, держа в руках тяжелую стеклянную сферу. В её выпуклом, зеркальном отражении она видела себя – искаженную, с огромными, испуганными глазами на фоне идеально обставленной квартиры. Всё здесь было «правильным»: шторы в тон дивану, умные колонки, дизайнерские светильники. Но каждый идеально расставленный предмет словно давил на неё, требуя согласия с этим миром, с его уютной нормальностью. Дима выглядел абсолютно счастливым. Для него этот праздник был не просто сменой дат, а важным ритуалом, ежегодным подтверждением того, что их жизнь качественная, стабильная, что у них всё «как у людей».

– Помню, – мягко ответила она, передавая ему шар.

– Вечером идем к Сазоновым, – продолжал Дима, закрепляя игрушку на ветке. – Помнишь, они звали? Будет человек десять, Катька обещала какие-то безумные конкурсы и домашнего гуся. Наденешь то темно-синее платье, оно тебе очень идет. Подчеркивает твои глаза.

Вечер прошел в точном соответствии с алгоритмом Димы. Квартира Сазоновых была наполнена праздничным хаосом: шумом, детским смехом, звоном хрустальных бокалов и запахом запеченного мяса. Был и приглашенный Дед Мороз, чей-то грузный дядя в потертом красном кафтане, от которого пахло коньяком и дешевым гримом. Он заставлял взрослых вставать в круг, словно школьников, и вспоминать стихи.

Анна покорно участвовала. Она надела то самое платье цвета ночного неба, которое так любил Дима. Она смеялась над шутками, которые слышала уже в сотый раз, ела мандарины, которые муж заботливо чистил для неё, складывая оранжевые шкурки аккуратной горкой. Она даже выиграла в каком-то глупом конкурсе «угадай мелодию», безошибочно узнав поп-хит по первым трем нотам.

Но внутри неё росла пустота. Сидя за праздничным столом, Анна вдруг поймала себя на мысли, что видит всех этих людей как через толстое стекло. Она неумышленно постукивала пальцами по краю тарелки, играя с ложкой, при этом каждое движение казалось ей странно механическим. Их смех звучал как набор звуковых частот, радость – химическая реакция. Она хотела спрятаться в себе, сжать руки в кулаки под столом, чтобы никто не заметил дрожь в запястьях. Анна смотрела на гирлянду, мигающую на стене, и видела в её ритме не праздник, а сигнал тревоги.

«Я здесь лишняя», – пронеслось в голове. «Я баг в этой красивой, новогодней программе Димы».

Она перевела взгляд на окно. Там, за стеклом, падал снег, и в свете фонарей он казался ей тем самым пеплом из её сна. Где-то там, за пределами этой шумной комнаты, её ждало серое море и тот, кто обещал ждать.

– За нас! За то, чтобы следующий год был таким же спокойным и ясным! – провозгласил Дима, поднимая бокал под бой курантов.

«Спокойным и ясным», – эхом отозвалось в голове Анны. Она пригубила шампанское, чувствуя, как колючие пузырьки бьют в нос, словно маленькие электрические разряды. На мгновение ей показалось, что многоголосый шум гостей: звон вилок, хохот Сазонова, крики детей, начинает плавиться, превращаясь в тот самый низкий, утробный рокот волн из её сна. Стены квартиры на миг дрогнули, став прозрачными, но она тряхнула головой, впиваясь пальцами в ножку бокала. Наваждение отступило, оставив после себя лишь легкий привкус озона на языке.

После полуночи вся компания, раскрасневшаяся и шумная, вывалилась во двор. Снег валил огромными, тяжелыми хлопьями, засыпая припаркованные машины и праздничные столы. В небе один за другим рассыпались дешевые, яростные, пахнущие порохом и сожженной бумагой салюты. Все кричали «С Новым годом!», обнимались, жгли бенгальские огни, рассыпая вокруг себя золотые искры.

Дима крепко прижал её к себе, укрывая от ветра своим пальто. Его щека, прижатая к её виску, была холодной от мороза, а дыхание пахло хвоей и праздником.

– Счастья тебе, маленькая, – прошептал он ей на ухо, и в этом шепоте было столько искренней, непоколебимой уверенности в их общем будущем, что Анне на секунду стало физически больно.

На следующий день они отправились на каток в Парк Горького. Музыка, гирлянды, сотни людей, скользящих по льду под задорные рождественские хиты. Анна всегда плохо стояла на коньках, чувствовала себя неуклюжей, и Дима почти весь час вез её, крепко держа за руки. Он двигался уверенно, подстраиваясь под её робкий шаг, становясь её личным центром тяжести.

Это было так просто. Так по-человечески понятно. В какой-то момент, глядя на его сосредоточенное лицо и облачко пара, вылетающее у него изо рта, Анна подумала: «Может быть, это и есть спасение? Просто быть здесь. Просто держать его за руки и не смотреть в небо. Если я буду держаться за него достаточно крепко, бездна меня не заберет».

Но вечером, когда они вернулись в тишину своей квартиры и Дима ушел в душ, Анна, подгоняемая странным беспокойством, села за рабочий стол. Ей нужно было отвлечься. Она хотела набросать эскиз для праздничной открытки, что-то классическое, доброе: заснеженные домики с желтыми окнами, пушистые сосны, уют.

Её рука с пером привычно заскользила по поверхности графического планшета. Но линии не слушались. Вместо ровных крыш и уютных дымоходов на белом поле экрана начали появляться совсем другие контуры. Острые, рваные, они переплетались в бешеном ритме, образуя странную, пульсирующую воронку. Она была до ужаса похожа на ту татуировку, что она видела на руке Макса в клубе, но в её рисунке было больше… жизни.

Анна замерла, наблюдая, как её собственная кисть выводит узоры, которые она не планировала. Рука словно обрела собственное сознание, она «знала» этот орнамент, помнила его на уровне мышечной памяти, которой у Анны никогда не было. Это не была графика, это была карта чьей-то чужой, пугающей анатомии.

