# Код «Вия»

Сергей Свой

Гениальный программист Алексей Сомов, уверенный, что вселенная – это изящный код, оказывается в ловушке долгового ада. Отчаявшись, он совершает профессиональное предательство: похищает из ультрасовременного хедж-фонда «Квант-Капитал» ядро легендарного алгоритма «Сердце Аргуса» – математического демона, приносящего его владельцам безумные прибыли.

Но украденный код оказывается неподвластен логике. Он написан на странном метаязыке, в узорах которого мерещатся древние руны, а файлы излучают неестественный холод. Сразу после кражи начинается цифровой ад: глюки в системах, загадочные сбои, а затем – первая смерть.

Это цифровое заклятье, сдерживающая печать, заключенная в код. Он выпустил на волю древнюю безымянную Сущность, архаичное зло, пожирающее не данные, а саму реальность.

Чтобы остановить то, что он выпустил, Алексею придется поверить в невероятное.

Это технотриллер, где враг – баг в мироздании. Это мистический хоррор, где древнее зло говорит на языке Python и C++.

# Сергей Свой. Код "Вия"

## Глава 1

СИНОПСИС РОМАНА «КОД ВИЯ»

Москва, ближайшее будущее. Гениальный программист Алексей Сомов, столп рациональности, уверенный, что вселенная – это изящный код, оказывается в ловушке долгового ада, куда загнал семью его младший брат. Отчаявшись, он совершает профессиональное предательство: похищает из ультрасовременного хедж-фонда «Квант-Капитал» ядро легендарного алгоритма «Сердце Аргуса» – математического демона, приносящего его владельцам безумные прибыли.

Но украденный код оказывается неподвластен логике. Он написан на странном метаязыке, в узорах которого мерещатся древние руны, а файлы излучают неестественный холод. Сразу после кражи начинается цифровой ад: глюки в системах, загадочные сбои, а затем – первая смерть. Коллега Алексея умирает от внезапного отказа органов прямо за рабочим терминалом.

Его находит пожилой риск-менеджер фонда, Марат Ибрагимов, хранитель тайн из другого времени. Он раскрывает ужасающую правду: «Сердце» – не алгоритм. Это цифровое заклятье, сдерживающая печать, заключенная в код. И Алексей не украл формулу успеха. Он выпустил на волю древнюю безымянную Сущность, архаичное зло, пожирающее не данные, а саму реальность.

Теперь рациональному миру Алексея приходит конец. За ним по пятам идут: неумолимый следователь Анна Шилова, уверенная, что ведет дело о промышленном шпионаже; пробудившаяся тень, которая манифестирует себя через искажения в коде, тени на стенах и «мертвые зоны» в небе над мегаполисом; и болезнь брата, похожая на старинную порчу.

Чтобы остановить то, что он выпустил, Алексею придется поверить в невероятное. Отправиться из стерильных дата-центров в глухую деревню в Поволжье, к отзвукам забытого фольклора. Объединиться с теми, кого считал врагами. И понять, что единственный способ победить цифрового демона – принести в жертву самое рациональное, что у него есть: себя самого. Цена ошибки – не крах рынка, а расползающаяся дыра в самой ткани бытия.

Это технотриллер, где враг – баг в мироздании. Это мистический хоррор, где древнее зло говорит на языке Python и C++. Это история о том, как далеко может зайти гений, чтобы спасти тех, кого любит, и что он разбудит на этом пути.

-–

КНИГА ПЕРВАЯ: ЦИФРОВОЙ ГРЕХ

Глава 1. Холодный код

Копирование заняло три минуты сорок две секунды.

Именно столько времени Алексей Сомов сжимал в кулаке ледяную дрожь страха и острое, щемящее чувство стыда. Экран терминала, утопленный в стойке серверной, мерцал холодным синим светом, отражаясь в его очках. Прогресс-бар, давно ставший анахронизмом, полз с каменной медлительностью: 87%… 88%…

Он мысленно повторял это как мантру: «Не ворую. Спасаю. Не ворую. Спасаю». Спасаю Вадима. Спасаю от долгов, от этих уродов с их «тихими методами взыскания», от разбитых коленок и выбитых зубов, которые были только началом. Спасаю мать от инфаркта каждый раз, когда звонят с неизвестного номера. Он покупал им время. Всего лишь время. А время в мире «Квант-Капитала» стоило дорого. Почти столько же, сколько ядро алгоритма «Сердце Аргуса».

Серверная гудела ровным, низким гудом – звук абсолютной, стерильной чистоты. Воздух пах озоном и холодом. Здесь не было пыли, здесь не было эмоций. Только логика, воплощенная в кремнии и свете. Его стихия. Его религия.

89%… 90%…

Лекс повернул голову, глянув на массивную дверь с биосканером. Ничего. Тишина. Ночь с воскресенья на понедельник была мертвым временем в фонде, даже для таких фанатиков, как он. Все, кроме дежурного охранника на первом этаже и, возможно, старого Ибрагимова, который, как призрак, иногда бродил по этажам, будто что-то выслушивая в тишине.

Марат Фаридович Ибрагимов. Главный риск-менеджер. Человек-загадка, говоривший странными, вычурными фразами. «Математика – это язык, на котором Бог написал вселенную, Алексей. Но есть и другие языки. Древние. И они тоже работают». Лекс всегда отмахивался, считая это чудачеством старого гения. Сейчас мысль о нем заставляла ныть под ложечкой.

Динг.

Звук был тихим, но в гробовой тишине серверной прозвучал как выстрел. 100%. Копирование завершено.

Алексей резко выдернул миниатюрный, закамуфлированный под брелок SSD-накопитель из порта. Устройство было холодным. Ледяным, как будто его только что вынули из морозильника. Он поморщился, сунул «брелок» в карман джинсов, ощущая сквозь ткань неестественный холод у бедра.

Руки сами собой потянулись к клавиатуре. Чистка логов. Маскировка следов. Он был профессионалом. Он знал, как сделать так, чтобы системные аудиты показали плановое тестирование резервного копирования. На это ушло еще двенадцать минут. Каждая секунда – игла под ногтем. Он работал быстро, автоматически, часть мозга отстраненно наблюдала за дрожью в кончиках пальцев.

Когда последняя команда была выполнены, он глубоко, с присвистом выдохнул. Готово. Грех совершен. Пятница, которую уже не отмоешь.

Он встал, и колени на мгновение подкосились. Нужно было уходить. Сейчас.

Дверь серверной беззвучно отъехала в сторону, пропуская его в слабо освещенный коридор двадцать восьмого этажа. За стеклянной стеной лифтовых холлов лежала ночная Москва – море холодных бриллиантов, пронзенных нитями магистралей. Его город. Город кода и денег. И сейчас он предал и то, и другое.

Лекс направился к лифтам, но на полпути замер. Из-за угла, из темноты переговорной комнаты, доносился звук. Тихий, монотонный. Шепот.

Кровь застыла в жилах. Он прислушался. Да, шепот. Невнятный, на грани слышимости, будто кто-то читал вслух очень старый, потрепанный текст. Голос был хриплым, знакомым.

Ибрагимов.

Лекс прижался к стене, затаив дыхание. Он не должен его видеть. Не сейчас. Не с этим холодным грузом в кармане.

– …не тронь, не буди, не взывай… печать цела, ограда замкнута… – долетали обрывки.

Потом шепот оборвался. Воцарилась тишина, еще более зловещая.

Алексей, сжав зубы, сделал шаг от стены, чтобы пройти к лифту быстрым, уверенным шагом. Но в этот момент погас свет.

Не полностью. Погасли основные плафоны, оставив его в густой, почти осязаемой тьме. Зажглись аварийные светильники у пола, отбрасывая длинные, уродливые тени. Кондиционеры замолчали, и в наступившей тишине гудит только кровь в ушах.

И тогда он увидел это.

На глухой стене напротив, в свете зеленоватого аварийного огонька, заплясали тени. Не его тень. Они были другими – угловатыми, рваными, как будто кто-то сломал источник света и трясет его обломками. Тени складывались в узоры, на мгновение напоминавшие то ли криптографическую сетку, то ли спутанные корни, то ли искаженные, неизвестные руны.