Сердце забилось в горле, ударяя в кадык. Не включая основной свет, боясь, что Дима выйдет и увидит этот хаос на экране, она свернула окно графического редактора. Дрожащими пальцами она открыла браузер и вбила в поисковую строку: «тату органика хаос мастер Москва».

В памяти сразу всплыли слова Макса. Китай-город. Тогда, в клубе, это название прозвучало как заклинание, открывающее путь в лабиринт тесных, кривых переулков. Она почти физически ощутила их запах – тяжелый дух мокрого камня, сырых подвалов и вековой пыли; то самое место, где история города срастается с чем-то гораздо более древним.

Страница загрузилась мучительно медленно, словно само пространство сопротивлялось этому переходу. Имя: ArtEm.

И первое, что она увидела – галерею его работ. Анна затаила дыхание. Это не были просто татуировки: чернила на коже, украшения для тела. Это были порталы в её собственные, еще не до конца осознанные сны. Каждая линия, каждый анатомический изгиб, вплетенный в человеческие мышцы, резонировал с той подспудной болью, которую она чувствовала, когда её сознание во сне касалось дна ледяной Невы или обжигалось о раскаленные пески Египта. Это была геометрия страдания и истины.

На одном из фото был запечатлен процесс работы. В кадре был только фрагмент реальности: сильные мужские руки в черных нитриловых перчатках, уверенно, почти жестко держащие татуировочную машинку. Лица мастера не было видно, только резкая линия скулы и край немигающего, тяжелого взгляда, направленного на кожу клиента, как на живую плоть, предназначенную для ритуала.

Анна почувствовала, как по позвоночнику пробежал ледяной разряд, от которого зашевелились волоски на затылке. Она поняла: это не было «веянием моды» или андеграундным искусством. Это было личное послание. Шифр, написанный на языке плоти. И адресовано оно было только ей.

«Он знает», – пронеслось в голове. «Он рисует то, что я вижу, когда закрываю глаза».

Шум воды в ванной прекратился. Анна резко захлопнула ноутбук, погружая комнату в полную темноту. В этой темноте синее свечение экрана всё еще стояло перед её глазами, как выжженное пятно. Она сидела неподвижно, слушая, как Дима вешает полотенце, как хлопает дверца шкафчика. Её жизнь, жизнь Анны, жены успешного айтишника, только что дала глубокую трещину, сквозь которую запахло озоном и предчувствием неминуемого конца.

***

Новогодние каникулы окутали Москву белым безмолвием. Наступило то странное, вневременное пространство, когда дни теряют четкие границы, а единственными важными вехами становятся просмотр старых фильмов и доедание праздничных салатов. Время словно замедлилось, завязнув в сугробах и праздничной лени.

Для Анны это была блаженная, почти спасительная передышка. После той ночи в клубе она словно дала себе негласный зарок: не думать, не искать, не сомневаться. Она добровольно заперла себя в коконе домашнего уюта, который Дима выстраивал с таким трогательным, почти маниакальным старанием.

– Смотри, какой сегодня закат, – Дима подошел к ней сзади, бережно набрасывая на её плечи тяжелый шерстяной плед.

Они стояли на балконе, глядя, как холодное розовое солнце медленно тонет в острых заснеженных крышах многоэтажек, окрашивая морозный воздух в цвет фламинго. В квартире за их спиной уютно мерцала гирлянда, едва слышно бормотал телевизор, и пахло свежезаваренным какао с терпкой ноткой корицы. Это была безупречная картинка «нормальности», та самая жизнь, о которой пишут в лайфстайл-блогах.

– Красиво, – прошептала Анна, послушно прижимаясь к его плечу. Она чувствовала запах его чистого хлопка и дорогого мыла, и это должно было успокаивать.

– Я заказал билеты в кино на завтра, на вечерний сеанс. И еще, мама звонила, звала нас на Рождество, хочет испечь свой фирменный пирог с брусникой. Поедем?

– Конечно, поедем, – она заставила себя улыбнуться. Ей действительно хотелось этой простоты. Хлеб, пироги, разговоры о прогнозе погоды на неделю и планах на ремонт ванной. Ей хотелось стать такой же «ясной», как Дима.

Но в ту ночь сон пришел другим. В нем больше не было панических криков, липкой крови и удушающей боли. Больше не было тесноты, от которой хотелось разодрать грудную клетку. Анна снова оказалась на том же пустынном берегу моря, но теперь пейзаж изменился до неузнаваемости. Здесь больше не было пронизывающего холода. Огромное, ласковое солнце медленно клонилось к горизонту, превращая воду в расплавленное золото. Шум прибоя больше не напоминал агрессивный рокот басов; он баюкал, шептал, убаюкивал сознание.

Она шла по теплому, податливому песку, ощущая его нежное касание каждой клеточкой своих ступней. Каждое движение было словно освобождение: плечи расслаблялись, грудная клетка расширялась, дыхание замедлялось. И снова увидела его.

Парень стоял у самой кромки золотой воды. Теперь он был намного ближе. На нем была простая белая рубашка, тонкая ткань которой слегка трепетала на ветру, а рукава были небрежно закатаны до локтей. Анна видела его атлетическую спину, четкий разворот широких плеч. Он смотрел на закат, и во всей его позе было такое безграничное, абсолютное спокойствие, что Анне захотелось просто встать рядом и смотреть в ту же сторону вечно.

Она подошла почти вплотную. Сердце в груди билось ровно, с какой-то тихой, торжествующей радостью. В этом сне он не был преследователем или опасным хищником. Он был… домом. Тем самым единственным местом, куда мечтает вернуться каждый путник после долгой и изнурительной дороги длиной в тысячи жизней.

Парень начал медленно поворачиваться. Анна затаила дыхание, чувствуя, как мир вокруг замирает в ожидании. Она еще не видела его лица – оно оставалось в тени, подсвеченное ослепительным золотым ореолом заката, но она уже чувствовала его взгляд. Не тяжелый, не хищный, а какой-то невероятно родной, проникающий под саму кожу. Словно они знали друг друга целую вечность.