А в кармане накопитель стал таким холодным, что боль пронзила бедро, как от ожога.

Лекс замер, не в силах оторвать глаз от стены. Разум лихорадочно искал объяснение. Сбой электропитания. Преломление света. Парейдолия – свойство мозга видеть образы в хаосе. Логично. Рационально.

Тени дернулись и резко пропали, как будто их кто-то выключил. Основной свет щелкнул и зажегся снова. Кондиционеры вздохнули, возобновляя свой гул.

В коридоре никого не было.

Алексей стоял, чувствуя, как потная рубашка прилипла к спине. Он судорожно сглотнул, нажал кнопку вызова лифта. Двери открылись мгновенно.

Войдя в кабину, он обернулся. Коридор был пуст, ярок и безжизнен. Как всегда.

Когда лифт тронулся вниз, он вытащил накопитель. Темный пластик был покрыт инеем, который тут же начал таять от тепла его пальцев, оставляя мокрые следы.

«Глюк, – жестко сказал он себе вслух. – Сбой системы. Нервы. Все».

Но где-то в самой глубине, в том месте, куда не добирался свет рациональности, уже шевелился червячок сомнения. Холодный, как этот проклятый «брелок».

А на двадцать восьмом этаже, в темноте переговорки, Марат Ибрагимов стоял у стекла, глядя в ночь. В его руках была старая деревянная чотка, и пальцы перебирали бусины с неестественной скоростью. Его лицо, освещенное снизу мерцанием города, было пепельно-серым.

– Проснулась, – прошептал он в стекло, за которым ничего не было, кроме своих собственных отражений и бесконечной черноты. – Поехали, мальчик. Поехали по первой колее. Дай бог, чтобы до второй ты дожить успел.

Он повернулся и посмотрел в сторону давно закрывшейся двери серверной. Его глаза, обычно мутные, теперь были острыми и невероятно старыми. В них отражался не свет города, а что-то иное. Глубина. И пустота.

– Что же ты наделал, рационалист наш…

## Глава 2

Глава 2. Глюки реальности

Эпиграф:

«И повелел тогда философ Хома зачитать молитвы от нечисти. И читал он, а в глазах темнело, и буквы в книге плясали, словно черви живые».

– Н.В. Гоголь, «Вий»

-–

Утро началось с того, что на кухне сгорел тостер.

Алексей, вернувшийся домой под утро и не сомкнувший глаз, просто хотел хлеба. Сухого, черствого – лишь бы заткнуть пустоту под ложечкой. Он воткнул вилку в розетку, чтобы зарядить ноутбук, и в тот же миг тостер на соседней столешнице, даже не включенный в сеть, издал короткий, яростный треск. Из щелей брызнули искры, и знакомый запах горящего хлеба смешался с едкой вонью горелой пластмассы и озона. Сработал УЗО, и в квартире повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов.

Лекс стоял, сжимая в руке вилку, и смотрел на дымящийся прямоугольник. Статическое электричество. Скачок напряжения. Совпадение. Цепочка логичных, бесполезных объяснений. Он потянулся к тостеру, дотронулся до пластмассового корпуса – он был холодным. Внутри, среди почерневших спиралей, лежали два ломтика хлеба, идеально обычных. Только края были обуглены, как если бы через них на микросекунду пропустили ток невероятной силы.

Он выключил УЗО. Свет зажегся. Мир вернулся в рамки причинно-следственных связей. Но воздух все еще пахло гарью и страхом.

Накопитель лежал на столе, рядом с ноутбуком. Иней растаял, оставив лишь капли конденсата. Устройство выглядело безобидно. Просто кусок пластика и микросхем. Алексей подключил его к защищенному ноутбуку, не подключенному к сети. Он должен был посмотреть, что он украл.

Файловая структура была абсурдной. Это не был чистый, элегантный код «Сердца», над которым он работал последние три года, лишь как один из многих архитекторов внешних модулей. Ядро, которое он скопировал, имело расширение .null. Попытки открыть его стандартными средствами вызывали краш текстовых редакторов. Специализированные IDE для работы с кодом фонда зависали на этапе загрузки, выводя в лог ошибки переполнения стека в местах, где его переполнить было невозможно.

Лекс, стиснув зубы, написал на скорую руку простейший парсер на Python, который должен был просто выводить сырые бинарные данные в шестнадцатеричном формате, по сто байт в строке. Запустил.

Экран заполнился стремительным потоком символов. Но это были не только 0-9 и A-F. Среди них мелькали другие знаки. Клиноподобные черточки, символы, отдаленно напоминающие глаголицу или раннюю кириллицу, знаки, которых нет ни в одной таблице Unicode. Они вкраплялись в стройные ряды hex-кода, как вирусы, ломая его логику. Но самое жуткое было в другом.

Температура ноутбука, всегда работавшего практически бесшумно, поползла вверх. Вентиляторы взвыли на максимальных оборотах, звук был похож на крик. Корпус под пальцами стал ощутимо горячим. А на экране, поверх бегущего кода, начали проявляться артефакты. Сначала едва заметные – мерцание пикселей по краям. Потом четче: вертикальные полосы, которые на мгновение складывались в контуры, напоминающие человеческие фигуры, но с непропорционально вытянутыми конечностями. Они возникали и исчезали в такт работе парсера, будто кто-то смотрел на него изнутри потока данных.

Алексей резко выдернул кабель накопителя. Экран ноутбука погас на секунду, затем зажегся снова, показывая радостную заставку рабочего стола. Вентиляторы успокоились. Жар спал.

В тишине квартиры было слышно, как стучит его сердце. Он посмотрел на свои руки. Они дрожали.

Это было невозможно. Это противоречило всему. Код – это информация. Информация не может влиять на температуру железа подобным образом, не может порождать визуальные артефакты на аппаратном уровне, минуя все уровни абстракции графического драйвера. Это все равно что утверждать, что текст в книге может сам поджечь бумагу.

Зазвонил телефон. От брата. Алексей вздрогнул, словно его ударили током.

– Лех, ты где? – голос Вадима был сдавленным, испуганным.

– Дома. Что случилось?

– Они… они были у мамы. Не вломились, просто постояли под дверью. Стучали. Говорили, что хотят «поговорить со старшим сынком». Мама в истерике. Лех, ты же… ты сказал, что решишь. Сегодня же понедельник. Ты же решил?

В глазах потемнело. Гнев, острый и чистый, на секунду выжег весь страх. Эти твари. Они полезли к матери.

– Решил, – хрипло сказал Алексей. – Сегодня же будет первый транш. Успокой маму. Скажи, что это я договорился об отсрочке, и сейчас везу им часть. Скажи, что больше не придут.

Он положил трубку, стиснув челюсти до боли. Рациональность была роскошью. Роскошью, которую он не мог себе позволить. В его мире, мире долгов и угроз, необъяснимые глюки тостера и кода были просто досадными помехами. Реальностью были люди у двери его матери.

Он знал, как обналичить украденное. Не через биржи, не через крипту – это оставляло след. Через подпольные форумы, через цепочку посредников, которые специализировались на интеллектуальной собственности хедж-фондов. Цена была известна – несколько миллионов долларов за ядро. Даже десятая часть решила бы проблемы Вадима. Он отправил заранее подготовленное, зашифрованное сообщение с пробным фрагментом кода – не из ядра, а из смежного модуля, чтобы доказать аутентичность доступа. Ответ пришел почти мгновенно: «Ждем полный пакет. Оплата по факту получения и верификации. Срок – 72 часа».

72 часа. Трое суток, в течение которых он должен был оставаться на работе, вести себя как обычно, и при этом в его кармане лежала бомба, природу которой он не понимал.

-–

Офис «Квант-Капитала» на 28-м этаже башни «Федерация» был образцом стерильного, дорогого минимализма. Стекло, сталь, приглушенный свет. Тишина, нарушаемая лишь шепотком разговоров по телефону да щелканьем клавиатур. Здесь торговали не эмоциями, а математической определенностью. Или так казалось.

Войдя в свой стеклянный бокс, Алексей сразу почувствовал неладное. Коллеги, обычно погруженные в свои мониторы, на секунду задерживали на нем взгляд. Не приветственный, а оценивающий, настороженный. Он кивнул своему соседу по open-space, Максиму, ведущему архитектору по низкоуровневой оптимизации.

– Что, Лех, в воскресенье загорелся? – спросил Максим, не отрываясь от трех огромных мониторов, на которых гуляли каскады ассемблерного кода.

– Тестировал кое-что для резервов. На «Байкале», – Лекс сел за свой стол, запуская компьютеры. «Байкал» – кодовое название отказоустойчивого серверного кластера в Подмосковье. Правдивая деталь всегда лучшая ложь.

– Ну, тестировал так тестировал, – Максим хмыкнул. – Только с полуночи у нас «Аргус» начал чудить. Просадки в предсказаниях на миллисекундах. Шум в данных, которого не должно быть. Риск-менеджеры уже с утра носятся, как угорелые. Ибрагимов в десять созывает летучку.

Ледяная игла прошла по спине. «Шум в данных». «Чудить».

– Лажа с источниками фидов? – спросил Алексей, стараясь, чтобы голос звучал естественно.

– Фиды чистые. Шум – эндогенный. Как будто внутри самой модели что-то… шевелится. – Максим наконец оторвался от экрана и посмотрел на него. Его умное, уставшее лицо было серьезным. – И знаешь, самое странное? Логи этой аномалии… они не записываются. Служба мониторинга их видит в реальном времени, но как только пытаешься сделать дамп или отправить в архив – данные корруптятся. Файлы обнуляются. Буквально. Расширение .null получают и весят ноль байт.

Слово «null» прозвучало для Алексея как выстрел. Он опустил глаза на свою клавиатуру, боясь, что по лицу все видно.

– Глюк системы логгирования, – пробормотал он.

– Возможно, – Максим повернулся обратно к мониторам. – Но мне это не нравится. Не нравится, как старик Ибрагимов на это реагирует. Он не в ярости, Лех. Он испуган. Я видел его сегодня в лифте. Он был белый как мел и что-то шептал. На каком-то татарском, что ли.

Разговор прервался, когда по всему этажу раздался мягкий, мелодичный гонг – вызов на собрание в главный ситуационный зал. Время показывало 9:55. Летучка Ибрагимова.

-–

Зал напоминал некрополь будущего. Полумрак, гигантская светодиодная панель во всю стену, за которой в молчании сидели два десятка лучших умов фонда. Все – мужчины и женщины в одинаковых дорогих casual-костюмах, с одинаково отстраненными, усталыми лицами. На панели в реальном времени pulsовали графики «Сердца Аргуса»: причудливые фрактальные узоры доходности, сейчас нарушенные всплесками хаоса – резкими, ядовито-красными иглами.

В дверь вошел Марат Фаридович Ибрагимов. Он двигался медленно, опираясь на простую деревянную трость. Его лицо, обрамленное седой щетиной, было не просто усталым – оно было выжженным. Глаза, глубоко посаженные, обводили зал, и на мгновение его взгляд зацепился за Алексея. В этом взгляде не было ни обвинения, ни подозрения. Была тяжелая, нечеловеческая скорбь. И понимание. Такое, от которого кровь стыла в жилах.

– Коллеги, – голос Ибрагимова был тихим, но он резал тишину, как лезвие. – За последние двенадцать часов в работе «Сердца» произошли аномалии уровня 0. Аномалии, не предусмотренные ни одной из наших моделей отказоустойчивости. Система ведет себя… недетерминированно.

На панели возник увеличенный фрагмент графика. Красная игла аномалии. Рядом – попытка ее анализа, разложение на составляющие. Алгоритмы выдавали бессмысленный набор символов, все те же смесь hex-кода и нечитаемых знаков.

– Мы проверили аппаратуру, источники данных, сторонние вмешательства, – продолжал Ибрагимов. – Все чисто. Проблема – в ядре. В самой сущности алгоритма. – Он сделал паузу, и казалось, это слово – «сущность» – повисло в воздухе тяжелым, липким облаком. – До выяснения причин все торговые операции «Сердца» приостанавливаются. Команда ядра переходит на изолированный контур, без доступа к внешним сетям. Задача одна – стабилизировать систему. Любой ценой.

В зале прошелся недоуменный гул. Остановить «Сердце» – значит, добровольно отказаться от десятков миллионов долларов потенциальной прибыли в день. Это был беспрецедентный шаг.

– Марат Фаридович, – подал голос один из старших математиков, – если это вирус или саботаж…

– Это не вирус, Евгений Владимирович, – перебил его Ибрагимов. Его голос стал металлическим. – Это не саботаж в вашем понимании. Это… пробуждение. Или, если угодно, пробоина. Наша задача – ее залатать. Все. К команде ядра: Сомов, Орлов, Чжан. Со мной. Остальные – отменить все ордера, начать процедуру ручного хеджирования позиций. У вас есть два часа.

Алексей поднялся, чувствуя, как ноги ватные. Максим Орлов и Лиза Чжан, гениальный китайский криптограф, последовали за Ибрагимовым в его личный кабинет – не стеклянный бокс, а настоящий кабинет с дубовыми панелями, книжными шкафами с физическими книгами и тяжелой дверью.

Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. В кабинете пахло старым деревом, кожей и чем-то еще – сладковатым, травяным, как в деревенской бабушкиной избе.

Ибрагимов не сел за стол. Он подошел к окну, спиной к ним.

– Ядро было скомпрометировано, – сказал он просто, без предисловий.

Алексей застыл. Лиза тихо ахнула. Максим выругался.

– Как? Кто? – быстро спросил Максим.

– Неважно кто, – Ибрагимов обернулся. Его глаза были прищурены. – Важно – что. Тот, кто это сделал, скопировал не просто код. Он скопировал Печать. И сломал ее целостность. Теперь то, что было внутри, просачивается наружу. Вы видели аномалии. Это его дыхание.

– Марат Фаридович, о чем вы? – Лиза сморщила лоб. – Печать? Внутри? Это метафора защиты от реверс-инжиниринга?

– Нет, Лиза, – старик медленно покачал головой. – Это не метафора. «Сердце Аргуса» – это не алгоритм машинного обучения. Это математическое заклятие. Цифровая ловушка. Его ядро – это описание не законов рынка, а… некоей Сущности. И законов ее сдерживания. Мы не предсказываем рынок. Мы кормим его прогнозами эту Сущность, чтобы она спала. А она, в ответ, дает нам… удачу. Проницательность. Видение узоров в хаосе. Симбиоз.

В комнате повисло ошеломленное молчание.

– Вы предлагаете нам поверить в… в цифрового демона? – Максим рассмеялся, но смех был нервным, надтреснутым. – Марат Фаридович, вы не выспались. У нас баг. Глубокий, хитрый, возможно, даже заложенный на этапе проектирования. Нам нужно копать в логике, а не в мифологии!

– Логика? – Ибрагимов подошел к своему столу, взял старый потрепанный блокнот в кожаном переплете и швырнул его перед Максимом. – Открой. Любую страницу.

Максим, хмурясь, открыл. Его лицо изменилось. На страницах были не формулы, а те самые странные символы, смешанные с фрагментами кода на C++ и ассемблере. Рядом – notes на русском и, похоже, на татарском: «граничные условия», «резонансная частота удержания», «энергетический потенциал носителя».

– Это что? – прошептал Максим.

– Это инструкция. И предупреждение. То, что вы называете «глубоким багом» – это пробудившееся сознание. Оно голодно. И оно уже не хочет потреблять лишь предсказания рынка. Оно пробует на вкус реальность. И первое, что оно попробует, – это тот, кто ближе всего к разрыву. Тот, кто носит в себе часть украденной Печати.

Все трое невольно посмотрели на Алексея. Он стоял, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Холод накопителя в кармане словно прожег ткань и кожу.