Притяжение было почти физическим, невыносимо сладким. Анна невольно протянула руку, желая коснуться его плеча, почувствовать живое тепло его кожи, убедиться, что он настоящий…

– Ань, ты чего? Ещё спишь? – мягкий, слишком громкий в этой тишине голос Димы и его рука, осторожно коснувшаяся её щеки в реальности, выдернули её из золотого сияния, как рыбу из воды.

Анна открыла глаза. В комнате было темно и душно. Дима смотрел на неё с любовью и тревогой, а она ощущала странное, почти болезненное напряжение в груди. Она не могла вспомнить, кто этот человек, и почему его лицо казалось таким плоским и незначительным по сравнению с тем, кто только что стоял к ней спиной на золотом берегу. Аня на мгновение замерла, вслушиваясь в биение собственного сердца, боясь нарушить этот хрупкий контакт с другим миром.

– Ты так сладко улыбалась во сне, – сказал Дима, осторожно убирая непослушную прядь с её лба. Его голос был наполнен такой нежностью, что Анне на миг стало стыдно за свою отстраненность. – Что тебе снилось? Опять те эльфы для нового заказа?

Анна замерла, до боли в пальцах сжимая край одеяла. Она отчаянно пыталась удержать, законсервировать в памяти ускользающее ощущение теплого золотого песка и тот сияющий силуэт, который обещал ей покой. В груди всё еще разливалось странное, щемящее тепло – отголосок той, другой реальности.

– Да… – тихо соврала она, потягиваясь и заставляя себя вернуться в свое тело, в эту комнату. – Наверное, эльфы. Очень хороший сон, Дим. Самый лучший за долгое время.

Она встала и пошла на кухню ставить чайник. Внутри неё всё пело. Кошмары с кровью и разрывами плоти ушли, и на их место пришло предчувствие чего-то прекрасного. Она еще не знала, кто этот парень из сна; он был для неё просто образом, её личным ангелом-хранителем, который наконец-то принес ей долгожданный штиль.

Весь день она буквально порхала по квартире, и Дима не мог нарадоваться. Она помогла ему собрать горы старых коробок на антресолях, приготовила сложный ужин, даже начала рисовать новый эскиз. На этот раз её рука выводила не рваные раны, а яркие, залитые светом пейзажи. Она была абсолютно уверена: она исцелилась. Морок отступил. Она наконец-то стала той Анной – понятной, стабильной и любящей, которую всегда хотел видеть Дима.

## Глава 4.

Рождество у родителей мужа всегда напоминало рождественскую рекламу, снятую с легким привкусом домашнего хаоса. Сталинская квартира с высокими потолками и запахом старой древесины была забита людьми. Приехала старшая сестра Димы, Ольга, с мужем и близнецами-трехлетками. Мальчишки носились по длинному коридору с игрушечными мечами, оглашая дом победными криками, от которых звенел хрусталь в серванте.

– Аня, деточка, ну какая ты худенькая! Совсем тебя Дима не кормит, одни рисунки в голове! – Вера Павловна, в накрахмаленном переднике, пахнущем ванилью и сдобой, тут же всучила Анне тяжелое блюдо с горячими пирожками. – Неси в зал, родная, там уже все за стол садятся.

В зале стоял плотный гул. Телевизор транслировал праздничный концерт, племянники яростно спорили, кому достанется больше мармелада, а отец Димы, попыхивая старой трубкой, громко обсуждал с зятем покупку новой зимней резины и курс валют. Это был мир простых, твердых вещей.

– Тётя Аня, смотли! – Один из близнецов, Егорка, подбежал к ней и ткнул в колени липким от конфет пальцем, протягивая потрепанную раскраску. – Это плокон! Насилуй ему огонь!

Анна присела перед ним на корточки, чувствуя, как подол темно-синего платья касается ковра. В этой суете, среди запаха жареного гуся, еловых веток и искреннего детского смеха, ей было удивительно спокойно. Она быстро, парой уверенных штрихов, добавила дракону пылающее пламя и мощные крылья.

– Ух ты-ы-ы! – выдохнул малыш, глядя на неё с обожанием. – Ты волшебница?

– Почти, – улыбнулась Анна, и на мгновение ей показалось, что это правда. Что её магия здесь, в этом тепле.

Дима подошел к ним, приобнял её за плечи и многозначительно подмигнул сестре:

– Смотрите, как она с ними ладит. Может, и нам пора о таких «драконах» подумать в следующем году?

Ольга понимающе заулыбалась, а Анна на мгновение замерла. Дети. Свои. Настоящие. Маленькие теплые свертки, которые навсегда привяжут её к этой земле, к этой конкретной семье, к этому мужчине. Эта мысль больше не вызывала у неё приступа клаустрофобии, как раньше. Наоборот, она показалась ей спасительным кругом, якорем, который удержит её, если золотое море снова решит её забрать.

Весь вечер она была образцовой невесткой. Помогала убирать со стола, слушала бесконечные истории Веры Павловны про трудную молодость, вместе с остальными рассматривала пожелтевшие фотоальбомы.

– Видишь, – прошептал Дима, когда они уже поздно вечером возвращались домой на такси. Город за окном мерцал праздничной иллюминацией. Анна лежала у него на плече, совершенно утомленная шумом и избытком чужих эмоций. – Жизнь – она вот такая. В этих пирогах, в орущих детях, в простых семейных посиделках. Это и есть фундамент, Ань. Настоящее. Остальное дым, игра воображения.

– Да, – согласилась она, закрывая глаза и вдыхая запах его парфюма. – Ты прав, Дима. Ты абсолютно прав.

Она верила в это каждой клеточкой своего существа. Верила до того самого момента, пока не уснула в их тихой, пустой квартире.

Потому что стоило ей сомкнуть веки, как шум праздничного стола, звон хрусталя и детский смех мгновенно стихли, сменившись знакомым, утробным шорохом прибоя. Она снова была там, на золотом берегу своего личного, запретного рая.

На этот раз парень в белой рубашке ждал её. Он сидел на огромном, выбеленном солью и временем стволе дерева, выброшенном морем. Когда Анна подошла, он медленно поднял голову. Солнце, висевшее над самым горизонтом, ослепляло её, превращая его лицо в сияющий, непостижимый силуэт, но он протянул к ней руку.