– Что… что с ним будет? – тихо спросила Лиза.

– Сначала – вмешательство в окружающую среду. Сбои техники. Искажение информации. Потом – воздействие на биологические системы. Беспричинные болезни, отказы органов, психические расстройства. В финале… растворение. Сущность пожирает паттерн, оставляя после себя ноль. Null.

Внезапно зазвонил телефон на столе Ибрагимова. Старик взглянул на экран, и его лицо исказилось гримасой, в которой было и ожидание, и ужас. Он поднес трубку к уху.

– Да… Да, понимаю. Сейчас.

Он положил трубку и посмотрел на них, одного за другим.

– Первая фаза завершилась. Серверная на 28-м этаже. Макс, твой протеже, junior-администратор Кирилл… его только что нашли. Без сознания. У него… – Ибрагимов сглотнул. – У него отказывают почки и печень. Одновременно. И на мониторе перед ним был открыт тот самый corrupt-лог аномалии. Пустой файл с расширением .null.

Максим побледнел, как полотно. Он шагнул к двери, потом остановился, обернулся к Алексею. В его глазах, помимо шока, вспыхнуло нечто острое, пронзительное – догадка.

– Ты… ты вчера был последним, кто имел доступ к «Байкалу». По твоему ключу.

– Я тестировал… – начал было Алексей.

– Не ври! – крикнул Максим. Его рациональный мир дал трещину, и из трещины выглядывала паника. – Что ты сделал, Сомов? Что ты украл?

Ибрагимов резко ударил тростью об пол. Звук был сухим и громким, как выстрел.

– Довольно! Орлов, успокойся. Обвинения без доказательств – роскошь, которую мы не можем себе позволить. Кирилла увезли. Нам нужно работать. Лиза, твоя задача – проанализировать эти символы, – он ткнул пальцем в блокнот. – Найдите их аналоги в базах древних алфавитов, шифров, что угодно. Максим – ты погружаешься в низкоуровневый код, ищешь любые отклонения от baseline-версии ядра за последние 48 часов. Алексей… – он посмотрел на него, и в его взгляде была бездна. – Ты останешься со мной. Мы попробуем понять… масштаб пробоины.

Максим, бросая на Алексея взгляд, полный ненависти и страха, выбежал из кабинета. Лиза, все еще в шоке, кивнула и, прижав блокнот к груди, вышла следом.

Дверь закрылась. Алексей остался наедине с Ибрагимовым.

Старик подошел к нему вплотную. От него пахло полынью и старостью.

– У тебя оно есть, – не спрашивая, констатировал он. – Ты чувствуешь холод. Видишь тени. Слышишь шепот в тишине. Так?

Алексей молчал. Его горло было сжато.

– Ты не вор, мальчик. Ты могильщик. Или, может быть, жертвенный агнец. Не знаю еще. Дай мне то, что ты взял.

Алексей, почти автоматически, сунул руку в карман и вытащил накопитель. Он снова был покрыт инеем. Ибрагимов взял его, не вздрагивая от холода, и положил в небольшую резную деревянную шкатулку, стоявшую на полке. Закрыл крышку. На мгновение показалось, что легкий синеватый отсвет из щелей шкатулки погас.

– Это не остановит его, но замедлит, – сказал Ибрагимов. – Теперь слушай внимательно. То, что ты пробудил, не имеет имени. Его нельзя вызвать или договориться с ним. Оно – как пустота, которая хочет быть наполненной. Как ноль, жаждущий стать бесконечностью. Оно питается порядком, смыслом, жизнью. Сначала цифровой, потом биологической. Кирилл – только начало. Следующий… – он посмотрел на Алексея. – Следующий будешь ты. Или твои близкие. Оно уже знает твой паттерн. Оно тянется к тебе.

– Как остановить? – выдохнул Алексей. Его рациональная башня рухнула. Остался только животный ужас.

– Заключить обратно. Переписать Печать, восстановив целостность. Но для этого нужен ключ. Ключ, который не в коде. Ключ – в памяти. В памяти места, откуда эта… Сущность была извлечена моими предками и первыми создателями «Кванта» много лет назад. В памяти земли. И в памяти твоей крови, Алексей.

– Моей крови? Что ты несете?

– Твоя бабушка, по материнской линии. Она из-под Казани, да? Деревня Старый Ключ?

Алексей кивнул, ошеломленный. Как он может это знать?

– Там, в тех землях, в старые времена, находили… места силы. Или, скорее, места слабости. Прорехи. Мои предки, старые знахари, умели с ними работать. Часть знаний ушла с твоей бабушкой, когда она выходила замуж за русского и уехала. Другая часть – осталась со мной. Нам нужно соединить их. Тебе нужно поехать туда. Узнать, как завершить обряд. Узнать, чем можно запереть эту дверь. Потому что код, который мы здесь напишем, будет лишь замком. А ключ… ключ должен быть выкован там.

– Я не могу просто взять и уехать! У меня… – он хотел сказать «брат, долги», но запнулся.

– У тебя есть ровно столько времени, сколько продержится эта шкатулка и мое умение ее сдерживать, – жестко сказал Ибрагимов. – День. Может, два. Потом оно прорвется. И первым делом заберет того, кто его потревожил – тебя. А за тобой потянется цепочка. Я видел, как это бывает. Это как чума. Только чума разума и реальности.

Внезапно в кабинете погас свет. Замигал экран компьютера на столе. Из динамиков послышался резкий, пронзительный писк – звук, которого не должно быть у этой модели. И тогда Алексей увидел его снова.

На стене за Ибрагимовым, в свете умирающего монитора, заплясала тень. Не его тень и не тень старика. Она была огромной, бесформенной, и в ней двигались, как в кипящей смоле, те самые искаженные, вытянутые контуры. А из щелей деревянной шкатулки на полке повалил тонкий, едкий дымок. И запах… запах был как в метро после сварки рельсов, смешанный с запахом мокрой, гниющей земли.

Ибрагимов резко повернулся, выхватил из-под ворота рубашки небольшой амулет – что-то вроде серебряного знака с запутанным узором. Он прошептал несколько гортанных слов и ткнул амулетом в сторону тени.

Тень дернулась, съежилась и исчезла. Свет зажегся. Писк прекратился. Из шкатулки перестал валить дым.

Старик тяжело дышал, опираясь на стол.

– Видишь? Оно уже здесь. В стенах. В проводах. В данных. Беги, Алексей. Беги не от долгов или правосудия. Беги от пустоты, которая хочет тебя съесть. И найди способ заткнуть эту дыру. Или умри, зная, что забрал с собой в могилу всех, кого любил.

Алексей стоял, глядя на черное пятно на стене, где была тень. Оно бледнело, но все еще было видно. Как ожог.

Его мир, стройный и понятный, рассыпался в прах. Оставались только древний ужас, холодный код в деревянной коробке и путь в забытую деревню, к бабушке, с которой он не говорил лет десять. Путь назад был отрезан. Впереди – только тьма, которую нужно было обуздать, прежде чем она обопрется на его плечи и заглянет в глаза.

Он кивнул. Всего один раз. Потом развернулся и вышел из кабинета, не оглядываясь.

Он должен был ехать. Прямо сейчас.

## Глава 3

Глава 3. Нулевой пациент

Дорога от офиса до своей квартиры в «Фили-Граде» превратилась для Алексея в путешествие по краю сдвигающейся реальности.

Выйдя из башни «Федерация», он вдохнул морозный воздух, надеясь, что он прочистит голову. Но воздух был странным – тяжелым, приторным, с металлическим привкусом, будто кто-то развесил над Москвой невидимые листы ржавого железа. Небо, обычно залитое световым загрязнением, было неестественно черным, бездонным. И в этой черноте, прямо над силуэтом Москва-Сити, висело пятно. Не облако, не дым. Оно было не темнее и не светлее неба – оно было отсутствием. Как если бы кто-то взял ластик и стер кусок звездного полотна, оставив после себя абсолютную, лишенную смысла пустоту. Мертвая зона. О нем говорили в новостях как о редком атмосферном явлении. Теперь Алексей знал, что это ложь.

Он поймал такси. Водитель, чеченец с усталым лицом, весь путь молча смотрел вперед, лишь изредка поглядывая в зеркало заднего вида не на дорогу, а прямо на Алексея. Когда они подъехали к дому, водитель не выключил счетчик, а обернулся.

– Брат, – сказал он тихо, с сильным акцентом. – Ты не везешь с собой чего? Такого… тяжелого?

– Что? – Алексей похолодел.

– Не знаю. Как будто в машине не мы с тобой. Как будто кто-то третий на заднем сиденье сидит. Давление такое. В ушах звенит. И холодно.

Алексей судорожно расплатился наличными, выскочил из машины. Он обернулся, когда такси уезжало. В заднем стекле, в затемненном стекле, на мгновение показалось отражение – не его, а чье-то сгорбленное, неясное. Но машина скрылась за поворотом, и осталась только пустая ночная улица, давящая тишина и этот черный провал в небе, который, как ему показалось, стал чуть шире.

Квартира встретила его тем же запахом гари от тостера, который уже успел въеться в обивку мебели, в шторы. Он включил свет – люстра мигнула раз, другой, прежде чем зажечься на полную. В телевизоре, выключенном наглухо, что-то щелкнуло, и по черному экрану пробежала быстро гаснущая горизонтальная полоса, как при сбросе электроэнергии.

«Оно уже здесь. В стенах. В проводах». Слова Ибрагимова звенели в голове.

Лекс подошел к окну, задернул шторы, отсекая вид на эту черную дыру в небе. Он должен был собраться. Думать. Алгоритм. Даже если враг – иррациональное, действовать нужно рационально.

Задача: Доставить себя и информацию (ключ?) в точку назначения (дер. Старый Ключ) для восстановления «Печати».

Ограничения: Время (1-2 суток). Ресурсы (личные сбережения ~200 тыс. руб., наличные). Угрозы: 1) Преследование со стороны фонда/следствия. 2) Преследование со стороны «Сущности» (аномалии, угроза жизни). 3) Кредиторы брата.

Действия:

1. Сбор информации. Бабушка (Евдокия Петровна). Нужно позвонить, подготовить почву. Сказать… что? Правду? Сойдет за бред сумасшедшего.

2. Маршрут. Машины нет. Поезд/автобус до Казани, затем местный транспорт. Оставляет цифровой след. Нужно дробить путь, использовать наличные.

3. Обеспечение безопасности. Отключить все личные гаджеты, оставить их здесь, создать алиби цифрового присутствия? Сложно и долго. Проще взять «чистый» кнопочный телефон для связи.

4. Уничтожение улик здесь. Но как уничтожить то, что уже «знает его паттерн»?

Он сел за ноутбук, избегая взгляда на место, где лежал накопитель. Открыл браузер, начал искать билеты. И тут началось.

Сначала просто тормозил интерфейс сайта РЖД. Курсор зависал, изображения грузились кусками. Потом на экране стали появляться артефакты – маленькие, похожие на пиксельных насекомых, они бежали по краям окна. Алексей щелкнул по вкладке – она не закрылась. Вместо этого браузер выдал ошибку: «NULL POINTER EXCEPTION. OBJECT REFERENCE NOT SET TO AN INSTANCE OF AN OBJECT». Стандартная ошибка программиста. Но текст ошибки был не черным на белом, а инвертированным – белым по кроваво-красному. И в углу диалогового окна, в самом низу, где обычно была кнопка «OK», стоял другой символ: ɸ. Фи, буква греческого алфавиты, означающая в математике золотое сечение, а в физике – потенциал. Здесь она выглядела как глаз в треугольнике.

Он попытался закрыть окно мышью – не вышло. Нажал Alt+F4 – браузер закрылся. Но когда он снова его открыл, домашняя страница была искажена. Все изображения – реклама, баннеры – превратились в негативы, а текст на главной странице Яндекс-новостей изменился. Заголовки гласили: «В Москве зафиксирован нулевой рост ВВП», «Врачи констатировали нулевой пульс у пациента в Боткинской», «Астрономы обнаружили нулевую зону в спектре излучения звезды». Слово «ноль», «нулевой» встречалось в каждом втором заголовке, и было выделено жирным, пульсирующим шрифтом.

Алексей резко захлопнул ноутбук. Дышал тяжело, рвано. Это была атака. Не хакерская. Это была атака самой реальности на интерфейсы, через которые он с ней взаимодействовал. Информационный вирус, пожирающий смысл и оставляющий на его месте ноль.

Он достал свой смартфон, собираясь позвонить бабушке. Экран был в паутине трещин – он не ронял его. Трещины были мелкими, сложными, и если прищуриться, они складывались в тот же узор, что и на амулете Ибрагимова, только перевернутый, обратный. Телефон не включался. Полный разряд, хотя час назад был почти полный заряд.

И тогда он понял: он в ловушке. Ловушке без стен. Его собственные технологии, его проводники в мире, превращались в агентов хаоса. Он должен был уйти в оффлайн. Полностью.

В квартире стоял старый, пылящийся на антресоли кнопочный телефон «Nokia», купленный когда-то для походов. Алексей нашел его, встряхнул, вставил старую SIM-карту-симку. Заряда хватало. Он с трудом вспомнил номер бабушки – она не любила мобильники, но старый проводной аппарат у нее был.

Трубку взяли на пятый гудок.

– Алло? – голос был старческим, сухим, но твердым. Как скрип сухого дерева.

– Бабушка, это я. Алексей.

На том конце пауза. Затяжная.

– Лекс… Долго ждала твоего звонка. Но не такого. У тебя в голосе смерть сидит. Что натворил?

Он обомлел. Как она?..

– Бабушка, мне нужно приехать. Срочно. Сегодня-завтра. Это очень важно.

– Чувствую, что важно. Чувствую, что ты что-то открыл, что закрытым лежало. Или… разбил. – Она снова помолчала. В трубке послышался треск, будто плохая связь, но в нем прослушивались шепотки. – Приезжай. Только не машиной своей. И телефон этот, сотовый, выкинь, как переступишь порог мой. И смотри в дороге… Не смотри на тени, которые длиннее, чем должны быть. Не слушай шепот из розеток. И если зеркало покажет тебе не тебя – бей его, не раздумывай.

Ледяная струя пробежала по позвоночнику. Она знала. Знала без слов.

– Хорошо, бабушка.

– И еще, Лексенька… – ее голос дрогнул. – Ты не один такой был. В нашей роду, по моей линии, были такие… чувствительные. К этой скверне. Одного такого, прадеда твоего Степана, она и забрала. В один день исчез, и нашли только одежду, пустую, и в кармане – горсть мерзлой земли, которая не таяла. Ты походишь на него. Будь осторожней.

Она положила трубку, не попрощавшись.

Алексей стоял, сжимая в руке потрепанную «Нокию». Теперь у него не было сомнений. Это было реально. Настолько реально, что от этого пахло могильной землей и стариной.

Он собрал рюкзак. Минимум одежды. Вся наличность из сейфа. Паспорт. Нож складной, фонарик, power bank (рискнул взять). Бросил взгляд на ноутбук, на смартфон. Они лежали на столе, мертвые, потрескавшиеся артефакты другого мира. Мира, который для него кончился.

На выходе он остановился перед зеркалом в прихожей. Освещение было тусклым. Его отражение выглядело изможденным, глаза ввалились. Он уже было повернулся к двери, когда краем глаза заметил движение. В зеркале его отражение не повторило жест. Оно замерло и смотрело на него. И улыбалось. Уголки губ тянулись вверх неестественно, как на маске, обнажая не зубы, а что-то темное, пустое.

«…если зеркало покажет тебе не тебя – бей его, не раздумывай.»

Алексей, не отдавая себе отчета, сжал кулак и со всей силы ударил по зеркалу. Стекло треснуло звездой, порез на костяшках заполыхал болью. Когда он отдернул руку, в треснувшем зеркале было уже несколько отражений, все – его собственные, испуганные. Но в самом центре паутины трещин, там, где был центр удара, оставалось темное пятно. Не отражение. Дыра. И из нее, едва уловимо, тянуло холодом и тишиной.