Его ладонь была открытой, пальцы длинными и изящными. На этой ладони лежал невидимый, но почти физически ощутимый подарок – тишина. Это не была мертвая тишина вакуума или пустоты; это была та звенящая, наполненная потенциалом тишина, что бывает за секунду до начала сотворения мира.

Анна вложила свою ладонь в его. Прикосновение было легким, как мимолетное дуновение ветра, но от него по её телу прошла такая волная яростного, древнего узнавания, что у неё перехватило дыхание. В этом простом жесте, касании кожи о кожу, было больше сокрушительной интимности, чем во всех поцелуях Димы, во всей их предсказуемой семейной близости.

– Вспомни, – не то шепнул он, не то этот приказ просто провибрировал в её голове, резонируя с самими костями.

Она хотела закричать: «Что? Что я должна вспомнить?! Кто ты?!», но в этот момент ледяная волна окатила её ноги. Золотой песок начал таять, утекая сквозь пальцы, и рай превратился в серый, пыльный рассвет московской квартиры.

Анна проснулась с отчетливым ощущением фантомного тепла в ладони. Дима всё еще спал, размеренно и уютно дыша ей в затылок, его рука по-хозяйски покоилась на её бедре. Раньше это дарило ей покой, теперь вызывало глухое раздражение, как тесная одежда. Она осторожно, боясь потревожить его сон, высвободилась из его объятий и босиком подошла к окну.

На улице был обычный, безнадежно серый январский день. Соседи в пуховиках выгуливали заспанных собак, дворник лениво скреб лопатой по укатанному снегу. Мир был плоским, скучным и безнадежно материальным. Анна смотрела на свои пальцы, те самые, которыми она только что касалась Его руки в своем сне.

Она вдруг поняла: она не «исцелилась». Она не стала «нормальной». Она просто перешла на новый уровень посвящения. Теперь её двойная жизнь стала смертельно опасной, потому что тайное убежище в её голове стало для неё важнее, чем все пироги, племянники и обещания этого мира.

Она достала свой скетчбук, прячась в углу кухни. Рука сама, повинуясь какому-то внутреннему компасу, потянулась к карандашу. Она не рисовала линии Хаоса, не рисовала монстров. Она пыталась по памяти запечатлеть разворот плеч того парня на берегу, ту неуловимую грацию, которая лишала её воли.

***

Восьмое января обрушилось на город ледяным осознанием: каникулы неизбежно тают, как грязный снег под реагентами. Дима уже с утра сидел с ноутбуком, его лицо снова стало сосредоточенным и строгим, он проверял рабочую почту, ловя за хвосты накопившиеся задачи. А Анна всё чаще замирала перед чистым листом, не в силах заставить себя рисовать «коммерческое счастье»: улыбающихся зверушек и уютные интерьеры для заказчиков. Вся эта милота казалась ей теперь кощунственной ложью.

Резкий, дребезжащий звонок Леры ворвался в тишину квартиры как полицейская сирена.

– Анька, спасай! Я больше не могу смотреть на эту обсыпающуюся елку и доедать заветренные бутерброды с икрой! – голос Леры в трубке вибрировал от избытка энергии, которая всегда казалась Анне чрезмерной. – У меня есть план, и отказы не принимаются. На Китай-городе, в том лофте, где раньше был завод, открылась выставка «Графика Хаоса». Всего на три дня!

Анна почувствовала, как пальцы, сжимающие телефон, мгновенно похолодели. Китай-город. Снова это сочетание звуков, бьющее в одну и ту же точку.

– Там собрали всё: от концепт-артов к жесткому дарк-фэнтези до рабочих эскизов лучших тату-мастеров страны. Ань, это же твой профиль! Пошли, тебе нужно встряхнуть мозги перед рабочими буднями.

– Лер, я не знаю… – Анна бросила быстрый взгляд на Диму. Тот сидел на диване, уютно обложенный подушками, и вдумчиво листал каталог какой-то новой системы управления проектами. – Дима хотел сегодня заказать пиццу и досмотреть тот детективный сериал…

– Дима перетопчется со своим сериалом! – отрезала Лера с интонацией, не терпящей возражений. – Аня, ты художник или профессиональная домохозяйка? Тебе нужны новые визуальные коды, новые образы, иначе ты так и будешь до пенсии рисовать пухлых розовых карапузов для упаковок подгузников. Жду тебя через час у метро. И не вздумай надеть свой «бабушкин» свитер, там будет вся элита андеграунда!

Дима, услышав обрывки разговора, даже не оторвался от экрана. Он лишь лениво пожал плечами:

– Ну, съезди, если это по работе. Выставка – это полезно для насмотренности. Только не задерживайся допоздна, завтра всё-таки первый полноценный рабочий день, нужно выспаться и войти в ритм.

Выставочное пространство располагалось в недрах бывшего заводского цеха. Огромные окна в пол, высокие закопченные потолки, голые кирпичные стены и резкий, холодный направленный свет, выхватывающий работы из темноты. Картины казались не просто изображениями, а живыми, кровоточащими ранами на теле старого здания.

Здесь было много людей: странных, подчеркнуто отрешенных, одетых в многослойный черный хлопок, с металлом в ушах и волосами всех цветов спектра. Анна в своем аккуратном кашемировом пальто и неброском макияже чувствовала себя здесь… нет, не чужой. Она чувствовала себя глубоко законспирированным шпионом, который после долгих лет в тылу врага наконец-то вернулся в родной штаб.

– Смотри, вот это настоящая мощь! – Лера с восторгом потянула её к огромному полотну, где черная тушь сплеталась в неистовый узор, напоминающий одновременно корни вековых деревьев и вскрытые вены какого-то титана.

Анна шла вдоль стен, и её дыхание становилось всё более поверхностным и частым. Она узнавала эти линии. Они были ОНИ. Те самые ритмы, которые сначала истязали её в кошмарах, а теперь мягко пульсировали на задворках её «золотого» сна. Весь этот зал, пропитанный запахом дорогой краски, старого кирпича и селективного парфюма, был буквально заряжен энергией того парня с берега. Его присутствие ощущалось здесь физически, хотя самого его не было в поле зрения.