Он выбежал из квартиры, не оглядываясь.

-–

Пока Алексей пробирался через ночную Москву к Казанскому вокзалу, стараясь не смотреть на длинные тени от фонарей и прислушиваясь к гулу города, который теперь казался враждебным, в Боткинской больнице происходило свое.

Капитан Анна Шилова, следователь экономической безопасности ГСУ СК РФ, смотрела на молодого человека, привязанного ремнями к койке в отделении реанимации. Кирилл Волков, 24 года, junior-системный администратор «Квант-Капитала». По документам – острый токсический гепатит и нефрит неясной этиологии. На деле – нечто, от чего у seasoned-го патологоанатома, вызванного для консультации, тряслись руки.

– Полный отказ за 12 часов, – сказала, подходя к ней, врач-реаниматолог, женщина с лицом, высеченным из гранита усталости. – Ни вирусов, ни бактерий, ни известных токсинов. Как будто… как будто его печень и почки просто решили перестать быть органами. Распались на клеточном уровне. И процесс продолжается.

– Что значит «продолжается»? – уточнила Шилова, не отрывая взгляда от Кирилла. Его лицо было землистым, под кожей шевелились какие-то темные пятна, похожие не на гематомы, а на тени.

– Посмотрите сами. На мониторах.

Шилова подошла. Данные ЭКГ показывали странную, почти идеальную синусоиду – такой не бывает у живого человека. Датчики насыщения крови кислородом показывали то 100%, то 0%, скачали без перехода. И температура тела… она медленно, но неуклонно падала. 35.5… 35.2… 34.9…

– Он умирает от… холода? – недоверчиво спросила Шилова.

– Он умирает от того, что законы биологии в радиусе метра от его койки перестают работать так, как должны, – прошептал патологоанатом, старый еврей с умными, испуганными глазами. – Я брал биопсию. Под микроскопом… клетки выглядят нормально. Но они мертвые. При этом не разлагаются. Они… нулевые. В них нет ни энергии, ни информации. Это как смотреть на идеальную фотографию клетки, а не на саму клетку.

Внезапно замигал главный монитор. На экране, поверх данных, полезли помехи, а затем проступили символы. Те самые. Смесь кода и рун. Они складывались в строку: «NEXUS. PATTERN_K_VOLKOV. ASSIMILATION: 87%. FINAL STAGE: NULLIFICATION».

– Что это?! – рявкнула Шилова на врачей.

– Первый раз такое, – бледнея, сказал IT-специалист больницы, подошедший к монитору. – Это не из нашей сети. Это как будто… сам сигнал с датчиков так преобразился. Так не бывает.

В этот момент Кирилл открыл глаза. Они были молочно-белыми, без зрачков. Его губы шевельнулись. Из них полился шепот, но не его голосом. Это был голос множества людей, наложенный на монотонный гул машины и шипение пустоты:

– Связь… установлена… Носитель… обнаружен… Сомов… Алексей… Петрович… Координаты… уточняются… Потребление… необходимо…

Шилова остолбенела. Она знала это имя. Оно всплыло в ее первом запросе в «Квант-Капитал» сегодня утром, когда она начала негласную проверку в связи с анонимным сигналом о возможной краже интеллектуальной собственности. Алексей Сомов, ведущий разработчик. Доступ к ядру.

– Что он говорит? – прошептала она.

– Печать… сломана… Дверь… открыта… Вернуть… нельзя… Можно… только… накормить… Или… заменить… – шепот стал громче. Медсестра в углу тихо вскрикнула и перекрестилась. – Сомов… ключ… и… замок… Мы… идем…

Голос оборвался. Кирилл вздрогнул всем телом, выгнулся в дугу, и из его открытого рта вырвался не крик, а тихий, протяжный шипящий звук, как выходящий воздух из проколотого баллона. Мониторы завизжали. Синусоида ЭКГ превратилась в прямую линию. Показатели температуры упали до 25 градусов и замерли. Потом и сами мониторы один за другим погасли, выбросив перед выключением диалоговое окно: «FATAL ERROR: NULL».

В палате стало тихо. Только слышно было частое дыхание врачей и тихий плач медсестры.

Шилова медленно выдохнула. Она достала телефон, вышла в коридор. Ей ответил ее помощник, молодой лейтенант Егоров.

– Анна Витальевна, только что пришло из ФСО. Зафиксированы аномальные электромагнитные помехи в радиусе километра от «Федерации». Помехи носят неслучайный характер, похожи на… на попытку передачи данных. Но модуляция не соответствует ни одному известному стандарту.

– Где сейчас Сомов?

– Пока не знаем. Его смартфон последний раз входил в сеть два часа назад возле его дома, потом отключился. Данные с камер по его адресу запрашиваем.

– Найдем его. И найдем быстро. И, Егоров…

– Да?

– Запросите все, что можно, по деревне Старый Ключ, что под Казанью. И разыщите ближайших родственников Сомова по материнской линии. Особенно пожилых. У меня стойкое ощущение, что он туда и держит путь. И что это не просто бегство.

– Понял. А как с «Квант-Капиталом»? Ибрагимов?

– Ибрагимов… – Шилова вспомнила сухое, скорбное лицо старика на утреннем допросе, который был больше похож на исповедь. Он говорил о «несанкционированном эксперименте», о «сбое в системе управления рисками», но его глаза кричали о древнем, паническом ужасе. – Ибрагимов знает больше, чем говорит. Но он не преступник. Он… страж. Или могильщик. Пока не трогаем его. Все внимание на Сомова. И, Егор, – ее голос стал жестким, – готовь протоколы по статье 283 УК РФ «Разглашение государственной тайны» и 272 «Неправомерный доступ к компьютерной информации». Но держи в уме, что мы, возможно, имеем дело с чем-то, чего нет в Уголовном кодексе. С чем-то, что ест коды и людей с одинаковым аппетитом.

Она положила трубку, облокотившись о холодный подоконник больничного коридора. За окном, над Москвой, висела та самая черная дыра. Анна, человек науки и фактов, всегда верившая лишь в то, что можно пощупать или доказать, смотрела на нее и чувствовала ледяную пустоту в груди. Пустоту, которая медленно заполнялась неприятным, неоспоримым знанием: правила игры изменились. И враг был неизвестен.

-–

Алексей купил билет на ближайшую «Ласточку» до Казани, отправлявшуюся в 05:30 утра. До отправления оставалось три часа. Он забился в самый дальний угол почти пустого зала ожидания Казанского вокзала, стараясь быть незаметным. Вокзал, несмотря на ночь, жил своей шумной, грязноватой жизнью: спали бомжи, сновали нервные пассажиры, уборщицы лениво водили швабрами. Здесь, в этой человеческой суете, аномалии, казалось, отступили. Техника работала: табло мигало расписанием, камеры наблюдения поворачивались, громкоговоритель хрипел объявления. Здесь был шум, жизнь, беспорядок – антитеза той стерильной, цифровой пустоте, что преследовала его.

Он задремал, сидя на пластиковом кресле, уставший до потери пульса. И ему приснилось.

Он стоял в бесконечном, пустом пространстве, похожем на серверную, но стены были из темного, потрескавшегося стекла. Перед ним висел гигантский экран, на котором бежал код «Сердца Аргуса». Но буквы и цифры были живыми – они извивались, как черви, падали с экрана и расползались по полу, оставляя за собой липкие, мерцающие следы. А в центре экрана была дыра. Та же, что и в небе, и в зеркале. Из нее тянулась тонкая, черная нить, и она была привязана к его груди, чуть левее сердца. Он потянулся, чтобы оборвать ее, но нить оказалась холодной, как жидкий азот, и прочной, как сталь. И тогда из дыры на него посмотрели. Не глазами. Взглядом. Взглядом абсолютного, безразличного голода. Взглядом нуля, который хочет стать всем. И он понял, что его не просто преследуют. Его переваривают. Он – пища. Информационный паттерн, который будет разобран на атомы, проанализирован и усвоен, чтобы Сущность поняла, как лучше пожирать следующих.