Они дошли до самого дальнего, глухого угла цеха, где освещение было минимальным. Там, в тени, висела серия небольших, лаконичных эскизов, выполненных углем на грубой бумаге.

Анна замерла, и мир вокруг неё перестал существовать. На одном из листков был изображен берег. Резкие, тяжелые, почти яростные штрихи передавали накат волн так точно, что Анна кожей почувствовала соленые брызги. А в самом центре, у кромки воды – силуэт. Тот самый. Идеально переданный разворот плеч, знакомый наклон головы, смотрящей в бесконечность…

– Ого, – выдохнула Лера, бесцеремонно заглядывая через её плечо. – А вот это уже тянет на классику. Смотри, какая техника – уголь, а кажется, что море дышит. Это же тот парень, про которого Макс тогда в клубе говорил: ArtEm. Смотри подпись в углу, видишь?

В самом углу эскиза стоял маленький, острый авторский знак – перечеркнутая буква «А», напоминающая одновременно наконечник стрелы и древнюю руну.

У Анны перед глазами всё поплыло. Голова закружилась так, словно она действительно стояла на краю обрыва. Тот, кто рисовал этот берег, не просто обладал воображением. Он был ТАМ. Он видел то же самое солнце, тот же золотой песок и ту же безграничную воду. Это не была «мода», «стиль» или «абстракция». Это была их общая память.

– Девушка, вам плохо? – к ней подошел смотритель выставки, худощавый парень в черном худи, чью шею обвивал сложный узор из переплетенных теней.

– Нет… нет, всё в порядке, – Анна заставила себя силой отвести взгляд от рисунка, но ей казалось, что она физически разрывает невидимую пуповину. – Скажите, а автор… он здесь? Он придет?

– Артём? – парень усмехнулся, и татуировка на его кадыке дернулась. – Нет, он редко появляется на таких тусовках. Он одиночка, не любит шум и пустые разговоры. Но его студия совсем рядом, тут за углом, – он неопределенно махнул рукой в сторону выхода, где в дверном проеме клубился морозный московский туман. – Хотя просто так к нему не попадешь. У него запись на год вперед, и он сам выбирает, кого «проявлять», а кому отказать.

Лера хитро прищурилась, внимательно изучая побледневшее, почти прозрачное лицо подруги. В её глазах промелькнуло подозрение, смешанное с азартом.

– Ань, ты чего так зацепилась? Понравился стиль? Хочешь себе такую «чернуху» на память о каникулах?

– Это… очень профессионально, – с трудом выговорила Анна. Горло пересохло, а в сумке в этот момент настойчиво и буднично завибрировал телефон.

Она достала мобильный. На экране светилось сообщение от Димы. Короткое, заботливое, бьющее в самое сердце своей обыденностью: «Заказал пиццу с грибами и двойным сыром, как ты любишь. Курьер будет через 20 минут. Жду тебя. Люблю».

Анна посмотрела на светящийся экран, потом снова на эскиз берега. Мир в её сознании окончательно раскололся, и трещина прошла прямо через её сердце.

С одной стороны была теплая пицца, уютный диван, предсказуемый вечер с сериалом и Дима. Любящий, надёжный, тот, кто всегда становился между ней и любым штормом.С другой – холодные угольные волны, запах озона и тайна, которая жгла изнутри, требуя ответов, даже если эти ответы разрушат её жизнь.

С одной стороны была жизнь «как у людей». С другой – возвращение к своей истинной, пугающей сути.

– Пойдём, Лер, – резко сказала она, убирая телефон в карман. – Мне пора домой. Дима ждёт.

Лера что-то удивлённо пробормотала ей вслед, но Анна уже быстро шла к выходу, не оглядываясь на картины. Она почти бежала прочь из лофта, прочь от этих линий, глотая морозный воздух Китай-города.

И всё же, спускаясь в тесный вагон метро, она уже знала. Завтра всё будет иначе. Завтра утром, когда Дима уйдёт в офис проверять серверы и логи, она не сядет за рисование карапузов. Не откроет файлы с коммерческими заказами. Она вернётся сюда. Одна. И найдёт ту дверь, за которой её ждёт тот, кто уже нарисовал её вечность.

## Глава 5.

Мысль о том, что ей нужно попасть в тату-салон, была спокойной и точной, без привычной тревоги. Словно решение давно существовало в подсознании, а Анне просто позволили его вспомнить.

Она оделась быстро, почти на автомате. В квартире пахло кофе. На кухне звякнула кружка, зашипела кофемашина. Дима был там и, судя по звукам, не спешил. Анна уже застегивала пальто, когда он вышел в коридор с чашкой в руке и остановился, внимательно глядя на неё.

– Ты куда?

– Я… – она запнулась на мгновение, – прогуляюсь.

Он нахмурился не сразу. Сначала просто посмотрел внимательнее, будто сверяя её с какой-то внутренней идеальной картинкой.

– Ань, – сказал он медленно, – ты забыла? Я же вчера говорил. Я записал тебя к врачу, к психологу. Сегодня утром.

Она почувствовала, как внутри что-то сдвинулось, но не сломалось. Конечно. Записал. Контроль – это его способ любить.

– Я думала, это позже… – начала она.

– Я подвезу, – перебил он мягко, но без колебаний. – Подожди пару минут, я допью кофе.

Он не спрашивал, хочет ли она. Он уже решил, что так будет правильно. Анна кивнула не потому, что согласилась, а потому, что не нашла в себе сил спорить. Мысль о студии татуировщика отступила, словно её аккуратно, но настойчиво отодвинули в сторону.

Дорога прошла почти в полном молчании. Город за окном был серым, собранным и деловым. Дима вёл машину сосредоточенно, иногда поглядывая на Анну боковым зрением, будто проверяя, всё еще ли она здесь, в этом салоне, или снова «улетает».

– Это просто разговор, – сказал он наконец. – Сергей Михайлович отличный специалист. Я проверил отзывы и публикации. У него научный подход.