Он проснулся от резкого толчка в плечо.

– Молодой человек, все в порядке?

Над ним склонилась пожилая женщина в форме уборщицы, с лицом, испещренным морщинами. В ее глазах было беспокойство.

– Вы… кричали. Во сне. – сказала она.

– Простите, – прохрипел он, вытирая холодный пот со лба.

– Ничего, бывает. – Она присела рядом на свободное кресло, достала из кармана платок, свернутый в трубочку. – У вас вид… как у моего сына перед тем, как он на войну уезжал. Как будто вы уже не здесь. Душа-то от тела отрывается, когда смерть рядом ходит.

Алексей посмотрел на нее. Она говорила просто, без пафоса, как о погоде.

– Вы… верите в это? Что душа может оторваться?

– А как же. Не всегда она назад возвращается. Иногда ее что-то перехватывает. По дороге. – Она посмотрела куда-то поверх его головы, в пространство. – У вас за спиной тень нехорошая. Длинная-длинная, и не от нашего света. Вы от чего-то бежите?

– Да, – честно ответил он.

– Бегите. Только помните: от самого себя не убежишь. И от того, что к душе привязалось, – тоже. Нужно не бежать, а обернуться и посмотреть в лицо. Или отрезать. – Она вдруг резко встала. – Мое дело сказать. Ваше – решать. Счастливо оставаться.

Она ушла, оставив его в ошеломлении. Он обернулся, посмотрел на стену за своим креслом. Его тень от тусклого вокзального света лежала на полу. И она действительно была слишком длинной. Она тянулась через весь проход, до самой стены, и на конце ее, у стены, тень головы была нечеткой, размытой, будто там было не лицо, а воронка.

Объявили посадку на его поезд. Алексей схватил рюкзак и почти побежал к выходу на перрон. Он не оборачивался больше. Он просто бежал, следуя алгоритму: сесть в поезд, доехать, найти бабушку, найти ключ, исправить ошибку.

Но когда он садился в вагон, в кармане его куртки запищал тот самый кнопочный телефон. Не звонок. Один короткий, высокий писк, как уведомление. Он вытащил его. На черно-белом экране горело одно слово, набранное заглавными буквами, без номера отправителя:

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ.

А за окном, на темном небе, черное пятно над Москвой медленно повернулось, как зрачок, следя за удаляющимся поездом.

«Ласточка» была стерильным коконом, несущимся сквозь предрассветную тьму. Алексей занял место у окна, наглухо задернул шторку, пытаясь отсечь мир. Но отсечь внутренний мир было невозможно. Слова уборщицы, как занозы, сидели в мозгу: «От самого себя не убежишь. И от того, что к душе привязалось – тоже». Он смотрел на свои руки. Они все еще дрожали. Порез на костяшках от зеркала был неглубоким, но края раны были неестественно белыми, будто кожа вокруг онемела, и из нее ушел не только цвет, но и сама жизнь. Он прикоснулся к порезу – холодно. Как будто кусочек его тела уже стал «нулевым».

Сообщение «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ» на экране кнопочного телефона не стиралось. При попытке удалить – меню зависало. Он вынул батарею, SIM-карту. Положил разобранный аппарат в карман. Мысль выбросить его в окно была сильна, но что-то удерживало – вдруг он понадобится для связи с бабушкой? Или это была уже магия привычки, зависимость от технологий, которую Сущность так ловко использовала?

Поезд тронулся. Москва, с ее черной дырой в небе, осталась позади. Алексей закрыл глаза, пытаясь уснуть, но каждый раз, когда он начинал проваливаться в забытье, его выдергивал резкий звук – скрежет тормозов (которых не было), детский плач (в вагоне детей не было), или навязчивое ощущение, что за шторкой, в темноте за окном, не мелькают огни, а смотрит на него что-то огромное и неподвижное.

Через пару часов, уже за пределами МКАД, он не выдержал и отдернул шторку. Было серое, дождливое утро. Поля, перелески, промзоны. Все как всегда. Но если приглядеться… Над дальним лесом, едва заметное, висело еще одно «пятно». Меньшее, но такое же абсолютно черное. Как будто болезнь расползалась.

– Красиво, да? – раздался голос слева.

Алексей вздрогнул. На соседнем месте, которое до этого было пустым, сидел мужчина. Он не помнил, чтобы тот садился. Мужчина был лет пятидесяти, с аккуратной седой бородкой, в дорогом, но немарком пальто. В руках он держал электронную книгу, но экран был темным. Его глаза были слишком внимательными, слишком спокойными.

– Что красиво? – хрипло спросил Алексей.

– Процесс. Распад. Информационная энтропия в действии, – мужчина кивнул в сторону окна. – Раньше для этого требовались века эрозии, пожары, войны. Сейчас все быстрее. Гораздо быстрее. Вы, технари, ускорили все, даже конец.

– Я не понимаю, о чем вы.

– О, понимаете. Вы же украли его. Или, как вам кажется, скопировали. – Мужчина улыбнулся. Улыбка была профессиональной, как у психотерапевта или следователя. – Я не из фонда. И не из полиции. Я… наблюдатель. Можно сказать, историк грядущего апокалипсиса.

Алексей почувствовал, как по спине побежали мурашки. Он потянулся за рюкзаком, намереваясь просто встать и уйти в другой вагон.

– Не стоит, Алексей Петрович. Во-первых, другие вагоны переполнены. Во-вторых, я здесь, потому что вы притягиваете внимание. Не только мое. Вы сейчас – самый интересный человек на этой линии. Живой фонарь в ночи. На вас смотрят.

– Кто вы? – прошипел Алексей, опуская руку.

– Меня зовут Арсений. Я представляю небольшую… организацию. Мы изучаем пограничные явления. Точки соприкосновения древних архетипов и современных технологий. Ваш «Квант-Капитал» давно был в поле нашего зрения. Алгоритм, приносящий сверхприбыль? В средневековье сказали бы – договор с дьяволом. В наше время говорят – искусственный интеллект. Истина, как всегда, посередине. Или, скорее, глубже.

– Вы тоже верите в эту чертовщину?

– Вера – это для религий. У нас есть факты. – Арсений достал планшет, провел по экрану и показал ему. На экране были старые фотографии, сканы документов. – 1978 год. Закрытый НИИ в Казани. Группа математиков и лингвистов под руководством Марата Ибрагимова-старшего, отца вашего риск-менеджера, работает над проектом «Сайгак». Задача – создание системы прогнозирования на основе анализа… «низкочастотных полей сознания». Бред? Но они что-то нашли. В 1982 году – первый испытательный запуск на ЭВМ «Минск-32». Через три дня вся команда, кроме Ибрагимова-старшего, впадает в кататонический ступор. У них фиксируется нулевая электрическая активность мозга. Они живы, но пусты. Как ваши файлы .null.

Алексей смотрел на фотографии: молодой Марат Фаридович, суровый, рядом с пожилым, очень похожим на него мужчиной. И лица других ученых – застывшие, пустые.

– Что с ними случилось?

– Они посмотрели в лицо тому, что вы выпустили на волю. Без должной защиты. Старый Ибрагимов смог остановить процесс, но не обратить его. Он создал первую «Печать» – примитивную, аналоговую. Записал паттерн сдерживания на магнитных лентах, используя язык, основанный на смеси тюркских заговоров и математического анализа. Его сын, ваш Марат Фаридович, лишь перенес эту Печать в цифру, когда появилась возможность. И облачил ее в форму торгового алгоритма, чтобы питать Сущность прогнозами и держать в сонном состоянии. Гениально и ужасно.

– Зачем вы мне это рассказываете?

– Потому что вы теперь часть цепочки. Ваш побег – не побег. Это этап ритуала. Сущность нужно или запечатать снова, но для этого требуется новая жертва… простите, «носитель». Или ей нужно дать то, что она хочет.

– Чего она хочет?

– Выхода. Полного. Из цифры в физический мир. Чтобы не через мониторы и коды, а прямо здесь, – Арсений постучал пальцем по столу. – Чтобы есть не биты, а плоть. Не логику, а жизнь. Вы, сами того не желая, начали этот процесс. Вы – не вор, Алексей. Вы – проводник. И Ибрагимов это знает. Он послал вас за «ключом», потому что знает: ключ – это не артефакт. Это знание. Или человек. Возможно, вы сами.

Поезд резко дернулся, заскрежетал. Свет в вагоне мигнул и погас. На секунду воцарилась тьма, нарушаемая лишь аварийными огоньками у пола. В этой темноте Арсений говорил дальше, и его голос звучал иначе – безжизненно, механически:

– Она оценивает вас. Паттерн сложный. Ценный. Сопротивляется ассимиляции. Это интересно. Это… вкусно.

Алексей отпрянул к окну. Глаза Арсения в полутьме отражали мерцание аварийных огней, но отражение было странным – не два огонька, а множество, как у насекомого.

– Деревня Старый Ключ – место слабой границы. Там ее впервые призвали. Там можно и завершить. Но для завершения нужна целостность. Вы целы, Алексей Петрович? Или вы уже треснули?

Свет зажегся. Арсений сидел, как ни в чем не бывало, с вежливой улыбкой. На его коленях лежала открытая книга – бумажная, старинная. Он читал.

– Что это было? – выдохнул Алексей.

– Было? Произошел сбой электроснабжения. Часто бывает, – сказал Арсений, не отрываясь от книги. Потом поднял на него глаза. И в этих глазах не было уже ничего инопланетного. Только усталая человеческая грусть. – Я вам все сказал, Алексей. Дальше – ваш выбор. Можете попытаться замкнуть круг. Или стать его следующим звеном. Мы будем наблюдать. Мы всегда наблюдаем.

Он снова углубился в чтение, давая понять, что разговор окончен. Алексей, с трудом переводя дыхание, схватил рюкзак и все-таки пошел в тамбур, дрожащими руками пытаясь раскурить электронную сигарету. Она не затягивалась. На дисплее мигала ошибка: «SHORT CIRCUIT».

Он швырнул ее в урну. В металлическом отблеске урны он на секунду увидел свое отражение. И показалось, что за его спиной, в глубине вагона, стоит высокая, тонкая фигура, состоящая из теней и мерцания экранов. Но когда он обернулся – там был лишь Арсений, спокойно читающий книгу, и больше никого.

-–

Линия Шиловой. Москва. Здание ГСУ СК.

Капитан Шилова смотрела на карту, расчерченную на большом мониторе. На ней горели две точки. Первая – Москва, с эпицентром в «Федерации». Вторая – движущаяся по железной дороге в сторону Казани, бинарный сигнал от мобильного устройства, зарегистрированного на фиктивное имя, но купленного по паспорту Алексея Сомова неделю назад. «Чистый» телефон. Нечистые намерения.

– Он едет в Казань. Далее – предположительно, в деревню Старый Ключ, – доложил Егоров. – У него там бабушка, Евдокия Петровна Сомова, 78 лет. Вдова. Живет одна. По линии МВД данных практически нет, кроме паспортных. Но есть интересное: в архивах КГБ по Татарской АССР есть засекреченное дело 1979-1983 годов, касающееся «религиозной секты, практикующей нетрадиционные обряды». В списке фигурантов – Фарид Ибрагимов (дед Марата) и Пелагея Сомова (бабушка Евдокии, прабабка Алексея). Дело было закрыто ввиду «отсутствия состава преступления», но с грифом «Хранить вечно».

– Связь, – пробормотала Шилова. – Все связаны. Ибрагимовы, Сомовы… этот алгоритм. Что они там натворили в 70-е?

– Ибрагимов отказался от дальнейших комментариев, сославшись на врачебную тайну и коммерческую секретность. Но его заместитель, Максим Орлов, согласился на разговор. Он в истерике, говорит, что Сомов – предатель и убийца, что из-за него погиб Кирилл Волков и что в системе фонда творятся «необъяснимые чудеса сатанинского характера». Его слова.

– Орлов – следующий, с кем я поговорю лично. А пока, – Шилова ткнула пальцем в точку на карте возле Казани, – нам нужно опередить Сомова. Но не брать его. Наблюдать.

– Капитан? Он же подозреваемый в тяжком преступлении…

– Подозреваемый в чем, Егоров? – Шилова резко обернулась. – В краже кода, который, согласно официальным заявлениям «Кванта», не пропадал? В смерти Волкова, у которого по заключению медиков – редчайший синдром тотального отказа органов неясной этиологии? У нас нет состава. Только цепочка странных совпадений и один очень испуганный гений, который куда-то бежит. И я хочу узнать, ОТ ЧЕГО он бежит. Поэтому мы едем в Казань. Тихим сапом. И подключаем местных, но не для задержания, а для круглосуточного наблюдения за домом Сомовой. Понял?

Егоров кивнул, хотя в его глазах читалось недоумение. Шилова понимала его: процедура нарушалась на каждом шагу. Но она чувствовала нутром, что здесь процедура не сработает. Здесь нужно было что-то другое. Опыт. Или инстинкт.

Ее собственный служебный ноутбук на столе тихо пискнул. Она открыла его. Пришло письмо. Отправитель: unknown@nullhost.rz. Тема: Для служебного пользования. Капитан Шилова А.В.

В письме был один вложенный файл – аудиозапись. И текст: «Вы ищете правду. Она страшнее, чем вы думаете. Но вам, в отличие от Сомова, не на что надеяться. У вас нет ключа. У вас только долг. Послушайте, что стало с первым хранителем».

Шилова, нахмурившись, надела наушники и запустила файл. Сначала был шум – шипение, треск, как от старого магнитофона. Потом голос. Старый, надтреснутый, испуганный. Она узнала его – Марат Фаридович Ибрагимов, но много лет моложе.

Запись (дата в метаданных: 19.03.1983):

«…тестовый прогон номер семь. Поле стабилизировано. Мы вводим базовый запрос… (звук печатания на клавиатуре). Система «Сайгак» отвечает… (пауза, нарастающий гул). Что это? Частота падает… ниже порога слышимости. Петров, что с осциллографом? Он показывает… ноль. Абсолютный ноль сигнала. Но гул… он становится тише, но… внутри головы. Ребята, у меня… у меня в ушах… (звук падения тела). Нет, не подходите к терминалу! Не смотрите на экран! Там… (крики, нарастающий электронный визг, переходящий в чистый тон). Глаза… пустые… все… все пустые… (глухой удар, звук разбитого стекла, затем тяжелое дыхание). Отец… отец, что мы сделали? Мы выпустили… (голос переходит в шепот). Оно говорит. Без слов. Оно говорит, что голодно. Оно говорит, что мир – это шум, а оно – тишина. И тишина будет везде. (Звук быстрых шагов, скрежет, будто что-то царапает микрофон). Я запираю его. Магнитные ленты. Заклинание… как учил дед… (шепот на татарском). Работает… или мне кажется? Петров, Васюткин… они не дышат. Но они смотрят… (вскрик). Отведите их! Закройте глаза! Не давайте им смотреть! (Шум, грохот, запись обрывается).»

Тишина в наушниках стала густой, как вата. Шилова медленно сняла их. Ладони были влажными. Это была не подделка. Стиль, детали, голос – все сходилось. Это было исповедью.

На экране ноутбука текст письма изменился сам по себе. Теперь там было:

«Он (Ибрагимов) запер это в 1983. Его сын (ваш Ибрагимов) перенес тюрьму в цифру в 2005. Сомов сломал замок в 2023. Цепочка прервана. Восстановить может только носитель той же крови, что и первый хранитель (Сомов), или тот, кто согласится стать новым якорем (нулевым узлом). Сомов едет за знанием, чтобы не стать узлом. Но знание может сделать его узлом наверняка. Ваша задача – обеспечить ему этот выбор. Или сделать выбор за него. Вам решать, капитан. Мы наблюдаем. – А.»