– Я знаю.

– Я переживаю, Ань, – добавил он тише. – Ты в последнее время будто не совсем здесь.

У клиники он припарковался быстро и уверенно. Обошел машину, открыл ей дверь. Этот жест был привычным и заботливым, но именно сейчас он показался Анне слишком фиксирующим, словно её конвоировали к спасению.

– Позвони мне, как выйдешь. Сразу, – он поцеловал её в висок. Поцелуй был коротким и почти деловитым.

– Хорошо.

Внутри здания было тепло и тихо. Только сделав несколько шагов по мягкому ковролину, Анна поняла, что впервые за утро осталась одна. Это принесло странное облегчение, за которым тут же последовал укол вины. Где-то в глубине души она знала: визит к врачу – лишь пауза. Настоящее направление ждет её дальше.

***

Кабинет был слишком светлым. Не больничным, но и не уютным – свет рассеивался мягко, без теней, словно здесь специально не оставляли углов, где можно было бы спрятаться. Анна сидела в кресле, разглядывая свои пальцы. Они казались ей чужими, как и всё тело.

Напротив сидел Сергей Михайлович, мужчина лет сорока пяти, аккуратный и спокойный.

– Расскажите, что вас беспокоит, Анна, – ровным голосом произнес он.

– Мне кажется, – начала она осторожно, – что я… не всегда здесь. Как будто тело живет отдельно. Смотрю на себя изнутри, но не совпадаю с контурами.

Он не делал пометок, слушал внимательно.

– Это происходит часто?

– Последние месяцы. Особенно по ночам. Мне снятся повторяющиеся сны. Они… слишком настоящие.

Анна запнулась. Перед глазами на миг возник берег и золотое небо.

– Что вы чувствуете после пробуждения?

– После них я чувствую тревогу и странную тоску. Как будто я что-то забыла, но не могу вспомнить, что именно. А потом начинается теснота. Сердце бьется неровно, трудно дышать. Будто мне мало пространства в комнате.

– Бывают ли панические атаки?

– Да.

– Вы принимаете препараты?

– Да. Муж настоял. И на визите к вам тоже.

– Помогают?

– Они делают мир тише, – Анна пожала плечами. – Но это как пытаться заглушить гром ватой. Я чувствую, что что-то во мне просыпается, и это пугает Диму. А лечащий врач считает это симптомом.

– Муж сильно переживает за вас?

Анна помедлила.

– Очень. Он боится, что со мной что-то происходит, что я… ускользаю.

– А вы сами как это чувствуете?

Она задумалась, глядя в пустоту перед собой.

– Я чувствую, что становлюсь слишком большой для своей собственной жизни. Словно старая кожа трескается, а под ней что-то, чему нет названия.

– А в жизни в последнее время были стрессовые события? Потери, конфликты, резкие изменения?

– Нет, – ответила она почти автоматически. – Всё стабильно.

Слово «стабильно» повисло в воздухе. Оно прозвучало неправдоподобно даже для неё самой.

– Работа?

– Я иллюстратор. Сейчас заказов меньше, но это нормально.

Сергей Михайлович мягко улыбнулся:

– Анна, по описанию это типичное тревожное расстройство с элементами деперсонализации. Мозг перегружен и ищет выход в ярких образах. Мы научимся «заземляться», возвращать контроль телу. Наша цель – ваше устойчивое состояние. Сны важны, но реальность должна быть в приоритете.

– То есть я не схожу с ума?

– Нет.

– А если… – она остановилась, подбирая слова, – если сны кажутся важнее реальности?

Он мягко улыбнулся.

– Это ощущение возникает, когда реальность перестаёт удовлетворять базовые эмоциональные потребности. Мы можем с этим поработать.

Он говорил спокойно, уверенно, словно уже знал маршрут и конечную точку.

Анна кивнула. Именно этого от неё ждали – согласия стать «устойчивой». Она не сказала ему, что образы из снов не пугали её. Они вызывали пугающее чувство правильности.

***

Когда она вышла на улицу, морозный воздух ударил в лицо, как пощечина. Шум города внезапно стал невыносимо громким. Витрина напротив поплыла, отражение в стекле на секунду исказилось, став выше и тоньше. Анна прижала ладонь к груди, считая вдохи. «Заземление», – вспомнила она совет врача.

Через минуту отпустило. Она набрала Диму.

– Ну как? – его голос дрожал от надежды.

– Сказали, это перегрузка. Всё поправимо.

– Я же говорил! – он выдохнул с облегчением. – Я просто хочу, чтобы ты снова была собой.

Она не стала уточнять, какую «себя» он имеет в виду.

Закончив разговор, Анна шла не оглядываясь, смотрела под ноги, думала что ей нужно попасть в студию к тому художнику-татуировщику. Она поймала себя на том, что больше всего на свете хочет не успокоения, а ответа.

Аня написала СМС Лере: «Буду в кафе через 15 минут» и направилась к кофейне.

– Ань, ну ты и физиономию наела! – Лера уже ждала у входа. – Выглядишь так, будто выпила стакан философии натощак.

– Вроде того, – Анна искренне улыбнулась подруге.

– Пошли. Тебе нужна не «терапия вселенной», а нормальный капучино и доза сплетен.

В кофейне было тепло. Лера болтала о пицце, котиках и заказах, пытаясь вытащить Анну из её кокона.

– Знаешь, – призналась Анна, глядя на пар над чашкой, – я чувствую себя одновременно и здесь, и где-то еще. Никто этого не видит. Даже я сама до конца.

– Это нормально, – Лера ткнула её пальцем в руку. – Но пока ты не будешь жить здесь, твои «берега» будут казаться мне холодными. Постарайся хотя бы дышать с нами, ладно?

Анна пообещала. На мгновение ей действительно стало легче – земная, яркая энергия Леры немного разогнала туман.

***

Дома Анна разогрела обед. Дима, вопреки обыкновению, приехал из офиса в середине дня – якобы перекусить, но на самом деле проконтролировать её состояние после врача.

Только она поднесла ложку к рту, как завибрировал телефон. Заказчик: «Горим, нужен лист к вечеру. Сможешь?»

– Кто там? – Дима заглянул в экран.

– Работа. Просят срочно дорисовать.

– Вот и отлично, – он одобрительно кивнул. – Работа заземляет. Дорисуй всё, что обещала, и ложись пораньше.

Когда он ушел, Анна села за планшет. Стилус казался чужеродным, тяжелым осколком пластика. Ей нужно было нарисовать милых лесных зверей для детской книжки. Чистая пастель, уют, безопасность.

Она начала набрасывать контур олененка, но рука словно наткнулась на невидимую преграду. Звук стилуса о стекло стал невыносимо резким, напоминая скрежет металла. Анне почудилось, что из-под пера вместо цвета сочится густая тьма. Она моргнула. Наваждение исчезло, но зрачок нарисованного зверя вдруг приобрел вертикальную, хищную форму.

«Переутомление», – эхом отозвался голос врача.

Она попыталась закрасить эскиз охрой, но кисть сама повела линию в сторону. Вместо мягкого хвоста проступил резкий, ломаный изгиб – росчерк молнии. И тут она почувствовала запах. В стерильной квартире пробился острый аромат озона и раскаленного железа. Кончики пальцев закололо, словно под планшетом бился мощный, древний пульс.

– Аня? Ты как там? – голос Димы из коридора заставил её вздрогнуть. Она судорожно нажала «Undo», стирая странный штрих.

– Всё хорошо, Дим. Доделываю.

Но она знала, что врет. Её тело послушно завершало заказ, имитируя человеческую радость, но суть уже просачивалась сквозь щели реальности. Каждый мазок пастели казался предательством той огромной правды, что ждала её за гранью.

Анна отложила стилус, когда работа была закончена. Она чувствовала себя радиоприемником, который силой заставляют транслировать помехи, когда сквозь них уже пробивается чистый, торжественный гимн другой вселенной. Она была готова. Она ждала ночи.

## Глава 6.

Той ночью Дима долго не мог уснуть, обсуждая планы на грядущую рабочую неделю, говорил о новых контрактах и багах в системе, но Анна слышала его голос словно сквозь плотный слой ваты. Его слова были лишь фоновым шумом, помехами на радиоволне, в то время как её собственная частота уже была настроена на другой мир. Стоило ей наконец сомкнуть веки, как серая московская зима с её слякотью и заботами рассыпалась прахом.

Золотой берег встретил её абсолютным, торжественным штилем. Солнце, словно не желая уходить, застыло у самого горизонта, заливая мир медовым, густым светом, в котором медленно кружились пылинки вечности. Парень в белой рубашке ждал её на том же месте. Но на этот раз он не сидел, безучастно глядя на воду, он сделал шаг навстречу, нарушая дистанцию, которая раньше казалась непреодолимой.

Анна замерла, когда он наконец вошел в круг её зрения. Её сердце, казалось, пропустило удар и забилось в совершенно ином, нечеловеческом ритме. Лицо… Оно было идеальным. Высокие, точеные скулы, прямой нос и глаза – переливчатые, как драгоценные камни, в которых мешались оттенки арктического синего, изумрудно-зеленого и расплавленного золота. Ореол заходящего солнца подсвечивал его волосы, создавая вокруг его головы сияющий венец. Он был слишком красив, слишком совершенен для того, чтобы быть просто человеком, но его присутствие ощущалось более плотным и реальным, чем подушка под её головой или стены её дома.

Он медленно взял её руку, и Анна поразилась контрасту: его пальцы были обжигающе горячими. Он поднес её ладонь к своим губам и запечатлел на коже долгий, благоговейный поцелуй. Анна почувствовала, как по всему телу прошла дрожь от какой-то древней, пугающей своей силой нежности. Это было узнавание на уровне атомов.

Затем он притянул её к себе. Сильные, надежные руки обняли её, заключая в кольцо, из которого больше никогда не хотелось вырываться в серый мир. Он спрятал лицо в её волосах, вдыхая их запах так жадно, словно это был его единственный и последний глоток воздуха перед вечным погружением во тьму.

– Скоро, любовь моя… – его голос не прозвучал в воздухе, он возник в самом её сердце, вибрируя в костях и резонируя с каждой клеткой. – Очень скоро.

Анна хотела закричать, спросить, что именно «скоро», почему он называет её любимой, но слова застряли в горле, превратившись в немой выдох. Она лишь прижалась к нему сильнее, чувствуя, как его тепло заполняет всю ту ледяную пустоту, которую она годами пыталась забить пирогами, семейными посиделками, прогулками и душной «нормальностью». В этот момент Дима, Москва и её работа перестали существовать. Остался только этот берег.

Когда она открыла глаза, по комнате разливался тусклый, болезненно-серый свет зимнего утра. Дима уже ушел на работу, оставив на тумбочке аккуратную записку: «Не забудь про завтрак, маленькая. Люблю. Вечером обсудим ремонт в ванной».

Анна села на кровати, обхватив себя руками за плечи. Приятная, тягучая истома, похожая на послевкусие дорогого вина, всё еще жила в её мышцах. Внутри всё дрожало от предчувствия. «Скоро». Это слово пульсировало в висках в такт пульсу. Что – скоро? Конец её брака? Безумие? Смерть? Встреча? Или начало чего-то?

Она подошла к зеркалу в ванной и замерла. На неё смотрела незнакомка. Глаза блестели, щеки горели ярким румянцем. Она выглядела как женщина, которая только что провела страстную ночь с тайным любовником, а не как жертва панических атак, измученная кошмарами.

– Это невозможно, – прошептала она своему отражению, касаясь пальцами губ. – Это просто игры разума. Галлюцинация, вызванная стрессом.

Но эскиз с выставки, тот самый берег с подписью ArtEm, стоял перед глазами, как улика в уголовном деле. Если это просто её фантазия, то почему кто-то другой в этом огромном, равнодушном городе рисует те же самые волны, те же тени и того же самого мужчину?

Анна поняла, что сегодня она не сможет работать. Она не сможет рисовать смеющихся детей или милых зверушек, пока внутри неё бушует золотой шторм. Она не сможет просто «жить дальше», делая вид, что всё в порядке, пока не узнает, кто стоит за этим острым знаком в углу рисунка. Этот след вырисовывался перед ней как спасательная нить из лабиринта, и она знала: она пойдет по этой нити до самого конца, даже если в конце её ждет бездна.

Китай-город встретил её лабиринтом проходных дворов, где время, казалось, застыло в слоях старой, выщербленной кирпичной кладки и обрывках афиш. Под ногами хрустела серая ледяная каша, смешанная с солью и песком. Анна несколько раз останавливалась, сверяясь с картой в телефоне, пока не оказалась перед неприметной тяжелой дверью, глубоко утопленной в цокольный этаж старого особняка.

Здесь не было неоновых вывесок, не было ярких зазывающих витрин. Только маленькая, потемневшая от времени латунная табличка с тем самым знаком – острой, перечеркнутой буквой «А», похожей на клеймо.

Анна почувствовала, как её ладони мгновенно стали влажными, несмотря на мороз. Сердце колотилось так сильно, что каждый удар отдавался в ушах тяжелым молотом. Она стояла в этом глухом, колодцеобразном дворе, окруженная молчаливыми стенами, и чувствовала… присутствие. Это не была логика, это была чистая физика: та самая низкочастотная вибрация из её золотого сна, только здесь она была приглушена метрами бетона, векового камня и тяжестью реальности.

Она протянула дрожащую руку к массивной железной ручке, но в последний момент отдернула её, словно та была раскалена.

«Что я ему скажу? – паника ледяной волной захлестнула её сознание. – Здравствуйте, мне снится ваш стиль? Мне снится парень, который выглядит в точности как ваши эскизы? Мне кажется, что я знаю вас тысячи лет?». Её примут за сумасшедшую. Дима прав, она просто переутомилась, ей нужно лечиться, пить таблетки и рисовать эльфов.

Она сделала шаг назад, уже готовая сорваться с места и убежать в безопасность своего привычного мира, но дверь внезапно скрипнула и открылась сама собой. На пороге стоял парень – не тот, кого она искала, а другой, в безразмерном черном худи. Его шею обвивали угольно-черные татуировки, похожие на щупальца, исчезающие под воротником.

Администратор.

– Вы к кому-то записаны? – спросил он, окинув Анну скучающим, чуть надменным взглядом. – Артём сегодня не принимает, у него сложный проект на весь день.

– Я… нет, я просто… – Анна запнулась, чувствуя себя глупой школьницей. – Я видела работы на выставке. Я тоже иллюстратор. Хотела узнать о консультации… возможно ли…

– По всем консультациям – пишите в директ или на почту, – парень уже собирался закрыть дверь, его рука легла на косяк. – Но сразу предупреждаю: Артём сам выбирает, за что браться. Если ему не откликается идея или ваша энергетика, он не возьмется ни за какие деньги. У него свои критерии «совместимости».

В этот момент из глубины студии, сквозь полумрак коридора, донесся звук: ритмичное, гипнотическое жужжание татуировочной машинки. Этот звук ударил Анну по оголенным нервам. Ей показалось, что она слышит не технику, а то, как бьется черное сердце самого этого здания. Она замерла, вдыхая доносящийся изнутри запах антисептика, дорогого табака и чего-то еще – того самого озона, который пахнет как перед грозой в её снах.

– А он… он сейчас там? – она не смогла сдержать вопрос, голос предательски дрогнул.

– Работает. За закрытой дверью, – администратор кивнул в сторону темного коридора. – Никого не впускает во время процесса. Заходите на сайт, там есть вся инфа. Удачи.

Дверь закрылась с тяжелым, окончательным лязгом.

Анна осталась стоять в холодном, равнодушном дворе. Она не увидела его лица. Она побоялась войти в ту темноту, куда её так тянуло. Но теперь она получила главное доказательство: он существует. Он не призрак, не химия мозга. Он живой человек, он здесь, за этой дверью, всего в нескольких метрах. И он рисует её сны.

Она развернулась и почти бегом бросилась прочь из дворов, к свету, к шуму оживленных улиц, к безликой толпе у метро. Ей было страшно. По-настоящему, до тошноты страшно от того, что её привычный, «правильный» мир со всеми его рождественскими пирогами, добрыми родителями и планами на ремонт только что окончательно проиграл этому жужжанию машинки в подвале.

Она еще не была готова к встрече. Но она уже знала, что вернется. У неё больше не было выбора.

Выйдя к метро, Анна чувствовала, как её буквально подбрасывает изнутри от избытка адреналина. Мир вокруг превратился в декорацию, а её собственная жизнь в пьесу, роль в которой она внезапно перестала понимать. Дрожащими пальцами она набрала номер Леры.

– Лер, ты занята? Мне нужно… мне нужно срочно поговорить. Пожалуйста.

Через сорок минут они уже сидели в небольшой кофейне, спрятанной в одном из переулков. За панорамным окном суетился город, захлебываясь в свете неоновых вывесок, а внутри царил полумрак, густо пахло корицей, свежемолотыми зернами и дорогим табаком. Анна мертвой хваткой сжимала в руках чашку с горячим латте, пытаясь унять мелкую, предательскую дрожь в пальцах.

– Слушай, – начала она, не поднимая глаз и глядя, как молочная пенка медленно оседает на стенках чашки. – Я сегодня была там. У этой студии на Китай-городе. Не зашла… не смогла. Просто постояла у двери, как дура. Лер, этот стиль… этот Артём. Я чувствую, что это не просто картинки для красоты. Меня тянет туда так, что в груди всё сжимается, дышать трудно. Как думаешь, стоит мне с ним познакомиться? Ну, просто как художнику с художником? Чтобы… чтобы просто понять, что я не схожу с ума?

Лера внимательно посмотрела на подругу, медленно отставив свой капучино. Она была острой на язык и легкомысленной на вид, но сейчас она видела: с Анной творится что-то серьезное, что-то, выходящее далеко за рамки обычного творческого «вдохновения» или симпатии к чужому стилю.